Сергеева Оксана

Мажарин [калибрятина]

Пролог

Наши дни.

— Прости, мы немного задержались, — извинился Матвей перед другом и отодвинул стул.

— Марин, это Владимир. Вов, это Мариночка, —

представил свою девушку таким тоном, что уточнять, в каких они отношениях, не пришлось.

Вероятно, в самых близких.

— Очень приятно познакомиться. Матвей много о вас рассказывал, — поддержала жениха

Марина и вежливо улыбнулась.

— Брось, — смешливо отмахнулся Володька. — Ничего он не рассказывал, мы сто лет не

виделись. Давай без этих великосветских ремарок.

— Давай, — засмеявшись, она уселась поудобнее, чуть придвинувшись к столику. — День

сумасшедший сегодня, думали, что ничего не успеем.

— Ты надолго в Москве? — спросил Матвей.

— Еще пару дней пробуду. Потом в Штаты. Честно, раньше бы уехал, но мне одного

человека надо выловить, а к нему просто так не подъедешь.

Так что сегодня я собираюсь совместить приятное с полезным. Вы не против? Посидим все

вместе, поговорим, вина попьем?

Марина скромно пожала плечами. Матвей воодушевился.

— О чем речь. Чем больше народу, тем веселее.

— Вот и ладненько, — довольно вздохнул Володя и поскреб щетину, набирая чей-то номер

на сотовом. — Мажарин, ну ты где? Давай, тебя только

ждем…

Маринку от услышанного пробило холодным потом.

Мажарин. Не дай Бог. Только не это. Столько лет прошло. Однофамилец? Может,

совпадение?

Но образовавшаяся в желудке тошнотворная пустота подсказывала, что таких совпадений не

бывает. Ее Мажарин и Мажарин, которого они ждут,

— один и тот же человек.

— Закажем пока чего-нибудь? Мариночка, ты что будешь? Марина!

— Как обычно… что-нибудь… Ты же знаешь, что я люблю, — с трудом выдавила она и

глянула на жениха, умудрившись растянуть губы в улыбке.

Владимир поднял руку и махнул кому-то, подзывая. Явно не официанту. Марина вжалась в

стул и уставилась в свою пустую тарелку, мечтая о

несбыточном — провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Раствориться.

— Серёга, здорово! — радостно воскликнул Володя. — Ей-богу, думал уже, что ты опять не

придешь!

— Да задолбали меня сегодня эти автобл*ди, которые автоледи… — зычно

сказал Мажарин и оборвался, остановив случайный взгляд на

единственной женщине в их компании.

Володька затараторил, представляя их друг другу.

— Мы с Сергеем знакомы. — Стэльмах не стала врать, потому что в этом нет смысла. Теперь

уже ни в чем нет смысла. Никакого.

Реальность поплыла. Не оттого, что голова закружилась. Поплыла, потекла, как вода сквозь

пальцы. Потому что это конец. Всему. И ее с трудом

налаженной жизни, и ее выстраданному спокойствию. Мажарин это всё разрушит.

Растопчет. Будет уничтожать целенаправленно, и бесполезно

надеяться, что — быстро. Нет, он будет размазывать ее медленно. С наслаждением и со

вкусом.

— Знакомы. Было дело, — небрежно подтвердил Сергей, втайне радуясь, что встретил ее вот

так, в общей компании, за столиком в ресторане.

Встретил бы в другом месте, глотку вырвал.

Ну! Посмотри на меня… Посмотри!

Она будто услышала — подняла взгляд. И у него не сердце, а вся кровь горячо и яростно

толкнулась в грудь.

Те же глаза. Голубые, бездонные. И не те…

— А ты совсем не изменилась, Мариша.

Другая бы приняла сказанное за комплимент, но только не она. Она пережила новую волну

ледяного озноба.

— Что происходит? — спросил Матвей, почувствовав возникшее за столом острое

напряжение.

Мажарин ухмыльнулся. Заметил, как у Маринкиного бойфренда дернулась щека, когда он

назвал ее Маришей. Не позволяет так себя звать? Или

ревнивый, что ли? Оно и понятно. На таких, как она, чужим мужикам даже смотреть нельзя

позволять. А он раньше не только смотрел. Он ее когда-

то трахал. И ей это нравилось.

— Ма-ри-ша, — с удовольствием повторил, словно Маринка не напротив него за столом

сидела, а лежала под ним на кровати.

И насрать, что никто, кроме них, ничего не понимал. Что Володьке неловко, а Матвей зол и

растерян.

— Перестань, — прошептала она, невольно смяв в руке салфетку.

Сергей холодно ей улыбнулся.

Не искал Маринку, не собрался. Жил по железному правилу: «Играй, но никогда не

отыгрывайся».

Но если шанс отыграться предоставляет сама судьба? Как отказать себе в этом

удовольствии?

По кускам буду рвать. Зубами вены перекусывать. Как ты мне. Даже не сомневайся. Буду.

Капля крови упала на пустую тарелку. Увидев это, Марина быстро прижала к носу

скомканную в руке бумажную салфетку.

— Мариночка, дорогая… — засуетился жених, тем самым снова вызвав у Мажарина

снисходительную улыбку.

— Всё нормально, — спокойно сказала она. — Ты же знаешь, со мной такое бывает. Закажи

мне лучше холодной воды. А лучше воды со льдом.

Глава 1

За семь лет до начала описываемых событий.

— Маринка, выпей с нами? — предложил Аркадий, хватанув девушку сзади за талию.

— Руки убери! — рыкнула Марина и брезгливо одернула от себя его руки.

— Да ладно тебе, — чуть обиженный ее реакцией парень отступил и уселся на барный стул.

Маленький, плотный, лобастый, какой-то не в меру энергичный этот Аркашка. Отвратный,

одним словом. С ним разговаривать противно, не то что

терпеть его хлипкие прикосновения.

— Аркаша, не лезь, а то сестричка у меня нервная. Лучше вообще не подходи, когда у нее

нож. Пырнет еще, — усмехнулся Егор и достал бокалы

под виски.

— А я таких строптивых люблю, — сально посмотрел Аркадий на Маринку.

— Смотри, чтобы любилка не отвалилась. — Снова взялась за нож и стала резать сыр, давя с

ненужной силой, словно вымещая на нем злость,

которую не высказала словами.

Аркаша почти спокойно взялся за бокал с виски и сделал аккуратный глоток.

— Куда собралась опять? — спросил Егор.

— Не твое собачье дело, — огрызнулась, жуя бутерброд и набирая подруге сообщение.

— Кончай шляться.

— За собой смотри. — Спешно дожевав бутерброд, схватила с соседнего стула сумочку и

джинсовую куртку.

— Ты чё охерела?! — заорал на нее брат, а она, не отвечая, выбежала из дома на улицу, где

ее уже ждало такси.

Сев в машину, подтвердила адрес. Автомобиль мягко тронулся, и Марине вдруг захотелось,

чтобы он больше не останавливался — ехал и ехал,

никуда не прибывая. Захотелось от бессилья и ощущения собственной никчемности, когда

уже не знаешь, где себя искать и чего бояться, когда

готов просто нестись куда глаза глядят...

Через сорок минут Стэльмах вошла в бар. За дверью обдало теплом, запахом сигарет и

громкой музыкой, которые тут же взвинтили ее азартным

напряжением и заставили забыть и о брате-ублюдке, и о его мерзком приятеле.

Она огляделась, пробежав взглядом по занятым столикам, шагнула вперед и впечаталась в

цветную футболку, вернее в того, на ком была надета эта

цветная футболка.

— Осторожнее, — прозвучал над ухом ровный голос и крепкие руки стиснули плечи.

Марина уставилась на гладко выбритый подбородок с небольшой ямочкой; потом оглядела

чистое, спокойное лицо; столкнулась с умными бледно-

голубыми глазами и слегка растерялась.

Руки стиснули ее крепче и сдвинули в сторону, освобождая проход входящим внутрь бара

людям.

— Мажарин, привет! — взвизгнула рядом Нинка Савина, хлопнула парня по плечу и

схватила Маринку под локоть. — Марин, пошли! — потащила

подругу за собой, ловко вырвав из рук Мажарина.

— Витя, что это за девка? — спросил Сергей у друга, усевшись за свой столик и глядя на

девицу, которая влетела в него в проходе. Он запомнил ее

яркие голубые глаза и подвижные чувственные губы, чуть тронутые розовым блеском. От

нее насыщенно пахло дорогими духами. Так, что, вдыхая,

потом чувствуешь этот запах во рту, и он становится уже не запахом, а вкусом.

— Где? — Витя повертел головой.

— Вон с Нинкой. В джинсовой куртке.

— А-а, это Маринка Стэльмах. Нинкина подружка, учатся вместе. Мажорка.

— А с каких пор у нас мажорки в Люблино отдыхают? — усмехнулся Сергей, ловя себя на

том, что не может отвести от нее взгляд.

Марина, Марина… Ма-ри-на…

— Не знаю. Она вообще странная. Наверное, от родичей подальше хочет быть. Ну… чтобы

не пасли… мало ли…

— Почему странная? — спросил, всмотревшись в эту Марину пристальнее. Возможно,

чтобы уловить «странность», о которой говорил Виктор.

— Я сильно не вникал. Кажется, что упоротая.

— Наркоманка, что ли? — засомневался Мажарин. Кожа у нее чистая, сверкающая, у

наркоманок такой не бывает.

— Не-е-е, — протянул Витя и дрогнул бровями, — просто по жизни упоротая.

— Это да. Есть такие. Не видел ее ни разу. Что за подружка такая?

— Каникулы же, вот гульки и начались. Они близко не так давно стали общаться.

— Ясно. Отдыхают, в общем, девахи.

— Отдыхают, — без радости кивнул Савин, — а мне только и смотри, чтобы их по кускам

где-нибудь не собирать. Родители же на даче сейчас

живут, так эти вовсю развлекаются. Свобода, блин.

— Свобода — это хорошо, — улыбнулся Сергей своим мыслям и снова бросил взгляд на

соседний столик.

Марина потягивала коктейль через трубочку и с легкой улыбкой слушала Нинкину

болтовню.

Посмотри на меня. Посмотри…

Она словно услышала и посмотрела. Глазами не бегала. Как глянула на него, так спокойно и

застыла. Мажарин усмехнулся и отпустил ее взгляд.

— Нин, а кто это рядом с братиком твоим? Здоровый, который в проходе меня зажал…

— А-а, это Серёга Мажарин, друган Витькин. Учились вместе. Любовь всей моей жизни.

— Правда? — переспросила Марина, вдруг почувствовав непонятное для себя самой

недовольство.

— Шучу, конечно. Лет в шестнадцать я в него была страшно влюблена. Чистой и искренней

любовью. А потом увидела, как он в парке лапает

какую-то тёлку, и любовь прошла.

— Ну да… тёлку лапает… какая теперь любовь…

Марина затянулась сигаретой и, снова поймав на себе взгляд Мажарина, выпустила струйку

дыма. Точно ему. А он это понял и, как оскалившись,

чуть приподняв верхнюю губу, обнажая зубы.

Она улыбнулась. Ему.

— А сейчас у него есть кто-нибудь? — продолжала с интересом расспрашивать подругу.

— У Серёги?

— Угу.

— Нет. Ну, как… бл*дствует… как все.

— Оно и видно.

— Что видно?

— Что девки постоянной нет. Голодный.

— Он всегда голодный, — посмеялась Нина.

— Может, мне с ним побл*дствовать?

— Это вопрос, я так понимаю, риторический, — ухмыльнулась подруга. И вдруг заявила со

скучным вздохом: — А я себе хочу мужика.

— Чего? — Марина посмотрела на нее с удивлением.

— Взрослого. Чтобы с деньгами.

— Дура.

— Почему это?

— Потому что. Зачем тебе мужик? Тебе двадцать один год.

— Ну, знаешь, это тебе легко говорить… — начала было разглагольствовать Нина.

Но Марина оборвала ее:

— Подожди, с братом поговорю. Задолбал уже…

— Видишь, как переживает. Где ты и что ты… Моему похрен, вон хлещет пиво с Мажарой и

хоть бы хны. Все нормальные братья за сестер

переживают, а моему плевать вообще.

— Угу, мой-то переживает, аж лысина потеет, — хмыкнула Маринка, вспомнив, как забавно

розовеет у Егора бритая голова, когда он нервничает

или злится. — Посиди, я выйду поговорю, а то этот дебил сейчас машину со зла за мной

пригонит.

— Давай, конечно, — вздохнула Нина.

Марина вышла на улицу и отошла подальше от входа. Прикурила новую сигарету и крепко

затянулась, прежде чем набрать номер брата. Позвонив

ему, привычно выслушала порцию грязных ругательств в свою сторону, в ответ послала его

туда же и отключила телефон.

— Может, нам пора познакомиться поближе? Или так и будем весь вечер в гляделки играть?

Улыбнувшись, Марина обернулась. Поднесла сигарету к губам, чуть наклонила голову и

стала беззастенчиво рассматривать Мажарина.

Красив засранец. Чудовищно. И знает об этом. Привык, что девки пялятся — даже под

взглядом не дергается. На такого смотришь и страшно. Глаз

не можешь отвести, дыхание сбивается.

— Я тебе не по карману, мальчик.

— Откуда знаешь? — доброжелательно усмехнулся он.

— Вижу.

— А ты что спишь за деньги? И дорого берешь?

Маринка помолчав, хмыкнула:

— Нет, не за деньги.

Тогда Мажарин улыбнулся ей другой улыбкой и заговорил другим тоном:

— Вот видишь. Может, не по карману, зато явно по зубам.

— Откуда такая уверенность?

— Мама таким родила. Поэтому аккуратнее будь со словами, а то подрублю на взлете. —

Резко надвинулся на нее и, взяв за талию, припечатал к

стене. — Давай, скажи, что секса у нас не будет.

Она опешила, уставившись на него, но ловко скрыла свое смущение резковатым смехом:

— Ох-нихрена-себе, как нагло.

— Ты нагло, и я нагло. Сама же хочешь.

— Все хотят. Это нормально. Ненормально — не хотеть.

— Я про то же. Зачем сопротивляться здоровому желанию?

— Хотя бы потому, что это наша первая встреча, а ты даже не представился.

— А то ты не знаешь, как меня зовут, Мариша.

— Знаю, Серёжа.

Мажарин всё не отпускал, а она и не просила, не рвалась уйти. Странное и незнакомое

ощущение завладело ее телом. Слишком приятное, оттого

тревожное.

Зябко вздрогнув, Марина выдохнула:

— Текилы хочу.

— Пошли. — Оторвал ее от стены и подтолкнул к выходу.

Глава 2

Марина открыла глаза и уставилась на свое отражение в зеркальных дверцах шкафа. Сонным

взглядом оглядев комнату, поняла, что находится не у

Нины. У нее она была, и не раз, а эту комнату не узнавала. Светлые обои, шкаф во всю стену,

на окнах тяжелые темные портьеры, двуспальная

кровать. И постель на второй половине смята, будто там недавно кто-то спал. Превозмогая

тупую боль в затылке, Маринка перевернулась на другой

бок и уткнулась носом в подушку. Мажарин. Вот это получился вечерок.

Ощупав себя внутренним взглядом, Стэльмах поняла, что секса у них точно не было. Он ее

не тронул и спать в одежде уложил. В том, в чем она

была: в футболке и джинсах. Надо же, какое благородство!

Натянув одеяло до подбородка, Маринка свернулась калачиком, намереваясь еще

немного поваляться. Кровать, кстати, у него удобная с

ортопедическим матрасом — даже сушняк ее из этой постели не выгонит.

— Марин, — донесся шепот из приоткрывшейся двери. — Ты спишь?

— Нина, блин… Ты тоже тут?

— Ага. На диване спала.

— Ты хоть всё помнишь, что вчера было? — Марина села выше, пристроив подушку к

изголовью.

— Конечно. — Нина присела рядом и улыбнулась. Что-то было в ее лице

простецкое. Может, из-за той самой открытой улыбки или из-за

курносинки, или из-за отсутствия косметики.

— Это меня радует. Правда не решила еще, узнать мне подробности или остаться в

счастливом неведении. Я что-нибудь вчера выдавала?

— О, да, — рассмеялась Нина. — Как могла доставала Мажарина.

— Поди сказала, что он не в моем вкусе?

— И это тоже.

— Да ты что, — усмехнулась Марина, — это ж надо так врать на пьяную голову. Серёженька

расстроился?

— По-моему, нет. Ржал над тобой.

— Ну и ладненько, — вздохнула она. — Люблю, когда людям весело.

В комнату вошел Мажарин. Разумеется, без стука. Оно и понятно, чего ему в собственную

спальню стучаться. От него влажно и резковато пахло.

— Так, бабьё, проспались? Устроили тут у меня ночлежку, — беззлобно сказал он, ероша

мокрые после душа волосы.

— Серёга, блин, вот зарекалась я с тобой не пить, — громко и хрипловато засмеялась Нина.

— Зарекалась она, — усмехнулся Сергей. Открыл шкаф и достал футболку. — Одна

зарекалась, вторая улетела. Что ж вы за мной гонитесь, хлебали

бы потихоньку. — Прежде чем натянуть футболку, посмотрел в зеркало на Маринку: —

Живая?

— Угу, — внушительно кивнула Стэльмах.

— Маринка, правда… ну ты и дала вчера жару, — подруга хлопнула ее по коленке, —

сидела-сидела и отключилась. Ты чего это?

— Сама не знаю, — задумчиво проговорила Марина, вспоминая, на каком моменте

душевные посиделки для нее оборвались.

Сидели они все вместе — она с Нинкой, Серёжка с Витькой, да еще какой-то их приятель —

пили, общались, смеялись, разговаривали. Потом

Витька куда-то смылся. Дальше она плохо помнила. Как в квартире у Мажарина оказалась,

вообще не помнила.

— Нинок, будь умницей, организуй нам завтрак, а? — попросил Сергей.

— Ага, сейчас. Я тоже, кстати, есть хочу.

— Стэльмах, а я смотрю, ты совсем бесстрашная. — Подождал, пока дверь за Ниной

закроется, и уселся на кровать.

— А чего мне бояться? Что насиловать полезешь? Так я расслаблюсь и получу удовольствие.

— Даже так?

— Вполне. Или ты думал, что я девственница хрустальная и рассыплюсь под тобой?

— Нет. Так я точно не думал. Всяко думал. Но только не так.

— Постеснялся раздеть меня?

— Нет, — качнул головой.

— Что же тогда?

Сергей сунул руку под одеяло, взял Маринку за щиколотку и потянул к себе. Девушка не

сопротивлялась. Наоборот, чуть расслабилась и под его

давлением проехала по постели, сбив в кучу одеяло. Откинув его, она села рядом с

Мажариным и закинула ногу ему на бедро.

Они замолчали. Это было спокойное, но рождающее внутри у обоих особенное нервное

напряжение молчание, толкающее на поступки. Однако

любые поступки сейчас неудобны, потому что с ними Нинка.

— Как забавно всё это, — медленно произнесла она и чуть улыбнулась знающей улыбкой.

— Что?

— Всё.

— У нас такие разговоры с тобой все глубокомысленные, тащусь. Прям чувствую, что мы

друг друга понимаем, — слегка съязвил он.

Есть такие девки, которые просто рождены мужикам кровь сворачивать. С молоком матери,

наверное, эту способность впитывают. Стэльмах такая.

От одного ее взгляда всё внутри переворачивается. Улыбается она, будто всё наперед знает.

Ничему не удивляется, ничего не боится. Голова трещит,

наверное, после вчерашнего, а глазом не моргнет. Ни стеснения на лице, ни неловкости. Но

взвинчена. Глаза поменялись. Взгляд заострился и

перестал быть спокойным.

Чтобы проверить реакцию, залез ей под футболку и не грубо тронул пальцами чуть ниже

груди. Маринка моргнула, напряглась и вздохнула глубже,

будто толкаясь навстречу его замершей руке. И снова вздохнула, не выдыхая.

— Пойдемте завтракать! — заорала Нинка из кухни.

Маринка с тайным сожалением оторвалась от Сергея и вышла из комнаты.

— Мажара, понравилась тебе моя Маринка? — довольно спросила Нинка, пока Марина была

в ванной.

— Обязательно. — Сергей уселся за стол и прислонился плечом к стене.

Нинка расставила тарелки с яичницей, насыпала в вазочку мелкого печенья и налила всем

кофе.

— Она такая прям штучка, да?

— Прям штучка, да.

— Как ты любишь, да?

— Как я люблю, да.

— Серёга! Ты можешь что-нибудь нормальное сказать?

— Нет, не могу. Вилку подай, а то я хоть и не мажор, но руками есть как-то не привык.

— Блин, — Нинка вскочила и ринулась к ящику со столовыми приборами, — ты меня

заболтал.

— Ну, всё утро тебя тут забалтываю.

— Пригласи ее сегодня куда-нибудь погулять.

— В Куршавель.

— Ой, ты даже не парься… — начала Савина, махнув рукой.

— Даже и не собирался париться, — оборвал девушку, легонько щелкнув по носу. —

Уймись, я сам разберусь.

Нина вздохнула и принялась есть яичницу с колбасой.

***

Марина вышла из такси и долго не могла войти в дом. Егоровская машина в гараже, гараж

открыт, значит братик дома. Выкурив сигарету, Стэльмах

открыла дверь и воровато протиснулась внутрь.

Никем не замеченная, она благополучно пересекла холл и уже взбежала по лестнице, но

остановилась. Услышала громкие женские стоны. Это

Егорка снова у себя какую-то шлюху порол, а та орала так, словно ее не трахали, а резали.

Выругавшись про себя матом, Маринка сбежала вниз, прошла через гостиную в кухню и

налила себе холодного апельсинового сока. Барная стойка

была заляпана чем-то липким, в раковине скопилась грязная посуда. На полу валялись

пустые бутылки из-под коньяка и виски.

Урод. Даже посуду в посудомойку не может засунуть. Не будет она этот срач разгребать,

пусть сам домработницу вызывает.

В гостиной не лучше. Хотела сесть на диван, но на нем валялись шмотки совокупляющейся

на втором этаже парочки.

Отойдя подальше, уселась в кресло у окна и скривилась от омерзения, словно в нос ударил

запах грязного белья.

Господи, да когда он там кончит уже!

Дом у них большой, но эта дура орала так, что ее было слышно даже в гостиной.

Марина включила телевизор и прибавила звук на всю громкость.

Скоро крики затихли, и в комнату, прижимая полотенце к мокрой груди, на цыпочках

вбежала егоровская шлюшка.

— Приветик, — проблеяла она, схватила платье и посеменила обратно.

Следом пришел Егор, молча накинул рубашку на широкие плечи, схватил пульт от

телевизора и убавил звук до нуля. Потом снял со среднего

пальца правой руки кольцо, и Маринка зажмурилась, уже зная, что за этим последует. Брат

размахнулся и отвесил ей звонкую пощечину. От удара

ее головы мотнулась, рука со стаканом дернулась и сок расплескался на светлую футболку.

Марина не повернулась, не заплакала, так и осталась

сидеть на месте, глядя в сторону.

— Только попробуй, падла, еще раз так сделать, — прошипел брат, пригнувшись к ее лицу.

Пахнуло перегаром, Маринка еле сдержалась, чтобы не

скривиться. — Выключить еще раз телефон. Только попробуй. Если твоя шлюха-мать не

воспитала тебя, так я воспитаю! — заорал он.

— А ты мою мать, ублюдок, не трогай. — Она повернулась и посмотрела на него, ожидая

новой пощечины.

Но Егор отступил, надел кольцо и начал спешно застегивать пуговицы на рубашке.

— В общем, ты меня поняла, — прохрипел он, — а то я тебе устрою праздник.

— Еще разок укольчик мне сделаешь? Давай уж с ядом, чтобы наверняка. Раз, и всё. И нет

Маринки.

— Да нах*я? — осклабился братец. — Ты мне живая нужна. И красивая. Так что береги себя,

детка.

— Мразь.

Егор, засмеявшись, покрутился на месте, словно что-то искал. Взял с журнального столика

портмоне, сунул его в задний карман брюк.

— И давай приберись тут, срач такой. А то скоро Аркаша придет.

— Нет уж, срач этот сам прибирай. Я тебе не домработница.

Поднявшись к себе, Марина надолго залегла в горячую ванну, пытаясь смыть с себя все

ненужные чувства. Особенно влечение к Мажарину —

совсем ей ненужное и ненормальное. Он из головы теперь не шел. Может, позже уйдет.

Скорее бы…

Лежала она в ванне долго, пока пена не растворилась и вода совсем не остыла.

Разморенное этим покоем сознание впало в промежуточное

состояние между сном и бодрствованием. Мысли будто плыли рядом, не задевая дремотный

мозг.

Когда телефон зазвонил, ответила сразу. Только утром номер этот увидела, уже наизусть

выучила.

— Я всю ночь в твоей постели провалялась, кто тебе виноват, что ты растерялся, — резко

сказала и положила трубку. Ну и что, что сердце сладко

ёкнуло и по телу пробежала теплая волна. — Мажарин, Мажарин, — прошептала она и

сползла под воду.

Глава 3

— А в прихожую шкафы, да?

— Да.

Виктор и Сергей, прыгая через ступеньку, взбежали на второй этаж. Дверь была приоткрыта,

и они смело шагнули в квартиру.

Сухонькая и живая старушка радостно им улыбнулась:

— Ой, ребятушки мои, а я вас так жду.

— Наверное в шесть утра встала, борща наварила, булок напекла, — посмеялся Сергей.

— А как же. Витюша, давай сюда, курточку, давай. Я в зале положу на диван. А то ж

видишь, всё уже пусто тут у меня. Мне ж Серёжа всё уже

поснимал. А может, покушайте сначала, а?

— Баб Шур, ты нас сейчас накормишь, нам зачем потом работать? — рассмеялся Савин и

прошел в гостиную, где лежали коробки с мебелью.

Вздохнув, он присел на диван и широкой пятерней провел по черным, чуть волнистым

волосам.

— Сейчас, Витя, мы с тобой будем играть в конструктор «Лего». — Мажарин прошел в

комнату и нараспашку открыл балкон. Окна выходили на

юго-восточную сторону, и квартира до полудня нагревалась как консервная банка, уже было

душновато. Они с Витькой спарятся, пока эти шкафы

соберут.

— Я так и понял. Зеркала есть?

— Да. Вот в верхней упаковке.

— Ясно. Так, Серый, давай тогда мы ее аккуратненько сдвинем. Потому что надо всё

открыть, инструкцию найти по сборке.

— Давай. Берись…

— Тяжелая, блин…

Парни переложили верхнюю коробку на пол, и Сергей попросил у бабушки нож. Та,

выполняя просьбу, юркнула на кухню.

— Витюша, как родители? Что-то я давно маму твою не видела, — поинтересовалась,

вернувшись.

— Хорошо, баб Шур. — Савин взял из ее рук нож и стал вспарывать плотный картон. — А

они с отцом на даче сейчас живут.

— А-а-а, ну понятно тогда. Ниночка как?

— Ниночка бездельничает. Я тоже, блин, хочу так отдыхать. Как наша Ниночка.

Виктор добродушно улыбнулся старушке. Хорошая у Мажары бабка. Не сварливая, добрая,

готова последнее ему отдать. Он ее тоже не подводил,

она ж ему вместо матери. Пожилым разве много надо? Помощь, покой и забота.

— Когда у тебя отпуск? — уточнил Сергей, напрягая память. Вроде, говорил Витька, что

скоро уже.

— Две недели в ноябре.

— Так осталось-то всего чуть больше двух месяцев. Пакуй чемодан на Канары.

— Угу, — хмыкнул Витя. — На Мальдивы.

— Ба, ты что на свидание ходила? — ухмыльнулся Серёжа, глянув на стол, на котором

стояла ваза с цветами.

— Ой, — взмахнула старушка сухощавой ладонью, — какие в мои годы свиданья. Это

Михаил Анатолич с дачи мне вот занес.

— Да ладно, бубуль, ты у нас вообще молодуха, мы тебя еще замуж за этого полкаша

выдадим. Нормальный же полкаш? А то за плохого не отдам, у

меня ж никого, кроме тебя нет.

Витька хохотнул, вторив другу:

— Конечно, выдадим. Я свидетель. Сначала проверим Анатолича на прочность и вшивость,

потом баб Шуру ему будем отдавать.

— Ой, шутники, — качнула баба Шура головой. — Вам самим пора остепениться. По

двадцать шесть годков уже каждому. Пора, ребятушки, пора.

Невест хороших найти.

— Баб Шур, так где их таких найти-то — хороших, — вздохнул Савин.

— Не говори, Витюша, как послушаю, ужас. Девочки сейчас, конечно, балованные…

— Бабуль, не переживай, мы с плохими девочками вообще ни-ни, — ухмыльнулся Сергей, и

Савин беззвучно затрясся, давясь смехом.

— Это хорошо. Ребята, пусть мусор сыпется, пусть. Я потом всё уберу.

— Так, — сказал Мажарин, — мы сейчас всю эту хрень будем в прихожую выносить, так что

ты тут не мельтеши.

— Понял-понял, — послушно отчеканила баба Шура, — я на кухне, если что.

***

— Ох-нихрена-себе, — сказал Мажарин, — так изящно послать меня, а потом на ночь глядя

завалить в гости.

— Не пригласишь? — спросила Марина. — Обиделся?

Он отступил, позволяя пройти в квартиру, и запер дверь.

Тяжело лязгнули замки, и как-то тяжело у Стэльмах забилось сердце. Если бы Мажарин

только знал, как трудно ей дался этот на первый взгляд

бесшабашный и необдуманный поступок. Но Сергей не знал. Откуда? Он смотрел ей в глаза

и чего-то ждал. Наверное, первого шага от нее, какого-

то действия или слова. Ждал высокомерно, с холодком в глазах.

— Мажарин, смилуйся. Я не умею инициативничать. Не умею себя предлагать.

— Сами берут? — бросил намеренно грубо.

Не привык, чтобы девки такие вот спектакли устраивали. Ничего такого он еще не сделал,

чтобы ему нервы на прочность проверять.

Маринка на миг остолбенела от его слов. Потом ее взгляд забегал по комнате, словно она в

мыслях уже собиралась убежать. Мажарин перехватил и

этот бегающий взгляд, и ее саму, преградив дорогу к входной двери.

— Выпусти.

— Передумала?

— Передумала. Не надо нам этого. Я ошиблась.

— Поздно.

Но Марина всё же самоуверенно попыталась оттолкнуть Сергея и протиснуться к двери. Это

лишь рассмешило его. Он схватил ее за плечи и

поволок в спальню.

— Серёжа, ты охренел совсем…

— Охренеешь тут с тобой…— рыкнул Мажарин, и она поняла, что он очень зол на нее. Злее,

чем ей поначалу представилось.

Даже не пытаясь быть нежным или хотя бы аккуратным, он повалил Стэльмах на кровать,

придавив своим телом. Она тяжело задышала под ним. И

вся затряслась.

— Я вспомнила… ты меня вот так же вчера домой приволок.

— Ну, развлекуху мне устроила, а то я забыл уже, когда в последний раз вот так пьяных

девок на себе таскал.

— А еще я сказала, что красив ты, как бог, а живешь в дерьме…

— Угу, и секса у нас с тобой не будет, и быть тебе со мной нельзя. Что ж ты тогда ко мне

сегодня приехала? Сама.

— А потому что дура, — отрывисто прошептала Марина.

— Не знаю я еще, не понял, дура ты или сука первоклассная, но хочу тебя страшно. Поэтому

сейчас сдеру с тебя все шмотки и затрахаю до потери

пульса. — Поцеловал ее, а она укусила его за губу. Не сильно, а только раззадорив. — Я не

раздел тебя вчера именно поэтому. Побоялся не

сдержаться. Сейчас точно скромничать не буду, можешь не переживать.

Мажарин не преувеличивал. Зная, что не справится со своим влечением, завернул ее в

одеяло, как в кокон, чтобы не касаться ее тела. Слава богу,

Маринка спала мертвым сном, не прижималась к нему, не вертелась и практически всю ночь

пролежала в одном положении.

— Даже не сомневаюсь, — хмыкнула она, чувствуя, как горячо и мокро становится между

ног. От слов. От губ его, находящихся в миллиметре от

ее. От обжигающего щеку дыхания...

Не поцеловались они, а сцепились в яростном поцелуе. Он подавлял Марину, кусал, пока она

наконец не стала мягкой под ним и податливой.

— Расслабься… — Поцеловал шею и зашептал на ухо: — Ну, расслабься, Мариша… хорошо

же будет. — Сплел их пальцы, закинул руки за голову,

распластав ее на постели.

Горячая судорога прошла по телу. Она уже расслабилась под ним, выгнулась навстречу.

Перестала сопротивляться и отвечала ему. Целовала по-

другому. Сладко. Вкусно.

Бывает страсть, затмевающая разум, но обычно подогретая алкоголем или другим драйвом.

Но у них со Стэльмах чистая, без допинга и примесей.

Оба они трезвые. И вчера были, когда первый раз увиделись. Но столкнулись, прикоснулся к

ней руками, в глаза посмотрел, и что-то в голове

щелкнуло, что-то с ним начало происходить. И никому этого не объяснишь, даже себе. Одно

успокаивало: с Маринкой творилось то же самое. С

ума они вдвоем сходили.

Приподнявшись, Сергей стал расстегивать пуговицы на ее рубашке, но у него не хватало

терпения. И через голову не снимется, узкая…

— Не могла футболку надеть?

— Руки убери, а то сейчас все пуговицы мне поотрываешь. — Облизнув вмиг пересохшие

губы, Маринка стала сама снимать рубашку. Пальцы не

слушались. Да и плевать. Меньше всего ее сейчас волновало, что как-то не так она выглядит

или как-то не так себя ведет. Было у Стэльмах такое

чувство, будто она Мажарина когда-то знала, но давно не видела и теперь страшно

соскучилась. Поэтому всё у них так быстро. До неприличия.

Увиделись раз — и в кровать.

Всё в нем ей нравилось. И сам он, его манеры и поведение, мелкие, казалось, незначительные жесты. То, как говорил, как улыбался… как

раздевался… Охренеть, какое у него тело!

Как трогал, касался, целовал, нет, ей не нравилось. Она от этого дурела. И боялась. Хотела и

боялась. Но он обещал, что будет хорошо.

— Я точно тебя сегодня затрахаю… я прям не знаю, что с тобой сделаю… всю облапаю и

оближу, — хрипло говорил он, прижимаясь к ней голым

телом.

Обнял ее всю, сжал, просунув руки под спину. Так хотел ее, что всё болело. Ныло от

желания. Ненормального и сумасшедшего.

— Грубиян какой… — сдавленно смеясь, прошептала Стэльмах, дрожа под ним.

Кровь бурлила, пульс зашкаливал, в голове всё помутилось. Мажарин прижался грудью к ее

голой груди, и Маринку как будто огнем опалили.

— Нет, — усмехнулся он. — Это не грубость и не пошлость.

Это похоть дикая. Срывающее крышу вожделение. Сгусток мощной подавляющей энергии,

которую нужно сбросить, иначе задушит. И желание,

чтобы острое удовольствие от секса было обоюдным. У Маринки точно получится. Она

такая горячая, внутри бушующая. Вздрагивающая от

каждой его ласки.

— Серёж, только без следов… — еле выдохнула, сомневаясь, что без следов получится. Так

горячо и жадно целовал он шею.

— Хорошо.

— И выключи свет.

— Сколько условий… нет, я хочу тебя видеть.

— Или пойдем в другую комнату. Эти зеркала, блин... как будто порнушку смотрю с собой в

главной роли, — усмехнулся она, бросив взгляд в

зеркало и увидев их сплетенные обнаженные тела. Но, кажется, это только добавило ей

желания, хотя она и так от него сгорала, почти ничего не

соображая.

Уже хотела наконец ощутить его у себя внутри и забыться в пьянящем удовольствии. Но

Мажарин пока что продлевал ее страстную агонию

мучительными ласками. Она точно спятит, если он так всю ночь над ней будет издеваться.

— Пойдем на диван.

— Я пью таблетки, поэтому, если хочешь, можем спать так, без презерватива. — Бросила

она, уходя в гостиную. Как в тумане. На ногах, которых не

чувствовала. Хорошо, что Сергей ее подхватил сзади и увлек за собой. И уложил на диван,

как ему нужно.

— Очень хочу, безумно хочу. — Прижался к ней. Приоткрыл ее губы. Лизнул язык. И они

снова не поцеловались, а присосались друг к другу, как

голодные. Жаждущие. Чтобы только пить и пить…

Потом он целовал всё ее тело. Бесстыдно облизывал грудь и мягко покусывал живот. Марина

рвано вздыхала. Постанывала, слыша собственные

стоны будто со стороны. Но скоро она перестала чувствовать себя отдельно от него.

Смешались их вкусы и запахи, соединились вздохи. Дрожь

стала общей. Завибрировали оба, когда наконец он медленно и глубоко вошел в нее, и

замерли, пережидая первую сладостную минуту. Минуту,

когда они еще что-то соображали. Потом пошла безостановочная дрожь, потеря контроля и

сладкое беспамятство. Подчинение его рукам, его

движениям, его порывам.

Мажарин впечатывался в ее тело без нежности. Брал, трогал и двигался в ней жадно. Она

только то шире разводила колени, то сжимала их крепче;

то опиралась ладонями в диван, выгибая спину; то вытягивалась, то сжималась под его

тяжелым телом.

Сергей поцеловал ее искусанные опухшие губы, чувствуя, как она накалилась и кончила.

Вскрикнула, обмякла. Между ними стало совсем мокро и

скользко от ее влаги.

Слизнул капельку пота с ее шеи.

— Пульс проверяю, — выдохнул прямо в кожу и прижался горячими губами к бьющейся

жилке.

— Нет у меня пульса, можешь не проверять. Кончился…

Глава 4

— Блин, Серёга, знал бы, что ты за Маринкой приедешь, за Нинкой бы не поехал. Задолбали

эти девки. Это они отдыхают, а мне завтра на работу,

— недовольно сказал друг, увидев Мажарина.

— Я еще полчаса назад сам не знал, что за Маринкой приеду.

— А-а, я ж тебе даже не звонил сегодня. Замотался, не до того было. У Арсюши день

рождения, вот и гулеванят.

— А они-то каким боком там?

— У Арсюши с Нинкой любовь. Внезапно образовалась.

— Как всё серьезно, — отозвался Мажарин с иронией. — А Стэльмах, видать, почетная

гостья.

— Говорят, танцы на столах уже были.

— И я даже знаю, кто выше всех юбку задирал, — кивнул Мажарин, посмеявшись.

Но в груди вдруг от собственных слов ощутился неприятный холодок. И так Маринка его

выбесила: весь день на звонки не отвечала, а полчаса

назад прислала сообщение «Забери меня из клуба». Он разозлился, но всё равно поехал за

ней.

— О, идут, — удовлетворенно выдохнул Витя.

Девушки подошли к ним, Нина поздоровалась, что-то весело прощебетала. Витя, не

особенно рассусоливаясь, сразу потащил сестру к машине.

Мажарин оглядел Стэльмах неравнодушным взглядом. Платье на ней до колен и шпильки.

Такая скромняшка с виду, ничего провокационного будто

и вызывающего. Кроме природной притягательности.

— А девица-то сегодня при параде. Тоже хочу танцы на столе. Можно голышом.

— А что и у тебя сегодня день рождения?

— Это ты подарки так раздавала?

— Ага.

— Почему на звонки мои не отвечаешь?

— Зачем?

Он некоторое время смотрел на нее, что-то ища в лице или оценивая сказанное.

— Ну ладно тогда, пока. — Легко пожал плечом, развернулся и пошел к машине.

Маринка глядела ему вслед, на миг заметавшись в мыслях: побежать за ним или остаться на

месте. Сделав несколько нерешительных шагов, она

остановилась, все-таки не веря, что Сергей вот так уедет и оставит ее. Нет, он не может.

А Мажарин смог. Он сел в свою темно-синюю «мазду» и уехал.

Будто отмерев, Стэльмах засуетилась и начала шарить в карманах кожаной куртки, ища

сотовый. Нет уж, на такое у нее расчета не было.

Найдя мобильный не в куртке, а в сумочке, она набрала Серёжкин номер и попросила почти

покаянным голосом:

— Серёжа, вернись.

— Волшебное слово.

— Минет, — засмеялась Марина, но в следующую секунду, ей-богу, услышала в трубке визг

тормозов. — Блин, — прошептала она, снова набирая

номер Сергея и почти жалея о своей шутке. Еще угробится там от перевозбуждения. Но,

слава богу, он ответил. — Не угадала? Тогда другое.

Серёжа, вернись, пожалуйста.

— Стой на месте, — приказал он.

— Стою.

К клубу время от времени подъезжали такси, забирая пьяных клиентов. Марина отошла чуть

в сторону, чтобы не привлекать внимание на открытой

парковочной площадке, и вытащила пачку сигарет. Можно покурить, пока Мажарин

вернется.

Он подъехал через пару минут, вышел из машины и направился к ней быстрым шагом.

— Рот закрыла и пошла в машину, — злобно сказал сквозь зубы. — Или можешь докурить.

Потому что в машине ты курить не будешь, в моей

квартире ты курить тоже не будешь.

Стэльмах немедля выбросила сигарету, демонстративно поджала губы, схватила себя за

локти и пошла за Мажариным. Он не трудился быть

учтивым, распахивая перед ней дверцу, а уселся за руль и рыкнул, чтобы она пристегнулась.

Марина хихикнула, тут же поймав на себе его убийственный взгляд.

— А ты уже представил, да?

— Рот закрой.

— Возбудился?

— Я тебя сейчас высажу. — В его голосе прозвенел металл, который Маринку утихомирил.

Благоразумнее всё же заткнуться, а то он точно высадит ее где-нибудь.

До его дома молчали. Маринка искоса поглядывала на Сергея, а он смотрел только на

дорогу. Она тоже попыталась смотреть только на дорогу, но

огни впереди едущих машин и мелькание ярких витрин быстро стали раздражать.

Кажется, Мажарин смягчился, пока они ехали. У дома даже дверцу открыл, руку подал и

почти деликатно выволок из машины. Впихнул в подъезд,

потом в лифт…

В квартире скользнул по ней взглядом и замер. Шагнул, взял за плечи и чуть пригнулся, пристально всматриваясь в лицо.

— Ты трезвая, что ли?

— Ну да, — подтвердила Стэльмах. — От апельсинового сока, вроде, не пьянеют.

— Чё тебя так штырит тогда?

— Как я могу пить? Вдруг Мажара мой сегодня нарисуется и трахнуть меня захочет, а я в

отключке. Нет, я теперь всегда должна быть при трезвой

памяти, — рассмеялась она, взбесив Сергея резким смехом.

— Вены покажи, — сначала сказал спокойно.

— Чего? — хлопнула глазами.

— Вены покажи! — заорал он.

Марина улыбнулась и почему-то не стала спорить. Наоборот. С демонстративной

послушностью скинула на диван кожаную куртку. Вытянула

вперед сначала правую руку, потом левую и торжественно отчеканила:

— Не колюсь, не нюхаю, в десна не втираю, клянусь.

— Рот закрой, не беси меня сейчас.

— Сейчас нельзя, потом можно?

Мажарин взял ее за запястья и осмотрел руки: все тонкие выступающие венки. Но этого ему

оказалось мало, он толкнул Маринку на диван и задрал

вверх платье. Его взгляд пытливо обежал паховую область, бедра, щиколотки и даже пятки,

но ничего, кроме чистой кожи и кое-где синячков после

их недавнего секса, не нашел.

— Ой, Мажарин, какие у тебя руки нежные, — улыбнулась она фальшиво.

Он поднял на нее разъяренный взгляд, Марина скомкала под ним улыбку и почему-то

сконфузилась. Села на край дивана и стыдливо поправила

платье, натянув его пониже на колени.

— Я не наркоманка, — тихо сказала она, скоро и неровно пробежавшись ладонью по

волосам.

— Чего дуришь тогда? Спектакли устраиваешь!

Ее пустоватый взгляд приобрел осмысленность, но вместо ответа она попросила:

— Пойдем на улицу. Прогуляемся. Я покурю. А то у тебя тут курить нельзя. Пожалуйста.

— Молодец какая, уже запомнила первое волшебное слово, — язвительно похвалил

Мажарин. — Скоро мы их все с тобой выучим. Их, знаешь, как

много в русском языке. Пойдем. Проветрим твои мозги кислородом. Если там есть что

проветривать.

Вскочив с дивана, будто до этого и не сидела как прибитая, Марина схватила куртку и

унеслась в прихожую обуваться.

— Мажарин, — вдруг сказала Стэльмах и нахмурено оглядела его. Стиляга, куда

деваться. Черный пиджак на белоснежную рубашку, синие

джинсы. — А чего это ты сегодня такой красивый? На свидание, что ли, ходил? И откуда у

тебя деньги на такие шмотки?

— На какой конкретно вопрос отвечать?

— Про свидание.

— Ходил. Прошло успешно.

— Нет-нет, так не должно быть.

— Почему это? — рассмеялся он.

— Ты не можешь мне изменять. Ты что. У нас сейчас, может быть, лямур начнется.

— Угу, тужур. Пошли. Мартышка, блин. — Открыл дверь и вышел на площадку, а Маринка

задержалась в прихожей и еще минуту обозревала себя

в зеркале в поисках того, что же так рассмешило Мажарина.

Они спустились на первый этаж, вышли на улицу и медленно побрели по тротуару, отходя

подальше от дома. Маринка взяла Сергея под руку и

крепче прижалась к его боку.

— Я не могу на ходу курить, — как-то несмело прошептала Стэльмах.

— Пойдем. Вон там на лавочку сядем.

— Откуда в этих зарослях лавочка?

— Оттуда. Такие же смышленые, как и ты, постарались, которые на ходу курить не умеют.

Пить, наверное, тоже.

— Здорово, — восхищенным шепотом сказала она и запнулась обо что-то. — Нет, не

здорово… — Усевшись на краешек лавки, потерла лодыжку.

Мажарин тоже сел и расслабленно откинулся на деревянную спинку. Втянул в себя

холодноватый воздух, разминая грудь глубоким вздохом.

Стэльмах пошарила в кармане, вытащила пачку, зажигалку и закурила тонкую сигарету.

Прислушалась. Откуда-то из окон доносились крики и

ругань. Похоже, разыгрывалась семейная сцена.

— Слышишь? — тихо спросила Маринка. — Козел… как ты мог… да я уже

жалею, что замуж за тебя вышла… — шепотом скопировала

интонацию орущей бабы и тихо засмеялась.

— У людей драма, наверное, а ты ржешь, — посмеялся и Мажарин.

— Там за каждым окном своя драма, — веселым шепотом сказала она. — Кто-то ссорится,

кто-то трахается, а кто-то, может, помер. — Глубоко

затянулась и задержала дым в легких. — Серёжа?

— Чего?

— А мы с тобой как эта скандальная парочка, да?

Он глуховато рассмеялся и шире распахнул пиджак. Жарко было. От Маринки.

— Ну, — сама себе кивнула. — Уже и поругались, и помирились.

— А мы что помирились?

— А что нет? — театрально удивилась она.

— Нет, конечно. Вот после минета и помиримся.

— Подержи, — сказала, отдавая ему сигарету, которую он, чуть опешив, не спешил брать. И

Маринка хохотнула: — Размечтался. Подержи, говорю.

Хочу волосы расплести, башка болит от шпилек.

Он взял сигарету. Маринка стала ощупывать голову и вынимать невидимки.

— Подержи, — снова скомандовала она и положила в его раскрытую ладонь шпильки и

невидимки. Встряхнула волосы, потом поснимала с себя

все драгоценные побрякушки, наручные часы и вздохнула так, словно не украшения с себя

сняла, а наручники.

Мажарин сунул всё, что ему всучили, в карман пиджака. Марина забрала у него сигарету и

выбросила. Да, это так в ее духе: дать подержать

сигарету, чтобы потом просто ее выбросить.

Где-то рядом залаяла собака. По голосу слышно, что не мелкая шавка, а здоровая псина.

Потому что глубоко лаяла, басовито.

Маринка вся вздрогнула, прижалась к Мажарину и прошептала:

— Мамочки, как я боюсь.

— Не бойся, она же на поводке.

Псина появилась на дорожке вблизи их лавочки. Хозяин остановился, натянул поводок,

прикурил и медленно пошел дальше. Марина, задержав

дыхание, провожала его взглядом, пока рубиновый кончик сигареты не потерялся где-то

между домами.

— Ну и что… я все равно боюсь… я просто боюсь собак.

Он обнял ее за плечи, и Марина сразу вздохнула свободней, обмякнув. Хотела чмокнуть его

в губы, но Мажарин отвернулся.

— Я не буду с тобой целоваться.

— Почему это? — удивилась она.

— Потому что ты накурилась. Терпеть не могу курящих девок.

— Будешь. — Она забралась ему на колени, сжала лицо руками, не давая отвернуться, и

крепко поцеловала. — Будешь.

Он рассмеялся, снова отворачиваясь, но Маринка не отставала. Всем телом навалилась на

него, притиснулась грудью, придавив к лавочке.

— Хочу поцеловаться.

— Пойдем домой. Дома поцелую.

— Хочу сейчас.

— Слезь с меня, плохая девочка.

Она сбросила туфли и уселась на Мажарине еще удобнее.

— Дай язык.

— Нет, — засмеялся он.

— Нет? Тогда какого хрена твои руки у меня под юбкой?

— Это случайность.

— Нет, это уже закономерность.

Стэльмах вдруг перестала веселиться, словно что-то неприятное вспомнила. Сергей,

почувствовал, как слегка напряглось ее тело. Она схватила его

за лицо и уткнувшись нос к носу стала пытать:

— Мажарин, скажи мне. Ты был у кого-то? Правду говори.

— Я был у кого-то.

— Ты где-то шлялся?

— Я где-то шлялся.

— Ты правда сейчас спал с какой-то девкой? Да? — У нее даже голос дрогнул. Она схватила

его за лацканы пиджака и встряхнула. Встряхнула

только пиджак, разумеется, не Мажарина.

— Нет, у меня были дела поважнее, — сказал он, хотя логичнее было наврать про девку.

Пусть остынет.

— Это хорошо, — обрадовалась Марина и вдруг стихла. — Боже, как я тебя ревную, —

прошептала она. — У меня аж температура поднялась.

— У тебя не из-за этого температура поднялась.

— Из-за этого.

— Дура ты упоротая, — засмеялся он и стиснул ее, прижав к себе. — Ты даже на звонки мои

не отвечаешь. Ревнует она.

Ревновала она. Бешено. Как представила Серёжку на какой-то бабе, тошнота к горлу

подступила.

Чтобы сбить это противное ощущение, Марина уткнулась ему в шею. Вот так бы вечно

сидеть в блаженном кайфе, что давали его руки, слышать

его дыхание, никому больше не слышное, чувствовать тепло тела. И не отпускать его никуда,

и никому не отдавать…

— Мажарин, ты меня хочешь? — прошептала на ухо. — Скажи быстро. Как ты там говорил?

Страшно хочу…

— Страшно хочу… и придушить, и трахнуть одновременно. Раньше думал, что так не

бывает.

— Это ты просто со мной не знаком был. Лямур-р-р, — промурчала она, присасываясь к его

шее.

— Пойдем. Я тебя дома отлямурю. Как хочешь, так и отлямурю. Только не здесь…

Еще минута, и они не остановятся. Им достаточно одного прикосновения или поцелуя, а

потом начиналось настоящее сумасшествие.

Поздно… Чувствовал, как у Маринки по спине прошла крупная дрожь. Он ловил ее,

заражался. И противостоять этому невозможно. Тут же горячая

кровь ударила в пах. Руки сами сжали ее бедра.

Марина сильнее вздрогнула и приникла горячим ртом к его губам. Влажно лизнула язык и

сладко еле слышно застонала. Сучка такая. Знала, что это

его безумно возбуждало.

— Просто поцелуемся… — выдохнула, отрываясь.

— Угу, просто… — зверея от ее неуместной настойчивости и своего желания, запустил

пальцы в волосы, сжал руками голову и снова притянул

Марину к себе.

С ней невозможно просто целоваться. С ней нужно целоваться только в кровати, чтобы

облизать всю, языком затрахать и зацеловать губы до

онемения. Загрызть и закусать.

— Серёженька, я весь день тебя хочу. Я только о тебе и думаю.

— Ты не обо мне думаешь, ты о сексе думаешь.

— Какая разница? Это одно и то же. Можно подумать, ты меня не за этим вспоминаешь.

— Только не ори, — предупредил, скользнув ладонью по бедру, и Маринка сразу заёрзала,

прося поласкать.

— Я тихо.

— Ты не можешь тихо.

— Могу. — Еще больше прижалась к нему, подаваясь навстречу. Прерывисто задышала в

щеку. Вся отдалась, расслабившись, готовясь получить то,

чего так страстно желала.

— Всё, закрой рот, — шепнул он и, сдвинув в сторону узкую полоску трусиков, погладил ее.

Это могло бы быть прекрасно и хорошо, когда девушка так сходит от тебя с ума и

возбуждается, что способна за короткое время получить высший

кайф. Это охрененно — самому сходить от нее с ума… Если бы за этим всем не

чувствовалась бездна. Обычно знаешь, что даст та или иная связь,

понимаешь, на что идешь. А с ней — как в бездну. Ни контроля, ни понимания. Хоть кто-то

должен быть трезвее, кому-то нужно сохранять немного

холодка в голове для разумных мыслей.

Только где же взять этот холодок трезвости? Откуда? Она мокрая, невыносимо горячая, вся

дрожит и просит. Молча. Не стонет, не скулит. Но тело...

Чувствовал каждой клеточкой ее напряжение, возбуждение, ее жар, опаляющий его сквозь

одежду. Они ведь даже не раздеты, а горели оба. Она в

это платье запакована — ни потрогать, ни поласкать. Не снимешь же на улице, только и

можно что под юбку залезть. Но это заводило еще больше.

Добавляло возбуждения. Пальцами всю ее внутри чувствовал. У самого в горле пересохло от

желания поскорее взять, погрузиться в стонущее

вожделением тело.

Господи, Мариша, ты меня точно с ума сведешь… Я с тобой точно без мозгов останусь…

Лихорадочно облизнув пересохшие губы, Марина укусила Сергея за шею. Потому что

больше не могла терпеть эту ласку рукой.

Его умелые пальцы, знающие, как сделать ей хорошо и приятно…

Ее удовольствие, молчаливо рвущее изнутри…

Что-то невыносимое, нечеловеческое — так хотеть его. Ничего не видеть и не слышать,

ничего, кроме него, не чувствовать. Звону пряжки ремня

радоваться как спасению. Вскипать от первого касания его раскаленного и твердого члена к

своему измученному телу. И захлебываться от полного

проникновения…

Марина задержала дыхание, парализованная первыми ощущениями. Это не секс, это

мученье какое-то. Всё медленно, размеренно, едва-едва.

Неудобно-осторожно. В окружающей ночной прохладе. В одежде, которую хотелось друг с

друга содрать. С дыханием сквозь сжатые зубы. С

внутренним жаром, разрывающим кожу.

Серёженька, милый, еще немножко, пожалуйста…

Он поцеловал ее, раскрывая влажные губы и погружаясь языком в рот.

Приподнял на себе и снова вжал в пах. Она судорожно выдохнула, вздрогнула

всем телом, и вся сжалась вокруг него. Так плотно и сильно, что у Мажарина закружилась

голова и едва хватило сил дождаться ее, не

кончить. Не выплеснуться раньше. И только потом, позже с задушенным рыком…

Они отдышались. Мариша горячо лизнула его шею, проходясь языком по набухшим венам.

— Пульса нет… Мажарин мертв от счастья… всё прекрасно… — хрипло прошептала она.

— Я сейчас вернусь… и укокошу тебя, Стэльмах… за то, что ты со мной делаешь… —

тяжело выговорил он. — Обещаю. Курить ты бросаешь.

Глава 5

Так продолжалось несколько дней: на телефонные звонки Марина не отвечала, но приезжала

к Мажарину вечером. Сегодня он ей не звонил.

Что толку звонить в пустоту? Надоело, и не оставляло ощущение, словно он шлюха какая-то,

и его используют. Будто он мальчик по вызову, хотя

это она приходила к нему и уходила. Она эти встречи инициировала, никак не впуская его в

свою жизнь. Чем она занималась? Как жила?

В Стэльмах было всё, что должно его раздражать: пристрастие к сигаретам и алкоголю,

развязное поведение, импульсивность. Но его это не

отторгало, а почему-то затягивало с каждым днем всё глубже. Уже затянуло. Потому что

смотрел на часы и ждал. Бесился и ждал ее. И ничего не

мог с собой поделать.

Наконец, около двух ночи в дверь позвонили. Мажарин, оторвавшись от ноутбука, хлебнул

кофе и поднялся с кресла, чтобы впустить свою гостью.

Похрен, конечно, что он в это время никогда не спит, главное, что Марина позволяла себе

заявляться в такой час. Будто это нормально.

Он открыл дверь, и Стэльмах прошла в квартиру. Глянула на него и остановилась в

прихожей. Прислонилась спиной к стене. Может, что-то поняла

по его взгляду. Что-то почувствовала. Но смотрела на Сергея без выражения — тоже чего-то

ждала. Маринка умела так смотреть. Становилась

похожей на куклу, словно застывшей в одном мгновении.

— Может, не будем в спальню проходить? Я тебя тут отымею, и всё. Ты же за этим

приходишь. Даже не ночуешь у меня. Трахаешься и уезжаешь.

— А в чем проблема? Я думала, мальчикам так нравится. Без головняка и мозговыноса. Я

приехала и уехала.

— Мальчикам, наверное, нравится. Но я не мальчик, чтобы меня мажорка какая-то за член

водила.

— Хочешь, я до утра останусь, раз тебе так этого не хватает?

— Езжай домой. И больше не приезжай.

Она некоторое время смотрела на него. Всё так же спокойно. Потом слегка улыбнулась:

— Всё правильно. Серёженька хороший. Серёженьке нужна хорошая девочка, а не бл*дина

какая-то. Я больше не приеду.

Мажарина от этих слов будто что-то в спину толкнуло, он шагнул к ней, схватил за

джинсовую куртку и встряхнул. И еще сильнее бы тряхнул,

только бы выбить из нее что-нибудь. Не то, что она говорила. Другое. Правду какую-то.

Потому что всё, что она делала сейчас, казалось ему ложью.

У нее слишком умный взгляд для дуры и многовато в ней аккуратности для безалаберной

шлюхи.

— Скажи что-нибудь!

Марина зажмурилась:

— Я сказала.

— Другое!

— Я не умею.

Она бы ушла, не коснись он ее. Но схватил, к стене припечатал, снова запах духов и кожи ее

почувствовал, и мысли сбились в кучу.

— До утра останешься, — рыкнул он. — А утром уйдешь!

— Я лучше сейчас уйду… — сморщилась, как от боли.

— Утром уйдешь!

***

Как Мажарин и хотел, Марина ушла утром и приходить больше не собиралась. Это разумное

решение, правильное. Не обижалась на его слова и

претензии, но все равно оглушило чувством, словно потеряла что-то важное и значительное.

Почему-то очень хотелось плакать, и больно было

внутри, хотя думала, что уже никакая боль ее тронуть не сможет.

Боль должна чем-то питаться — грызть, выжирать, уничтожать. А в ней ничего уже не

осталось…

Приняв душ, обтерлась полотенцем, отжала мокрые волосы и осмотрела себя в большое

зеркало. Всё тело в отметинах. Грудь, живот и на шее с

одной стороны тоже яркое пятно.

Он специально это сделал. Просила же без следов, но он постарался, чтобы следы на ее коже

остались.

Мажарин, ты зверь… Совсем дурной…

Высушив волосы, перекинула их на одно плечо и заплела в слабую косу, прикрыв ею засос

на шее. Спать Марина не собиралась, хотя всю ночь не

спала. Есть тоже не хотелось, но что-нибудь впихнуть в себя просто жизненно необходимо,

иначе она свалится. Аппетит у нее давно пропал. Всё,

что могла затолкать в себя за день, это пара бутербродов.

Завернувшись в махровый халат и накинув капюшон на голову, спустилась на

кухню. Налив себе крепкого чая, уселась на диване перед

телевизором.

— Скажи-ка мне, сестричка, куда триста тысяч дела? — спросил подошедший к ней Егор.

— Которые вчера сняла? — переспросила Марина, не удивляясь. Она давно в курсе, что Егор

контролирует ее расходы. Что, куда и когда она

потратила.

— Прогуляла. Шмоток купила. А что тебя это так заботит?

— Как что? Ты ж кровиночка моя, роднулечка! — Уселся рядом и похлопал ее по колену. —

Переживаю, вдруг что случилось. Люблю ж тебя. По-

своему.

— Угу, я тебя тоже.

Чтоб ты сдох. И долго мучился.

— Погуляла, шмоток купила, — повторил он и уставился на Стэльмах пристально. —

Молодец. Хорошо. А чего в трауре тогда?

— Ничего. — Упрямо смотрела в экран телевизора, не видя картинки.

— По Вене соскучилась? — с ехидцей усмехнулся.

Марина внутри вся вздрогнула. Память тут же непрошено подкинула воспоминания о его

издевательствах. Эти мысли толкнули руку к сигарете.

Захотелось в очередной раз затуманить голову никотином и ни о чем не думать, ничего не

вспоминать. Но карман халата был пуст…

Откинув капюшон, она впервые за время разговора взглянула на Егора красными,

воспаленными, уже высохшими от слез глазами.

— Если твой Веня еще раз подойдет ко мне и хоть пальцем меня тронет, я вскроюсь. Я тебе

клянусь, я так и сделаю.

— Ты глупости не говори…

Что-то мелькнуло в лице брата, похожее на страх, и Стэльмах обрадовалась:

— Страшно, да? Может, мне себе рожу вот так располосовать? А? — Провела указательным

пальцем себе от виска до подбородка. — Вы тогда

сразу от меня отстанете. Такая я уж точно не буду никому нужна.

— Ты успокойся, не бесись, — с опаской сказал брат.

— Боишься, что я что-нибудь с собой сделаю? — улыбнулась, как оскалилась. Даже какое-то

удовольствие получила от Егоркиного недолгого

смятения.

— Давай успокойся. А то правда с катушек слетишь. Отдохни, погуляй. Что я не понимаю,

что ли? Молодая же, развлекухи хочется… Давай,

оторвись, отдохни. Денег тебе еще кинуть на карточку? — спросил с тошнотворной

заботливостью.

— Угу, — кивнула Марина, — и побольше.

— Всё будет, только не бесись и будь умницей. Ну, звони иногда, что всё нормально. И

отдыхай. — Снова похлопал ее по колену.

— Спасибо, дорогой братик.

Чтоб ты три раза сдох. И Веню своего гребаного с собой забирай.

— Вот и хорошо. — Схватил ее чашку с журнального столика, сделал глоток чая и вернул на

место. — Всё, я ушел, не скучай, — зачем-то сказал он

и вышел из гостиной.

Марина проводила брата полным ненависти взглядом.

— Господи, что ж мне с собой сделать, чтобы вы от меня отъ*бались… —

прошептала она и завыла. Не заплакала, а взвыла протяжным

безысходным стоном, прижав ладони к лицу.

Почувствовав в них влажное тепло, замолчала и посмотрела на руки. Кровь. Опять.

Всю высосали, суки. Всю! Скоро ничего не останется!

Выругавшись, пошла в ванную. Умыв руки и лицо холодной водой, еще некоторое время она

стояла, слушая шум стекающей в раковину воды. Из

минутного транса ее вывел телефонный звонок.

Вытерев мокрую ладонь о халат, Марина вытащила сотовый из кармана и сразу ответила:

— Да, я слушаю.

— Мариночка, всё готово. Когда вы сможете подъехать?

— Сегодня, — быстро сказала она, — давайте встретимся через полтора часа. Где и всегда.

— Хорошо.

Немного воодушевившись, привела себя в порядок и переоделась. Оглядев себя в зеркало,

вполне удовлетворилась увиденным. Косметика помогла

скрыть следы болезненной усталости.

Из нижнего ящика комода она достала деньги, снятые накануне с карточки. Отсчитала от них

сумму, которую нужно отдать ювелиру за копии

драгоценностей, и спрятала их отдельно, во внутренний карман. Остальное завернула в

непрозрачный полиэтиленовый пакет и тоже сунула в сумку.

До кафе добралась без пробок и намного раньше оговоренного времени. Это не беда. Лучше

здесь подождать, чем нервничать в дороге. Выбрав

самый дальний столик, она села и заказала кофе.

Ювелирный мастер подошел через двадцать минут.

— О, Мариночка, вы уже здесь? Давно ждете?

— Нет, я только подошла, — улыбнулась она мужчине с густой седой шевелюрой.

Он уселся за столик, пограбил пятерней растрепанные волосы и открыл кожаный портфель.

— Вот, пожалуйста. — Вытащил серьги и положил их на стол.

Марина отдала конверт с деньгами и взяла свои серьги. Присмотрелась.

— Боже, как настоящие, — восхищенно проговорила она. — Я точно не отличу. Если свои

сейчас сниму, то точно спутаю.

— На глаз отличить невозможно, — приятно улыбнулся мастер.

— Здорово, — всё улыбалась Маринка, глядя, как сверкают на ладони стекляшки. —

Спасибо большое.

— Обращайтесь. — Поднялся, готовый уходить.

— Обязательно. Как возникнет такая потребность.

Допив остывший кофе, Марина довольно вздохнула. Теперь нужно положить оригиналы

драгоценностей и оставшиеся наличные в банковскую

ячейку. Что она и сделает прямо сейчас. Все ее побрякушки уже там, а дома копии. Для

братца. Разумеется, о том, что она откладывает наличные,

он тоже не знал. Когда-нибудь она все равно вырвется из этого сумасшествия.

Когда-нибудь она сбежит. У нее получится, так не может

продолжаться вечно.

Только вот сбежать — это не переехать на другую квартиру. Нужно уезжать далеко, куда-

нибудь за границу, чтобы там навечно затеряться. Но для

этого нужны деньги. Приличные деньги. Просто так уйти она, дура, уже пробовала. Думала,

переедет на квартиру, в которой они раньше с матерью

жили, и всё кончится. Но ничего не кончилось, Егор ее вернул. После «возвращения» стало

очень неудобно жить. С поломанными-то ребрами…

Так что лучше до поры до времени изображать смирение. Хотя бы пытаться.

Как же она устала от этой невыносимой жизни! До тошноты устала!

***

Марина больше не приходила. И не звонила. Он тоже ей не звонил. Всё, как договаривались.

Только легче от этого не стало. Места себе не находил

и все время возвращался к ней мыслями. Ведь привыкнуть к ней за такое короткое время не

мог и не должен! И не знал ее толком! Но странное

беспокойство не отпускало. Поэтому плевал на всё и снова позвонил после трехдневного

молчания.

На этот раз ответили ему с первого гудка, но обрадоваться Мажарин не успел, узнав голос

Нины Савиной.

— Серёж, — как-то несмело сказала она, сразу насторожив своим тоном.

— Марина где?

— Вышла…

— Куда вышла? — резко спросил Сергей и сорвал с вешалки куртку, которую только что

туда повесил.

Схватив ключи от машины, он выскочил из квартиры. Сознание заработало импульсами.

Еще ничего не видел, не понял, не узнал, но внутри всё

всполошилось от ощущения беды. Уже был в лифте, когда Нинка еще пыталась объяснить,

где они с Маринкой сидели и куда она делась. Уже

садился в машину, набирая номер Витьки.

Тот сразу взял трубку и зло бросил:

— Я сейчас буду. — Злился он, само собой, не на друга. Нина уже ему тренькнула. Во всем

созналась и про звонок Сергея сообщила.

— Давай.

Подъехав к кафе, Мажарин высветил фарами темный автомобиль Савина и его самого,

трясшего сестру за плечи. Витя орал на Нинку, а она

плакала, прижимая к себе Маринкины вещи — куртку и сумку.

— Сейчас придушу, — подойдя к друзьям, рыкнул Мажарин, и Нина еще больше сжалась

под его яростным взглядом, втягивая голову в плечи. —

Почему сразу мне не позвонила?

— Я хотела. Но Марина сказала, что вы поругались.

— Что она тебе сказала?

— Что вы расстались, — захлебываясь от слез, повторила девушка.

— Это вы горечь нашего с ней расставания текилой запивали? — рявкнул Мажарин,

удивляясь внутри Маринкой формулировке. Выдумщица.

Расстались они, поругались…

— Из дома больше не выйдешь! — следом заорал Витя.

— Что вы оба на меня орете! — взвыла Нина отчаянно. — Я что виновата? Мы по одному

коктейлю выпили… по два…

— В машину сядь! И не высовывайся! Я тебе еще дома еще устрою! — Схватив сестру под

локоть, Витя затолкал ее в свою машину и нервно

хлопнул дверцей. Глубоко вздохнув, попытался проглотить злость и успокоиться. — Ладно,

не нервничай, — сказал то ли себе, то ли Серёге.

— Витя, я просто уже знаю, что это жопа. — Мажарин потер лицо и выдохнул в ладони, гася

внутри волну беспокойства, которая туманила разум.

Этого как раз сейчас и не нужно. Мозги должны быть холодные.

— Найдем мы твою мажорку.

— Ей пить нельзя. Отключится, и всё. Мясо. Хочешь трахай ее, хочешь на ленточки режь,

понимаешь?

— Понимаю, — мрачно кивнул Савин и снова начал терзать телефон. Звонил кому-то, что-то

у кого-то узнавал.

— Мариша, Мариша, ну куда же тебя понесло… — прошептал Сергей и оглянулся по

сторонам.

Покрутившись на месте, он замер, уставившись в темноту. В одну точку. Словно пытался

что-то услышать или увидеть, поймать Маринкины

мысли. Уловить, почувствовать, где она сейчас. — Витя, давай хоть по дворам проедемся…

— Серёга, говорят Мартын там в парке со своей гопотой... — Сунул телефон в карман.

— *бвашумать… — По позвоночнику у Мажарина прошли колкие мурашки. — Поехали

туда.

— Зачем туда? Маринка там откуда?

— Она там, — уверенно сказал Мажарин и сел за руль. — Стопроцентно. Вот тебе и жопа. Я

Мартына порублю, если он ее хоть пальцем тронет.

Витька без сомнений последовал за другом и решительно уселся на пассажирское сиденье.

— Их там пятеро, вроде… или шестеро.

— Похер. Бояться не надо. А то на*бнут.

— Еще я гопоты местной не боялся, — хмыкнул Савин.

До парка ехали несколько минут. Не ехали, а неслись на запредельной скорости. Но и этого

времени хватило, чтобы Мажарин придушил в себе

ненужные эмоции. Всё как на работе — риск оценил и вперед. Ни страха, ни сомнений.

— Мартына можно мочить, — сказал Савин, распахивая дверцу и выскакивая на улицу. —

Он по УДО недавно вышел, не пикнет и не сунется

никуда.

— Вот и хорошо. Тогда не будем миндальничать, — хмуро кивнул Мажарин, выходя из

машины.

— У тебя бита хоть есть?

— Нет, Витёк, мы ж с тобой не гопники с битой по парку бегать. — Достал из багажника

гвоздодёр. Тронул пальцем остро заточенный конец крюка

и глубоко вздохнул, чувствуя, как по телу прокатилась горячая адреналиновая волна.

— А с гвоздодёром самое то.

— Конечно, с ним разговаривать удобнее. Сейчас мы с тобой все лавочки в парке

отремонтируем.

До слуха донесся слабый шум: какие-то смешки, приглушенные разговоры. Сергей и Виктор

на время застыли, прислушиваясь и определяя, с какой

стороны доносятся звуки.

Потом были сотни метров, сбивающие дыхание. Взмокшие спины. Звон в ушах. И нервная

сила, толкающая обоих вперед.

Ошалело они неслись по парковой дорожке, уже видя Маринку. Она сидела на скамейке, а

перед ней на корточках сидел Мартын и трогал ее ноги.

— Спину прикрой, — бросил Мажарин и, подлетев к ним, со всей силы ударил Мартына

монтировкой в бок. Тот завизжал от боли и скорчился.

Сергей подцепил его крюком под ребра, протащил по асфальту и отбросил в сторону. Тут

же Савин приложил кого-то мордой о деревянную

лавочку, и стало тихо. Остальные растворились где-то в ближайших кустах.

— Витя, дай зажигалку, — попросил Мажарин, глубоко втягивая воздух в горящие легкие.

Получив зажигалку, он щелкнул перед Маринкой огоньком. Осветил всю с ног до головы,

осмотрел, проверяя, не ранена ли она, нет ли на ней

повреждений. Потом снова поднес зажигалку к лицу, и его черты поплыли, будто

растворяясь в ярком, поднесенном близко огоньке. Она сидела как

неживая и бесстрастно смотрела вперед широко открытыми жутковатыми глазами, стягивая

у горла ворот белой рубашки.

— Запомнили девку?! Случится с ней что, всем кишки выпущу, как свиньям на

скотобойне! — дико заорал Мажарин, перекрывая

непрекращающийся вой Мартына.

— Мажара, да ты чё, — начал кто-то несмело, — мы ж не знали, что твоя девка… мы ничего

вообще… просто поговорить…

— Мы тоже просто поговорить. Так и думали, что вы тут Есенина ей зачитывать собрались в

ночи! Хором! — взревел Савин.

— Съ*бались все нах*й отсюда! — рявкнул Мажарин и отдал Витьке гвоздодёр.

Подхватил Маринку за плечи. Она еле успевала переставлять ноги, так быстро Сергей волок

ее за собой к машине. Но чуть дальше он остановился

и вытащил из кармана ключи.

— Вить, принеси воды. В машине минералка.

— Ага, — кивнул Савин и побежал бегом.

— Так и знал, что рожи придется за тебя бить. — Усадил девушку на ближайшую лавочку.

— Плохо? — спросил, хотя не был уверен, что, глядя

вокруг себя, она понимала, где находится и воспринимала его самого и его слова.

Она медленно опустила голову: кивнула.

— Где плохо?

— Везде, — выдала одним звуком.

— Что болит?

— Всё.

— Тошнит?

Снова медленно кивнула.

— Ты сегодня ела что-нибудь?

— Нет.

— *бвашумать.

— Мне плохо… я устала… — Обхватила себя руками и согнулась.

— Сейчас домой поедем.

— Я домой не поеду, — яростно замотала головой.

— Ко мне поедем.

— К тебе поеду.

— Давай умойся, легче станет. — Взял у подбежавшего Витьки минералку и свернул

крышку.

Марина с трудом разогнулась, сдвинулась на край лавочки и подставила руки. Сергей

плеснул ей воды, и она умылась.

— Попей.

Хотел дать ей в руки бутылку, но Марина покачала головой и снова подставила раскрытые

ладони. Мажарин налил ей в руки воды, она хлебнула и

размазала остатки воды по лицу и шее. Потом глубоко вздохнула, будто до этого не дышала.

— Легче?

— Д-да, — сказала она, стуча зубами. Кажется, еще что-то хотела сказать, но не смогла.

Сергей снял куртку, накинул на ее трясущиеся плечи и прижал к себе.

— Вот это разминочка... — Савин уселся рядом и достал сигареты.

— Угу, — тоже будто легко хмыкнул Мажарин, крепче вцепляясь в Маринкины плечи и

скрывая в руках дрожь.

— И как только успели, бл*ть… — затянулся дымом.

— А куда ж им было торопиться, она уже «холодная». Ни петь, ни свистеть, ни бежать…

Глава 6

— Ч-чего-то мне не п-помогло, — простучала зубами Стэльмах, придерживая на груди

полотенце.

Мажарин отправил ее в горячий душ. Марина простояла в душевой кабине черт знает

сколько времени, но ее все равно колотило от холода и бил

такой озноб, что колени тряслись. Переминаясь с ноги на ногу, она ждала, пока Серёжа

найдет для нее что-нибудь мягкое, теплое и удобное.

— Сейчас поможет. Вот это надень.

— Не колется?

— Нет. — Забрал мокрое полотенце и сел на кровать, уставившись на девушку с пытливой

напряженностью. — Тебе жить надоело?

Момент, когда хотелось орать на Маринку, чтобы хоть что-то в ее голове

поменялось, прошел. Схлынуло напряжение, и разум погорячел от

осознания, что могло произойти что-то непоправимое. Тем сильнее было желание ее

успокоить и самому быстрее успокоиться.

— А кого это волнует? — Ярко-голубые глаза снова пустовато похолодели. Неловкими

руками она натянула толстовку.

— Меня волнует, — сказал странные для самого себя слова. Странные, но честные.

Он волновался за нее, переживал и не задумывался, что делать этого не должен, ведь

знакомы они всего ничего и отношения у них не те. Убил бы

сегодня за нее и не думал, что это неправильно.

— Тебя волнует? Ты меня сам недавно отправил и сказал больше не приходить, —

припомнила с обидой. И эта обида Мажарина обрадовала.

— Сказал, — подтвердил он. — И ты знаешь — почему. Потому что ты ведешь себя не по-

человечески.

— А может, я не человек, — почти беззвучно.

— Марина! — одернул от дальнейших препирательств.

— Нет, не надоело. Но все равно не дадут, — добавила Мажарину внутреннего недоумения.

— Кто не даст?

Она глянула на него в смятении, оценивая, можно ли ему говорить то, о чем он спрашивал.

Вздохнула так, словно хотела вдохнуть весь кислород из

комнаты, и присела рядом на кровать. Провела рукой по лбу. Усталость, бессонница,

бесконечное нервное напряжение, последствия выпитого

алкоголя скопились под черепной коробкой, давя на глаза невозможной тупой болью.

— Кони в пальто.

— Не дури больше, ладно?

Бесцветная улыбка коснулась бледных губ. Чуть прищурившись, Марина пристально

посмотрела Мажарину в глаза.

— То есть ты сейчас прям думаешь, да? Дурить тебе дальше или нет, — уже ничему не

удивляясь спросил он, а она в ответ только поджала губы. —

А если ремня?

— Сильно?

— Очень.

— Тогда не буду дурить.

— Что с тобой происходит?

— Я в тебя влюбилась, Мажарин. Как идиотка. А ты в меня влюбился? — сказано это было

без всякой интонации и улыбок.

— А я нет. Я просто так по району с гвоздодёром бегаю. Задницу твою из неприятностей

просто так вытаскиваю. И от одной мысли, что с тобой

что-то случится, у меня сердце тоже просто так останавливается. Что дальше делать будем?

Марина слабо пожала плечами:

— Не знаю.

— Оставайся у меня. Дальше разберемся, что делать.

Она кивнула, но головы так и не подняла. Серёжа положил руки ей на плечи, легонько сжал

их, а потом притянул к себе. Обнял вместо слов,

которые сейчас не находились. Чтобы говорить, нужно знать, что говорить, а его разум

сгорал от непонимания. Они же не подростки какие-то, им

не по пятнадцать лет, чтобы дурить без повода от выброса гормонов.

Марина вся вздрогнула в его руках. Раз-второй. И начала плакать. Еще ниже опустила

голову, сжавшись и уткнувшись ему в грудь. Ничего не

говорила, только плакала, и Мажарин чувствовал, что в этих безвольных

рыданиях выплескивается всё невысказанное. Но она вдруг резко

оторвалась от него и, соскочив с кровати, убежала в ванную. Сергей успел заметить на руке,

которую она прижимала к носу, кровь и пошел следом.

— Не надо, я сама, только не лезь ко мне, — запротестовала Марина, склонившись над

раковиной и смывая кровь с лица. Еще не хватало, чтобы

Мажарин это наблюдал, она и так, мягко говоря, не в форме.

— Голову выше. — Он практически насильно распрямил Маринку и задрал ей вверх

подбородок. — Стой так. — Убрал от лица волосы, откинув их

за спину. Поднял вверх правую руку. — Всё. Стой. Руку не опускай.

— Я так кровью захлебнусь.

— Не захлебнешься. Сейчас быстро всё пройдет. Руку не опускай, — снова предупредил. —

Я лед принесу.

Он принес завернутый в полотенце лед, Маринка приложила его к носу и скривилась, увидев

свою кровь на светлой футболке Мажарина:

— Блин… Серёжа я тебя замарала…

— Ничего страшного, — бросил он и снял испачканную футболку.

— Она не отстирается…

— Ну и хрен с ней. Иди на диван сядь, я чай принесу. Или кофе?

— Нет, лучше чай.

Усевшись на диван в гостиной, Марина откинула голову. Совсем тошно стало внутри от

накатившего чувства омерзения к самой себе. Всё не так с

ней, всё плохо. Мерзко. И эта кровь… В эту минуту снова захотелось убежать куда-нибудь.

Хоть в преисподнюю. Скрыться ото всех, пропасть,

исчезнуть. Раствориться, чтобы ее никто и никогда не нашел.

— Я есть не хочу, — снова начала спорить, когда Мажарин принес чай и бутерброд с сыром.

— Не хочешь — заставлю, не можешь — научу.

Марина рассмеялась:

— Ладно, я только сырок съем.

— Ладно, только сырок.

— А ты откуда знаешь, что так надо делать?

— Как?

— Руку поднимать…

— Дед научил. Пару раз я нос разбивал, когда с пацанами в футбол играли. Летишь же, ни

хрена не видишь, как врежешься в кого-нибудь…

— И что ты даже не спросишь, почему у меня кровь из носа хлещет? — спросила с каким-то

тайным вызовом.

— У меня несколько вариантов. Либо ты перенервничала, либо давление… на смертельно

больную ты не похожа…

Его слова и отсутствие брезгливости к ее ситуации принесли Стэльмах неожиданное

облегчение.

— У меня это с детства. Немножко было. Сказали, что перерасту, мол, такое бывает. Вроде,

переросла, пропали эти приступы. А сейчас вот снова.

Снова буду ждать, пока перерасту, — даже умудрилась пошутить.

— Я бы сейчас сказал, но лучше не буду, — усмехнулся Мажарин.

— Чего сказал?

— Матом будет.

Он принес ей из спальни одеяло, а сам уселся за рабочий стол и откинул крышку ноутбука.

— Ты только ничему не удивляйся.

— А чему я должна удивляться?

— Мало ли, — уклончиво, но с улыбкой сказал он.

— Мажарин, сразу скажи: ты маньяк?

— Почти, — усмехнулся он.

— Чего маньячишь?

— Тихо, — строго сказал он, — пей чай и молчи. Я сейчас занят. Меня нет.

— Разговаривать нельзя?

— Нельзя. Я сам скажу, когда можно.

— Ладно, обещаю ничему не удивляться.

Она и рада помолчать. Трудно давались эти разговоры.

Выпив крепкого несладкого чая и с трудом впихнув в себя кусочек сыра, Марина

завернулась в одеяло и улеглась на диване. Прикрыла глаза.

Черт… Головокружение усилилось. Почему голова с закрытыми глазами кружится, а с

открытыми нет? Хотела спросить у Мажарина, но глянула на

его сосредоточенное лицо и передумала.

Через несколько минут ее затошнило. Она, выпрямившись, села на диване. Вспомнила, что в

парке Серёжа умывал ее минералкой. Может ей

повезет, и дома у него тоже найдется минеральная вода? Решив не беспокоить Сергея, сама

пошла на кухню, открыла холодильник и обрадовалась,

найдя там минералку. Попив, она поплелась обратно, захватив воду с собой.

— Мариш, ложись в спальне. Там удобнее. Я еще посижу.

— Нет, я тут буду. — Снова улеглась и укрылась. — Ты мне не мешаешь.

— Ты мне мешаешь, — улыбнулся он.

Мешала она ему. Все время отвлекался на нее мыслями, то и дело посматривал. Потом понял

по ровному дыханию, что она заснула. Вот и хорошо,

пусть поспит. Ей выспаться надо, она измучена. Если Нинке верить, они и выпили-то не

много, не столько, чтобы уйти в астрал. И другая она

сейчас, с нее будто всю спесь сняли. Содрали. Смыли. От наглой мажорки в ней ничего не

осталось. Какая-то озябшая вся и дрожащая.

Просидев за ноутбком еще часа полтора, Мажарин ушел в спальню, оставив Маринку на

диване. Жалко было будить, она так крепко заснула. И сам

почти отключился, когда из вязкой дремоты вырвала какая-то возня.

— Чего это ты меня там спать оставил? — проворчала Стэльмах, забираясь к нему под

одеяло.

Мажарин улыбнулся, чувствуя тихую радость, что Марина прибежала к нему. Она, вздохнув,

вздрогнула от теплоты его тела и сильнее прижалась

спиной. Взяла за руку, крепко сплела пальцы, словно прося еще больше тепла, и Серёжа

обнял ее крепче.

***

Разбудил их телефонный звонок. Сергей глянул сначала на окно: рано еще, восьми нет, часов

семь утра, наверное. Перегнулся через Маринку,

поднял с пола орущий телефон.

— Да, Витя… Ага, давай… — сонно ответил.

— Савин, что ли, с утра? — прошептала Марина.

— Да. Звонит на телефон, предупредить, что зайдет. По-тихому, типа.

— Притом, что у тебя телефон орет раз в сто громче, чем дверной звонок. Заботливый у нас

Витя.

— Вот и я про то же. Заботушка наш, — усмехнулся Мажарин и со вздохом стал натягивать

джинсы.

Выйдя из спальни, Сергей прикрыл за собой дверь, открыл Савину и зашел в ванную, чтобы

умыться.

— Серёга, я Маринкины вещи принес. Машина у нашего дома, ключи в сумке, телефон тоже.

Вроде, ничего не потеряли.

— Хорошо. Вон на тумбочку положи, — кивнул Витьке за плечо, вытирая мокрое лицо

полотенцем. — Чайник щелкни, кофе попьем.

Савин сам запер за собой входную дверь и прошел на кухню. От кофе он сейчас точно не

откажется. Выскочил же из дома без завтрака.

— Вы как?

— Нормально.

— Слава богу. Блин, я ни черта не спал сегодня. Мне покрепче. А то не знаю, как работать

сегодня буду, — попросил Витя.

Мажарин сыпнул ему в кружку три ложки кофе, себе сделал слабее. Поставил вазочку с

печеньем и уселся, облокотившись на стол.

— О, привет, — обернулся Витёк на шарканье Маринкиных ног.

— Привет, Вить.

Сергей оттолкнулся от стола, и Марина села к нему на колени. Сделала горячий глоток из

его кружки и виновато улыбнулась:

— Витя, извини меня за вчерашнее, пожалуйста.

— Да ладно, — легко пожал Витька плечом. — Поаккуратнее давай, а то у нас с Мажарой

нервы не железные.

— Я знаю. — Обняла Серёжу за плечи и прижалась губами к щеке.

— Парочка, блин, — улыбнулся Савин, глядя на друзей. — Серый, а чего у нас только бабы

бухают? Чё мы с тобой как трезвенники-язвенники,

давай тоже нажремся.

— Давай. Нажремся.

— Поехали за город на выходных. Водочки возьмем, мяса.

— Не хочу водочки, давай винца.

— Винца так винца, — согласился Витя, делая последний глоток кофе и поправляя галстук.

— Поехал я работать. Созвонимся еще.

— Удачно отработать, — усмехнулся Мажарин и поднялся, чтобы проводить друга.

— Не издевайся. Сейчас дрыхнуть будете, мне бы так.

— Ты так не сможешь.

— Нет, я точно не смогу.

Пока Мажарин переговаривался с Витькой в прихожей, Марина взяла на себя смелость и

пошарила у него в шкафу. Переоделась в футболку, жарко

все-таки в толстовке. Надо какие-то вещи свои притащить, но потом. Сейчас ни о чем не

могла думать, кроме мягкой постели. Кровать у Мажарина

какая-то не такая. Только ложишься и засыпаешь, как подрубленная.

***

— Мариш… — голос Сергея мягко вырвал ее из зыбкого сна. Она повернулась на спину и

открыла глаза. — По мне как будто танком проехались.

— Это не я.

— Я знаю, — улыбнулась посветлевшей улыбкой.

— Пойдем покушаем.

— Я только что ела.

— Это было в одиннадцать утра, а сейчас пять вечера.

— Пять? — удивилась. — Мажарин, ты мне что-то в еду подсыпаешь? Я ем и вырубаюсь.

— Виагру. Только, блин, не действует. Вставай. Без разговоров.

— Как строго.

— Я вообще деспот. Меня лучше не злить.

— Это я еще вчера поняла. У нас ужин?

— Примерно.

— А что мы есть будем? — Лениво пошла в гостиную и уселась перед телевизором.

— Карбонару, рубленный говяжий бифштекс и овощной микс.

— А-а, — посмотрела в широкую тарелку, — спагетти со сливочным соусом, котлета и

овощной салат.

— Приятного аппетита, — засмеялся Мажарин ушел со своей тарелкой за рабочий стол.

— Я столько не съем.

— Ничего не знаю. Ты обещала меня слушаться.

— Точно обещала? — засмеялась Марина. — Это с похмелья было. А ты сам готовил?

— Нет, соседку попросил. — Поймал ее взгляд и тоже засмеялся. — Сам, конечно.

Маринка вздохнула, подогнула под себя ноги и взяла свою тарелку. В одиннадцать он точно

так же разбудил ее и заставил поесть. Интересно, чем

весь день занимался?

— А тебе на работу не надо ходить? — спросила Марина.

— Я уже на работе, — отозвался он, глядя в монитор.

— Да?

— Да.

— И с тобой опять нельзя разговаривать?

— Нежелательно.

— Почему?

— Работенка у меня довольно нервная, а болтовня меня отвлекает и раздражает. А если я

буду раздражаться, я буду ошибаться, а ошибаться мне

нельзя.

— Ясно, — проговорила Стэльмах, хотя ничего ей было не ясно. Кроме одного: когда

Мажарин за ноутбуком, к нему лучше не лезть.

Ради бога. Без проблем.

Она бездумно уставилась в телевизор, монотонно жуя и ни о чем не думая. Потом отнесла

свою тарелку на кухню, предварительно спросив у

Сергея, не желает ли он чая или кофе.

Как он и просил, она принесла ему кофе с молоком, поставила кружку на край

стола, но не удержалась — заглянула в монитор. Сначала

нахмурилась, потом посмотрела Мажарину в лицо расширенными от изумления глазами.

Уловив ее удивление, он все так же, не отрывая взгляда от

экрана, слегка улыбнулся.

— Ах, ты, проныра, — певуче протянула она.

Сергей поднял руки и взмахнул ладонями:

— Кыш, отсюда, кыш!

— У меня сейчас мозг рухнул. — Снова уселась на диван, так и не стерев с лица улыбку.

— Я представляю, — засмеялся, но быстро стал серьезным. — Так. Я еще часа два посижу, а

ты пока можешь приводить себя в порядок. Потом

гулять пойдем.

— Куда?

— Куда-нибудь. Просто на прогулку. Поели, поспали, теперь надо погулять. Проветриться. В

ванной зубная щетка, халат, полотенце.

— Ты купил мне щетку, халат и полотенце? — удивилась, поставила свою кружку на

журнальный столик, чуть не расплескав кофе, и побежала в

ванную. Что-то там радостно проверещав, принеслась обратно и бросилась к Серёжке с

поцелуями.

— Спасибо. — Крепко чмокнула его в губы.

— Не за что. Это ж мелочи. Халат всего лишь, а не шуба.

— Мажарин, шуба у меня есть и не одна. И они меня ни хрена не греют, скажу я тебе. Всё,

работай. Я пошла в ванную.

Он не поймет ее радости, ни за что не поймет…

Глава 7

— Куда ты собрался в такую рань?

— На пробежку.

— Зачем тебе пробежка? У тебя только что был секс, можно не бегать. Столько же калорий

потратил.

— Привычка. Хоть какое-то подобие упорядоченной жизни, а то и так живу, как придурок.

Работаю, когда все спят; гуляю, когда все работают.

Привычки делают из заурядных людей незаурядных личностей, понимаешь? А то буду

просто очередной трахающейся сволочью.

— Да. А так будешь сволочью, которая потрахалась, теперь пойдет еще и побегает. —

Марина села на кровати, прикрыла грудь одеялом и стала

наблюдать, как Сергей одевается.

Весело рассмеявшись, он кивнул:

— Да-да, примерно так.

— Мажарин, как можно так жить? Ночью играешь на бирже, спишь по четыре-пять

часов в сутки и днем носишься, как ненормальный, —

улыбнулась Марина.

— Режим. Организм уже привык. Больше времени на сон мне не нужно. С ума буду сходить.

— Завтрак сделать?

— А ты умеешь? — поддел ее.

— Я ни хрена не умею, но постараюсь, — довольно кивнула Стэльмах.

— Давай. И пусть Мажарин падет жертвой твоих первых кулинарных потуг, — снова

засмеялся и надел бейсболку.

Марина протянула к нему руки, пошевелила пальцами, подзывая. Сергей склонился и

поцеловал ее в губы.

— Кашу хочу кукурузную.

— О, господи, сейчас будет мне испытание.

— На профпригодность.

— Не ходи. Вон, дождик капает, — поморщилась, уговаривая, конечно, больше для

провокации.

— Пофиг. Надо.

— Ладно, иди. Я пойду разрушать твою кухню.

Сергей ушел. Маришка резво соскочила с кровати и пошла умываться.

Она снова потеряла сон. Но теперь по другой причине — не от нервного перенапряжения и

бесконечных переживаний. Не могла спать, если

Мажарин бодрствовал.

Дома Маринка уже три дня не появлялась. За вещами не поехала. Вызвонила Нинку,

прошвырнулась с ней по магазинам и купила себе самое

необходимое. На первое время хватит, а там видно будет. Егор пару раз звонил. Пьяный был,

кажется. Она заверила, что с ней всё нормально, и он

успокоился. Наверное, потому что мило с ним разговаривала, чтобы не злить и не

провоцировать. Может, хоть немного даст ей пожить спокойно.

Очень хотелось. Пусть и сидели глубоко еще страхи и волнения, но такого умиротворения в

душе, как сейчас, Марина давно не испытывала.

Мажарин, конечно, поржал над ней, знал, что готовить она не умеет. И это правда. Но с

кашей она точно справится. Еще омлет сумеет пожарить и

яичницу. А так придется Серёге и дальше самому себе котлеты жарить, тут она не

помощник. Не то чтобы руки, как говорится, не из того места,

просто никогда не стремилась научиться. У них в доме всю жизнь домработница, а для Егора

готовить не хотелось принципиально.

Пока думала о своей дрянной жизни, сварила Мажарину кашу. Для него она с

удовольствием. Для него вообще приятно что-то делать. Он

благодарный, отзывчивый какой-то. Теплый. Думала, что в жизни так не бывает, чтобы всё в

человеке нравилось. Всё. Без раздумий, без сомнений.

Когда смотришь в глаза и не можешь взгляд отвести; слушаешь и не хочешь, чтобы

замолкал; обнимаешь и не можешь отпустить. Улыбается он —

смеешься тоже, хочешь, чтобы поближе был. На два часа уйдет в спортзал — душа не на

месте. Никакие великие основания для этих ощущений не

нужны, сами по себе чувства возникли. И жили, и крепли.

Мажарин вернулся с пробежки мокрый от дождя и пота, раскрасневшийся. Спросил,

получилась ли каша, и ушел в душ. Пришел на кухню

взъерошенный, Маринка потрепала его по влажным волосам, и они сели завтракать.

— Тебя дома не потеряют? — Сергей разглядывал ее лицо, подумав, что оно сейчас совсем

другое. И не из-за отсутствия косметики. Марина

никогда ею не злоупотребляла.

— Так скажем, дома не будут сильно горевать, даже если я потеряюсь, — сказала она,

оставаясь невозмутимой, будто разговор не ее лично касался.

— Почему? — спросил расслабленно, готовый ко всяким сюрпризам. Со Стэльмах, видимо,

по-другому не будет.

— Я живу с братом. И отношения у нас не очень.

— А родители? — поинтересовался, хотя уже знал кое-что от Нины. Поспрашивал. Она

рассказала, что родителей у Маринки нет и живет она с

братом.

Сама Марина ничего не говорила, но это как раз не удивляло. Не начнешь же исповедоваться

на пустом месте. Как-то коснулись в разговоре его

семьи, и он объяснил, что его родители погибли давно, а растили его бабушка с дедушкой.

Трагедию из этого не делал, горе оно и есть горе, чего

утрировать столько лет прошло. Всё пережито, прожито. Всё сложилось так, как сложилось.

— Родителей уже нет. — Вздохнула и добавила, смутившись: — Ты тоже ничему не

удивляйся.

— Хорошо, не буду, — спокойно пообещал Мажарин.

Маринка улыбнулась его невозмутимости и качнула головой. Не очень приятно выдавать о

своей семье такие факты, но придется рассказывать:

откровенность всегда требует ответной откровенности.

— Егор… это мой брат… Он мне только по отцу брат. Матери у нас разные, у отца была

другая семья. Жена, ребенок. У мамы была связь с отцом.

Мама умерла в тридцать восемь лет от инсульта, мне было двенадцать. Всё внезапно

случилось, неожиданно. Отец взял меня к себе. Жена была

против, семья развалилась, братик меня возненавидел.

— Папа погулял. А ты причем?

— Вот и я не знаю.

— Брат старший?

— Да. Он на десять лет меня старше. Сам понимаешь, в двадцать два года получить

неожиданный подарочек в виде сестренки… Он так и не

смирился с этим. Он не считает меня сестрой, я для него чужой человек.

— Чем занимается?

— У него фирмы туристические. От отца. Но, по-моему, дела там идут не очень хорошо.

Поэтому он сейчас вообще не в себе.

— Тебя долбит.

— Угу.

— Это очень шаткий бизнес, его завалить много ума не надо. Ветер подул не в ту сторону, и

всё.

— Да. А Егор хочет, чтобы всё само делалось и само работало.

— Само. Само ничего не бывает. Ну, лично у меня, — хмыкнул Мажарин и замолчал,

ожидая продолжения.

Но Марина молчала тоже, решив, что всё уже сказано, и налила им кофе.

— Пойдем на диване поваляемся.

— О, да-а, сейчас в самый раз на диване поваляться. — Взял свою кружку.

— Иди, я посуду помою и приду.

Убрав со стола, Марина пришла в гостиную. Уселась рядом с Сергеем и посмотрела на него

долгим немигающим взглядом. Улыбающимся и

загадочным.

— Мажарин, а ты не москвич.

Он сразу рассмеялся, услышав ее уверенные слова.

— Почему ты так думаешь?

— Рожа у тебя питерская, — улыбнулась Маринка. — Интеллиго. Вас ни с кем не спутаешь.

— Правда? — расхохотался он. — Ну да. Я родился в Питере и жил там до десяти лет, пока

родители живы были.

— Видишь, как я на тебя запала. На интеллиго.

— Особенно в парке с гвоздодером я был как никогда интеллигентен.

— Когда орал «пошли все нах*й»?

— Не ругайся.

— А я не ругаюсь. Я за тобой повторяю.

— Не повторяй за мной всякие гадости. Вот дед меня и приучил к пробежке.

— Спортивный дедуля был?

— Угу, — кивнул Мажарин. — С утра зарядка, гантельки, пробежка. Как вспомню… шесть

часов утра. Серёга, вставай. А мне оно нафиг надо. Я с

Витьком полночи прошлялся, спать хочу. Не пойду, говорю, никуда.

— А он? Ругался? — Маринка прилегла, подперев голову рукой.

— Нет, у него другая метода была. Очень простая. Но очень действенная.

— Какая?

— Сейчас скажу, — засмеялся Сергей. Смех рвался так безудержно, что пришлось сделать

над собой усилие, чтобы говорить спокойно. — Не

пойду, говорю. А он мне: «Лежишь? Ну, лежи дальше. Как мешок с дерьмом». И уходит.

Маринка захохотала, заваливаясь на подушку.

— Угу, — продолжил Мажарин со смешком, — вот я лежу и думаю: «Старик побежал. А я

что мешок с дерьмом?» Поднимаюсь и вперед. Бегу,

матерюсь про себя, нахрена мне оно надо. А потом ничего, разбегаешься, давление

поднимется, взбодришься… хорошо уже… — рассказывал,

отпивая периодически кофе из кружки, — домой придешь, бабуля конфетку даст за подвиг…

ей меня жалко, она деда ругает. А у него на всё про

всё один ответ: «Шурка, ты мне из пацана бабу не делай!» Пусть бежит… идет, делает…

— Ясно всё с тобой, — заулыбалась Маринка, так живо представив обрисованную картину.

— Я примерно такая же мажорка, как и ты. Ты даже

помажористей меня будешь.

— Нет, Мариша. Мажором надо родиться. Я не мажор и никогда им не буду. Мне не

суждено.

— Почему?

— Потому что у меня к деньгам другое отношение. Я отдельно, деньги отдельно.

— Как это? Ты на бирже играешь. Делаешь деньги на деньгах.

— Именно поэтому к деньгам я отношусь легко, это для меня обезличенные цифры, на

которых я работаю. Деньги — это мой рабочий инструмент.

У меня есть план. И планка, которую я не двигаю. Кто двигает, тот никогда не остановится и

в итоге сольется.

— А посчитать, просчитать? Прибыль, убыток.

— В процессе — никогда в жизни. Потом можно посчитать, когда прибыль на счетах осядет,

в процессе — никак. Моя работа — это оценка рисков

и выбор варианта. Выстрелит или не выстрелит. Максимально приземленно, без

надежд. Мечтатели не выживают. Эмоций никаких. Иначе

выгоришь изнутри, сожрешь себя. Все на этом ломаются. Отыгрываться нельзя, реванш —

не дай бог, — это смерть.

— Даже не думала никогда, что это так. Мне казалось там сплошная экономика, голова

сломается.

— Экономика, — усмехнулся Мажарин, — надувной пузырь. В котором, чтобы продать что-

нибудь ненужное, даже покупать это не надо. Но бабло

там настоящее, реальное. Игра на бирже, хоть и работа, все равно — игра. А мы игроки.

Играем на своих нервах. Первая задача — это убить

собственный страх. Убиваешь страх, жадность и работаешь. И держишь планку. Иначе

сольешься. Цель выполнил — идешь дальше, цель не

выполнил — идешь дальше. Убыток не считаешь. Упущенную прибыль тем более не

считаешь. Идешь на новую цель.

— А где ты этому учился?

— Тому, кто на это учился, дорога на биржу закрыта.

— Почему?

Мажарин рассмеялся:

— Потому что это, знаешь, как в том анекдоте… купил билет на семинар «Как не стать

жертвой лохотрона», дорого, но что делать…

— Точно! — расхохоталась Маринка.

— Пошли гулять, — вдруг сказал Сергей. — В кино сходим. Где-нибудь посидим потом.

Марина глянула в окно: ветер, пасмурно и промозгло, мелкий дождь липнет к стеклам.

— Дождик, — сморщила нос.

Серёжа многозначительно помолчал, а потом выдал со знакомым выражением:

— Лежишь? Ну лежи дальше…

Стэльмах вскинула взгляд, хлопнула Мажарина по бедру и расхохоталась:

— Блин!

— Работает метода, да? — довольно кивнул Серёжа.

— Работает. — Вскочила с дивана. — Пойду собираться. Одиннадцать утра. Самое время

идти в кино!

Глава 8

— Я хочу тебя.

— Серёжа…

— Сильно.

— Прекрати…

— Глубоко.

— Мажарин, закрой рот.

— В рот тоже хочу.

Маринка облизнула губы.

— И язык хочу. — Он говорил тихо. Даже не шепотом. Еще тише. Она больше читала по

губам, чем слышала. Но каждое слово действовало, как

реальное прикосновение.

— Зачем мы тогда сюда приехали? — шепнула ему в шею. — С таким же успехом можно

было дома остаться и из спальни вообще не выходить.

— Я уже наелся, напился и хочу секса, — сказал в ухо, обдавая горячим дыханием.

— Пьянь, — засмеялась Марина, поёжившись, и потянулась к его губам.

— Отвали.

— Неа, — смеющимся ртом приникла к нему.

— Отвали, говорю, — не разжимая рта.

— Не отвалю, говорю.

— На. — Мажарин засмеялся и расслабил губы, чтобы мягко поцеловать Маринку. Слегка

укусил. Его возбуждало даже слабое движение воздуха у

щеки — от ее дыхания. А она целоваться лезет. При всех.

— Ладно, потом пойдем в комнату, я тебя завалю.

— Сейчас меня завали. — Смотрел на нее с полуулыбкой. Сначала в глаза, таким взглядом,

от которого всё внутри переворачивалось; потом на

губы — жарко, и с таким желанием, которое оставляло без кислорода в легких.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

— Конечно. — Обвел указательным пальцем ее подбородок, нижнюю губу.

— Всё, Мажарин, тебя уже переклинило. Я вижу.

Скользнув рукой по лицу, обхватил за шею и притянул к себе. Крепко обнял за плечи.

Маринка рассмеялась и жарко поцеловала его чуть ниже уха.

— Что ты делаешь… — прошептал Сергей, сильнее стискивая Маринкины плечи и пытаясь

усмирить.

— Вы за стол сядете или так и будете валяться на диване? — спросил Витька, прервав

активный разговор и отвлекаясь на Марину с Сергеем.

— Мы уже обожратые, нам и тут хорошо, — довольно выдал Серёжа.

— Сладкая наша парочка. Мажар и Мажарочка, — посмеялся Савин.

— Завидуй молча.

— Марина, чего Мажара бушует?

— Спать его пора укладывать. Грудь требует.

Компания, сидевшая за столом, взорвалась веселым смехом. Все уже успели привыкнуть к

их откровенным шуточкам.

— И не только грудь, — добавил Мажарин.

— Маринка, так иди укладывай, не мучай, — засмеялась Нинка.

— Сейчас пойду.

— Придурки, — по-доброму усмехнулся Савин.

Как и планировали, на выходные уехали за город. Сняли дом и теперь наслаждались свежим

воздухом, природой и ничегонеделаньем. Правда

Мажарин с удовольствием всё свободное время провел бы с Маринкой в кровати, а не за

столом.

— Я ж говорил, поп-корн надо было купить.

— Зачем? — подняла на Сергея взгляд, и он еле заметно кивнул на Савина и его девушку.

— Попьют, поедят и телек сядут смотреть.

Марина, уткнувшись в мажаринское плечо, прыснула со смеха.

— Угу. Я тут для Витьки стараюсь, пошлости отпускаю, думаю, Олеся проникнется и

сделает ему приятно.

— Дошутишься сейчас, лебедь белая так проникнется, что пешком в Москву уйдет.

— Блин, об этом я не подумала.

Пока переговаривались между собой, прослушали, о чем говорили за столом ребята, и до них

донесся только обрывок фразы Савина:

— …волшебное слово.

— Пожалуйста, — скупо улыбнулась ему Олеся, «лебедь белая», как прозвал ее Сергей.

Наверное, потому что она была платиновой блондинкой и

часто картинно взмахивала рукой.

— Вот вообще не то говорит, вообще не то, — пробормотал Мажарин с улыбкой, — беги,

Витя, беги…

Марина, не сдержавшись, снова громко рассмеялась и снова привлекла к ним всеобщее

внимание.

— Всё, Мажарин, пошли отсюда, с тобой невозможно на людях находиться.

— Наконец-то, — проворчал он, поднимаясь с кожаного дивана. — Только воды надо взять с

собой, а то мне точно ночью в ломы будет вниз бежать.

Они свернули в кухню, и Маринка тут же оказалась прижатой к стенке.

— Отпусти меня, пьянь озабоченная, — хохотнула, не сильно вырываясь. — До комнаты

хоть дойди.

— Сама виновата. — Куснув за подбородок, отстал от нее и взял из холодильника бутылку

минералки.

Они взбежали на второй этаж.

— Господи, как тут сексом можно заниматься, тут же стены, кажется, картонные, —

выдохнул Стэльмах и наконец закрыла дверь в комнату, отрезая

их от внешнего мира.

На самом деле ей тоже давно хотелось уединиться, занявшись любовью, но не могла отказать

себе в удовольствии немного побесить Серёжку.

— Нормально можно. Витька сейчас пойдет свою амебу среди сосен выгуливать, Арсюша

Нинку тискать, не до нас им будет. Да и похрен мне на

всех, если честно.

Не дал Маринке и в комнату пройти, зажал тут же у двери. Взял в руки лицо,

поцеловал губы, сначала тепло скользнув по щеке. И что-то

оборвалось внутри сразу, рассыпалось. Наверное, остатки терпения.

— Замучила ты меня сегодня… — громко выдохнул.

Жар ее тела сквозь одежду. Прикосновение. Поцелуй. Влажное скольжение

языков. Цепная реакция, разрушающая реальность. И в голове

помутнело. Как будто темнее стало в комнате. Но свет сейчас не нужен. Они друг друга

знают на ощупь, на звук, на запах…

— Я знаю. Я специально… — поймала ртом выдох, захлебнувшись возбуждением.

Его возбуждением.

Почему от касания губ с ума сходили, черт его знает. Но присасывались, как полоумные, и

не могли отпустить. Вцеплялись до онемения. Начинали

кусать. Мучать. Просили друг у друга еще и еще, зверея от желания. Будто пили с губ и

языка, стремясь утолить дикую внутреннюю жажду.

Романтично-медленно ни хрена, блин, не получалось.

Сжав руками и делая глубокий рваный вдох, Мажарин приподнял Марину, придавливая к

двери своим телом. Она обхватила его ногами, и от

простого, но плотного соприкосновения с ним еще в одежде голова закружилась.

— Кайфа хочу… много… — горячим шепотом.

— Прям много?

— Да. Всю тебя затрахать. Всю… — Терся раскрытым ртом о шею. Слегка вонзал зубы.

Целовал.

Марина улыбнулась. Обвила рукой его плечи. Чуть надавила пальцами на гладкую щеку,

поворачивая к себе лицо. Приникла к его рту открытыми

губами, и они замерли, еще не целуясь. А только жарко дыша друг другом — проникаясь

взаимным желанием, заражаясь общим сумасшествием.

Кайф, говорит… Еще не разделись, а уже трясло не проходящей дрожью. Ломало. И если

просто представить на секунду, что случится нечто

невообразимое и им кто-то или что-то помешает… Ей-богу, лучше сдохнуть.

Мало поцелуев. Кожа нужна. Тело голое. Вся она. Вся Маришка.

Опустил на пол. Наплевав на пуговицы, стащил с нее кофточку через голову. Подтолкнув к

кровати, прижался со спины. Скользнул руками по

плечам, по груди, вниз. Расстегнул джинсы и чуть спустил их с бедер. Надавил ладонью на

горячий живот. Медленно двинулся по бархатной коже,

на мгновение замер пальцами у края трусиков.

И еще медленнее вниз…

— Моя Мариша… — хриплым шепотом. Взрывая россыпь мурашек по спине. Кажется,

только от его голоса, от того, как он произносит ее имя, еще

немного и она кончит. — Моя красивая, горячая девочка... — Поцеловал в шею. Лизнул,

оставляя влажную дорожку от ключицы до уха.

И снова дрожь по ее спине. Приоткрытые губы, сухо утыкающиеся в щеку.

Марина плотно прикрыла веки и зажмурилась, прикусив нижнюю губу. Прильнув к

Мажарину, тяжело задышала.

Вторая рука крепко сжимала ее плечи, будто не позволяя вырваться. А она и не собиралась.

Хорошо, что держал — ног не чувствовала, словно

проваливалась. Ничего не чувствовала, кроме его пальцев, касающихся горячей влажности.

Ничего. Только бы он не останавливался.

Сергей сжал зубы от желания, сворачивающегося в паху тугой пружиной,

представляя, как войдет в нее и что почувствует. Она тугая и

напряженная. Это будет глубоко и сильно. И им обоим будет хорошо. Очень хорошо.

Твою ж мать. Как хотелось этого кайфа. С ней по-другому не назовешь. Удовольствие, оно

спокойное. А они с Маринкой всегда с ума сходили. У

них всё бешено. Ненормально. Необъяснимо. Быстро. Пугающе. Но никак по-другому. Даже

если начинали ласкаться спокойно, все равно потом

всё летело к чертям. Каждое прикосновение — как по нервам; каждый поцелуй — с дрожью;

каждый толчок в нее — с лихорадочным стоном.

Уже знал ее всю. Изучил. Понимал. Читал по звукам, по шепоту, по дрожащим губам, по

яростно выгнутому телу. И следующий стон был стоном

протеста, смешанного с легким разочарованием, когда убрал руку. Но всего лишь для того,

чтобы уложить на кровать и содрать с нее джинсы. Снял

их, навис над ней, целуя. Она начала стаскивать с него футболку и случайно чуть царапнула

кожу ногтями — по спине пробежала волна мурашек.

Пока сбрасывал свои джинсы, смотрел на нее. Марина избавилась от лифчика и

отодвинулась подальше на кровати, села на середине. Безумно

красивая. Он мог смотреть на нее вечно. Бесконечно. Всегда он бы мог смотреть на нее,

трогать ее, спать с ней. Скудного света уличных фонарей,

которые светили в окно, достаточно, чтобы видеть Маришу всю. И в этом желтоватом

полумраке она еще красивее — тянущая руки, чтобы

поскорее обнять его. Слиться с ним. Они по отдельности уже не существовали.

— Ложись, — легонько толкнув, уложил ее на спину, шире развел колени. Шелково и

влажно скользнул языком по внутренней стороне бедра.

Глаза сами собой закрылись, всё тело дрогнуло предвкушением. Боже, как она хотела, чтобы

он ласкал ее вот так. Языком. Там. Мягко и горячо.

Вновь и вновь срывая с губ просящие стоны. Пусть это будет бесконечно. Мучительно.

Бесконечно мучительно.

Еще, еще…

Он очертил и надавил языком на твёрдый бугорок клитора, сжал губами.

Такое непередаваемое удовольствие ласкать ее там. Доводить языком. Вылизывать

набухшую, возбужденную, безумную. Всю ее чувствовать.

Пульсацию. Жар. Дрожь живота. Натянутость мышц.

— Серёженька, — не говорила, не шептала. Просила, стонала, выстанывала. Тяжело дыша и

выгибаясь.

Она скоро кончит. Уже близко.

Приподнялся, нависая, и некоторое время смотрел на нее, раскрытую перед ним, горячую.

Расплавленную острой лаской.

— Моя Мариша… сейчас тебе будет хорошо… — Поцеловал в губы и медленно вошел в нее.

Горячий язык скользнул по ее языку, и Марина вздрогнула знакомой дрожью. По ягодицам

прошел озноб, и тут же горячие волны встряхнули

обессиленное ласками тело. Ногти безжалостно впились в его плечи. И в ответ он так же

безжалостно вдавил ее в кровать, глубоко двигаясь, хотя

глубже некуда. Сильнее. Пока она не утихла под ним, не перестала яростно сжимать его

своими мышцами. Кусать, стонать…

— Да, моя девочка, вот так хорошо… умница.

Она еще тяжело дышала и выдала что-то похожее на смех. Гортанное и хриплое.

Удовлетворенное.

— Всё, теперь можно лямурить, как я хочу… — Скользя пальцами вверх по ее животу. По

груди — сжимая.

— Я даже знаю, как ты хочешь.

Он привстал на руках, и Марина перевернулась на живот, втайне удивляясь. Боже, тело стало

мягкое, но неповоротливое, будто разобранное по

суставам. Поэтому она удовольствием распласталась на постели, позволяя Мажарину

уложить себя так, как ему будет удобно.

— Кайф, кайф… — Навалился на нее, чуть согнув одну ее ногу в колене. Еще не взял снова,

просто придавил собой, почти не удерживая веса,

впитывая в себя ее дрожь.

Да, кайф… без внутренней гонки, что не успеет, не получит. Без рывков и смятения.

Расслабиться под ним. С сумасшедшим наслаждением, просто

отдаться, чувствовать всем телом его удовольствие. Быть с ним. Знать, как хорошо ему…

Она на секунду напряглась, когда он снова погрузился в нее и замер. Приподнялся на локтях,

немного освободив от своего веса и дожидаясь

свободного вдоха, который покажет, что можно продолжать.

Сквозь стиснутые зубы Марина застонала и выдохнула.

Почти без дыхания в такой позе, без возможности двигаться и как-то управлять, помогать. А

только бессильно, задушенно стонать и терпеть вновь

начавшуюся сладкую муку. Язык, ласкающий спину. Влажные поцелуи на плечах. Сначала

осторожные толчки, потом горячие быстрые.

— Мариша моя… Только я буду тебя трахать… только я буду с тобой спать… только я… я

всегда буду тебя трахать, всегда, всю жизнь… только я…

— шептал прямо в ухо, иногда приглушенно рыча.

Натужно застонав, Марина сжала в кулаках покрывало. Мажарин стиснул ее запястья, снова

плотно наваливаясь и парализуя.

Это было, как обещал, — глубоко и сильно. Снова внутри палящий жар и удовольствие по

венам кипящей кровью. Пересохшее горло. Сладкое

бессилье. Неотвратимо накатывающий оргазм…

— Иди ко мне, — перекатился на спину и увлек ее на себя.

Она уселась на него, поерзала. Нависла, загнанно дыша ему в губы. Будто хотела что-то

сказать, но не смогла и лишь застонала.

— Я знаю, знаю… — надавив ладонями на ягодицы, заставил скользнуть на себе вверх.

— Не могу говорить, — сухо сглотнула, откинув от лица спутанные волосы. Приникла ртом,

но не целовала. Он целовал.

Ласкал языком, целовал приоткрытые губы. Сухие, искусанные. Шею. Грудь. Обводя языком

и втягивая болезненно напряженные соски в рот. Чуть

прикусывал. Чувствовал, что она уже начинает дрожать внутри, двигаясь на нем быстрее,

ускоряясь.

Уже близко. Совсем близко. Горячо в ней, скользко от страстной влаги. Невозможно сладко.

Невыносимо хорошо.

Пальцы с силой впились в бедра. Рефлекторно. До синяков.

И первый спазм, заставивший ее рвано беззвучно вздохнуть и выгнуться…

Сильнее в нее, сильнее…

До последней дрожи. До вымученного стона. До свободного вздоха…

Крепко обнял ее, еще трясущуюся, опьяненную. Взмокшую. Всю им пропитанную.

Она в кольце его рук задышала свободнее.

— Серёженька, мой дорогой, мне так хорошо, очень хорошо.

— Волшебное слово.

— Спасибо, милый, — с тихим слабым смешком.

— Не то говоришь, — посмеялся он, словно смех этот выдохнул.

— Я знаю, — и она, удушливо посмеявшись, поцеловала.

Мажарин сдавил руками ее голову. Твердо прижался ко рту, глубоко скользнув в него

языком. Так горячо у нее. Жарко. Он хотел быть там, войти и

коснуться этого жара. Шелкового влажного языка. Нежной щеки изнутри, твердого нёба...

Прямо сейчас. И, наверное, умереть от этих ощущений.

Марина оторвалась и зашептала:

— Я очень хочу, чтобы тебе было хорошо, очень хочу… — Мягко и широко лизнула шею.

Всосала кожу с поцелуем. И плевать, что засос будет на

видном месте.

Она хотела. Да, очень. Горела желанием получить его удовольствие. Разбить его

в нем. Умертвить и оживить. Руками, губами. Горела, как

безумная…

Сдвинулась с него, всё еще чувствуя свою слабость. Сползла вниз по крепкому телу.

Погладила его. Нежно. Сомкнула пальцы у самого основания и чуть сжала.

Дыхание у Мажарина оборвалось, и живот свело судорогой предвкушения.

Обхватив губами головку, слизнула обильную влагу. Прошлась языком по всей длине.

Убрала руку, горячо и туго вобрав его в себя. Медленно

ласкала, быстро доводя до сумасшествия. Без рук. Только губами и языком.

Заставляя запрокидывать голову и вжиматься в постель от

накатывающих судорог. От нежности и твердости. От жара. Того самого. Глубокого, до

стенки глотки.

Что-то прошептав, неразборчивое сладко-бредовое, погладил ее щеку. Низко застонал.

Она застонала тоже. Едва слышно. И этот тихий звук,

прокатившийся по телу вибрацией, убил последние остатки самоконтроля.

Жар захлестнул, пробивая новым потом. Стиснув зубы, Сергей внезапно вздрогнул. Хотел

оттолкнуть от себя, но Марина перехватила руку, и он, не

сдержавшись, чуть выгнулся. Глубоко толкнулся ей в рот и кончил, взрываясь каждой

клеточкой своего тела.

Отпустив его, она сглотнула. Лизнула бедро, словно вытерла язык.

— Грязненько получилось, да, — хрипло и с трудом проговорил, запустив пальцы в волосы и

сжав ее голову. Подтягивая на себя вверх, хотя сил в

руках не было.

— Я тебя попробовала. Поела…

— Вкусно?

— Кайф. — Легла ему на грудь, уткнувшись лицом во влажную шею. — Я обожратая

сексом.

Он поцеловал ее запястье, улыбнулся и слабо обнял.

Глава 9

Душ приняли вместе, но не отмылись. Кажется, им теперь вовек друг от друга не отмыться.

Неважно, что вместе они недавно, важно, как прошло у

них это время.

Каждая минута рядом. Бок о бок, кожа к коже. Продолжая мысли друг друга. Порой,

угадывая.

В комнате до сих пор стоял тяжелый запах секса. Забавно… Похожий на запах жженых

спичек. Серы. Оттого, наверное, он такой въедливый. Всё

им пропиталось. Постель. Разбросанная по полу одежда. Воздух. Еще звенящий и

вибрирующий от их вскриков и стонов.

Они улеглись, сплелись, обнялись. Не прикрываясь одеялом. Маринка уткнулась Сергею в

грудь и вдохнула. Ей очень нравилось, как от него

пахнет. Все женщины на запах реагируют, она не исключение. Еще при первой

встрече оценила его парфюм. Аромат туалетной воды,

раскрывающийся на теплой коже, становящийся живым… Что-то невообразимо вкусное,

сводящее с ума. Парфюм у Мажарина дорогой. Большие

деньги он мог вбухать за три вещи: парфюм, обувь, кожаная куртка. Остальное по

потребности.

Очень много она узнала о Мажарине за короткое время. Больше, чем о некоторых и за годы

общения. Они же жили вместе. Каждую минуту

проводили вместе. Разговаривали, делились чем-то. Обсуждали что-то. Всё подряд. Обычно

и буднично, без давления друг другу на мозги. Она

тоже делилась с ним своими мыслями. Чем могла… Хотя совсем от этого отвыкла. Ее мысли

и переживания давно уже никого не интересовали. Но

то, что ему можно услышать, он услышал.

Заснули быстро. Без разговоров и перешептываний. Уставшие, пресыщенные, утомленные.

Проснулась Марина от поглаживаний по спине. По

уверенности прикосновений, поняла, что Серёжа не спит.

Интересно, сколько они проспали? Недолго, видимо. Потому что даже лежали в том

положении, в каком заснули: на боку, лицом друг к другу.

Маринка, чуть выше на подушке, обняв Мажарина за плечи и прижав к себе его голову.

— Мажарин, ты когда-нибудь будешь нормально спать? — проговорила тихо, с хрипотцой

после сна.

Сергей поцеловал ее в ложбинку между грудей.

— Никогда. Я уже выспался.

— А который час?

— Часа четыре.

— А-а, ну тогда понятно. Твое время. Был бы дома, побежал к ноуту сводки свои смотреть.

— Это у Витьки сводки, а у меня статистика. И я, кстати, ее уже проспал. Она по часам

выходит.

— Ну и слава богу, — вздохнула Марина.

— Пошли гулять.

— Чего? — засмеялась, невольно взбодрившись от собственного смеха.

— Я выспался и хочу гулять. А иначе зачем мы сюда приехали? С таким же успехом можно

было дома валяться.

— Не повторяй за мной.

— Это же не гадости, можно повторять.

Марина беззвучно засмеялась, вздрогнув в его руках всем телом. Пошевелилась, разминая

затекшие суставы.

— Ладно. Пойду один. И пусть тебя совесть замучает.

— Куда ты собрался?

— На улицу, подышать. И вообще я есть хочу.

— С этого и надо было начинать. Вот ты беспокойный…

— Я не беспокойный, я активный. У меня свой ритм жизни, говорил же, не удивляйся. — И

правда потянулся, встал с кровати и стал собирать свои

разбросанные по комнате вещи.

Марина включила ночник и проворчала:

— Я и не удивляюсь. Мне бы теперь тоже шмотки свои найти. А то как ты без меня гулять

пойдешь?

— Никак. Руки сюда. — Натянул на Маринку свою толстовку. На себя — водолазку. Закинув

на плечо плед, подождал, пока Стэльмах влезет в

джинсы.

Они, заговорщицки перешептываясь, вышли из комнаты, спустились на первый этаж и

свернули в кухню.

— Ты правда хочешь есть? — спросила Марина, включая свет.

— Угу.

— Сейчас я чего-нибудь найду, — заглянула в холодильник. — Есть еще мясо и рыба. Что

будешь?

Мажарин подумал.

— Рыбу. Мутит уже от шашлыков. Только не разогревай, холодную хочу.

— Ладно. На веранду пойдем?

— Да.

— Тогда чай возьмем и конфеток.

— Зачем чай? Давай вина возьмем.

Марину разобрал смех:

— Пошли гулять, говорит. Сам на кухню и пьянствовать. В пятом часу утра. Скоро эти

встанут, а тут всё сожрато и выпито.

— А кто им виноват, — усмехнулся Мажарин.

С конфетами, яблоками, вином и рыбой, запеченной на мангале, устроились на открытой

веранде. Маринка сразу продрогла от влажной свежести.

Сделала несколько больших глотков вина и уселась Мажарину на колени, он накинул ей на

плечи плед и прижал к груди, согревая.

— Серёжа, иди за курткой, замерзнешь в одной водолазке.

— Нет, мне не холодно.

— Слушай…

— Чего?

— А что это за статистика? Чего ты там смотришь?

— События ловлю. Если в Европе ничего важного не происходит, иду на азиатские рынки. И

наоборот. В 02.30 Новая Зеландия приходит.

— Зачем она тебе?

— Новая Зеландия металлами рулит. И Австралия. А я на товарняке сижу. Сырье и металлы.

Это когда только начинал, ночами сессии отлеживал,

разбирался что и как. Сейчас уже нет. Если цифры выходят по ожиданиям, то спокойно

спать иду. Если есть что интересное, запускаю свои

варианты.

— А-а-а… — понимающе протянула она.

Он усмехнулся:

— Есть дебилы, которые сидят и пялятся часами, не решаются в сделку войти. Особенно

когда онлайн-котировки начинают меняться. Сразу шлют

свои планы в задницу. Я не сижу, не пялюсь. Ордера по лосту и профиту ставлю, полчаса

мониторю и ухожу. Утром котировки с телефона смотрю.

Всё.

— Это ж столько всего проанализировать надо…

— Аналитикой другие занимаются. Мы не анализируем. И аналитиков этих мы не

перевариваем.

— Почему? — удивилась Марина.

— Падлы. Как наанализируют, блин, кучу вариантов, мучайся потом: то ли «мишек»

нагибать, то ли «бычков» на мясо резать, — посмеялся.

— Я думала у тебя акции какие-нибудь, валюта…

— На этом много не поднимешь. Можно закинуть, конечно, часть прибыли в «бумаги», если

инсайдеры сольют, что они стрельнут через год-два.

Бонусом. А так, нет. Обороты на этом не увеличишь. Капитал особо не нарастишь.

— А тебя план капитал нарастить? — оттолкнувшись от его груди, улыбнулась.

Мажарин улыбнулся тоже. Знающе, таинственно.

— У меня план войти в сделку века.

— Чтобы за раз много хапнуть?

— Нет. За раз хапнуть так, чтобы всю оставшуюся жизнь ничего не делать.

— А так можно? — спросила с заметным удивлением.

— Можно, — снова улыбнулся, — если капитал есть. Как сольют мне важную инфу про

какое-нибудь эмбарго, как влуплю… Главное уйти вовремя.

Марина слезла с Мажарина и уселась рядом, чтобы позволить ему поесть. Сама раскусила

шоколадную конфету с тягучей фруктовой начинкой и

запила ее белым вином. Тепло уже стало внутри. Горячо. От вина и от Серёжкиных рук. Она

окончательно проснулась, надышавшись Мажариным

— его энергией, силой, внутренним настроем. Заразившись всем этим, как всегда.

— Блин, я даже не причесалась… — Тронула спутанные волосы. Убрала их на одно плечо,

заплела в косу.

— Беда какая. А то я тебя лохматой не видел. — Заправил за ухо выбившийся локон.

Маринке внутри стало еще горячее от этого простого жеста. В нем было больше тепла, чем в

любых словах. Для нее. Серёжка всегда так делал,

наверное, сам не замечая. Все время трогал ее. То волосы поправлял, перебирал, то просто

касался, гладил, брал за руку. Она уже не могла без этого

жить, сама все время тянулась к нему.

Марина, привстав, оперлась коленом на мажаринское бедро и обняла Сергея за плечи.

Навалилась. Крепко прижалась губами к щеке.

— Мажарка мой… небритый…

Он придушенно засмеялся:

— Дома побреюсь. Тут мне лень.

Со вздохом Мариша отстранилась, присела рядом, хрустнула красным яблоком. Любила их

больше, чем зеленые. Совсем другой у них вкус и

аромат.

— Серёжа?

— Что? — Устроился на плетеном диване удобнее, откинулся на спинку и взял тарелку с

рыбой.

— А вот эта Олеся… Они с Витей встречаются или что у них? Я что-то не поняла.

— Он уже год по ней сохнет. Это всё, что я понимаю.

— Сколько? — чуть не подавилась яблоком. — Зачем?

— Не знаю зачем, — усмехнулся Мажарин.

— Серёжа, представь, ты бы по мне год сох. До первого секса. — Весело рассмеялась.

— Угу, — кивнул, жуя, — два с половиной. Аж самой смешно, да? — Тоже глянул на нее с

неприкрытым весельем. — Я вообще не знаю, зачем он

ее сюда привез и как она на это согласилась. Ты ж ее видела. Там, как ты говоришь,

интеллиго.

— Знаешь, Витя тоже далеко не гопник.

— Не, там совсем интеллиго. Витьке надо поживее девочку. Хотя кто знает... Раскрутит ее,

может быть.

— Нет, — уверенно заявила Стэльмах. — Она не будет с ним. Это точно.

— Почему?

Марина помедлила. Вчера поймала брошенный Олеськой на Савина взгляд, и этот

случайный взгляд сказал ей всё. Когда парень нравится, не так на

него смотришь. Когда нравится — смотришь и горишь. Глаза блестят. А Олеся на Витьку

тускло смотрела, с пренебрежением.

— Она на него смотрит… как на мусор. Не будет она с ним.

— Сам разберется.

Марина вздохнула. Снова съела конфету и сделала глоток кисловатого вина. Вроде бы нужно

быть спокойной, но какая-то безвольная радость

прорывалась из груди. Отдавалась жаром в руках, заливала краской лицо. Наружу рвалась.

Будто в груди ей было места мало.

— Ого у вас тут праздник, — сонно пробасил Витька, выходя из дома и потягиваясь.

— Тебе чего не спится? — спросил Мажарин.

— Того, — хмуро отозвался Савин.

— Витёк, не грусти, купи себе «Алёнку», — поддел друг.

Савин замер на Мажарине непонимающим взглядом.

— Я про шоколадку, — уточнил Сергей.

— А я думал, ты про проститутку.

— Я тоже так подумала, — сдержанно усмехнулась Марина.

— Или проститутку. Тоже вариант.

— Иди ты нахрен, — бросил Витя.

— Тащи стакан, — посмеялся Сергей. — Будем тебе настроение поднимать.

***

— Всё, я плыву, — сказал Мажарин, закрыл крышку ноутбука и поднялся из-за стола.

— Меня тоже валяет и валяет.

Маринка лежала на диване и смотрела телевизор. Щелкала каналы туда-сюда,

иногда находя что-нибудь интересное. Сергей уселся сверху,

просунул руки ей под спину, обнял и положил голову на грудь.

— Разбуди меня через полчаса.

— Ты так будешь спать? На мне? — Погладила его голую спину.

— Я бы с удовольствием. Но, боюсь, засну, расслаблюсь и раздавлю тебя. — Соскользнув с

нее на бок, устроился рядом.

— Чего полчаса? Поспи нормально.

— Нет. Полчаса. А то высплюсь и буду потом снова всю ночь из угла в угол ходить.

— Ой, то есть, мы сегодня спать ляжем, как нормальные люди?

— Вроде того.

Улегся удобнее. Марина приподнялась выше на подушке, обняла его за плечи и

уткнулась губами в волосы. Мажарин заснул сразу, минуты,

наверное, не прошло. Вырубился, как по команде.

Через полчаса Марина обняла его крепче, прижалась щекой к щеке. Жалко будить, но сказал

надо.

Сергей зашевелился, сжал ее запястье. Вздохнул.

— Всё?

— Угу. Полчаса прошло.

— Блинов хочу. Нажарь блинов.

— Тебе блины приснились?

— Нет. Просто захотелось. И лапшу куриную хочу. Домашнюю.

Маринка откинулась на подушку и уставилась в потолок.

— Чё мозг рухнул? — посмотрел на нее сонным смеющимся взглядом.

— Ага. Я блины-то не умею печь, он лапшу требует.

— Ладно, тогда поеду к той, которая умеет варить куриную лапшу. — Соскочил с дивана и

схватил со стола телефон. Позвонил кому-то. Миленько

поговорил, сказав, что вечером заедет.

Маринка немного опешила. Замолчала. Еще не собралась с мыслями, не решила, как

реагировать, но быстрой горячей волной затопило неприятное

чувство. Такое острое и болезненное, что она не сразу смогла с ним справиться.

Наверное, в ее лице тоже что-то изменилось, потому что Мажарин сначала весело глянул на

нее, потом уставился более сосредоточенно.

— Ты чего?

— Ничего, — проворчала и сползла с дивана. Собралась выйти из комнаты, но Сергей

перехватил. — Пусти!

— Не пущу. Я ж пошутил. Бабуле позвонил. Поедем вечером поужинаем, не будем ничего

готовить.

— Шуточки у него, — возмутилась Маринка, уже не вырываясь. — Я тоже сейчас чего-

нибудь захочу и пойду мужику какому-нибудь позвоню.

Скажу, что приеду. Посмотрим, как тебе приятно будет.

— Тебе нельзя так делать.

— Почему это?

— Потому что я сразу кого-нибудь на*бну. — Прижав ее к себе, поднял над полом.

— Интеллиго, блин.

— Вот именно, что блин. Ладно, пошли блины жарить. Я тебя научу. Там ничего сложного.

Сваливаешь всё в одну миску и взбиваешь миксером.

— Хороший рецепт.

— Отличный просто.

— Пойдем. Свалишь мне всё в одну кучу, что там нужно для блинов, а я взобью миксером.

Это я умею.

В общем, так они и сделали. Мажарин смешал все ингредиенты в глубокой стеклянной

миске, вручил Маринке миксер и отвлекся на телефонный

звонок. Когда через пару минут вернулся, увидел, что вся кухня в муке, Маринка тоже.

— Вот ты у меня рукодельница, — хохотнул он. — С миксером тоже нелады?

— Я сейчас всё уберу и сделаю как надо.

— Иди отсюда. Тебя на кухню можно приводить, только чтобы на столе отлямурить. Больше

тебе тут нечего делать. С твоими кулинарными

способностями.

— Нет! — захохотала она. — Это дело чести!

Блины они спекли, конечно. Правда сожгли парочку, пока целовались. Потом ели их с

абрикосовым вареньем.

И только чуть позже до Марины дошел смысл сказанного: что к бабушке они поедут вдвоем.

От этой мысли она сразу разволновалась, сама не зная почему.

— Серёжа, а ты сказал, что со мной придешь?

— Нет.

— Надо сказать.

— Не надо.

— Неудобно будет, неловко.

— Мне лучше знать, как удобно.

Стэльмах вздохнула:

— И ей и мне будет неудобно.

— Зато мне удобно.

— Блин! — возмутилась его непробиваемости. Но уже знала точно, что, если Мажарин что-

то решил, так и будет.

— Блин у тебя в тарелке. Намазывай вареньем и не спорь со мной, я лучше знаю, — оборвал

пререкания.

Маринка смирилась. Что ей еще оставалось?

***

— Надо было успокоительного тебе накапать.

— Зачем? — невозмутимо спросила Марина, готовясь выйти из машины. Они подъехали к

дому и остановились у подъезда. — Я не нервничаю.

— Не рассказывай мне. — Видел, что нервничала. Терла запястье, будто ей часы мешали.

Она всегда так делала, когда сильно волновалась.

— Потому что! — воскликнула Марина и, ничего больше не добавив к выразительному

высказыванию, вышла из авто. Поправила платье на бедрах,

достала с заднего сиденья торт.

— Пойдем, — обхватив Маринку за талию, Сергей быстро ввел ее в подъезд. — Я не давлю

на тебя и ни к чему не обязываю. Не могу же я сказать:

Мариш, ты дома посиди, а я сгоняю к бабуле лапшу пожрать. Как-то некрасиво это, мне

кажется. Так нельзя. А вот съездить в гости вместе —

можно. Познакомимся, поужинаем, поговорим. В этом ничего такого нет. Бабуля-мамуля у

меня понимающая.

— А чего ты тогда ее не предупредил?

— Она разволнуется. Незачем это.

— А-а, и ты решил ее просто огорошить.

— Угу, быстрее в себя придет, — улыбнулся Мажарин. Они поднялись на второй этаж. — А

то будете сидеть весь вечер, как две неврастенички.

— Я-то конченная неврастеничка, мне уже ничего не поможет, а бабулю-мамулю

надо поберечь, это точно, — поиронизировала над собой

Стэльмах.

— Люблю твой юмор, — кивнул и вдавил кнопку звонка. — И она знает, что ты живешь со

мной. Я не могу делать вид, что тебя в моей жизни не

существует…

С той стороны послышалась протяжная трель, и дверь сразу открылась. Сергей, кажется,

продолжил бы фразу, но оборвался.

Конечно, бабушка знала, что они живут вместе. Марина поняла, что отношения у Серёжи с

ней близкие и доверительные. Он звонил по нескольку

раз на дню, спрашивал, как у нее дела, чем занималась, куда ходила, как самочувствие. И сам

отчитывался: куда съездил, что сделал.

— Привет, — улыбнулся и мягко втолкнул Маринку в квартиру.

Пожилая женщина немного растерялась, но быстро стерла с лица следы волнения и

улыбнулась по-доброму:

— Здравствуйте, милые, здравствуйте 0e501f. Сынок, а что ж ты не предупредил. Я же… у

меня всё по-простому…

— Нам так и надо, мы просто поужинать.

— Добрый вечер, — краснея от неловкости, поздоровалась Стэльмах и представилась. —

Марина. Это к чаю. — Вручила бабушке Мажарина торт.

— Спасибо, чайку обязательно попьем. Ну, меня можешь звать баба Шура или тётя Шура,

как тебе будет удобно.

— Хорошо, — улыбнулась Маринка, решив остановиться на варианте «баба Шура».

— Тогда мойте руки, и за стол.

Сергей, взяв Марину за талию, подтолкнул вперед по коридору и провел в ванную. Они

вымыли руки. Первые волнительные минуты прошли, и

Марина вздохнула свободней. Раз Мажарин спокоен, чего ей волноваться. И бабуля-мамуля

с первого взгляда ей понравилась.

Прошли на кухню и уселись за круглый стол, накрытый клетчатой красно-белой скатертью.

— Рассказывайте. Как дела? — спросила баба Шура, расставляя тарелки.

— Хорошо. Маринка лапшу не умеет готовить, поэтому сегодня мы ужинаем у тебя.

Хорошее начало, усмехнулась Стэльмах его словам. Сразу сдал ее с потрохами.

— Это не страшно. Я тоже когда-то ничего не умела готовить, — невозмутимо откликнулась

женщина.

Марина думала, что Сергей будет еще что-то объяснять, рассказывать, но нет. И бабулю,

видимо, этот ответ удовлетворил. Прежде чем занять место

за столом, она чуть сжала его плечи, погладила по голове и быстро поцеловала в макушку.

— Соскучилась, — сказала, словно извиняясь за несдержанность. Села, не торопясь браться

за ложку и есть. Всё смотрела на него с нежностью и

неприкрытой любовью. — Давно не заезжал.

— Некогда.

— Ну да. — Баба Шура перевела взгляд с него на Марину и улыбнулась понимающей

улыбкой. — Вы ешьте, ешьте! Вот перец, если нужно. Я

заранее извиняюсь, вдруг пересолила, я могу, Серёжа знает.

— Всё нормально, — сказал он.

— Да-да, всё вкусно, — подтвердила Марина.

Дальше разговор потек спокойно и обыденно. О разном. О мелочах, о делах и мелких планах.

Марина так и не дождалась к себе каких-то вопросов.

Ничего такого баба Шура не спрашивала, будто уже всё про нее знала и видела не в первый

раз. На редкость деликатной женщиной она оказалась.

И совсем расслабилась Мариша, успокоилась. Необходимость что-то о себе рассказать

всегда вызывала в ней напряжение. Не потому, что у нее

куча секретов, а потому что делиться чем-то личным не привыкла. Трудно ей это давалось.

Очень. Отвыкла от подобных откровений. Говорила с

душой, но не по душам…

Задержавшись в гостях, приехали домой поздно и сразу улеглись спать. Проснулась Марина

первая. Резко, словно от толчка в грудь. И не потому,

что кто-то разбудил ее, нет. От внутреннего толчка проснулась, от какого-то эха. С

ощущением тревоги и беспокойства.

Не только любимых и близких чувствуешь кожей. Сердцем предчувствуешь. Врагов тоже.

Может быть, даже сильнее. Всей кожей! Спинным

мозгом!

Вот и Маринка сидела на кровати с бешено колотящимся сердцем, ощущая, как холодные

колкие мурашки табуном бегут по позвоночнику.

Мажарин спокойно спал. Она осторожно взяла его за руку. Просунула свою ладонь под его,

еле сдерживаясь, чтобы не сжать крепко. Разбудит же…

Но хотелось вцепиться в эту сильную руку (и в него самого, в Серёжку!), чтобы

почувствовать себя в безопасности. Так хорошо с ним, словами не

высказать.

И никто не запретит ей думать, что это любовь!

Хотела думать, хотела так чувствовать! Что это любовь! И говорила себе, что любит его!

Страшно, боже, как страшно всё это потерять.

Кажется, она без него уже не сможет. Точно не сможет.

Все-таки сжала его руку, сама не заметила. Сергей, проснувшись, пошевелился. Приподнял

голову.

— Мариш… Ты чего сидишь, как привидение?

Маринка не сразу нашлась с ответом. Да и ком в горле мешал выдать хоть звук.

— Сон тревожный приснился. Заснуть теперь не могу. — Это практически правда. Вся ее

жизнь до Мажарина — дурной сон, страшный кошмар.

— Ложись. — Потянул ее к себе.

Она послушно улеглась, вжавшись в него спиной. Он плотно и тепло обнял ее за плечи.

— Серёж, — несмело позвала.

— Что?

— Поехали куда-нибудь.

— Поехали.

— Давай уедем куда-нибудь, — громче сказала Марина, подумав, что ослышалась.

Или Мажарин ее не слышал. Не мог же он просто так

согласиться. Она не верила.

— Давай уедем, — повторил.

Марина резко повернулась к нему, потом, снова вскочив, села на кровати.

— Я серьезно! — сказала так громко, что Мажарин зажмурился.

— Чего ты орешь? Понял я.

— Серёжа, проснись! — все еще не веря, тряхнула за плечо.

— Что? — выдохнул раздраженно. — Легли спать, как нормальные люди. Теперь я сплю, ты

не спишь.

— Я говорю, что хочу уехать куда-нибудь. Поехали вместе.

— Ты прямо сейчас хочешь это решить?

— А когда? Сейчас.

— Действительно, — усмехнулся он и потер лицо. Глубоко вздохнул и произнес тверже,

убедительнее для Марины: — Поехали, я же сказал. Я в

этом году никуда не ездил, не до того было. Даже в Питер к своим. А они обижаются. У меня

там тётка с дядей, брат двоюродный. Хочешь, через

Питер поедем? Весело будет.

— Хочу, — счастливо выдохнула Маришка. — А потом можно в Хельсинки. Или на пароме,

или на поезде. По Скандинавии помотаться.

— Будем пить финскую водку и закусывать норвежской селедкой.

— Будем, — довольно кивнула Стэльмах.

— Всё? Теперь можно спать?

— Можно. — Снова улеглась, скрывая свою огромную радость.

Глава 10

Марина так нервничала, что ее затошнило. Домой, называется, приехала. Дом. Если только

сумасшедший. Мажаринская квартира ближе и роднее

— другой мир, где царят покой и безопасность.

Раньше всегда медлила, прежде чем заходить. Тянула время, боялась. Сейчас же наоборот

спешила. Нет у нее времени, совсем нет.

Пронеслась по подъездной дорожке, взбежала на крыльцо, рванула дверь.

Быстрее… Быстрее!

Только взять загранпаспорт. И всё. И уехать.

Не только из дома уехать, а вообще. С Мажариным хоть куда. Хоть на край света. Хоть в

Антарктиду. Хоть к пингвинам, хоть к белым медведям!

Пробежала по холлу первого этажа. Когда взлетала вверх по лестнице, слышала голос брата,

доносящийся со стороны кухни. Говорил так, словно

по телефону перед кем-то отчитывался. К словам не прислушивалась. Незачем. Некогда.

Неслась, прыгая через две ступеньки.

И какого черта он дома? Вот невезуха…

Но неудивительно. В это время он обычно дома, а позже пойдет на гульки свои, виски жрать

и по бабам таскаться.

Забежав в комнату, бросилась к ящику с документами. Сунула в сумку только загранпаспорт,

а больше ей ничего не нужно. О шмотках и вещах не

беспокоилась. Карточка у нее с собой. Егор, конечно, ее заблокирует, но и пофиг. Всё, что

может, она снимет, потом заберет из банковской ячейки

наличные и драгоценности. Кое-что можно продать уже сегодня. Тому ювелиру, который ей

копии делал. Его заинтересовал один браслет, и он

несколько раз спрашивал, не хотела бы она его продать. Хотела бы… Самое время...

— О, явилась моя блудная сестра, — радостно сказал Егор у нее за спиной.

Марина вздрогнула от неожиданности, но постаралась не выдать своего нервного

настроения.

— Ну. Решила тебя проведать.

— Молодец, заботливая. Как раз вовремя. Веня про тебя уже несколько раз спрашивал.

— Харин в Москве? — По спине пробежал тревожный холодок.

— Да. И очень хочет тебя видеть. Я сказал, что ты гостишь у друзей. Отдыхаешь. Но как

только вернешься, обязательно с ним встретишься, —

проговорил с гаденькой улыбочкой.

— Понятно, — бросила Марина и начала спускаться по лестнице, всеми силами держась

отстраненно.

Егор сначала шагал с ней в ногу, а потом схватил под руку:

— Не понял, куда это ты собралась?

— По делам, — попыталась вырваться, но братец крепко удерживал, жестче вцепившись

пальцами в локоть.

— По каким делам? — спросил резче.

— А какие у нас, у баб, дела? Массаж, маникюр, педикюр, шоколадное обертывание.

— Ты не слышала, что я тебе сказал?

— Слышала. Нет проблем. Скажи, куда и когда, и я приеду.

Господи, помоги… Только бы вырваться из дома. И в машину. И к Мажарину. И умотать

подальше. Только бы выйти из дома… Господи, помоги

мне… Ну, пожалуйста…

— Ты не пойдешь никуда!

Марина взглянула в его жестокие глаза и поняла, что он не отпустит.

Тогда, набравшись внутренних сил, рванула к входной двери и даже вырвалась. Егор успел

схватить ее за кофточку. Снова потянув к себе, скрутил,

но Маринка укусила его за руку и всё же освободилась от хватки. Запнувшись о стоящее

впереди кресло, упала. Тут же вскочила, словно ее снизу

подкинули, и побежала снова.

— Да твою мать! — заорал бешено брат и пустил ей вдогонку стул.

Бросил со всей силы в ноги, внутри поражаясь Маринкиной реакции и скорости. Откуда в

ней вдруг взялась такая сила?

Марина упала на пол, как подбитая. Прокатилась по светлому мрамору во входной зоне.

Совсем близко у двери. Можно рукой дотянуться. Вот-вот

бы и выскочила. Потом в машину… Потом и братика под колесами оставила… только бы

уехать к Мажарину.

Ударившись подбородком, прикусила язык. Заплакала от боли, но все равно, разозлившись и

почти отчаявшись вырваться, не видя ничего от

скорости и головокружения, схватила стул, об который запнулась, и швырнула его в Егора.

Вслепую. Туда, откуда раздавался голос. Зазвенело и

посыпалось стекло. Это разбилось зеркальное панно на стене.

— Дура, ты что, совсем спятила! — рявкнул Егор ей в ухо, дернул за руку и, подняв,

потащил по гостиной. Она упиралась пятками, скользя по

полу, как по льду. Затем ноги согнулись в коленях, нарвавшись на препятствие в виде ковра.

— Сиди не дергайся! — С силой толкнул ее на диван.

Марина упала лицом вниз и с минуту не могла подняться, чтобы принять сидячее

положение. Перед глазами всё плыло, живот заныл тупой болью.

Когда все-таки выпрямилась и сумела сесть, оперевшись на спину, первое, что увидела перед

собой, было разъяренное лицо брата. Он смотрел на

нее с оглушительной яростью и вытирал салфеткой кровоточащую руку. Оказывается, она

прокусила ему кожу до крови. Да и похер. У самой плечо

болело. И колено. Разбитые часы на руке остановились. Кофта у горловины разорвана.

Марина расстегнула оставшуюся целой нижнюю пуговицу и скинула кардиган с плеч,

бросив тут же на диване. Всё пыталась отдышаться и никак

не могла.

Егор, зло выдохнув, упал рядом.

— Отпусти меня… — выдавила сипло, почти неслышно.

Связки горели. Легкие горели. Дыхание срывалось с пересохших губ громче, чем слова.

— Ты чё, бл*ть, озверину нажралась?!

— Отпусти меня… — Черт, снова почти беззвучно. Куда-то пропал голос, сев глубоко в

груди.

— Погуляла, и хватит. — Он тоже тяжело дышал.

— Я не пойду к нему! Я не буду с ним спать! Я его ненавижу! Ты меня продал ему! Как

вещь! Ты меня всего лишил! У меня из-за тебя жизни нет!

— начала кричать сорванным голосом. — Отпусти меня! Почему я должна за тебя

расплачиваться?

— Потому что он хочет тебя. Веня хочет тебя.

— А я не хочу! Не хочу! Не хочу! Не хочу! И никогда не хотела! Я не хочу с ним быть, и ты

это знаешь! — бесконечно орала она. Не боясь

получить в ответ пощечину, ударила брата по щеке, раз-второй. Ломая ногти, вцепилась в

рубашку на его груди и затрясла: — Почему я должна за

тебя расплачиваться? Почему?!

Он в ответ не ударил, просто с силой сжал запястья и отодрал от себя ее руки. Скрестил и

обездвижил их, глядя злым, но уже осмысленным

взглядом.

Марина сухо сглотнула.

— Он меня насилует каждый раз, а ты делаешь вид, что так и надо… Во что ты превратился,

Егор? Кем ты стал? Кто ты? Одумайся…

Всё так же тяжело дыша, Егор молчал, хотя уже должен был отдышаться. Пальцы

постепенно расслабились. Опустив голову, он крепко и нервно

потер лысину. Лицо. Шумно выдохнул, уставился на нее, добела закусив губу, и у Маринки

загорелась маленькая надежда, что уйти все-таки

получится.

Она медленно подняла руки, чуть подалась вперед и сжала ладонями его щеки, заставляя

смотреть на себя.

— Отпусти меня, Егор. Ну, пожалуйста… Пока не поздно. Иначе ты не выгребешь. Будь

человеком. Просто отпусти. Ты меня ненавидишь, я знаю.

Ну и что. Отпусти. Я уйду в футболке и джинсах. Ничего не возьму. Даже машину можешь

себе оставить. Мне ничего не надо, просто отпусти.

Скажи Харину, что я пропала. Исчезла, сбежала. Я всё забуду. Навсегда. И ничего никому не

скажу.

То живое, что она уловила в его взгляде и что дало ей слепую безосновательную надежду на

спасение, погасло. Глаза Егора стали снова пустые и

холодные. Жестокие и безразличные. Кажется, лицо под руками затвердело, и Марина

одернула ладони, словно коснулась чего-то мерзкого и

скользкого. Противного. Будто змею в руках подержала.

— Отпусти! Ну отпусти! Отпусти меня! Отпусти! Отпусти! — истошно заорала так, что в

ушах зазвенело, и от собственного нечеловеческого крика

в голове что-то щелкнуло.

— Я ему денег должен. Много. Очень много. Иди к себе в комнату, и может быть, сегодня

будет ваша последняя встреча, — замогильным голосом

приказал он, оставшись глухим к ее отчаянной мольбе.

— Ты не выгребешь. Ты не человек. Ты даже не животное. Я не знаю такого слова, чтобы

как-то назвать тебя. Ты не видишь себя со стороны… Кем

ты стал… Тебе не пройдет всё даром. Да, сегодня будет наша последняя с Хариным встреча.

Это точно. Но из своей комнаты я не выйду, можешь

меня хоть убить. Пристрелить, придушить. Что хочешь делай. Я тебя не боюсь. Мне насрать,

что ты со мной сделаешь, я никуда не выйду.

Не Егора Марина боялась, не этого труса убогого. Он шакал, гиена. Падальщик. Живет по

указке, ни на что сам не способный. Другого она

боялась…

Стэльмах кое-как поднялась с дивана и, прихрамывая, пошла к себе в комнату. Камнем упала

на кровать и лежала в одном положении бесконечное

количество времени. В апатии. Словно в вакууме. Без кислорода, без мыслей, без всего.

Потом она смыла с себя потекшую косметику и переоделась. Надела черное белье, черную

водолазку и черные джинсы.

Серёженька, только не ищи меня, только не ищи, уходи, уезжай. Ты не знаешь, какие они

звери. Ты даже не представляешь. Брось… Забудь…

И знала, что не бросит, не забудет, не уедет, не скроется. Знала, что не бросит…

Даже позвонить ему не могла. Еще до того, как она ушла в комнату, Егор бросил ее телефон

в раковину и включил воду.

***

За окном давно стемнело. Марина так и сидела на кровати в одном положении и смотрела на

белеющую в сумраке дверь. Ждала, что вот-вот она

откроется и начнется ад. Ее персональный филиал ада на земле.

С первого этажа донесся заливистый лай собаки, а через некоторое время комнату медленно

прорезал угол света. Дверь распахнулась, и в проеме

возникла крупная мужская фигура.

— Можно войти? — спросил ледяной голос.

Можно подумать, если я скажу «нет», тебя, сука, это остановит! Разве когда-нибудь

останавливало?!

Марина молчала. Напряглась, став сплошным нервным клубком, и вся собралась внутри,

сжалась.

Харин включил свет, прошел по комнате и встал у кровати. На одной его руке была намотана

металлическая ринговка-кобра, другой он потянулся,

чтобы коснуться Маринкиного лица. Взяв за подбородок, он приподнял ее голову, заставляя

смотреть на себя.

— Я соскучился, — сказал мягко и холодно. — Давно тебя не видел. Целый месяц.

— Убери от меня свои руки, — дернула головой.

— В последний раз я был немного груб с тобой. Прости.

— Немного? И только в последний раз?

— Ты сама виновата. Ты меня разозлила.

— Я не буду спать с тобой, не притрагивайся ко мне.

Он снисходительно улыбнулся:

— Ты всегда так говоришь. А потом соглашаешься.

— Я не соглашаюсь. Ты меня насилуешь.

— Не драматизируй, — снова медленно улыбнулся и присел рядом. — Когда женщина

говорит «нет», это значит — «да». — Кончиками пальцев

погладил ее волосы.

— Не в моем случае. — Съёжилась. От отвращения к этому извергу, во рту пересохло.

— Конечно. Ты особенная. Я всегда это знал. Обещаю, я больше не буду грубым. —

Попытался погладить по щеке, но Марина отклонилась. — Ты

опять злишь меня? Что это? — Вдруг неаккуратно и с треском оттянул ворот водолазки.

Господи... Там же засос мажаринский. Пятнышко чуть заметно, но все равно оно есть.

— Где? — спросила невозмутимо без каких-либо эмоций.

— У тебя пятно на шее.

— Плойкой обожглась. Такое бывает.

— Тебя кто-то трогал? — Металл в голосе. Будто нож, который к горлу приставили.

— Нет.

— Ты мне не врешь?

— Нет.

— Если ты мне врешь, я тебя накажу. — Положил ладонь ей на бедро.

Марина, не сумев выдержать его прикосновения, откинула руку.

— Мне все равно. Можешь хоть убить. Найди себе шлюху, Веня. Эскортницу. Отъ*бись от

меня, в конце концов, — намеренно грязно выругалась.

Харин не мог слышать от нее мат. Это его страшно бесило.

— Мне не нужна эскортница. Мне не нужна шлюха, которую половина Москвы перетрахала.

Мне нужна ты.

Еще недели две назад Маринка с радостью бы заявила ему в рожу, что, пока его не было, ее

тоже половина Москвы перетрахала. Но сейчас она

молчала.

Харин схватил ее за лицо и сдавил пальцами так сильно, что рот приоткрылся — вот-вот

челюсть свернется. Но она не пикнула, не застонала от

боли. Не пошевелилась.

— Если ты с кем-то была, я тебя убью. И его тоже.

— Я ни с кем не была, — сказала, когда он убрал руку.

— А, по-моему, ты мне врешь, — с ледяным спокойствием произнес Веня, поднялся и вышел

из комнаты.

Маринка быстро и поверхностно задышала, приходя в себя после этой атаки. Потом ее

словно что-то подкинуло на кровати, она соскочила и

побежала следом за Хариным.

Он стоял здесь же, в малой гостиной на втором этаже, и что-то тихо спрашивал у Егора. Тот

сидел на маленьком диване со стаканом виски.

Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело, будто оглушили.

— …ты знаешь? — донеслось до агонизирующего тревогой сознания.

Остановившись за спиной у Харина, Марина помотала головой. Глядя на брата, беззвучно

шевельнула губами:

— Не говори… не надо… пожалуйста… — Неважно, о чем именно Веня спрашивал. Знала

точно: нужно всё отрицать.

Егор скользнул по ней быстрым взглядом, потом долго смотрел на Веню и все-таки

утвердительно кивнул. От этого мелкого жеста у Маринки всё

внутри сжалось. Она застыла без дыхания, словно получив удар в солнечное сплетение.

— Ах ты, маленькая лгунья. — Харин повернулся к ней.

Наверное, когда он разговаривал со своей собакой, в его голосе было больше интонирования.

Бешеный бультерьер, кстати, так и лаял, не затыкаясь,

на первом этаже.

Маринка несколько раз сглотнула, пытаясь пропихнуть нервный ком, мешающий

вдохнуть кислород. Он ей еще нужен, кислород. Она еще

собиралась побороться с этими суками. Хотя у этих двух сволочей есть существенный

козырь — у них нет души. Бездушность — их основной

козырь. Бесчеловечность. Бесчувственность. Поэтому не переиграешь их, не предугадаешь,

никогда не просчитаешь.

Как там Мажарин говорил?

Убиваешь свой страх и работаешь. Никаких эмоций.

Что ж, Веня, давай поиграем. На моих нервах. Фарт явно ни хрена не мой конек, но вдруг

повезет…

— Возьми меня, — бесцветно сказала она. — Я больше не буду тебе перечить.

— Да? А что вдруг случилось?

— Передумала. Ты же сам говорил, что все бабы тупые бл*ди.

— Это точно. И ты тоже тупая бл*дь, раз решила, что кто-то, кроме меня, может к тебе

прикасаться.

— Прости меня, Веня, я была не права. Я ошиблась.

— Разве так просят прощения? — улыбнулся только губами. — Я тебе не верю.

— А как?

— На коленях.

Марина вздохнула и, опустившись на колени, спокойно проговорила:

— Прости меня, Веня, я была не права. Я ошиблась. Я тупая бл*дь.

— Я тебе не верю, — снова сказал он. — Ты не смотришь мне в глаза. Не вижу раскаяния.

Всё это время ее взгляд не поднимался выше его груди. На Харине такая белоснежная

рубашка, что можно ослепнуть.

Давя в себе внутри волну протеста, тошноты и омерзения подняла глаза выше.

Мощная шея. Твердый подбородок. Противные тонкие губы.

Чересчур загорелое лицо, на котором серые, будто выцветшие глаза, смотрелись инородно и

жутко.

Глядя в эти нечеловечески холодные глаза, она еще раз повторила, но уже чуть дрогнувшим

голосом:

— Прости меня, Веня, я была не права. Я ошиблась. Я тупая бл*дь. Я больше не буду тебе

перечить.

— Вот теперь верю. Кто он?

— Кто? — переспросила тупо без эмоций.

— Тот, с которым ты трахалась. Или он был не один?

Прежде чем ответить, бросила взгляд на брата. Веня тоже посмотрел на него.

— Я не знаю его. Это было один раз, я была пьяна.

— Как глупо. Вульгарно. Как последняя шлюха. Тогда ты и переживать не будешь, если

мальчик будет слегка наказан. Он же поступил плохо. Взял

не свое. Так делать нельзя, — внушительно говорил, с удовольствием отметив волну дрожи,

которая прошибла Маринку с головы до ног.

— Не трогай его. Зачем он тебе?

— Как трогательно, — демонически улыбнулся. — Такие переживания из-за того, кого даже

не знаешь? Только раз, говоришь, с ним была? По-

моему, ты снова мне врешь. — Присел перед ней на корточки и его жуткие глаза оказались

прям напротив ее глаз. — Ты волнуешься, — почти

прошипел. Как змея. — С чего бы это? Какой же у тебя повод так волноваться?

— У меня нет повода волноваться.

— У тебя дрожат руки.

— Это от холода. Дома сегодня прохладно. — Сжала кулаки, до крови впиваясь ногтями в

ладони. — Возьми меня, — упрямо и равнодушно

повторила, выдерживая в голосе одну интонацию. — Я не буду больше перечить. Делай со

мной всё, что хочешь.

— Я и так делаю с тобой всё, что хочу.

Чистая правда. Он и так делал с ней всё, что хотел. Поэтому ей за Мажарина даже отдать

нечего. Нечем его выкупить. Нет у нее ничего. Ничего не

осталось. И денег не предложишь, даже если были бы. У него этих дерьмовых денег полно.

Поэтому живет за всё безнаказанно.

— Я откажусь от всего. И от него. Только не трогай.

— А вдруг ты снова будешь меня обманывать? Снова будешь к нему бегать?

— Не буду.

— Мне кажется, ты снова мне лжешь. Как я могу тебе верить?

— Я не вру.

— Что мы ему скажем? Он должен понять, что чужое брать нельзя. Или я накажу его по-

другому.

— Что хочешь, — без эмоций отозвалась Марина, снова глядя в пол.

— Придумай сама. — Звякнул ринговкой.

— Я не знаю. Ничего не приходит в голову.

Харин быстро поднялся на ноги. Марина вздрогнула от его резкого неожиданного движения.

Шагнув к Егору, он забрал у него стакан с виски.

Вернулся, поднял ее лицо и заставил выпить спиртное, практически насильно влив в рот.

— Это тебе для храбрости.

Неразбавленный виски обжег рот и глотку, вызвав удушливый приступ тошноты. Рвота

подступила к горлу, и Марина сглотнула ее, стараясь

дышать чаще. Не хотела плакать, но удержаться оказалось невозможным, и горячие слезы

залили лицо.

— Очень трогательно, очень. Я прям не могу на это смотреть, — издевался ублюдок, глядя,

как девушка заходится в беззвучных рыданиях. —

Неужели, пока меня не было, наша девочка влюбилась? Правда? Не придумала? Тогда я

накажу его с тройным удовольствием, — пообещал с

ледяной злобой.

— Нет, — прошептала она. — Не надо. Не трогай его. Скажи, что он ничего для меня не

значит… — начала, обхватив себя руками и сгибаясь.

Каждым словом будто сама себя резала. С каждым словом будто кусок от себя отрывала.

Выпускала себе внутренности. Сама. — Скажи, что он…

— заплакала, не в силах продолжать и жалея, что, когда упала и ударилась челюстью, язык

себе не откусила. Тогда бы не пришлось говорить этих

чудовищных слов. — Скажи, что он для меня… мусор… что я с ним никогда не буду… я с

ним просто поиграла… развлекалась я, скажи…

— Как думаешь, он поверит в это?

Ее всё гнуло и гнуло. Словно сверху на плечи плиту бетонную положили. Не выдерживая

этой тяжести, Марина оперлась на дрожащие руки.

— Скажи ему, что красив он, как бог, а живет в дерьме… не сыграла его ставочка… он

поймет и поверит… — После этих слов всё внутри замерзло,

закаменело. Даже слезы перестали литься из глаз. Всё тело заломило, и в голову ударила

тупая боль.

Если до этого момента еще оставался хоть какой-то шанс, хоть один на миллион, что у них с

Серёжей что-то получится, то теперь ничего не

осталось. Теперь всё убито. Уничтожено. Растоптано. Ничего. Никогда. Не получится.

После того, как Веня ее накажет, окончательно растерзав, она станет ему больше не

интересна. Наконец-то будет у нее свобода. Такая желанная и

долгожданная. Только вот не хотела, чтобы за ее свободу расплачивался Мажарин. Не такой

ценой. Такой ценой свобода не нужна. Без него теперь

ничего не нужно. И жизнь не нужна.

Похолодев внутри, Марина выпрямилась. Разум вдруг стал кристально чистым, как перед

смертью. Спокойным. Без мыслей, без надежд. Всё

правильно. Мечтатели не выживают. А она, идиотка, даже помечтать успела. Но ее быстро с

небес на землю спустили. Она теперь к земле близко-

близко, на коленях. Пылью теперь дышит, не воздухом.

— А ведь ты, Веня, сейчас меня снова насилуешь. Только не тело, а душу. Ты душу мою

трахаешь, да? Ты, сука, издеваешься надо мной. Тело мое

тебе не интересно уже, а вот до души ты никогда не добирался. А сейчас поймал. Поймал

меня, да? — улыбнулась некрасивой болезненной

улыбкой, чувствуя ко всему ледяное равнодушие. Будто это всё уже не с ней происходило.

Будто она сторонний наблюдатель.

Поймал. Добрался до единственного святого и светлого в ее жизни — до любви. Наизнанку

вывернул и дерьма набросал. Осквернил, замарал так,

что не очиститься. Ни за что и никогда.

— Какая ты страстная в своих переживаниях, какая чувственная. Никогда тебя такой не

видел.

— Ломал, ломал не доломал? За что ты нас казнить собрался, урод? За счастье? Ты кто

такой? — рассмеялась.

— Прекрати, дура, — еле слышно сказал Егор, видя, как загорелое лицо Харина побагровело

от злости.

Маринка, предавшись больному азарту, снова дико рассмеялась. Откуда-то в голосе вдруг

сила появилась, и он странно зазвенел, зарезонировал,

когда она снова заговорила:

— Всесильная ты мразь, Веня! Такая всесильная, что с двадцатилетней девкой без ринговки

справиться не можешь!

— Замолчи, Марина, до смерти забьет же! Замолчи! — пытался вмешаться побледневший

братец.

А она, как не слышала. Вошла в раж:

— Не по зубам я тебе, мальчик, да? Не по зубам! Говно ты, Веня!

— Замолчи! Иди к себе! — Егор вдруг сорвался с места, бросился к ней. Схватил за плечи,

чтобы поднять с пола.

— Не тронь! — заорал на него Харин.

Брат замер. Не убрал руки. Вдавил пальцы в кожу, крепче впившись в Маринку. Она

улыбнулась, четко ощущая, как дрожат у него руки и сам он

весь, кажется, дрожит. И что-то плескалось в его зрачках. Совсем незнакомое, но такое

приятное.

— Думаешь, только деньги спину выпрямляют? — тихо сказала, глядя ему в глаза. — Ни-х*-

я. Мажарин по жизни прямо ходит, его таким мама

родила, а тебе уже ничего не поможет. Ты всю жизнь будешь на полусогнутых. Всю жизнь

будешь таким, как этот, ботинки вылизывать, — не

отрывая взгляда от лица брата, кивнула на Харина. — Говоришь, до смерти забьет? Так я

тебя с собой заберу. Туда, — коротко глянула вверх. — И

его. Вас обоих. Сдохните вы оба. Я вас в покое не оставлю, с того света достану. Не жить

вам, ублюдки. Чувствуешь, что ты следующий? Главное,

уйти вовремя. Суметь остановиться. А ты не смог. Поэтому ты — следующий.

— Отойди от нее! — орал Харин ему в спину.

Егор болезненно скривился, но всё никак не отходил, вцепившись в ее плечи.

— Уйди от меня. Мне уже все равно. Поздно твоя братская любовь проснулась. Уйди.

Он отошел, и Марина снова посмотрела на Харина:

— У тебя без ринговки и член не встанет! Давай, Веня, кайфани, может, кончишь! —

Облизнув губы, почувствовала солоноватый вкус крови. Даже

не заметила, когда из носа снова потекло. Не почувствовала.

Сняв водолазку, вытерла ею лицо. Егор отвернулся, и Харин с оглушающей силой хлестнул

по спине первый раз.

Взмокнув от адской боли, которая затопила всё тело, отдаваясь даже в кончиках пальцев,

Марина выдохнула:

— Какой ты слабенький, Веня… когда он трахал меня, я и то громче орала…

Намеренно так сказала. Специально. Не представляла, как вынесет в сознании эту порку.

Невозможно больно. До сумасшествия. Она, если и

выживет после этого, все равно умом тронется.

Пусть ударит так, чтоб сознание потерялось.

А лучше пусть стеганет так, чтобы сдохнуть сразу!

Радуйтесь, твари… А я буду молиться, чтобы вас за это наказали! За всё, что вы со мной

сделали! Чтобы вы сдохли, как бешеные собаки! Оба!

Сдохли!

Прежде чем просить для этих нелюдей смерти, она поблагодарила Бога за

Мажарина. За то, что он у нее был. Что в ее гнусной, грязной

запачканной этими тварями жизни, возник этот человек. Появился неожиданно и

подарил ей десять дней безоблачного счастья. Настоящего,

простого, человеческого. Любовь он ей подарил. А думала, что после Вени никогда и ни к

кому не сможет такого почувствовать. Но она была.

Любовь. Случилась. Дурацкая, сумасшедшая, горячая. Вспыхнувшая от одной искры, от

одного случайного прикосновения. Безумная, безумная

любовь. Правда не успела в ней признаться, сказать Серёже, как много он для нее значит.

Что он всё для нее значит.

Хотела. Не успела…

А Харин продолжал бездушно хлестать. Тело стало мокрым от больной испарины. Запах

собственного пота, смешанного с запахом крови, густой

тошнотворной взвесью застыл в воздухе. Этот непереносимый удушающий запах заполнил и

забил всю ее до отказа. Желудок, легкие, глотку, нос,

рот…

Кожа на спине расходилась от ударов легко. Как выгоревшая на солнце ткань. И на

прикрытых веках ничего, кроме этих десяти дней…

Мариша, завтрак… Мариша, прогулка… попали под дождь… его улыбка… обнимает…

прижимается к губам… запах секса… его крепкие горячие

руки… жаркая постель… пьяный, ненасытный… прохладное утро… недовольный

усталый… отголоски музыки из его наушников…

сосредоточенный и напряженный… смеется… запутались в одеяле… горелые блины…

Воспоминания, навсегда отпечатывались в сознании и на теле свинцовыми вмятинами.

Каждая минута, каждая секунда...

Прости, Серёженька, прости… Я так виновата… Это я во всем виновата… Прости… Я так

люблю тебя, прости…

***

— Сам, значит, пришел, — вместо приветствия сказал братец Марины, не удивляясь. Будто

знал его и ждал.

У Мажарина, впрочем, было такое же чувство: будто знаком с этим ублюдком. В том, что

этот лысый мажор ублюдок последний, и не сомневался. У

него это на роже написано.

— А ты что меня искать собирался? — резко спросил.

— Не я, — кривовато улыбнулся Егор.

— Где Марина?

— Ее здесь нет.

— Где она?

— Ушла.

— П*здишь ты мне, по-моему. Где она? Я отсюда не уйду, пока ты мне ее не отдашь, — само

собой получилось сказать именно «не отдашь».

Хотя разве она вещь, чтобы ее «отдавать» или «не отдавать»?

Не уйдет он из этого бл*дского дома без нее, с места не сдвинется. Почти двое суток не ел,

не спал, всех, кого мог, на уши поставил, только чтобы

Маринку отыскать. Собрал по крупицам всё, что она о себе выдавала, наконец, нашел, где

живет. Через братика и вышел, через его конторки. У них

даже фамилии разные, она Стэльмах по матери. И зарегистрирована, как оказалось, на

квартире, в которой еще с матерью жила. Была б ее машина

на брате, быстрее бы нашел, а так — все концы в воде и края подрублены.

Егор бросил короткий и непонятный взгляд на второй этаж. Этот взгляд Мажарин уловил и

посмотрел туда же, ненадолго задержавшись. Что-то

промелькнуло в его глазах, что Сергея внутренне зацепило, но не смог понять, что это было

такое. Знал бы мудака хоть немного дольше, прочитал.

А так, чувствовал только, что внутренне тот метался.

Вот только хрена ли он метался?

— Ее здесь нет, — уверенно сказал мажор. — Можешь по комнатам пробежаться проверить.

Разрешаю.

Не врал он. Не было Маринки дома, в больнице она. В реанимации, забитая почти до смерти

и с переломом позвоночника. То ли Веня ее с

лестницы сбросил, то ли сама в агонии вниз кинулась. Сказали, что перелом

компрессионный, грудного отдела. Даже на ноги встанет, если

постарается. Но пока еще в себя не пришла. Не знал, что ему теперь с ней делать. Выживет

ли? А вдруг инвалидкой на всю жизнь останется? Что

ему теперь с ней делать?

— Давай я тебе заплачу. Выкуплю ее у тебя. Говорят, у тебя трудности в бизнесе, так я тебя

легко проинвестирую.

— Сомневаюсь, что у тебя денег хватит, — посмотрел на него почему-то затравленно.

— Зря. Не сомневайся. И не стесняйся. Говори. Сколько.

— Ты у нас мини-олигарх?

— Нет, от слова «мини» — это у нас ты. — Удавил бы ублюдка голыми руками, но незнание

о том, где Марина и что с ней, останавливало.

Охлаждало дикую ярость.

— Выкупить хочешь? — поджал бледные губы. — Выкупай. Только не у меня. У меня ее

нет. Она у мужика, с которым трахается. Она до тебя с

ним спала и сейчас с ним спит. Просто его в Москве не было. Вот вернулся, и она к нему

поехала. Сама. Соскучилась, видать, — говорил с

удовольствием, стараясь уловить на лице Мажарина какие-нибудь уязвленные эмоции.

Но тот остался странно спокойным.

— Не тем ты, Егорка, занимаешься. Тебе бы сценарии писать. Для мильных опер, —

брезгливо исковеркал слово.

— Она тебе, наверное, сказала, что уедет с тобой куда-нибудь? И типа домой за паспортом

поехала. Она всем так говорит. Что она еще скажет?

Девочка наша и погулять, и выпить любит. Я ж понимаю, ей развлечений хотелось, гульнуть

с молодым, секса нормального, горячего, вот и не

мешал. Ну что, поехали?

Отключить эмоции. Отключить. Не уплывать.

Мажарин еще раз оглянулся, пробежавшись по гостиной быстрым взглядом. Остановился на

своем отражении в расхлестанном зеркале. Потом

увидел Маринкину голубую кофточку, которая скомкано валялась на диване. В ней она

была, когда он ушел из дома. Значит, в ней она сюда и

приехала.

Странно всё это... Нет, не странно. Дерьмово!

Сердце гулко колотилось о грудную клетку. Не от страха, от другого

совершенно чувства. От ощущения какой-то катастрофы. И тошнота!

Скопившаяся где-то выше, в груди. Болезненная, тянущая, звенящая тревогой. Это далеко не

те ощущения, что беспокоили, когда Маринку от

гопников спасал. Хуже. В желудок будто льда набросали, и в носу — запах крови. Такой

явный, что оглянулся снова, осмотрелся и невольно

прокатил слюну языком по небу, словно хотел убедиться, что не обманывается. И не

обманулся. Затошнило страшно, и внутри начало потряхивать.

— Поехали, — при всем, что в эту минуту испытывал, сказал спокойно и повернулся к

двери.

Сделал шаг в том направлении, но когда Егор поравнялся с ним, то мертвой хваткой схватил

его за горло, протащил через комнату и пришиб о стену

затылком.

— Х*йня какая-то происходит, да? — рыкнул лысому в лицо. Так хотелось

придушить урода, что с трудом себя сдерживал. Пальцы сами

сжимались на горле. Неконтролируемо сдавливались с желанием вырвать глотку. — Я тебя,

сука, удавлю! Я тебя, бл*ть, на твоих же кишках

повешу!

— Тогда ты ее точно больше никогда не увидишь, — прохрипел Егор.

Мажарин долго смотрел ему в рожу. Слушал, как он, хрипя, задыхаясь и пытаясь втянуть в

себя воздух, трепыхался под его тяжестью. В глаза

смотрел. А они пустые у него. Совсем. Как у смертника. И как бы ни бесился, точно понял,

что хоть избей он его сейчас до смерти, не скажет тот,

где Марина. Вот так скотина не скажет. Не храбрость это, не смелость. Что?

Придавив внутри себя бешеную злобу, отпустил Маринкиного родственничка.

— Телефон отдай, — вякнул лысый.

Подавись. У меня их два.

Без споров отдал телефон. Всегда ржал сам над собой, что, как придурок, с двумя

телефонами ходит, а теперь втайне порадовался. Второй, тот, что

во внутреннем кармане кожаной куртки, только для работы.

— Я на своей поеду, — предупредил, выходя из дома, — адрес говори.

Егор хотел воспротивиться, но быстро передумал. Действительно, пусть катит на своей, и

Веня потом сам разбирается, что с его тачкой делать. И с

ним самим. Нафига ему эти проблемы?

— Давай за мной, — кивнул коротко и свернул к гаражу.

Ворота были открыты, и Мажарин успел заметить, что Маришкин «кайен» тоже там.

Угу, «кайен» аккуратненько в гараже, а кофта как попало на диване…

Сев в свою «мазду», подождал, пока долбаный мажор выедет на дорогу, и рванул за черной

«панамерой». Они въехали в Москву, а потом началась

сумасшедшая гонка.

Неслись в промзону по Рябиновой. Без правил дорожного движения и светофоров. Без

мыслей, без страха. Без чувства самосохранения.

Что ж ты, падла, меня водишь…

Он водил его. Точно водил. То ли время тянул, то ли просто угробить хотел на каком-нибудь

перекрестке.

Что б ты, сука, убился на этом отбойнике!

Визг тормозов, жалобное вытье клаксонов. Ревущие моторы. Шкалящая стрелка спидометра.

Слепящий свет летящих навстречу машин. И желудок,

уже полный льда по самую глотку…

Лысый ублюдок наконец сбросил скорость и свернул к слабо освещенной строительной

площадке. Поняв, что они на месте, Мажарин отправил

Савину сообщение с адресом и просьбой его найти. Не помочь, а найти после всего, потому

что на своих ногах он отсюда не выйдет. Не для этого

сюда привезли.

— Ты дебил, сука! — рявкнул, выскочив из машины.

— Нормально погоняли! — заржал Егор.

— А ты решил меня просто покатать?

— Ты ж поговорить хотел? Подожди пять минут, и будет тебе разговор.

Скорее бы Харин приехал. Пусть дальше сам с Маринкиным хахалем разбирается, ему лично

он на хрен не упал. И так всё зашло слишком далеко.

Дальше некуда. Как выруливать будет, не представлял. Не думал, что Веня с Маринкой так

обойдется. Вообще не думал. Теперь этот еще готов вот-

вот кишки из него выпустить. Бл*ть, если узнает, что с Маринкой сделали, точно придушит.

Злой, скотина. Очень злой.

Егор закурил. Втягивая в себя дым, всё не мог им надышаться. Скурив одну

сигарету, сразу прикурил следующую. На третьей руки у него

затряслись. А Мажарин стоял спокойно. Отошел от своей машины и застыл на месте

каменно. Ничего больше не спрашивал, ничего не говорил.

Когда на территорию въехали два черных «мерседеса», тоже не дернулся.

Харин вышел из салона и медленно обсмотрел Мажарина с головы до ног.

— Вот и любовничек нарисовался, — улыбнулся.

— Насмотрелся? — язвительно спросил Сергей. — Марина где?

— А он не в курсе? — перевел смеющийся взгляд на Егора.

— Он думает, что у него с Мариной любовь, — ответил тот.

— У него не может быть с ней любви, потому что любовь с Мариной у меня. Она не сказала

тебе? Ну, бабы все такие. Лгуньи. Тупые бл*ди, —

хмыкнул. Вытащил из кармана женские трусы и бросил ему в ноги.

Мажарин посмотрел сначала на белье, потом Харину в лицо:

— А ты меня сюда пригнал, чтобы трусами женскими похвастаться? Удивить решил?

Думаешь, я трусы с девок не снимал? Снимал. Только я,

конечно, скромнее. По карманам их потом не ныкаю, мне незачем. Ты фетишисти

потихоньку, меня в свою секту не обращай, у меня другая вера.

— Не узнаешь?

— А должен? Не узнаю, представляешь. За всё время Маринку в трусах ни разу не видел.

Всегда только без, — рассмеялся.

— Ей со мной лучше. Смотри, как хорошо. — Ткнул ему в лицо фотку на телефоне.

Не уплывать, не уплывать. Только Маринка, и всё. Забрать. Забрать. Только Маринка.

Не хотел складывать в голове этот дерьмовый пазл, который после всего сказанного ему в

лицо и своими глазами увиденного, поневоле уже

складывался. Тормозил всеми силами. Задача у него Маринку забрать. Неважно каким

способом забрать, неважно какую. С остальной х*йней он

позже разберется. Кто с кем, когда и зачем трахался. Без нее себя уже не представлял.

Забрать и увести. Только забрать и увести.

— Да я уже понял, что ты извращуга, — сказал, не сводя глаз с его переносицы. — Мне

сейчас не до порнухи, сам в уголке где-нибудь посмотри,

посиди, подрочи. Путаный ты какой, ой путаный, — в голосе прозвучала язвительная

снисходительность. — Я тебе что говорю? Я говорю: Марину

мне отдай. А ты мне что? А ты мне уже полчаса х*йню всякую накидываешь. Претензии ко

мне какие? Не слышу! Вы, придурки, чего меня сюда

привезли?

— Претензии? Так ты не свое взял, молокосос хренов! — воскликнул Веня. И вдруг

засмеялся: — Но ты мне даже нравишься! Упертый какой! Я

ему стричь, а он мне — брить! Егорка так не умеет! Его по носу щелкни — и продался с

потрохами! И всех продал!

— Свои симпатии при себе оставь.

— Поэтому я даже готов тебя простить за эту ошибку. Понятно же, что дело молодое.

Марину я уже простил. Она уже свое прощение вымолила и

отработала, она это хорошо умеет, сам знаешь. Всю ночь просила. Как такую девочку не

простить? И тебя прощу, если извинишься. На коленях.

Мажарин, запрокинув голову, расхохотался:

— Еще я перед дерьмом каким-то на коленях не стоял. *банулись совсем.

— Значит, мы тебя накажем. Тебя не учили, что чужое брать нельзя? Мы научим.

— А кто наказывать будет? — усмехнулся Сергей. — Ты? Или вот это унылое говно? —

посмотрел на Егора. Тот уже успел «вооружиться»,

подхватив с земли обрезок стальной трубы. — Я тебе аорту зубами перегрызу. Тебе труба не

поможет. Вы молодцы, конечно. Мужики! Прям по-

мужски со мной решили разобраться. Один с трубой, у второго за спиной шесть

утырков. Не знал, что я так устрашающе выгляжу. Чё на

американского гангстера похож? Марину мне отдай.

Веня вздохнул:

— Марину, говоришь, тебе надо. Так я ее не держу. Она сама ко мне пришла. Шампанского

попить и клубнички поесть. И послание тебе передала.

Сказала, чтобы не искал ты ее, просчитался ты со ставочкой. Не нужен ты ей, понимаешь?

Она погуляла, поиграла, поразвлекалась и устала от тебя.

Мусор ты для нее, понимаешь? Хотя сказала, что красив, как бог… а живешь в дерьме. Не

для тебя она. Никогда она с тобой не будет. Но ты не

расстраивайся, бабы все бл*ди. С этим ничего не поделаешь. Говорю, нравишься ты мне, я

человек без комплексов, можешь к нам присоединиться,

устроим тройничок. Будем трахать ее вместе. Иногда же можно.

И всё, что так яростно сдерживал, хлынуло в него. Кажется, изнутри разорвало.

Одурманенный невероятной дозой пошлости и грязи, Мажарин на

секунду прикрыл глаза. Всего лишь на секунду, уплывая из этой дерьмовой реальности, и

адская физическая боль накрыла душевные страдания.

Как саваном. Похоронив под собой.

Не Егорка трубой его ударил, не это унылое говно. Кто-то из охраны ударил такой же

стальной трубой по ногам.

— А говорил, на колени не встанешь… встал… — донеслось до затуманенного болевым

шоком сознания.

Оно еще было при нем, помутненное сознание. Мажарин еще упирался ладонями в землю,

еще не падал, хотя понимал, что на ноги уже не встанет.

На сломанных ногах только в кино бегают.

Тело взмокло, став липким от пота. Больная агония охватила каждую клеточку. Это была

только первая волна. Потом пошли новые волны. Новые

удары.

— Встал же… а говорил, на колени не встанешь…

Уже не понимал, то ли повторяли ему фразу, то ли она застряла у него в сознании.

Не вы меня на колени поставили, ублюдки гребаные... хоть и ноги сломали... не вы... моя

Мариша… ее слова... моя любимая девочка на колени меня

поставила… разорвала…

И от каждого нового удара чувства перекрашивались. Всё, что испытывал к ней, стало

черными от этой дикой боли и кровью навсегда запечаталось.

Теплая, она хлынула из горла в рот и пенисто залила подбородок.

А потом больше ничего. Ничего, кроме этого железисто-соленого вкуса во рту…

Глава 11

Прошло семь лет.

— Боже, — улыбнулась Марина, взяла цветы и подставила щеку для поцелуя. — Красивые.

Но все равно, Матвей, не стоило.

— Как это не стоило?

— Подожди минутку, я быстро отнесу их домой.

— Бери с собой. Такси ждет, мы и так опаздываем.

— Я быстро. Минутку. Туда и обратно. Не хочется тащить их с собой, боюсь, завянут. —

Вернулась в дом, поднялась по лестнице на несколько

пролетов выше и положила цветы под дверь. Не под свою. Сама жила на пятом этаже.

Господи, как она ненавидела белый цвет! Не переваривала!

А он розы притащил белые. Ослепительно белые, аж смотреть больно. И где только такие

нашел?

Выйдя из подъезда, Марина быстро подошла к машине, юркнула в распахнутую дверцу.

Матвей, довольно вздохнув, уселся рядом.

— Нужно о таких вещах предупреждать заранее, — мягким холодком выразила свое

недовольство. — Я не люблю торопиться и не люблю

опаздывать. Столько дел сегодня было. И я устала. Собеседник из меня сейчас не очень.

— Мариночка, не ворчи, пожалуйста. Так получилось.

— Ехал бы один. Зачем тебе я? — спросила всё с той же мягко-бесцветной улыбкой.

— Потому что я и с Володей хочу встретиться, и с тобой время провести.

— Матвей, обычно, когда за двумя зайцами гонишься… — засмеялась.

Ладно уж. Придется поужинать с этим другом, которого она не знала. Что-то

слышала, но что именно про него слышала, не помнила.

Недовольством кипела не потому, что устала и сил не было на общение. Не любила

знакомиться с новыми людьми и все эти разговоры не любила,

вяжущиеся на попытках что-то узнать, спросить, обсудить. Хоть так и положено. Не для нее

это. Она новые связи заводить не спешила и, как

прежде, предпочитала о себе не рассказывать. Одна надежда, что этому Владимиру будет о

чем с Матвеем поговорить, а она просто посидит

спокойно рядом. Послушает.

Через двадцать минут они зашли в уютный ресторан. Марина тяжело выдохнула. Как-то

душновато здесь, а вроде кондиционеры работали.

Возможно, не от тяжелого воздуха душно стало. Обстановка такие ощущения вызывала.

Атмосфера. Интерьер, оформленный в коричнево-красных

тонах. Столько красного — это существенный удар по психике. С такой осторожностью

всегда к нему относилась. Цвет яркий, непредсказуемый. А

тут его столько! Темно-красные диваны. Красные абажуры над столами. Стены, затянутые

красно-золотой тканью с орнаментом «дамаск».

Володя, конечно, уже ждал их. Матвей уверенно направил ее к круглому четырехместному

столику. Им навстречу поднялся сухощавый мужчина с

живым улыбающимся лицом и подвижными руками.

— Прости, мы немного задержались, — извинился Матвей перед другом и отодвинул стул.

— Марин, это Владимир. Вов, это Мариночка, —

представил свою девушку таким тоном, что уточнять, в каких они отношениях, не пришлось.

Вероятно, в самых близких.

— Очень приятно познакомиться. Матвей много о вас рассказывал, — поддержала жениха

Марина и вежливо улыбнулась.

— Брось, — смешливо отмахнулся Володька. — Ничего он не рассказывал, мы сто лет не

виделись. Давай без этих великосветских ремарок.

— Давай, — засмеявшись, она уселась поудобнее, чуть придвинувшись к столику. — День

сумасшедший сегодня, думали, что ничего не успеем.

— Ты надолго в Москве? — спросил Матвей.

— Еще пару дней пробуду. Потом в Штаты. Честно, раньше бы уехал, но мне одного

человека надо выловить, а к нему просто так не подъедешь.

Так что сегодня я собираюсь совместить приятное с полезным. Вы не против? Посидим все

вместе, поговорим, вина попьем?

Марина скромно пожала плечами. Матвей воодушевился.

— О чем речь. Чем больше народу, тем веселее.

— Вот и ладненько, — довольно вздохнул Володя и поскреб щетину, набирая чей-то номер

на сотовом. — Мажарин, ну ты где? Давай, тебя только

ждем…

Маринку от услышанного пробило холодным потом.

Мажарин. Не дай Бог. Только не это. Столько лет прошло. Может, совпадение?

Однофамилец?

Но образовавшаяся в желудке тошнотворная пустота подсказывала, что этот Мажарин и ее

Мажарин — один и тот же человек.

— Закажем пока чего-нибудь? Мариночка, ты что будешь? Марина!

— Как обычно… что-нибудь… Ты же знаешь, что я люблю, — с трудом выдавила и глянула

на жениха, умудрившись растянуть губы в улыбке.

Владимир поднял руку и махнул кому-то, подзывая. Явно не официанту. Марина вжалась в

стул и уставилась в свою пустую тарелку, мечтая о

несбыточном — провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Раствориться.

— Серёга, здорово! — радостно воскликнул Володя. — Ей-богу, думал уже, что ты опять не

придешь!

— Да задолбали меня сегодня эти автобляди, которые автоледи… — зычно

сказал Мажарин и оборвался, остановив случайный взгляд на

единственной женщине в их компании.

Володька затараторил, представляя их друг другу.

— Мы с Сергеем знакомы, — не стала врать, потому что в этом нет смысла. Теперь уже ни в

чем нет смысла. Никакого.

Реальность поплыла. Не оттого, что голова закружилась. Поплыла, потекла, как вода сквозь

пальцы. Потому что это конец. Всему. И ее с трудом

налаженной жизни, и ее выстраданному спокойствию. Мажарин это всё разрушит.

Растопчет. Будет уничтожать целенаправленно и бесполезно

надеяться, что это случится быстро.

Нет, он будет размазывать ее медленно. С наслаждением и со вкусом.

— Знакомы. Было дело, — небрежно подтвердил Сергей, втайне радуясь, что встретил ее вот

так, в общей компании, за столиком в ресторане.

Встретил бы в другом месте, глотку вырвал.

Ну! Посмотри на меня… Посмотри!

Она будто услышала — подняла взгляд. И у него не сердце, а вся кровь горячо и яростно

толкнулась в грудь. Те же глаза. Голубые, бездонные. И не

те…

— А ты совсем не изменилась, Мариша.

Другая бы приняла сказанное за комплимент, но только не она. Она пережила новую волну

ледяного озноба.

— Что происходит? — спросил Матвей, почувствовав возникшее за столом острое

напряжение.

Мажарин ухмыльнулся. Заметил, как у Маринкиного бойфренда дернулась щека, когда он

назвал ее Маришей. Не позволяет так себя звать? Или

ревнивый, что ли? Оно и понятно. На таких, как она, чужим мужикам даже смотреть нельзя

позволять. А он раньше не только смотрел. Он ее когда-

то трахал. И ей это нравилось.

— Ма-ри-ша, — с удовольствием повторил, словно Маринка не напротив него за столом

сидела, а лежала под ним на кровати. И насрать, что никто,

кроме них, ничего не понимал. Что Володьке неловко, а Матвей зол и растерян.

— Перестань, — прошептала она, невольно смяв в руке салфетку.

Сергей улыбнулся ей холодной улыбкой.

Не искал Маринку, не собрался. Жил по железному правилу: «Играй, но никогда не

отыгрывайся». Но если шанс отыграться предоставляет сама

судьба? Как отказать себе в этом удовольствии?

По кускам буду рвать. Зубами вены перекусывать. Как ты мне. Даже не сомневайся. Буду.

Капля крови упала на пустую тарелку. Увидев это, Марина быстро прижала к носу

скомканную в руке бумажную салфетку.

— Мариночка, дорогая… — засуетился жених, тем самым снова вызвав у Мажарина

снисходительную улыбку.

— Всё нормально, — сказала спокойно она. — Ты же знаешь, со мной такое бывает. Закажи

мне лучше холодной воды. А лучше воды со льдом.

— Марина, — тронул за лицо, и она дернула головой.

Разозлилась. Всё так ужасно и стыдно, а Матвей вместо того, чтобы сделать то, о чем его

попросили, и успокоиться, еще больше привлекал

внимание. Ставил ее в неловкое положение. Все его жесты, будто заботливые, были

абсолютно лишними и ненужными. Сейчас точно не повод

активно демонстрировать свою привязанность. Сейчас самое время оставить ее в покое. Дать

ей возможность прийти в себя и самой справиться со

своей проблемой.

Мажарин взбесился. Хотя ничего такого вроде бы не должен был чувствовать… Но

взбесился.

Неужели этот утырок не видел, что ей неловко? Неужели не понимал, что сейчас не нужно к

ней лезть?

Раньше, чем подумал, должен ли, уместно ли, поднялся с места и сделал так, как сама

Маринка не сделает. Задрал вверх ее голову, поднял левую

руку.

Марина замерла, не успев возмутиться. Потому что он тронул ее и словно парализовал. Нет,

это не волна мурашек или приятное ощущение,

которое не хочется терять, это парализация всего тела. Что ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Мажарину, чтобы кровь остановить, и руку вверх

поднимать не нужно. Только коснулся и, кажется, она сама в жилах застыла.

Держал ее руку дольше, чем нужно. Не мог отпустить. Словно примагнитило,

приклеило. И этот щелчок в голове, узнаваемый. Одно

прикосновение — и мозги поплыли, пальцы сильнее сжались на тонком запястье.

— У тебя часы стоят.

— Что?

— Часы остановились.

— Да, я видела…

— Так и не переросла?

Не удержался. Когда убирал вторую руку с подбородка, скользнул пальцами по шее. И как

током всего пробило. Закололо. Заныло всё внутри по

ней. Диким зверем завыло…

— Я так соскучился по тебе, — шепотом. Еле слышно. — Смертельно соскучился. — Это

даже не шепот, а что-то сказанное внутри себя, едва

шевелящимися губами, но хорошо слышное ей одной.

Выдохнув, сел на свое место. И началось мученье. Не мог на нее спокойно смотреть. Зная,

какая она и как всё у них было, все равно не мог на нее

спокойно смотреть. И в голове сами собой возникли тысячи вариантов, как остаться с ней

наедине. Насрать на всё… Просто взять ее, схватить и

уволочь. Этот мягкотелый ублюдок не пикнет и никак его не остановит, если даже

попытается.

— Простите, я сейчас. — Марина встала, собираясь уйти в туалет, чтобы привести себя в

порядок.

Сергей успел заметить, что она на секунду прикрыла глаза, коснувшись пальцами

поверхности стола, будто ища опоры.

— Проводи, — сказал Матвею. — Не видишь, плохо ей? Или мне проводить?

— Справлюсь, — бросил на него яростный взгляд и поднялся.

Мажарин про себя усмехнулся. Если он пойдет провожать Маринку до туалета, то

она быстро окажется в одной из кабинок без трусов и с

задранной юбкой. Без вариантов. Он ее сначала умоет, а потом трахнет. Она не откажет. И

женишок этот им не помеха. Что-то не почувствовал от

нее к нему особенной душевности. Зато к себе еще как почувствовал. Его она душевно

встретила, с кровью…

Это тогда, семь лет назад, душа его сгорала от непонимания, сейчас-то он всё знал. Тогда их

связь казалась ему бездной. Но дно он познал. Каждый

его уголок. Землей надышался, грязью замарался, крови своей хлебнул — бояться уже

нечего. Там, на дне, всё знакомо и понятно…

Марина провела влажными пальцами по горящим щекам. Не помнила, когда последний раз

так волновалась. Злилась, бывало, или недовольством

горела, когда по нервам что-то царапало, но душой давно не трепетала.

Вытерев руки бумажным полотенцем, вышла из уборной.

— Всё хорошо? — спросил поджидающий ее Матвей.

— Да, всё отлично.

— Марина, — попытался остановить, придержав за локоть. — Кто это?

— Кто? — переспросила, идя дальше, не замечая его жеста. Матвей, усилием вынудил ее

замедлить шаг и застыть на месте. — Я же сказала, мы с

Сергеем знакомы, — ледяным голосом пояснила она.

Матвей сразу изменился в лице, услышав этот тон. Иногда она разговаривала с ним так. Не

просто равнодушно холодно, а даже враждебно.

Причины не мог понять, но ему это не нравилось.

— А этому твоему знакомому можно вот так трогать тебя и вот так на тебя смотреть?

— Ему можно всё. — Вырвала руку и двинулась по направлению к залу.

— Ты понимаешь, что несешь?

Она устало вздохнула.

— Я же просила ничему не удивляться. Да, Матвей, есть в моей жизни люди, которым

можно всё. И давай в конце концов отойдем, а то не очень

удобно устраивать такие разборки около дамской комнаты.

— Ты хотела домой. Я вызову тебе такси.

— Не надо. Такой прекрасный вечер. Ты так хотел встретиться со своим старым другом.

Меня с собой притащил. Вот и мой друг неожиданно

оказался в нашей компании. Весело будет.

— Это слишком.

— Слишком для чего? — резко спросила. — Уж не думаешь ли ты меня повоспитывать? Не

стоит. Без тебя навоспитали. Мы идем? Или мы

уходим? Или я одна ухожу? Или ты уходишь? Или мы вместе уходим? Или мы просто

уходим? Быстрее.

— Зачем ты так? Я хорошо к тебе отношусь. Ты очень обижаешь меня таким отношением.

— Извини, — вздохнула, впрочем, не испытывая по этому поводу никаких угрызений

совести. Она просто не в состоянии их испытывать. После

всего, что с ней было.

Они вернулись за столик и сели, поменявшись местами.

— Мне так удобнее будет, если снова выходить, — объяснилась Марина, и Матвей не стал

спорить.

Миром правит случай. Мажарин всегда это знал. Какая-то минута — и всё изменилось.

Мгновение — и живешь уже другими мыслями. Хотя пока

Маринки не было, в голове немного прояснилось. Даже попытался себя одернуть, подумав,

что не стоит снова ввязываться в это дерьмо. Не стоит

всё это снова переживать. Незачем. Только поздно. Увидел ее — и внутри скрутило. А ведь

ничего такого уже давно не испытывал. Жил холодно и

спокойно, потому что — без нее. Потому что ее не видел.

Поэтому — не искал. Чтобы жить холодно. Чтобы сердце гранитом.

А внутри тяжело. Будто его свинцом наполнили. И давило откуда-то снизу. В горло. В

голову.

Мариша. Она такая же красивая. Еще красивее. От нее будто всё лишнее отсекли.

На лице ни одной случайной эмоции. Это поначалу

разволновалась, запаниковала — он почувствовал. А потом успокоилась. Больше глаз не

прятала, смотрела на него прямо, почти не мигая. Остро,

блестяще. Еле соображал, о чем шел разговор за столом.

— … Серёга, давай к нам. Чего тут сидишь? — донеслось будто издалека.

— Володя, меня в Штатах сразу за инсайд посадят. У нас с этим проще. И всё решаемо. А

там законодательство суровее, — проговорил, не сводя с

Маринки глаз.

— А я так хотел тебя к себе утянуть.

— Нет. Тут я сам по себе, а там придется под инвест-фондом работать. Я ни жить, ни

работать под кем-то не умею. Не командный я игрок, —

посмеялся.

Марина тяжело вздохнула. Как он смотрел на нее, Мажарин… Под самую кожу проникал.

Трогал. Касался. Хотелось сказать: «Прекрати. Ну,

прекрати же!»

Потом уже не говорить. Орать. Потому что дрожь по телу заметная. Что вилку не удержишь.

Пульс в нить. Сердце как ненормальное. И его взгляд,

остро скользящий по линии ее губ…

А он такой же. Чистое спокойное лицо, умные бледно-голубые глаза. Чуть заметная,

уверенная улыбка. Такой же. Только матерый, холодный…

Одет дорого, но аккуратно. Серый пиджак на черную рубашку, темно-синие

джинсы. Ничего вычурного и бросающегося. Без аксессуаров,

привлекающих внимание.

Глядела на него, и сознание двоилось. Еще утром о другом думала, другое чувствовала. Как

же быстро реальность бросает из стороны в сторону,

еще раз доказывая, что в этой жизни ты всего лишь щепка. Тайно посматривала на

остальных сидящих за столом, чтобы убедиться, что они

Мажарина тоже видят. Что она не сходит с ума. Потому что ей казалось, что сходит. С

катушек прямо сейчас слетает. Всё без предчувствий, без

подготовки, без тайного ожидания. Без надежды.

Не ждала никогда. Была уверена, что они с Серёжей никогда больше не увидятся. Для них

всё закончилось семь лет назад.

Невольно двинула рукой по столу. Пальцами коснулась его руки. Притянуло магнитом, и не

смогла противостоять. Словно проверить хотела, что не

галлюцинация. Что он живой перед ней. Рядом сидит. Смотрит на нее. Разговаривает.

Дышит. Живой.

Он вскинул глаза — что-то яркое в них блеснуло, — и сжал ее руку.

Пойдем.

Марина не ожидала. Вздрогнула и резко втянула воздух приоткрытыми губами. Полвдоха

сделала, больше не смогла. Сергей еле заметно наклонил

голову, будто звал выйти. Или показалось? Не показалось. Ладонь не отпускал. Сжимал

сильнее.

С трудом сглотнула ком в горле. Понимала прекрасно, да и Мажарин понимал, что они вели

себя как свиньи. Невежливо, некрасиво. Смотрели друг

на друга безотрывочно. Как ошалевшие. Трогали у всех на виду. Матвей с Володей уже

перестали делать вид, что не замечают этого. А по-другому

невозможно. То, что между ними творилось, никогда не поддавалось ни контролю, ни

объяснению. Сейчас тем более.

Еще не сказали друг другу практически ни слова, и не представляла, как смогут говорить.

Смотреть на него больно, не то что разговаривать.

Прикрыла глаза…

Не делай этого, не смей, не зови… Пойду…

Глава 12

С Матвеем Марина порвала в тот же вечер. Он отвез ее домой, и она сказала, что им не

нужно больше встречаться. Ничего у них не получится,

самое время прекратить отношения, у которых будущего нет. И быть не могло. Разговор был

долгий и утомительный, но, кажется, Матвей ее понял.

— Я молодец, конечно, — проворчала сама себе, — сначала лампочки выкрутить, потом

искать, что надеть. — Подсветив телефоном, достала из

шкафа голубую тунику-рубашку.

Отсутствие света не проблема. В своей квартире она всё найдет с закрытыми глазами.

Каждая вещь на своем месте у нее, чтобы сразу добраться.

Спешно натянув тунику на голое тело, пошла в ванную и встала перед зеркалом.

Застегнула пуговицы, оставив низкий вырез, заманчиво

приоткрывающий грудь. Макияж смывать не стала. Волосы распустила, они

густой волной прикрыли спину. Шрамы свои показывать не

собиралась. Но как их скрыть? Они даже руками, наверное, почувствуются.

В первый раз за семь лет пожалела, что не удалила. Поленилась. Не стала, потому что

незачем. Они ей жить не мешали.

Лучше бы удалила. Сейчас бы не переживала ни о чем, и Мажарин бы никогда ничего не

узнал.

А теперь думай, как одеться, в чем встречать. Он же всё сдерет.

Так, Мажарин, ты сейчас должен меня прям сразу трахнуть. Без разговоров. Сразу трахнуть

и свалить…

Один раз. И свалить.

Потому что не до спины ему будет только первый раз — с голодухи. А потом не прокатят

никакие ухищрения. Ничего не скроешь. Во-первых, он

любит сзади. Во-вторых, он любит на нее смотреть. Это давно было, и, возможно, у него

сейчас другие заморочки. Но секс — это инстинкт.

Устойчивые пристрастия не меняются.

Ладно, она что-нибудь придумает. Соврет, что в аварию попала и спину стеклом посекло.

Сначала боялась, что Мажарин вздумает к ней заявиться. Теперь хотела, чтобы быстрее

пришел. В том, что он придет, не сомневалась. Уже

чувствовала его, как раньше. Не давала ни телефона, ни адреса, но точно знала, что придет.

Найдет. Это же Мажарин. Если ему что-то надо, он из-

под земли достанет.

Молча. Достанет, и всё. Хоть из-под земли.

Уселась на диван, нервно глянула на сотовый, проверяя, который час, хотя пять минут назад

только смотрела. Тут же звонок в дверь заставил

подскочить, и она побежала в прихожую открывать. Не пошла, а побежала. Словно боялась,

что Серёжа не дождется и уйдет. Передумает.

Не тянуть, не откладывать. Не агонизировать убийственным ожиданием. Он собирается ее

помучить, так пусть начинает поскорее. Пусть ему

скорее станет легче…

Распахнула, не успев отдышаться. Он, будто не ожидая, что так быстро откроют, застыл на

пороге и тяжело выдохнул. Не спешил проходить. Молча

стоял. Не здоровался, ничего не спрашивал.

Маринка толкнула дверь, открывая шире, и отступила.

— Мажарин, я тебя уже два часа жду.

— А я разве говорил, что приду? Что сегодня?

— Нет, не говорил. Но пришел же.

— Пришел, — повторил эхом.

Снова тяжело выпустил воздух из легких и шагнул в квартиру. Медленно. И остановился,

словно еще не верил, что все-таки оказался здесь. Не

глядя повесил ключи от машины в ключницу, и уже когда надел их на крючок, посмотрел на

руку, охваченный странным ощущением.

Марина протиснулась к двери, чтобы захлопнуть, встала совсем близко, задевая

его плечом, и ощущение это, нераспознанное, развеялось.

Растворилось в запахе духов.

Взял ее за талию и сдвинул в сторону, ставя перед собой. Посмотрел на нее сверху вниз.

Опустил взгляд с лица на шею, грудь, ниже, на живот.

Рубашка на ней полупрозрачная, отчетливо говорящая, что под ней Маринка голая. Даже без

белья.

Задышал часто.

— Ждала. Вижу. Уже умеешь себя предлагать?

— Умею.

Ей тоже стало недоставать воздуха. И сил. Не знала, чем это всё закончится. Господи, и

забыла, какой он высокий, сильный, но помнила, как уютно

и спокойно было в его руках. Тогда. Сейчас он для нее самый опасный человек.

Провел пальцами от подбородка вниз по шее. По ложбинке между грудей, чувствуя, как

кожа буквально электризуется от этих неплотных касаний.

И сам от ее тепла завибрировал.

Но, помимо тепла, другое еще почувствовал. Страх. Она боялась. Хотела и боялась, как в их

первый раз. Кричала внутри тревогой, какой не

должна. Он всё это чувствовал. Он ее до сих пор, как и тогда, чувствовал.

Ни одну бабу после нее не помнил, ее помнил. Всю. До кончиков волос. Всё помнил. Потому

что жил с ней. Спал. Не просто пожить рядом пустил.

В себя впустил. А она потом разорвала...

Но так внутри и осталась. Застряла в нем. Запечаталась кровью, вместе с кровью запеклась.

Все эти годы тихо сидела, пока снова не увидел. А

увидел, потрогал — и всё внутри зарезонировало. Зашумело, забурлило.

В тот раз посчитал такое волнение естественным, они же совсем не знакомы были. Совсем

были чужие. А сейчас чего бояться? Сейчас еще проще.

Знала его. Жила с ним. Спала. Чего бояться? Но тряслась от страха, будто он ее в угол

загнал. А он не загонял. Он пришел, она ждала.

Это не просто волнение. Как будто одной мыслью звенела. Какой?

Что-то стояло в ее глазах застывшее. Что?

Марина начала отступать, боясь, что прямо здесь и сейчас останется голой. В прихожей.

Прочитала у него в глазах это намерение — содрать с нее

одежду. Четко. Мыслью по лицу пробежавшей.

Он голодный. Должен взять ее быстро. Без прелюдии и истязаний ласками. Какие теперь

ласки, он ее ненавидел лютой ненавистью. Пусть это будет

сразу, только не здесь — в спальне.

— Сделай то, что хочешь. Я тоже хочу.

— Откуда ты знаешь, что я на самом деле хочу с тобой сделать? — с холодком.

— Я все знаю, — сказала с поражающей уверенностью и словно запустила в нем какой-то

механизм. Сорвала внутреннего зверя.

И всё пошло яростно, быстро. Маринка едва успела заскочить в спальню. Но он уже поймал

ее. Уже прижал к себе спиной, сделав как раз то, чего

она боялась.

Только не так! Начала вырываться и вертеться, но, кажется, только сильнее раззадорила.

Не успев опомниться, оказалась в его руках голой. Хорошо, что в спальне света нет. И не

будет. Того неяркого, что из прихожей падал, ему хватит.

Сжал ее, будто смял всю. Скомкал. Впился пальцами. Вдавливая ладонь в кожу, прошелся по

груди, животу. Ниже…

— Ты такая же… я тебя не трогал толком еще, ты уже мокрая.

— Видишь, как я тебя хочу, Мажарин. Ты еще не трогал меня, а я уже хочу. Соскучилась по

тебе. Тоже смертельно. — Пыталась развернуться, но

никак. Руки у него стальные. Если животом на кровать завалит, вообще не вырваться. —

Чуть откинула голову, чтобы вдохнуть глубже, и Мажарин

прижался к шее горячими губами.

Марина неожиданно для себя громко застонала.

— Похотливая…

— Кто? — перебила. Отвлечь как-то хотела. — Похотливая кто? Столько лет прошло, ты

уже определился, кто я: дура или сука?

— Определился. Ты не дура. Когда думал, что ты дура, было легче. Поэтому трахать я тебя

буду, как суку… как суку тебя буду трахать…

— Да ради бога… — выдала что-то похожее на смех, — напугал… тогда какого черта ты

еще в одежде? Я голая, а ты в одежде, — голос отказывал,

сев где-то в груди. — Раздевайся быстрее, Мажарин. Раздевайся… — Царапнула его

ногтями, задирая футболку.

Как и рассчитывала, он отпустил, чтобы стащить с себя одежду. Маринка глубоко и быстро

вздохнула, будто запасаясь кислородом, и попятилась от

него на кровати.

Медлить он не стал. Раздевшись, откинул ее на спину и грубо ворвался в нее, оглушив болью

и удовольствием одновременно.

И замер. И она замерла. Как парализованная. Не дыша переживая первый озноб.

Он навис над ней. Смотрел. Жег взглядом — кожа от него горела. В спальне не было

абсолютной темноты, она видела его глаза. Или просто знала,

как именно Сергей должен на нее сейчас смотреть. С каким выражением.

Задышала прерывисто, думая, что, когда он начнет двигаться, она умрет. Нервно

облизнулась, открыла рот шире, чтобы вдохнуть, и Мажарин

рефлекторно потянулся поцеловать, но остановил себя.

Не надо им этого. Ему точно не надо. Он просто возьмет то, что ему нужно, сделает, как

хочет, и уйдет. Просто трахнет. Сорвет дозу кайфа. Глотнет,

как алкоголь, ее стоны и уйдет. И убедится, что она уже не имеет над ним такой власти, как

раньше.

Пригнувшись, потерся раскрытыми губами о шею, жаля горячим языком. От ее вкуса и

запаха — по всему телу судорога. Маринка выгнулась под

ним, застонала, подаваясь навстречу его первым невыносимо медленным движениям. Так

тесно в ней, туго. Убийственно сладко...

Хотел, чтобы всё было не так. Чтобы не сдыхать от первого в нее толчка, не кусать от

желания, не рваться изнутри. Не реагировать на ее стоны и

самому не стонать. Быть каменным, двигаться механически примитивно и ничего не

чувствовать.

Чтобы и секс с ней — как все эти семь лет, — холодный как лед.

Но безразлично не получалось. Разум сопротивлялся, а тело реагировало. Тело всё помнило.

Крошилось изнутри от желания то ли разорвать ее на

куски, то ли брать тягуче медленно, продлевая адское удовольствие и адское мучение.

Так и свихнуться недолго. Хотя он уже свихнулся, наверное, раз решил вернуться туда,

откуда когда-то еле выбрался.

А она стонала, хныкала, сжималась под ним и его сжимала бедрами, словно старалась

каждое движение впитать, каждый импульс удовольствия

прочувствовать. Вогнать себе под кожу. Шумно втягивала воздух, который он яростно из нее

выбивал. Потому что ни одной мысли в голове. Только

сильнее ее чувствовать. Сильнее…

— Если бы ты знал, как непросто быть похотливой сукой. Если бы ты только знал… —

кривясь, выдохнула. — Меня долго этому учили…

— Я знаю, мне сказали. Даже показали. Я помню.

Она задрожала под ним. Не от бурного удовольствия.

Веня, тварь такая… Знала, что он наглядно всё продемонстрирует. У него было чем

похвастаться. Наверное, самым скромным поделился. Где она

прилично выглядит. Таких парочка всего, остальное то с кровью, то с рвотой…

Подстегнутый ее словами, задетый напоминанием, он ощутимо впился зубами в ее

плечо. Навалился, сплетя их пальцы у нее над головой.

Безжалостно вдавился во влажное горячее тело.

Боже, как больно…

Невыносимо больно быть с ним. Чувствовала, что у него внутри творилось. Его дикую

ненависть чувствовала, которая в нее впечатывалась, била.

Мажарин ее боль. Сплошная боль. Ему не нужно даже ничего делать, ничего такого

предпринимать. Ни оскорблять, ни бить, ни насиловать.

Достаточно рядом появиться, у нее всё начало болеть — и тело, и душа. Будто снова

ринговкой выпороли.

А похотливой сукой быть действительно сложно, у нее только с ним и получалось. Правда,

он этого не знал. Что он ее первый мужчина. Не тот,

который девственности лишил, а первый, с кем она испытала оргазм. Мажарина она

сама захотела. С ним получила первое удовольствие и

испугалась. Но пошла к нему снова. Как завороженная.

Она и сейчас боялась этого удовольствия, которое уже накрывало с головой. Снова. Как в

первый раз. Как все остальные с ним разы. Все те десять

безумных счастливых дней. А без него снова стала холодная и равнодушная, спокойная

будто даже не лед, а камень. Лед растает, камень — никогда.

Особенно к мужчинам стала равнодушная. Ничего ни к одному не испытывала и не хотела

испытывать. Не доверяла, не подпускала. Мужчину не

искала, семью строить не собиралась, о детях не думала. Это всё не про нее.

Он скользил горячими губами по напряженной шее, туго и влажно двигаясь в ней. Когда низ

живота свела первая судорога зарождающегося

оргазма, Маринка сладко и больно заплакала. Уже без стонов. Только приоткрывая рот и

хватая воздух.

То ли слезы ее, то ли ощущение жаркой в ней дрожи добили окончательно, и Мажарин

приподнялся, глубже вошел в нее, впиваясь пальцами в

бедра. Насаживая ее на себя.

Глубже, сильнее, яростнее…

Сгорая и рассыпаясь в прах от этого трения. Вздрагивая, вжимаясь в нее, взрываясь,

выплескиваясь. Потом замирая, горячо дыша в ее мокрую шею,

касаясь языком бешено пульсирующей жилки…

— Пошли в душ, — сказал хрипло, когда оба отдышались.

— Иди, я потом. — Только этого сейчас не хватало. Душа совместного.

Сергей перекатился на бок. Выдохнув, поднялся и ушел в ванную. Маринка села на кровати

и завернулась в покрывало. Голова кружилась. Всё тело

горело. Кожа. Словно воспаленная, ошпаренная. Словно после долгой спячки разбудил,

обжег. Всё вспомнилось и вернулось. А она, такая дура,

думала, что это будет просто секс. Что она всё это сможет просто так пережить…

Как только ванная освободилась, Марина юркнула туда и заперлась. Прежде чем скинуть с

плеч покрывало и встать под душ, несколько раз

проверила, закрылась ли.

Трудно быть похотливой сукой, когда последний секс был семь лет назад.

Разве кто-то поверит? Разве Мажарин поверит?

Никто не поймет, какой для нее кайф не спать с мужиками. Кто-то трахается для

удовольствия, а она с удовольствием — не трахалась. Ее столько

раз брали без спроса, без разрешения, без ее на то желания, что сейчас истинное

наслаждение — это отказывать. Отвергать.

Всех динамила, кроме одного. Кроме Мажарина. Ему всё позволено, всё можно. Он для нее

особенный. На всю жизнь. Лишь бы не узнал ничего.

Спину не увидел. Кляла себя, что не удалила шрамы. Не попыталась хотя бы…

Не собиралась ему ничего рассказывать. Тогда не рассказала и сейчас не хотела.

Тогда стыдилась, боялась замарать и шокировать. Боялась, что для него это плохо кончится.

Всё равно не уберегла.

А сейчас — незачем. Сейчас в этом нет никакого смысла. Всё сломано, осквернено,

исковеркано. Оба они покалечены. И душой, и телом. Такое

прошлое не переживешь, не переступишь. Они не смогут. Это невозможно. После такого

ничего невозможно. Кому нужны какие-то оправдания?

Семь лет назад всё сказано и сделано. Да и не хватит у нее сил что-то наружу

вытащить. Он послушает и уйдет, а ей как жить потом с

развороченными мозгами?

Жить после всего не хотела, а ее зачем-то на земле оставили. Грести бы теперь потихоньку,

волочь свою жизнь дальше, а не с Мажарой воевать...

После душа надела джинсы и футболку. Надеялась, что, когда выйдет из ванной, Серёжи уже

не будет. Но надежды не оправдались. Он всё еще был

у нее в квартире. Стоял посреди гостиной.

— Мотя, я смотрю, у тебя плотно обосновался. Вещичек своих забросил, — кивнул на

брошенную на спинку дивана мужскую толстовку. — А

лампочку вкрутить в спальне не в состоянии? Или руки из задницы?

— Это не его вещи. Другого. А Мотя предпочитает трахаться в темноте. — Неловко присела

на край дивана и плотно скрестила руки на груди.

Смотрела в пол, на Мажарина не смотрела. Только голос слышала. Металлический.

— Ты любишь сразу с двумя. — По горлу словно раскаленную лаву пустили.

— Не сразу. По очереди. — Вскинула глаза.

— Резаться будем? — холодно улыбнулся. — До крови?

— Мне до крови не привыкать.

— А этот «другой» тоже сейчас типа в командировке?

— Типа того.

— Я, как всегда, вовремя. Успеем за десять дней наиграться?

— Успеем. Мы за десять дней такого успеем наворотить, что на всю оставшуюся жизнь

хватит. — Сама не замечая, стала крепко потирать запястье.

Мажарин заметил этот жест. Знакомая реакция.

— Что-то ты не очень похожа на самоуверенную мразь. Уверенности не вижу.

— Мразь видишь, а уверенность не видишь?

— Знаешь, не хочется думать, что тогда я спал с мразью и сейчас с ней сплю. По самолюбию

бьет. Давай мы тебя по-другому назовем. Ты у нас

такая… игрунья. Поиграла. Поразвлекалась. Наигралась. Теперь я поиграю. Поразвлекаюсь,

— с сарказмом говорил, но правду.

Он, как придурок последний, вновь стал искать в ней что-то человеческое. Головой понимал,

что нет там ничего и быть не может, но ощущениями

искал.

— Мстить будешь?

— Мстить женщине за хороший секс? Боже упаси. Я хочу повторения. Еще хочу. А тебе не

приходило в голову узнать, как я и что со мной?

— Я знала, — произнесла с паузой.

Всё в нем изменилось после этих слов. Маринку словно волной от его гнева подкинуло.

Долго смотрел на нее, ждал, что еще что-то добавит, но она молчала.

— Вот. Теперь вижу мразь. Знать. И даже не появиться.

— Скажи еще что-нибудь. Тебе станет легче.

Она не язвила, не злилась, не защищалась, и Мажарина вдруг охватило тошнотворное

ощущение. Непонятно и противное. Но больше не стал

ничего говорить, быстро пошел в прихожую. Марина двинулась за ним, чтобы проводить и

закрыться.

— А ты за этого папика замуж собиралась? — неожиданно спросил уже у двери.

— За какого папика?

— За любовника своего? — Увидел в ее глазах искреннее непонимание.

— Какого любовника?

— За Харина, — уточнил сквозь зубы, еле вытолкнув из себя его фамилию.

Не хотел произносить. А она… не хотела слышать? Потому что, услышав, не побледнела или

покраснела, а позеленела. Вся в лице изменилась.

— Какой нах* й замуж! — воскликнув, открыла дверь и вытолкнула Мажарина за порог.

Не папик Харин, не любовник! Насильник он, извращенец долбаный!

Глава 13

— Совсем надеть нечего. Нечего даже надеть, — ворчала Марина, выбрасывая одежду из

шкафа.

Иногда она прикладывала что-то к себе и смотрелась в зеркало. Примеряла и вновь снимала,

с раздражением отшвыривая непонравившуюся вещь.

Платье… Не то.

Юбка с рубашкой... Бред полный.

Рубашка с джинсами… Может быть.

Джинсы с футболкой... Снова не то.

Футболка с юбкой… Точно нельзя.

И так бесконечно. Весь свой гардероб перерыла, но ни на чем не смогла остановиться. Всё

вдруг стало неудобное. От всего спина чесалась. То

мешком висело, то узко, что не вздохнуть. И как раньше в этом ходила?

Скоро Мажарин нагрянет, его в халате точно нельзя встречать. Это вчера ей

крупно повезло, а сегодня такого не случится. Она допоздна

задержалась, он ждал ее около дома, в машине и потрахались.

Нечего надеть!

Звонок в дверь напугал до смерти.

Нет, Мажарин не мог прийти так рано. Хотя почему не мог?

Два дня Сергей приезжал около десяти вечера, и Марина самоуверенно решила, что он будет

наведываться к ней в одно и то же время.

Запахнув халат плотнее и стянув пояс дальше некуда, подошла к двери. Посмотрела в глазок

и облегченно выдохнула. Лида.

Открыла подруге и тут же обняла ее, будто вечность не видела.

— Ой, Лидочка, как я рада тебя видеть! Как хорошо, что ты пришла!

— Конечно, пришла! Ты чего на звонки не отвечаешь? Я напугалась. Целый день тебе

звоню. Думаю, вдруг что случилось, — начала выговаривать

обеспокоенная подруга.

Бросив сумку на тумбочку, она глянула на себя в зеркало, быстро провела пальцами по

коротким медным волосам и подтерла на губе яркую помаду.

— Ты звонила? Я не слышала. Блин, а где же телефон?

Марина бросилась искать сотовый. Ходила растерянно-потерянно из комнаты в комнату и

никак не могла его найти.

— Сейчас я наберу. — Лида набрала ее номер и тоже прислушалась.

— Я, кажется, телефон потеряла. Не могу найти.

Стэльмах еще раз прошлась по квартире, но звонка так и не услышала. Сосредоточившись,

вспомнила, что от Мажарина вернулась с мобильным,

потому что перед сном отключила будильник. Он целый месяц ей без надобности, с

сегодняшнего дня у нее отпуск. Звук, наверное, случайно

убрала. На улицу сегодня не входила, значит, сотовый точно валяется где -то дома.

— Ох, ну конечно. Как в таком бардаке телефон не потерять? Генуборка

затянулась? Это ты так первый день отпуска отмечаешь? — Лида

остановилась в дверях спальни.

— Решила тряпки свои перебрать. Столько ненужного скопилось. Место занимают только, а

не ношу. — Не особенно заботясь о порядке, стала

небрежно рассовывать вещи по полкам и в груде шмоток нашла телефон.

— Угу, — не веря, хмыкнула подруга.

Одежда с плечиков содрана, белье из ящиков выброшено. Даже кровать разворочена. Тряпки

она решила перебрать…

— Марина, что случилось? — Поправив постель, накинула на кровать покрывало и уселась.

— Ничего от тебя не скроешь. — Марина села рядом и уронила руки на колени. — Мажарин

мне пришел.

— Что?

— П*здец мне пришел, говорю. Мажарин. Это одно и то же.

— О, господи, — выдохнула Лида. — Но, ты знаешь, меня это не удивляет. Вот совсем не

удивляет.

— Почему?

— Я как будто этого ждала.

— А я не ждала. Теперь не знаю, что дальше будет. Не представляю…

— Такое, Мариша… то, что вы пережили… бесследно не проходит, в воздухе не

растворяется. Ты все семь лет с мыслью о нем живешь, ты его сама

притянула.

Заговорили тихо. Всегда невольно понижали тон, когда Маришкино прошлое вспоминали.

Оно слишком болезненное и страшное, чтобы об этом

кричать или обсуждать бурно. Всё вполголоса, будто недоговаривая о чем-то. Будто боясь

потревожить едва затянувшуюся рану.

Лида работала медсестрой в Склифе, где Стэльмах лежала после избиения. Там ухаживала за

ней и после выписки помогала. На ноги в прямом

смысле поставила, поэтому почти всё о ней знала. Потом так и осталась рядом, когда уже и

помощи не требовалось. Столько вместе пережили,

подружились, несмотря на то, что Лида старше Марины лет на семнадцать. Хоть в чем-то

повезло. Не зря говорят, мир не без добрых людей. Такие

на ее пути тоже встретились. Не совсем Бог про нее забыл.

— Меня только эта мысль и спасала. Он помог мне. Даже сам не представляет, как помог…

Я очень хочу, чтобы ты его увидела. Не знаю почему.

Но мне так хочется, чтобы ты его увидела, — произнесла почти шепотом.

Лида мягко улыбнулась:

— Я тоже хочу увидеть того, за кого тогда переживала, кого искала.

Когда Марина пришла в себя, первый вопрос был: «Что с Серёжей?». Егор, не гнушаясь

подробностей, рассказал, что они с ним сделали. Но самое

страшное даже не то, как сильно его избили, а то, что оставили умирать.

Долго не знала, жив ли Серёжа и где он. Братец искать не собирался. Выхода не было,

пришлось довериться, хоть и страшно. Рассказала Лиде кое-

какие подробности, попросила Мажарина найти, узнать, что с ним. Пока не знала, умирала.

Лида обзвонила больницы, разыскала. Сообщила, что

живой и будто с того света вернула этой новостью. На тот момент он перенес несколько

операций, и был еще в очень тяжелом состоянии. Но

тяжелом стабильно. Значит, должен выбраться. И выбрался.

— Он совсем не изменился, — вздохнула Марина и приложила пальцы к губам. Словно

остановить себя хотела, заглушить слова, но не могла. —

Такой же. Хотя на первый взгляд будто другой. Но, нет. Семь лет прошло. Семь лет не

виделись. А мне кажется, что я его еще лучше знаю.

Думаешь, бред, да?

— Нет.

— Я насквозь его вижу. Как будто мысли читаю. Он думает, что он злой, — шептала. — А

он не злой. Раненный он. Как зверь раненный. Кричит.

Покричать ему хочется. Пусть покричит.

— Марин, а как вы сейчас встретились?

— Не поверишь. Знакомый Матвея оказался знакомым Мажарина, вот так в одной компании

и встретились. Теперь он меня навещает. Два раза уже

был. Сегодня тоже, наверное, придет. Выбираю, что надеть, — говорила так же тихо и

задумчиво. Оторвав ладонь от губ, посмотрела на свои

пальцы. — Дрожат, ты посмотри.

— Да ты вся дрожишь. — Лида чуть сжала ее плечи. — Давай таблеточку выпьем. Тебе надо

успокоиться и взять себя в руки. Чайку горяченького

попьем и сладенького чего-нибудь скушаем. Давай?

— Давай. У меня нет, наверное, ничего такого. Я сегодня в магазин не ходила.

— У меня есть шоколадка. — Погладила Марину по спине. — А он не знает?

— Нет.

— А вы?.. — глазами договорила.

— Конечно, спали, — без слов поняла вопрос и ответила. — Он же не поговорить ко мне

приходит.

— А как же так?

— Первый раз здесь, у меня. В спальне темно было. Вчера в машине. Юбку задрал, и всё.

— Сегодня куда его потащишь? — едва заметно улыбнулась подруга.

— Не знаю, — вздохнула Марина. — Вообще не знаю, что дальше будет…

Лида снова поддержала ее легким объятием. Что тут посоветовать? Она этим двоим точно не

советчик. Даже ее жизненного опыта не хватит.

Разберутся, быть может… Быть может, всё у них наладится. Не зря же снова встретились.

— Мне вот это платье нравится. Очень красивое. — Поднявшись, достала из шкафа платье-

футляр из итальянского джерси кофейного цвета.

— Это? — Марина приложила его к себе и глянула в зеркало.

Длина ниже колен. Молния сбоку. Горловина узкая. Подходит. Хорошее платье, стильное.

Симпатичное. Она его пару раз всего надевала.

— Да. С каблуками будет супер. Ты в нем такая вкусная. Вот прям как шоколадка.

— Его и надену. Пусть Мажара обожрется сладкого.

— Тогда тебе надо быть без платья. Прибирайся, я чайник поставлю. А то прилетит сокол

твой ясный, и чай не успеем попить.

Лида пошла хозяйничать на кухне, Марина затолкала в шкаф оставшиеся вещи.

Без платья. Она тоже хотела без платья. До слез хотела. Но беда в том, что, если она будет

без этого гребаного платья, ничего у них с Серёжей не

получится.

— Слушай, — спросила Лида, когда чуть позже они уселись пить чай. — А с Матвеем что? Я

и забыла про него.

— Прекратила я эту тягомотину в тот же вечер. Пообщались и хватит. Он просил

попробовать. Попробовали. Не получилось.

— А он уже всем про свадьбу растрепал.

— Про какую свадьбу? — воскликнула Стэльмах.

— Не конкретно, конечно. Но сказал, что у него такие серьезные намерения… и такое к тебе

серьезное отношение… и он готов ждать, сколько

угодно… и намерен жениться… в общем, ты идеал его женщины.

— Боже мой, ну что за человек. Он, наверное, все мои слова за какое-то лукавство принимал.

— Есть такие мужики, Мариночка, которые любят пострадать. Их хлебом не корми, дай за

бабой побегать. Матвей, видимо, такой. Чем холоднее ты

с ним, тем усерднее бегает. А если он твои слова принимал за лукавство, не надейся, что с

первого раза поймет. Подумает, что цену набиваешь, и

припрется еще раз. Блин, я уже жалею, что вас познакомила.

— Только не это. Только с ним мне разборок не хватало. Но ты не бери в голову, — махнула

рукой.

Они еще немного поболтали, и Лида ушла. Маринка переоделась и накрасилась. Только

успела помаду в косметичку сунуть, в дверь позвонили.

Открыла, не посмотрев предварительно в глазок, и опешила: на пороге стоял Матвей.

— Что ты здесь делаешь? — сначала растерялась.

— Поговорить хочу.

— Хорошо, давай выйдем. — Мигом скинула домашние тапочки и обула туфли.

— Почему бы нам здесь не поговорить? — Шагнул в прихожую и захлопнул за собой дверь.

Никогда у нее в квартире не было чужих людей. Матвей тоже для нее чужой. Он на

площадку ни разу не поднимался, всегда ждал внизу, в машине.

Но сегодня отчего-то решил по-другому, чем сразу Марину напугал. Такое бесцеремонное

вторжение вызвало в ней безотчетный страх.

— Я не ждала гостей, у меня не прибрано. Мне неловко, так что давай лучше выйдем на

улицу. Можно недалеко прогуляться или просто постоять

внизу. Куда-то пойти я с тобой не могу, мне некогда.

— Я вижу, что ты очень занята. — Оглядел ее. — Шикарно выглядишь. Точно не для того,

чтобы весь вечер дома просидеть. Для меня у тебя нет

времени, да? Никогда не было. Для меня ты всегда устала.

Марина медленно втянула в себя воздух.

— Ты зол, я вижу. Мне кажется, хочешь поругаться. Не стоит. Правда. Не надо на меня

обижаться. Не надо устраивать разборок. Нам не из-за чего

разбираться.

— Ты теперь с ним?

— С кем?

Неудавшийся жених зло поджал губы, почему-то не решаясь произносить имя Мажарина.

Лицо его покрылось неровными пятнами, и Марина

занервничала еще больше.

— Давай выйдем! Не надо здесь стоять! Не уйдешь? Тогда я уйду!

Выскочив на площадку, успела спуститься пролетом ниже, но Матвей бросился за ней и

преградил путь.

— Ты меня перед Володей опозорила!

— Поэтому я и сказала, что нам нужно расстаться. Чтобы таких ситуаций больше не

происходило. Оставь меня в покое. Ты два дня думал

высказать мне это или нет? — Хотела обойти его и никак не могла. Он не позволял,

наступая, и Марина вынужденно двигалась вдоль стены, пока

не забилась в угол.

— Как шлюха себя вела!

Она тяжело задышала, всё еще стараясь говорить спокойно и холодно:

— А вообще забавно. Сам принял мои условия, сам на всё согласился. Я тебе честно сказала,

чего ждать тебе, а чего не ждать. Но ты же уверял, что

ни на чем настаивать не будешь. А сейчас я шлюха неблагодарная? Противно. Какая же я,

по-твоему, шлюха, если даже не спала с тобой? Не тебе

говорить, шлюха я или нет.

— Я думал, что ты правда такая принципиальная!

— На фасад запал? Если я тебе нутро покажу, тебе не понравится! Там ничего приятного и

красивого! Ты не выдержишь! Ой, да о чем тут

говорить! У меня кровь носом пошла, а тебя воротит! Думаешь, я не вижу? Тебя

трясти не от беспокойства начинает! — от страха потеряв

самообладание, закричала и тут же подумала, что Мажарин сегодня не появится. Именно

потому, что так сейчас нужен, он точно не появится. И

этот придурок обязательно с ней что-нибудь сделает.

От этих мыслей голова у Марины закружилась.

— Два месяца мне мозги делала! Такая вся правильная! Недотрога, бл*ть!

Марина скривилась:

— Фу, ужас, какой ты, оказывается. Не трахалась я с тобой? Значит, не доверяла! Не

заслужил! И правильно! Не ошиблась, значит! Вон, одна

неловкая ситуация, и всё дерьмо наружу полезло! Все вы такие! Уроды моральные! Мало

мне в жизни извращенцев было, еще один прицепился! —

не сбавляла тон. Уже не могла. Продолжала кричать, не подбирая слов и ничего вокруг себя

не видя.

— Торопиться она не хотела! А как ёб*рь бывший появился, так сразу правильность свою

потеряла!

— Не переживай, недотраханный ты наш, я и тебя сейчас в*ебу, — сказал Мажарин и

хлопнул Матвея по плечу. Тот, не успев обернуться, в

следующую секунду рухнул к Маринкиным ногам от сокрушительного удара в

голову. — Раз я ёб*рь… — Подняв за шкирку, протащил

бесчувственное тело по площадке и закинул в лифт. — Чего молчишь, пассажир? Тебе куда?

Поближе к небу, наверное, а то размечтался. —

Отправил лифт на последний этаж.

Маринка так и стояла, оцепенело вжавшись в угол и обхватив себя руками. Не заметила, в

какой момент Сергей появился. Просто вырос за спиной

у Матвея.

Интересно, он весь разговор слышал?

— Вот ничего не меняется, Стэльмах. Столько лет прошло, а всё так же приходится за тебя

рожи бить, вечно с какими-то утырками связываешься.

— Окинул ее быстрым пытливым взглядом и, взяв за локоть, выдернул из угла. — Мотю

твоего не учили, что девочек обижать нельзя.

— А ты не то же самое делать собрался?

— Мне можно. Я свою. А он чужую — мою.

— Издеваешься.

— Нет. Я из-за тебя крови нахлебался. Ты мне теперь роднее некуда. Так что, если у него

совсем с головой плохо. И он вздумает позвонить. Или, не

дай бог, прийти. Скажи ему сразу. Что я его кончу. Без вариантов. Квартиру закрой и

поехали.

— Куда?

— Куда-нибудь. А то Мотя мне романтику испортил. Разорался тут на всю парадную, что не

давали ему два месяца. Значит, плохо просил, раз не

давали. И не у той просил.

— А у нас с тобой, Мажарин, охренеть, как всё романтично! Ты-то вообще не просил, я к

тебе сама приехала!

— Угу, — чему-то довольно кивнул Сергей. — И чего ты с ним связалась? У него же на роже

написано, что он недоделок.

— Это не я с ним. Он со мной. Я не разбиралась, что у него на роже написано. Они мне все

на одну рожу. Это только ты особенный. А остальные

все недоделки и утырки.

— Я прям сейчас хочу убить тебя за эти слова.

— Знаю. Секс будет, или сразу убьешь?

— Поторопись, Мариша. Ты же не хочешь, чтобы сейчас кто-нибудь вызвал лифт на первый

этаж?

Марина тут же сорвалась с места, быстро закрыла квартиру и стала торопливо спускаться по

лестнице, вцепившись Мажарину в рукав пиджака.

— Он там хоть живой?

— Ни хрена с ним не будет. А жалко. Ну, может, сотрясение… может, оглохнет на одно

ухо…

— Боже…

— Зато знать теперь будет, что девочек обижать нельзя.

***

Секс у них был. В туалете ресторана. Разговаривать все равно не получалось. Либо молчали,

либо каждое слово раскаленным клеймом по коже.

Марина сама спровоцировала, Мажарин не отказался. Ему же без разницы, как и где ее

трахать, если она для него сука…

Секс в туалете… Противно. Грязно.

Сама в эту грязь залезла, потому что не видела другого выхода, и Сергея туда окунула.

Потом слезы по щекам градом.

Выскочила из ресторана, побежала к парковке, ища взглядом свободное такси. Главное,

вырваться и уехать домой. Если Серёжа приедет за ней, она

не откроет ему дверь. Ни за что на свете.

Третий день… еще семь… выдержу… еще семь дней…

Только распахнула дверцу авто, чтобы сесть в салон, чья-то сильная рука буквально

оттащила ее от машины.

Испугаться Марина не успела.

— Снова уходим по-английски? — рыкнул Мажарин.

— Отпусти, — проговорила, задыхаясь.

Но он не отпустил, а крепко прижал ее к себе за талию и поволок на другой конец ряда к

своей машине.

— Серёжа, отпусти! — Свободной ладонью вытирала слезы. — Серёжа, я так каблук

сломаю!

Запнулась. Поддержал ее. Вроде пошел медленнее, а она все равно спотыкалась на каждом

шагу.

Радоваться бы. Хотел же этого. Мечтал, чтобы ей было плохо, чтобы страдала.

Теперь ей хреново. Она плачет, вырывается, убегает. Надо

радоваться!

А радости от этого никакой и совсем никакого удовлетворения. Разруха сплошная. Хотя,

казалось, разрушаться больше некуда, внутри и так

месиво. Не заживающее. Но и не убеждал себя никогда, что от болезни этой вылечился.

— Ты получил, что хотел, теперь отпусти меня!

— А у нас лимит на секс? Один раз в сутки? Еще хочу. Ко мне поедем.

— К тебе не поеду.

— Поедешь.

— Не поеду!

Впихнул ее в машину. Обошел «БМВ», сел за руль, но трогаться не спешил. Бурлил весь, кипел, но сидел прямо, смотрел только вперед и долго

ничего не говорил.

Марина прерывисто вздохнула и вытерла мокрое лицо. Попыталась как-то взять себя в руки,

но паника накрывала с головой. Спокойный Мажарин

пугал еще больше. Потому что спокойный Мажарин начинал думать и анализировать. Ей не

надо, чтобы он сейчас сидел и думал. Ей надо, чтобы

он отвез ее домой! Прямо сейчас!

— Отвези меня домой, — попросила, волнуясь, и в собственном голосе услышала

предательски высокие нотки.

— Скажи, какого хрена ты тащишь меня трахаться в туалет, а потом рыдаешь?

— Что за вопрос, Мажарин? Это же самое подходящее место, чтобы отыметь меня, как суку,

— резанула с нарочитой грубостью, которая плохо

сочеталась со слезами.

— Ты даже не кончила.

— Неловко было. — Стиснула руки в замок, скрывая дрожь.

Сергей выбросил вперед ладонь, описав круг указательным пальцем. Раз-второй. Как

будто не только в воздухе, но и в голове что-то у себя

прокрутил.

— Я не догоняю, — резко сказал он. — Ты с Мотей не трахалась.

— Тебе объяснения нужны, почему я с ним не спала?

— Допустим.

— За ум взялась. Теперь к незнакомым мужикам в первую же встречу в постель не

укладываюсь, домой к ним сама не езжу, сексом занимаюсь

только после двадцатого свидания. Кто Моте виноват, что он меня так редко куда-то

приглашал. Приглашал бы чаще, уже бы давно трахались, —

выдала почти на одном дыхании.

— Долго эту скороговорку учила? — посмотрел на нее знакомым сосредоточенным

взглядом.

Господи, как она боялась этого взгляда!

— Нормальный ты нашла способ взяться за ум, — продолжил он. — То есть, на первом

свидании ты не спишь, зато потом трахаешься, где попало.

В машине, в туалете… Где еще? Куда следующий раз пойдем? Хоть куда, только не домой?

— Почему? — спросила, вдруг потеряв силу в голосе. — Первый раз это было у меня дома…

если ты забыл.

— Не забыл. Вот и говорю, теперь ко мне поедем.

— К тебе не поеду.

— Почему?

— У меня удобнее.

— Кому?

— Мне.

— А мне нет. У меня квартира больше. Там можно в каждом углу трахаться. И в ванной. А

на кухне сам бог велел только трахаться.

— Давай завтра.

— Не хочу завтра, хочу сегодня.

— А я сегодня уже не хочу.

— Захочешь. Мне кажется, я сумею тебя уговорить на долгое и жаркое продолжение. Только

за клубничкой и шампанским заедем.

Мажарин совсем успокоился, потому что его движения стали мягкими. Пугающими. Голову

он к ней поворачивал медленно и, кажется, даже чуть

осел на сиденье, расслабившись. Марине стало еще больше не по себе, ее затошнило.

— Ага, особенно за клубничкой. Давай. Чего еще неделю тянуть, прямо сегодня меня угробь.

Пусть я сдохну от отека Квинке.

— Чего?

— Аллергия у меня на клубнику. Я ее с детства не ем.

— Блины с клубничным вареньем у меня ела и ничего.

— С абрикосовым! — заорала Марина. — С абрикосовым вареньем мы ели блины! С

абрикосовым, Мажарин! А вечером поехали к твоей бабушке!

И у нее на столе была скатерть в красно-белую клетку! И бабушка боялась, что суп

пересолила! А она не пересолила! И торт мы ей купили!

«Птичье молоко»!

— Точно, — спокойно подтвердил, выслушав ее истеричные вопли. — Варенье было

абрикосовое. — Опять сделал этот жест. Крутанул ладонью.

Раз-второй. И снова у Марины к горлу подступила паническая волна. — Не по рынку

движение.

— Отвези меня домой, — тихо и чуть хрипло попросила она. Не просила, умоляла.

— Накидываешь ты мне что-то, дорогая. Точно накидываешь.

— Отвези! Домой! — закричала.

— Нет, — невозмутимо. — Хочу тебя на всю ночь. А утром на завтрак блины. С меня

варенье. Абрикосовое.

Глава 14

Как ни просила Марина, не отпустил Мажарин. Привез к себе домой, на Воробьевы горы.

Каждый поворот ключа в замочной скважине как удар по

натянутым в струну нервам. Ощущала себя так, словно из нее вынули внутренности и

заполнили желе. Дрожало всё. Было мягким и непослушным.

Прихожая со встроенными по обеим сторонам шкафами как-то сразу перетекла в

просторную жилую часть, и Марина оказалась в гостиной.

Нелепая ситуация. Когда-то у него в квартире чувствовала себя как дома, а сейчас терялась.

Не та квартира. Не та ситуация.

Что им теперь делать? Выпить? Поговорить? Потом душ? Постель?

Мажарин даже не пытался разрядить накаленную обстановку и ослабить напряжение. Будто

ловкий охотник, он расставил силки, загнал свою

жертву в ловушку и теперь отслеживал каждое ее движение.

— Сотри помаду. — Снял пиджак и бросил на диван.

— Зачем?

— Поцеловать хочу.

— Зачем? — Невольно попятилась, и Сергей, заметив это движение, шагнул к ней.

— Хочу.

— Давай без этого.

— Я пробовал. Не могу. — Подошел еще ближе. Окинул ее медленным взглядом, замер на

полуоткрытых губах и задышал тяжело. Как под грузом.

— Мне нечем. — Тронула губы и растерла оставшуюся на пальцах помаду.

— Платьем сотри. Хочешь, моей футболкой... Иди сюда. Я сам. — Быстро стянул с себя

футболку.

Марина качнулась вперед, но не двинулась, ноги будто к полу приросли. Татуировка. У него

на животе. Ажурная черная полоска, начинающаяся от

самого низа и кончающаяся в районе солнечного сплетения, чуть расширяющаяся там. Что-

то абстрактное, похожее на кельтскую вязь. Красивая

татуировка. И страшная. До теплого солоноватого привкуса во рту, до железистого в носу

запаха. Потому что шрам под ней. Зарисовал его Серёжа,

но он там, уродливый, под красивой кельтской вязью, — от груди до пупка.

Не заметила этой татуировки, когда Мажарин приходил к ней первый раз. В спальне было

довольно темно, да и не могла ничего видеть, всё

происходило как в тумане. Потом, когда он в душ пошел, взгляд отвела намеренно, чтобы не

смотреть на него. А теперь пришлось. Прямо перед

глазами стоял. По пояс голый. Еще крепче стал, сильнее. Еще шире в плечах.

— Знаю-знаю, красив, как бог… — уловив на себе взгляд, чуть улыбнулся и начал большим

пальцем стирать с ее губ помаду. Сначала медленно,

аккуратно скользя, потом прижимая ладонь ко рту...

Марина, не выдерживая этой пытки, отклонилась. Мажарин обхватил руками ее лицо и

заставил вновь смотреть на себя, разозлившись, что она

отворачивалась. Уклонялась от его рук. Отступала от него.

Снова прижал руку к губам, теплым, полураскрытым, чувствуя в середине ладони горячее

дыхание, от которого задрожали пальцы. И сам, кажется,

весь задрожал. Тряхнуло внутри.

— Соскучился по тебе до смерти. Это правда. Хорошо звучит, да? — Склонился, еще не

поцеловал, а только коснулся и заговорил, вдыхая слова ей

в рот.

— Да. Очень понятно нам обоим.

Не спешили, замерев в миллиметре от поцелуя. В мгновении от неотвратимости. Оба знали,

что поцелуем всё не кончится, разобьются они друг в

друге, снова дойдут до свихнутых мозгов. Поэтому она пыталась увернуться, а он, уже

чувствуя ее губы, всё еще медлил.

Когда сомкнулись, притянулись, коснулись друг друга языками, чуть не взвыли оба от

влажной сладости. От горячего тока, который потек по губам,

языку, в глотку, внутрь, по венам.

Сцепились. Вцепились. Голодные и жадные.

Вот по этому ощущению соскучился. По ее вкусу. Подыхал без него.

Марина, сохранившая еще каплю рассудка, снова попыталась отстраниться. И снова

разозлила его своим действием. Неуверенным, но не

оставшимся не замеченным.

— Не нравится? А раньше тебе нравилось. Забыла уже?

— Нет. Не забыла. Всё помню. Всё. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

— Я тебя ненавижу. Не-на-ви-жу, — прошептал горячо.

Бешеная волна внутри поднялась, кровь забурлила. Встряхнулось пережитое.

Или себя ненавидел?

Себя. Потому что надо быть полным идиотом, чтобы после всего, что между ними

произошло, притащить ее к себе домой. Ни одной бабы здесь не

было. И снова она! Опять она…

— Я знаю, — прошептала в ответ, вдохнув его боль, которой обдало, как ледяным ветром. —

Знаю, что ненавидишь.

Пила с языка, вдыхала полной грудью его ненависть. Травилась ею. Облизнула губы, и

Сергей приник к ней другим поцелуем, разрывая душу

неуместной нежностью. Ненужной. Убивающей. Прижался ко рту сильнее. Сильнее

вдавился в ее рот, скользнул в глубину, по языку по горячему.

Себя ненавидел больше. За то, что так и не смог от нее отказаться. Не смог освободиться. До

сих пор болел ею, как тогда.

Нет, теперь сильнее болел. Хотел быть с ней, несмотря ни на что. И это «несмотря ни на что»

разрушало его изнутри. Убивало. Разрывало.

Оставить ее себе… Уничтожить… Бросить всё и уйти…

— Хочешь сделать мне больно?

— Наверное.

— Давай.

Марина тогда стала для него всем, всем для него и осталась. Семь лет назад верил,

чувствовал, что она принадлежит только ему.

Что она Его — каждой клеточкой своего тела.

Вся Его — и душой, и мыслями.

Не избавился от этого безнадежного и лживого ощущения даже сейчас. Не сумел вырвать из

себя. Поэтому со звериной жадностью целовал ее, хотя

не собирался. Знал, что не нужно. Все равно не насытится. Плохо будет потом. Потом

тоска…

— Всё помнишь, говоришь? Я хочу тебя.

— Серёжа…

— Помнишь?

— Ты мне постоянно это говорил.

— Сильно. Глубоко. Помнишь?

— Серёжа, прекрати!

Не могла это слышать. Потому что сама хотела, наверное, больше, чем он. Чтобы разодрал

на кусочки удовольствием. Чтобы рассыпаться под ним.

Слиться с ним в одно целое. Только это невозможно. Как раньше, уже невозможно. Это не их

реальность.

— Нет, не так.

— Мажарин, закрой рот, — зажмурилась, сдерживая слезы.

Думала никогда больше не узнает его губ, пусть они сейчас не целовали, а наказывали. Не

обнимет за плечи, не почувствует жар тела, который

сейчас чувствовала. Не прикоснется к его коже. Не вдохнет его дыхание.

— В рот тоже хочу. И язык хочу. Всю хочу. Всю тебя хочу затрахать.

Хотел до одури, до сумасшествия.

Вот за это ее ненавидел — что до сих пор ее хотел. И себя ненавидел — что не находил сил

этому сопротивляться.

Голую хотел. Всю. Каждый сантиметр тела. Кожу целовать, разгоряченную от

ласк. Теплом ее дышать, им снова отравиться. Навсегда.

Пропитаться. Всю ночь из рук не выпускать. Из-под себя не выпускать. Подмять, подавить и

восполнить всё, что отняли.

Не хватало ее. Не секса. Секс у них был. И желание ошалевшее, и страсть больная,

удовольствие физическое, но тепла не было. Чуткой, тонкой

близости не было. Когда входишь в нее и всем телом ее чувствуешь, каждым нервом

реагируешь. Без слов знаешь, что с ней происходит. Когда

языком и губами чувствуешь ее удовольствие.

Обхватил за плечи. Не обнял, а сжал Марину так сильно, будто хотел что-то выжать из нее.

Уже не контролировал себя. За той чертой находился,

где каждый стон, каждый вздох, каждое ее движение становились его безумием.

Развернулся вместе с ней. Она, пятившись, шла под его давлением, пока не запнулась и не

упала на диван.

— Почему ты не пришла? Тогда… Почему не пришла, если всё знала?

— Зачем?

— Узнать, как я… сказать мне что-нибудь…

— Зачем? Всё было сказано.

— Не всё. Ты должна была прийти и сказать мне что-нибудь от себя. Поставить какую-то

точку. Я ждал тебя.

— Ты не должен был… ждать… не должен был, — с трудом проговорила, обескураженная

его словами, сдавленная сильными руками

— Я ждал! Что ты придешь! — заорал он, еще до того, как сам понял, что начал кричать.

Еще до того, как успел остановить себя. И уже не

остановит. — Неужели всё, что было, ничего для тебя не значило? Правда, не значило?

— Ты не мог меня ждать!

— Мог! Ждал!

Марина зарыдала, услышав его убежденный крик.

Мажарин сорвался и стал говорить ей то, что говорить не намеревался, слишком

болезненным было признание:

— Это твои гонцы! Твое послание! Ты должна была вернуться! Вернуться! И сказать мне всё

сама! Хоть что-то объяснить! Сама! Я тебя ждал!

— После всего! Не мог!

— Мог.

— Ты не должен был меня ждать, Мажарин, не должен был! Как ты мог? После всего, что

случилось, как ты мог меня ждать? Как ты мог ждать, что

я приду? Я всё сделала, чтобы ты меня не ждал! — вскричала отчаянно, приложив

трясущуюся руку ему чуть ниже солнечного сплетения. То ли

оттолкнуть пыталась, то ли печать эту черную прикрыть, которой Мажарин шрам свой

закрасил.

Но у нее не хватит ладони, чтобы этот шрам прикрыть…

— Ждал. Все равно ждал. И хотел, чтобы ты пришла, — глухо и тихо сказал он.

Ненавидел и умирал от желания увидеть. Ненавидел и хотел, чтобы пришла.

Потому что видеть ее — как лекарство, без которых он тогда не мог нормально жить. Без

которых он задыхался от боли. А от Маринки ни уколов,

ни таблеток не было. От этой боли его ничто не могло спасти. И ненависть от озверелой

тоски не спасала. С этой болью он не мог справиться.

Печень, разорванную, ему зашили, крови пять литров перегнали. А душу кто залатает? Дыры

от потери и разочарования не зашьешь. И никто эти

раны не видел, кроме него. Никто о них не знал.

Любое воспоминание — бритва по едва затянувшимся швам. Любое напоминание о ней —

кислота разъедающая. Но, кажется, он сам ее искал,

цепляясь за все, что могло Маринку напомнить. Как долбаный мазохист себя истязал, искал

и находил, потому что ждал, что она появится. Все-таки

придет. Что-то же было между ними. Теплое, родное, человеческое.

Было же!

Она же не тварь бездушная, чтобы вот так его бросить!

Или все-таки бездушная?

Встряхнул ее за плечи. Марина зарыдала еще громче, захлебнувшись слезами. Не его крик

стоял в ушах. Собственный. Свой отчаянный безумный

крик, свои слова. Те, что Егору орала, когда просила отпустить.

Всё поплыло перед глазами, закружилось, будто снова неслась по гостиной. Падала,

вскакивала… Потом Харин… И снова этот непереносимый

тошнотворный запах собственного пота, смешанного с удушающим железистым запахом

крови. Так явно… Снова он заполнил ее всю. Всю до

отказа. Желудок, легкие, глотку, нос, рот…

Много лет забыть его не могла. Несколько лет он ее преследовал. В носу стоял. В голове. И

вот опять. Будто снова в то время, как в ледяную воду,

окунули. Искупали в собственной желчи. Невозможно горькой — не переваришь, не

проглотишь.

Воспоминания больные подкатили к горлу рвотой. Едва успела до ванной добежать и над

раковиной склониться, стало рвать. В глазах потемнело, и

в этой темноте Марина поначалу потерялась. Не понимала, откуда слышала звуки. То ли из

прошлого, то ли сейчас Мажарин ей что-то говорил.

Потом почувствовала на лице ледяную воду, и пробежавший по телу озноб вернул в

реальность. Отпустило.

Отпустило до слабости в ногах. Колени подогнулись, но Сергей удержал, подхватил на руки

и отнес на ближайший диван, в кабинет.

— Мариша, подожди, я сейчас.

Ее трясло как от холода. Хотел принести плед и согреть, но не смог отойти. Прижал к себе,

погладил по спине, подождав, пока она немного

успокоится. И самого тошнило так, что проблеваться бы. Всю муть со дна души поднял, весь

осадок. Горло им забил и легкие. Всё, что тогда

пережил, на зубах песком заскрипело.

Когда Марина немного расслабилась, ненадолго оставил ее. Принес плед и горячий чай.

Укутал плечи, она притихла, глядя на него покрасневшими

глазами.

Сел рядом и, замерев, посмотрел ей в лицо. Сквозь волну ненависти и застарелой ржавой

боли, сквозь изгибы собственной рваной души он увидел,

что стояло в ее глазах. Понял, чем звенела она. Узнал.

Потому что об этом чувстве, явственно проступающем на измученном лице, он знал всё.

Боль. Огромная. Застывшая. Залитая в нее расплавленным свинцом. Закаменелая.

Про боль он знал всё.

Какой она бывает верной. Хочешь, чтобы бросила, оставила, а она не оставляет — всегда с

тобой.

Какой ненасытной, рычащей и требовательной может быть — как страстная любовница. До

конца выжирает. Только решил, что расплатился, а она

снова приходит забирать долги.

Знал все ее отголоски. Стон. Звон. Визг. Плачь. Вой.

Можно подумать, будто что-то произошло с Мариной за то время, пока не виделись. Что-то

случилось, оставив в ней этот застывший след. Но, нет.

Она именно на него так реагировала. На его прикосновения, на его взгляд, на любое его

слово.

Коснулся щеки, и она сразу чуть отклонилась, словно не могла выносить эти еле ощутимые

касания. Положил руки на плечи, а она вздрогнула, как

от удара. Нет, она на него реагировала, на каждый жест. Сочилась этой болью.

Маринка дни считает. Только сейчас понял: она дни считает. Для нее всё, что происходит,

пытка. Думает, что выдержит, перетерпит эти десять дней

и снова будет жить, как раньше.

— Зачем ты это делаешь? — спросил, не разъясняя, о чем спрашивал.

Она поняла и выдохнула обессиленно:

— Потому что люблю тебя…

От этих негромких слов Мажарин похолодел, потеряв дар речи. Что-то липкое заполнило

горло. Липкое, теплое, солоноватое…

— Ты никогда не был для меня мусором… никогда… — продолжила, поверхностно дыша,

— ты был для меня всем… а потом у меня всё отняли…

тебя… и ничего у меня не осталось… ничего не осталось… я специально так сказала, чтобы

тебя не тронули, чтобы ничего с тобой не сделали…

— Зря сказала, — тяжело проговорил.

— Знаю, что зря. Я поздно это поняла… слишком поздно поняла, что это всё были лишь

заигрывания… нужно было всё по-другому сделать...

другое нужно было сделать… тогда ты бы сразу стал им неинтересен, и ничего бы с тобой не

случилось…

— Что сделать? Что сделать, Мариша?

— Мне холодно… — вздрогнула плечами.

Обнял ее, крепко прижав к себе. Она уткнулась ему в шею сухими губами.

Бесчисленное количество времени просидели так. Молча. Не разговаривая и не

двигаясь. Потом, когда Марина нагрелась и окончательно

расслабилась, уложил ее тут же на диване, а сам уселся за рабочий стол. Работать не

собирался. Собирался подумать, вернувшись туда, куда

памятью не хотел возвращаться.

Тогда всё ладно сложилось. Слова Харина и братца четко легли на Маринкино поведение, на

все ее закидоны. То, что на звонки поначалу не

отвечала, ничего о себе не рассказывала и в жизнь свою не пускала, не оставалась у

него ночевать. Визиты ночные, слова резкие и другие

странности… Всё логично объяснилось. Логично и очень больно.

Хотя не верил ни во что, пока послание от нее не передали. Дело не только в словах, а в том,

что бросил эти слова ему в лицо какой-то дерьмовый

ублюдок. Швырнул то, что только они с Мариной знали, будто в постели у них побывал.

Сразу всё в фарс превратилось. Их жизнь совместная,

чувства, близость. Всё рассыпалось и обесценилось, стало фарсом, а он сам — игрушкой.

Тогда всё сложилось, а вот теперь совсем не складывалось. Никак не сходилось. Потому что,

если в тот раз он был игрушкой, плакать Маринке

сейчас незачем, не из-за чего расстраиваться. Бездушная мразь, которая просто поиграла,

выбросила и угробила, должна быть другой. Бездушная

мразь не будет после его слов блевать до желчи. А ее рвало так, будто водки пережрала. Но

она алкоголь не пила, ничего такого не ела, на

самочувствие не жаловалась. От другого ее тошнило.

Его тоже тошнило. Мутило натурально. Самое время пойти в откат. Сыграть против рынка,

как говорится. Пойти против себя, против движения,

против ненависти, против как будто правды. Именно сейчас. Когда бурлил и кипел внутри.

Именно сейчас нужно протащить себя сквозь эту лаву.

Без Маринки х*ево было, а если всё бросить и не разобраться, можно и не жить дальше. Без

нее теперь вообще жизни не будет.

Давай. Откатываем. В самую боль. В самую грязь.

«С чем на выходе остался? С тем, что у Стэльмах мужик был, и она состояла с ним в долгих

отношениях. Шампанское пила, клубничку ела. Когда

он уехал, экзотики захотелось. С мусором поразвлекалась, со мной. Потом бросила.

Послание передала. Зачем? Уехала и уехала. Зачем послание?

Чтобы не искал? Нашел бы, и что? Чего бояться? Отправила бы мусор подальше».

…сам пришел… а ты что меня искать собирался? не я... ты мне нравишься… давай трахать

ее вместе, устроим тройничок…

«Пригоняет в промзону, чтобы наказать за то, что девку его трахал, а потом предлагает

трахать ее вдвоем».

…любовь с Мариной у меня... не узнаешь? ей со мной лучше... смотри, как хорошо...

«Маринка на фотографии. Точно. Без вариантов. Голая на постели. Полубоком. Чуть

повернувшись. Прикрывает глаза тыльной стороной ладони и

смеется. Радуется. Это она. Ее тело, ее лицо. Точно она. Хорошо, пусть так. Она не

девственница была, и из себя никогда скромницу не строила.

Спала она с этим мужиком. Это просто факт. Пусть так».

Дерьмо какое. Спокойно. Не уплывать.

…не для тебя она… не нужен ты ей… никогда она с тобой не будет… устроим тройничок...

будем трахать ее вместе...

«Так не для меня же. Не нужен. Но на тройничок присоединяйся, будем трахать ее вместе.

Жалко, что ты, сука, второй раз сдохнуть не можешь. Что оба вы, ублюдки конченные,

второй раз сдохнуть не можете. Жалко, что не я вам кишки

выпустил. Сами, мрази, смерть свою нашли. Или она вас…»

Сглотнул. Выдохнул.

Мозг все-таки у человека удивительный. Иногда подкидывает ответы, когда их не ждешь, не

ищешь даже. Или факты, которые забыл.

Трусы Харин ему в ноги бросил. Любой бабе могли принадлежать эти трусы. Могли и

Маринкины быть. Потом вспомнил: красные они. Кадром в

голове всплыло, память у него фотографическая. А Марина красный цвет не любила.

Шутила, что лифчик красный и под дулом пистолета не

наденет, что пошлятина это. Кукольный цвет. Белья и одежды такого цвета она боялась,

говорила, что с оттенком можно не угадать.

Так и фотографию память позже воспроизвела. Так четко и во всех подробностях, что хоть в

дурку сдавайся. Хотел бы не видеть этого никогда.

Забыть. А не забывалось.

Смеялась она…

Стал вспоминать, как Марина смеялась, улыбалась. За эти дни до сих пор ни разу не

улыбнулась. Только сейчас понял, что она потеряла улыбку.

Она у нее яркая, широкая. Губы крупные. Не полные, пухлые, а крупные. Если улыбалась,

зубы ровно обнажались. Рот приоткрывала, резцы

красиво и чувственно выступали из-под верхней губы. Поэтому не мог оторваться от ее рта.

Погрузился в то время полностью. Когда жили вместе. Марина всё время улыбалась и

смеялась. Довольная была. Счастливая? Тогда хотел верить,

что да. Она в счастье готова была его утопить, он его пил с нее, он им объедался.

Надо еще раньше, еще дальше. Когда познакомились. Откатываем.

…мажорка… упоротая… секса у нас с тобой не будет… мне нельзя с тобой быть…

«Нельзя. Мне. Не «не хочу», а «нельзя». Почему нельзя?»

…шуба у меня есть и не одна... ни хрена не греют… я такая же мажорка, как и ты… ты

помажористей будешь...

«Тогда почему нельзя?»

Окунулся в прошлое, нырнул с головой. Будто плавал в воспоминаниях. Вытаскивал и

выдергивал на поверхность факты, фразы, картинки.

…что она тебе сказала? что вы расстались…

«Формулировочка, ага».

Усмехнулся про себя, но понял, что Марина тогда не посмеялась. Искренне так сказала.

Сказала, как думала.

…мне плохо… я устала… сейчас домой поедем… домой не поеду... к тебе поеду... жить

надоело? кого это волнует? меня волнует... нет, не

надоело... все равно не дадут… кто не даст? кони в пальто…

«Домой не поедет. Кони в пальто. Не дадут».

И тут же…

…теперь ко мне поедем… к тебе не поеду... почему? у меня удобнее... кому? мне...

«Почему?»

…я в тебя влюбилась, Мажарин... как идиотка... а ты в меня влюбился?

На этой мысли, сам не замечая, улыбнулся. А она тогда не улыбалась, не заигрывала.

«Влюбился, конечно. Нет, не как идиот. Хуже. Как конченный, самый последний кретин.

Насмерть влюбился».

…зачем ты это делаешь? потому что люблю тебя… …теперь ко мне поедем… к тебе не

поеду...

«Любит, но не поедет. Неудобно. Почему?»

…пошли в душ… иди, я потом... Мотя предпочитает трахаться в темноте… ты с Мотей не

трахалась… за ум взялась...

«За ум взялась...»

…потом трахаешься, где попало… в машине, в туалете… хоть куда, только не домой? …

пошли в душ… иди, я потом... Мотя предпочитает

трахаться в темноте…

«В темноте. Хоть где, только в темноте».

…Серёжа я тебя замарала… с детства… немножко было... переросла, пропали эти

приступы... сейчас вот снова… Мажарин, сразу скажи: ты

маньяк?

«Переросла и снова приступы».

…живу с братом... отношения не очень… родителей нет... семья развалилась, братик меня

возненавидел…

«Не очень. Братик возненавидел. Отношения не очень? Возненавидел. Кони в пальто. Не

дадут».

…я конченная неврастеничка, мне уже ничего не поможет…

«Ничего не поможет. Клубничку надоело есть и шампанское пить? Жить не надоело. Не

дадут. Кони в пальто».

…она до тебя с ним спала и сейчас с ним спит... шампанского попить и клубнички поесть…

пусть я сдохну от отека Квинке… аллергия у меня на

клубнику... я ее с детства не ем...

…Марину, говоришь, тебе надо… так я ее не держу… она сама ко мне пришла… а

потом у меня всё отняли… тебя… и ничего у меня не

осталось…

…она погуляла, поиграла, поразвлекалась и устала от тебя... мусор ты для нее, понимаешь?

ты никогда не был для меня мусором… никогда… ты

был для меня всем… я специально так сказала, чтобы тебя не тронули, чтобы ничего с тобой

не сделали…

Тяжело вдохнул. По спине озноб.

«Всё у нас отняли. Ничего не осталось. Семь лет отняли. Вырвали из жизни. Ничего не

осталось!»

…с абрикосовым вареньем мы ели блины! с абрикосовым, Мажарин! я хочу тебя...

помнишь? сильно, глубоко… помнишь? Серёжа, прекрати… нет,

не так… Мажарин, закрой рот…

…кайфа хочу… много… прям много? всю… Мариша моя… только я буду тебя трахать…

только я буду с тобой спать… только я… Серёженька,

мой дорогой, мне так хорошо, очень хорошо… спасибо, милый… я очень хочу, чтобы тебе

было хорошо…

— Мариша моя… только я… — шептал вслух. — Моя Мариша… моя-моя-моя…

И снова перед глазами фото, услужливо памятью подкинутое. Так четко, как никогда.

Мариша. Голая на постели. Чуть повернувшись и прикрывая глаза тыльной стороной ладони.

Смеется и радуется.

Мариша, да. Голая, да.

Прикрыл глаза, чтобы ненавистный кадр всплыл еще четче. Повторил губами

Маринкину непринужденную улыбку и такую, что на фото.

Приподнял верхнюю губу.

Холодок по спине.

Не улыбка это, не смех. Хотя похоже. Оскал болезненный. Не улыбалась она — от боли

скалилась.

Поднял руку к лицу, повторяя ее жест. Потом скрестил две руки.

Не просто прикрывала она глаза — защищалась. Ладони наружу выворачивают, когда

защищаются. Все. Всегда. Лежала не чуть отвернувшись —

отворачиваясь. Не смеялась она, не радовалась — плакала.

Вздохнул глубоко, что легкие заломило. Посмотрел на Маришу спящую. Голова

раскалывалась, всё тело горело.

И только желудок полный льда. По самую глотку…

Глава 15

Утром Сергей отвез Марину домой. Они почти не разговаривали. И не потому, что сказать было нечего. Оба словно внутренне застыли, переваривая болезненный

разговор и всё произошедшее. Только смотрели друг на друга. Будто прозрели и новыми

глазами увидели.

Марина ничего не спрашивала: что им делать дальше, приедет ли он к ней вечером. Мажарин

словно стеной отгородился, уйдя глубоко в свои

мысли, и это немного пугало. До этого близко не подпускал, а сейчас еще спокойнее стал,

холоднее.

Холодный был, но не равнодушный: за всеми ее движениями следил, за мимолетными

взглядами, каждое оброненное слово ловил, кажется, к

вздоху даже прислушивался. А Марину тоска начала жрать. Так хотелось тепла от него.

Того, что у них раньше было. Только как его теперь

разжечь? Где искру взять?

Всю дорогу вспоминала, не сказала ли вчера того, чего говорить не стоило, не ляпнула ли

чего запретного в своей агонии. В любви призналась…

Ну и ладно. Пусть знает, что дорог. Что ей тоже было что терять, вернее, что всё она тогда

потеряла. И боль ее тоже еще не прошла: за его

страдания она до сих пор своей болью расплачивается.

— Смотри, что у меня есть, — сказал Сергей, остановив машину у подъезда.

Сунув руку в карман пиджака, он что-то вытащил оттуда. Марина некоторое время

недоуменно смотрела на серьги, браслет и кольцо, лежавшие на

раскрытой ладони. Потом рассмеялась, узнав в них свои украшения и вспомнив, при каких

обстоятельствах они у него остались.

— Боже, зачем ты их хранил?

— Сам не знаю. Забыл про них, так и остались в кармане того пиджака. Позже нашел.

Гораздо позже.

Забрав свои побрякушки, она небрежно сунула их в сумочку и снова улыбнулась. Будто

несмело. Будто смущаясь. Но не воспоминаний смущаясь

— собственной улыбки.

Сергей смотрел изучающе, пристально напрягаясь и стараясь отыскать в ее глазах знакомое

выражение.

— Да-да, я помню тот секс на лавочке, — ответила на его взгляд. — День рождения был у

Арсюши, а подарки всю ночь Мажарин получал.

— Угу, лучший мой подарочек — это ты.

— Да уж, — поторопилась выйти из машины, — надо было выбросить, они все равно ничего

не стоят.

— Почему не стоят?

— Они не настоящие, это копии. Оригиналы я хранила в банковской ячейке. Так многие

делают.

Мажарин дошел с ней до двери подъезда. Марина радовалась каждой лишней минуте,

проведенной рядом с ним, но понимала, что ему лучше уйти.

Не показала своего удивления, когда он вошел с ней в лифт.

Вознамерился до двери проводить?

Старалась сохранить невозмутимость и когда Сергей, постояв в прихожей, осмотрелся и

пошел в ванную. Вроде ничего не забывал у нее, но шел

целенаправленно, будто хотел что-то там найти. Или что-то забрать.

Взяв со стеклянной полочки мужской парфюм, он снял крышку и понюхал.

— У меня такой же был. И сейчас есть. Люблю его.

Марина смутилась и не ответила. Сам сейчас всё поймет. Уже понял…

Вернув туалетную воду на полочку, Серёжа вошел в спальню и оглядел комнату: кровать,

зеркальный шкаф во всю стену, мягкий серый ковер на

полу, на окнах темные портьеры.

— Ты что-то потерял? — подавленно поинтересовалась Марина, застыв в дверях.

Мажарин заглянул в шкаф и, снова сдвинув дверцы, окинул ее каким-то любопытным

взглядом. Подойдя, молча оттеснил в сторону, освобождая

себе проход и направляясь на кухню.

— Ты что-то потерял? — резче спросила. Но резкость в голосе была не от раздражения — от

большого волнения.

— Угу, потерял. Семь лет не мог найти и вот нашел. — Стукнул пальцем по одному из

шкафчиков: — А тут, наверное, кофе?

Открыв одну дверцу, обнаружил за ней банку кофе. Распахнув другую — темно-красные

кружки. Кухонный гарнитур у Маринки тоже бордовый с

серой столешницей. Стеклянный стол. И еще много других мелочей в глаза бросились.

Конечно, это могло быть просто совпадением, но только не в

их случае. Сегодня наконец понял, почему с первого дня мучило странное ощущение: будто

уже был в этой квартире. Всё, как у него семь лет

назад. Наверное, любую вещь без Маринкиной помощи мог тут найти.

Снова наткнувшись взглядом на мужскую толстовку, висевшую на спинке стула,

вспомнил, как задел его сам факт нахождения у Марины в

квартире мужских вещей. Очень болезненно задел. Это означало, что она с кем-то

сблизилась, подпустила к себе кого-то. Привыкла, притерлась.

Она смогла жить новой жизнью. Без него. А он нет. Он без нее так и не смог.

У него есть всё и ничего одновременно. Цель достигнута. Сделка века совершена. На счетах

приличная сумма денег. Настолько приличная, что

можно до конца жизни не работать, ничего не делать, жить безбедно и ни о чем не

беспокоиться: денег хватит не только ему самому, но и детям, и

внукам. Только вот семьи у него нет. Никого нет. Ни жены, ни детей. Даже просто любимой

женщины нет. Потому что жил всё это время холодно,

тихо. Бесцельно…

Взял со стула кофту. Темно-синяя, с белой надписью. Маринкина вещь. Ею пахла. Ее

духами, ее запахом и ничем больше. Она сама эту толстовку

носила. И те другие мужские вещи, которые заметил в шкафу, тоже носила только она.

Некоторое время Мажарин смотрел на Марину, словно ждал от нее какого-то признания.

— Ну, теперь ты знаешь, с кем я живу, — нервно засмеялась она, отходя подальше и

вжимаясь в стену.

— Давно? — приблизившись, осторожно заглянул в глаза, как будто боясь спугнуть любое

проявление чувств, любую смену эмоций.

— Лет шесть.

— Где год была?

Она молчала. Кажется, и дышать перестала.

— Где год была? — снова спросил он. — Почему университет бросила?

— Егор забрал документы. Я заболела. А ему, видимо, надоело объясняться с кураторшей, —

ответила затухающим голосом.

Сергей едва заметно кивнул. Про учебу от Нинки знал. Она сказала, что первого сентября

Маринка не появилась в университете, на занятия не

ходила. То, что брат забрал документы, она тоже ему сказала.

— Но вуз я закончила, — добавила Марина. — Восстановилась потом и закончила.

— Ты сказала, что узнавала про меня. Что значит «узнавала»?

— Егор рассказал мне, как… как всё случилось... — замолчала, видя, как Мажарин

побагровел.

— Дальше, — накаленным голосом приказал Сергей, не отпуская ее взгляда.

— А потом я попросила подругу… найти тебя.

— Что за подруга?

— В Склифе работает… медсестра… — сказав, тут же оборвалась: незачем выдавать такие

подробности.

— Не слышал про такую.

— Позже подружились… чем мы с тобой…

— Позже насколько? Пытаюсь вычислить промежуток, за который эта подруга успела стать

такой близкой, чтобы искать меня по твоей просьбе, и

очень затрудняюсь.

— У нее это быстро вышло... быстрее, чем если бы я сама больницы обзванивала.

— Нет, не быстрее, — покачал головой. — Ты бы могла сама узнать всё за минуту, если бы

позвонила Вите или Нине.

Марина неловко замолчала, сконфузившись: такой вариант она даже не рассматривала.

— Я ничего не говорил ему, — ответил на невысказанный вопрос. — Зачем мне его

впутывать? Сказал, что на меня хулиганы напали, никого не

видел, не знаю, не помню.

— Он поверил? — спросила, еще больше смутившись.

— Нет. Но свои мысли по этому поводу держит при себе. Слава богу. Никто не понял, что и

почему произошло у нас, но я был очень убедителен,

когда просил не лезть не в свое дело, — мрачно усмехнулся.

— А ты знаешь, что Егор умер? И Харин… они оба…

— Знаю. Тоже узнавал, — зло засмеялся.

— Достойно сдохли. Позорно. Особенно Харин. Оба. Как последние твари, — тоже

кривовато рассмеялась и подумала, что только Серёжа поймет

ее смех и злорадство. Только он сможет понять ее ненормальную нечеловеческую радость.

— Ты же мне не врешь, правда? — Мажарин усмирил смех, закаменев лицом.

— Нет.

— Я знаю, что нет. Знаю, что ты мне не врешь. Никогда не врала. Ты всегда мне говорила

правду. Только не ту. Другую.

После этих слов Марина замерла, чувствуя, что врать все-таки придется. По-видимому,

сейчас пойдут именно те вопросы, на которые она отвечать

не собиралась.

— Кто тебе Харин? Какая у тебя с ним связь? Какое отношение к тебе имело это ублюдочное

дерьмо? Он был твоим любовником?

— Нет. Он не был моим любовником. Мой любовник — это ты, потому что от слова

«любовь». А он… он ублюдочное дерьмо.

Мажарин посмотрел на нее с новым, прилившим интересом.

Марина ждала еще вопросов, но он внезапно смягчился, отступил:

— Запри за мной дверь, — и ушел.

Ушел, оставив ее со странным ощущением. Голова гудела тупой болью, измученная душа

требовала покоя. Хоть немного, хоть на короткое время

забыться и ни о чем не думать.

Всё смешалось. Прошлое и настоящее. Всё спуталось. О чем можно говорить, о чем нельзя,

не различала уже.

***

— Ты дома? Я заеду, привезу, что ты просил, — торопливо сообщил по телефону Витя.

— Я не дома. А ты где сейчас? — уточнил Мажарин, тайно удивляясь быстроте, с которой

сработал друг.

Выйдя утром от Марины, сразу позвонил ему и попросил достать архив из Склифосовского.

Все документы, какие только есть на Стэльмах. Если

они там вообще есть...

— На Сретенке еще.

— Давай в «Шотландскую клетку», я рядом.

— Отлично. Я как раз с утра голодный.

— Через пятнадцать минут буду, — чувствовал легкий нервный озноб, понимая, что новости

будут далеко не радостные.

Конечно, Витя не удержался и напомнил Мажарину, как плохо для него всё закончилось

прошлый раз, но просьбу выполнить согласился. И не

первую подобную просьбу. Он уже Савину по гроб жизни должен за его отзывчивость.

С чего начинать поиски, долго раздумывать не пришлось: была какая-то болезнь и была

какая-то подруга из Склифа. Только совсем безмозглый не

сведет эти факты вместе. Найти информацию для Витьки не проблема, особенно,

если знать, где искать. Это как раз его профиль — он в

Информационном Центре МВД работает.

К ресторану Мажарин подъехал первым. Заняв маленький двухместный столик в дальнем

конце зала, предупредил официанта, что будет не один, и

заказал кофе. Есть не хотел, аппетита не было.

Савин пришел через пять минут, уставший после трудового дня, но бодрый от новостей.

— Привет. Как день прошел?

— Витя, ты меня к чему-то подготовить хочешь? — снисходительно улыбнулся.

Друг смутился и громко вздохнул.

— Там п*здец… — произнес беззвучно, одними губами, и, отказавшись от мысли придумать

какое-то вступление, отдал Сергею папку, которую

принес с собой.

— Я и не сомневался.

— Ты на даты посмотри.

— Вижу.

Со стороны казалось, что Мажарин листал полученные документы равнодушно, не вникая в

написанное. Только румянец, поднимающийся снизу и

багрово заливший шею и лицо, выдавал его чувства.

Витя хотел сказать что-то еще, уже сделал вдох, но осекся, столкнувшись с мажаринским

взглядом. Этот взгляд, казалось, откинул его от стола,

заставив молчать.

Савин и смолчал. Это действительно лучше, чем говорить ободрительные глупости. Не хотел

бы он быть сейчас на месте друга. Не дурак же,

понимал прекрасно, что из-за Маринки тогда всё случилось, она в этом замешана. Сначала

Серёга ее искал, потом пришлось искать самого Серёгу.

Нашли. Успели. Трое суток он пролежал в реанимации, не приходя в сознание. Не знали,

выживет ли. Потом дышать учился самостоятельно,

ходить. Операции, лекарства. Долгая реабилитация. И всё из-за бабы!

Семь лет прошло, наладилось, забылось вроде и вот снова: «Витя, найди…». Не хотел,

честно говоря, искать ее, язык прикусывал, чтобы что-

нибудь резкое не сказать, потому что до сих пор помнил то время, те страшные дни. Будто

вчера мотался в больницу, в палате рядом с ним сидел,

когда он даже говорить не мог. А этой стерве хоть быть что, она даже не появилась, где ее

носило, непонятно. Теперь понятно: где носило и что не

стерва.

Глядя на Мажарина, Савин снова задумался, высказать ли крутящуюся в голове мысль или

остановиться на сказанном.

— Ты только не обижайся, я прямо скажу, — все-таки решился, у него тоже накипело,

Серёга ему не чужой. — Но я, блин, правда рад, что всё так

вышло… что Маринка не лярва какая-то, которая тебя тогда вот так кинула… ей тоже совсем

не сладко было…

Мажарин дернулся, чуть отъехав вместе со стулом от края стола.

— Не сладко? Мне даже удавить за всё это некого, понимаешь? — сказал не громко, но так,

что Савин похолодел. — Что они с ней сделали… со

мной… Думаешь, я радовался, когда они подохли? Нет. Потому что легко умерли. Теперь

понимаю, что слишком легко. Они не так подохнуть

должны. Я тебе даже словами не могу описать, что бы я с ними сделал… даже высказать не

могу, — говорил тихо. Тяжело выдыхая слова и

оглушая взглядом, блестящим, яростно-отчаянным.

Витя кивнул. Смутное он имел представление обо всей ситуации, Серёга почти ничего не

рассказал, но сейчас не время задавать вопросы, проясняя

неточности понимания. Надо дать ему выговориться. Просто выговориться. Может, легче

станет.

Но Мажарин замолчал. Закаменел, закусив губу, чтобы не выпустить из себя рвущийся из

горла вой. Глубоко вздохнул, втягивая в себя побольше

воздуха — и мысли пошли потоком, отчаянные, дерганные, и свело что-то в левой половине

груди, стянуло.

Только подумаешь, что уже испытал достаточно, чтобы жить, не удивляясь, но

жизнь дерьмовая снова волной накрывает. Снова превращает

внутренности в кроваво-пенистое месиво, что задыхаешься, захлебываешься…

Как же ты, родная моя… как же ты…

Даже думать стало невыносимо: мысли рваные, без окончания. Сердце, казалось,

рассыпалось на мелкие кусочки. Кровь в венах запульсировала —

можно пульс считать, не прикасаясь к руке.

Маринкино лицо забелело перед глазами, голос застучал в сознании.

Семь лет у него валялись ее украшения. Через семь лет узнал, что они фальшивые. Эти семь

лет жизни тоже фальшивые. Все семь лет не от того

лечился и не тем болел.

Ярость, черная и бессильная, стянула тело острой проволочной болью. Он в ней потерялся. В

них. В боли, злости, ярости.

И песок в глаза, пыль его растерзанной, растертой кем-то в порошок жизни...

— А твои на даче сейчас?

Витя на пару секунд растерялся от странного вопроса.

— Нет.

— Отвези меня туда.

— Одного?

— Нет, — усмехнулся Мажарин, приходя в себя, — нас двоих. Меня и беленькую.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Серёга, может, это и глупо звучит, но всё не так уж плохо…

Савину не понравилась эта идея, но едва ли Мажарина сейчас можно переубедить. Может, и

не стоило переубеждать...

— Всё охеренно, Витёк, не переживай, — прочитал по лицу его сомнения, — закроешь меня

там на два дня, никуда я не денусь. Не в состоянии

буду, — снова мрачно усмехнулся и, пошарив в карманах пиджака, выложил на стол ключи

от квартиры и машины, документы, сотовый: — А это

пусть у тебя побудет. Вернешь, когда за мной приедешь. Только раньше не приезжай.

Послезавтра. Понял? — дождался, пока Савин кивнет. — На

твоей поедем, а мою потом отгони домой, будь другом. Ешь, и поехали, а то тебе еще домой

возвращаться.

— Ладно, — сокрушенно вздохнул Виктор и не удержался от бессмысленного вопроса: —

Что теперь делать будешь?

— Нажрусь, проблююсь и снова начну жизнь из воздуха строить. Мне не привыкать. Я же

продавец воздуха, ты забыл? Мне не привыкать жизнь из

воздуха строить.

Вот только перетру всё это дерьмо, пережую, запью и начну…

Глава 15

— Мажарин, ты чего прогуливаешь? — спросила Марина, тайно удивившись, откуда у самой

силы взялись для этого злого вопроса. — Шестой

день сегодня, у тебя еще четыре осталось.

— Я успею, не переживай.

— Что успеешь?

— Ты плачешь?

— Нет.

— Плачешь.

— Рыдаю! — снова рявкнула в трубку. — Навзрыд! Все семь лет!

— Я сейчас приеду.

Сейчас приеду…

А сам всё еще лежал на кровати и смотрел в черный потолок. Черный, потому что в комнате

темно. За окном тоже. Везде тьма. Только в душе

наконец немного посветлело: всколыхнулось нечто похожее на радость. Не от

Маринкиных слез, а от осознания, что она его ждет. Ее голос,

уставший и заплаканный, дал ему новый толчок, разогнав застоявшуюся кровь.

Ждет, потому что нужен.

Что-то горячей волной прошло в нем от этого понимания. Что-то давно утерянное и забытое

зажгло сердце новым огнем. Не всё еще принял и

переварил, но знал, что если не поднимется именно сейчас и не сделает ничего, то позже, когда окончательно придет в себя, пожалеет о

промедлении.

***

Он еще спрашивает, плакала ли…

Конечно плакала!

Два дня Мажарин не появлялся.

Рыдала!

С ним невыносимо трудно — без него невозможно. Лучше и дальше мучиться, но чтобы он

рядом был. Видеть его, слышать.

Марина сжала ладонями голову и закачалась, издавая бессмысленный протяжный звук.

Нужно подняться, привести себя в порядок и убрать бардак в спальне. Снова вещи из шкафа

повыбрасывала, придумывала, что надеть, но так и не

придумала. Натянула толстовку на голое тело, только трусики под ней.

Сергей, наверное, увидев у нее в шкафу столько мужских шмоток, подумал, что она совсем

спятила. Ну да, живя с Мажариным, бывало, носила его

толстовки. Это было романтично и символично — завернуться в его кофту, согреться в ней.

Позже специально купила именно такие вещи, большие

и свободные, чтобы скрывали ее скованность. Полгода пришлось ходить в пластмассовом

корсете, отлитом по телу, а в нем лишнего движения не

сделаешь, не до красоты совсем.

Парфюм специально купила, тут сказать нечего. Скучала невыносимо. С огромным трудом

переживала разрыв, долго принимая реальность без

Мажарина. Хоть что-то было нужно о нем напоминающее, хоть какая-то его частичка, иначе

бы не выжила, сошла с ума. Ничего не осталось у нее.

Ни вещей каких-то, ни фото. Запах парфюма — это единственное, что могла найти...

Не спятила она — всего лишь создала мир, в котором чужакам не место. Мир, где она будет

чувствовать себя уютно и защищенно, и никто не

сможет ее больше обидеть. У нее наконец появился свой дом, который стал крепостью.

Кто-то ищет ярких впечатлений, драйва, кайфа, с катушек слетая от рутины.

Маринка свою рутину обожала. С понедельника по пятницу

перебирала бумажки в промышленно-торговой фирме. Одни и те же люди вокруг, скучная

работа, однообразные выходные. Ничего нового —

значит ничего опасного. Раньше…

Теперь долгожданный отпуск. Свобода с душой в ловушке. Мажарин. Тот человек, которого

любила всем сердцем, пропускал через все круги ада.

Не потому, что садист и извращенец, как Харин. Нет. Мажарин возвращал к тем моментам

прошлой жизни, которые она давно похоронила. Смогла.

Не о Вене думала — его издевательствах и своих страданиях.

Не о себе все семь лет плакала.

Харин, страшный ублюдок, понял тогда, что она стала равнодушна к его истязаниям

(насколько вообще можно стать к этому равнодушной). Не

заплачет, не будет умолять о пощаде, всё позволит ему, и ее даже не затошнит. Поэтому он

искалечил Мажарина, тем самым продлив ее муки до

бесконечности. На следующие семь лет хватило и еще на столько же хватит.

До конца жизни хватит.

Этот урод ведь мог запросто убить Серёжу, но не убил. Не нужна ему эта смерть. Не его он

наказывал — он ее наказывал. Потому что она его

игрушка. Игрушка нарушила правила, и ее наказали. А Мажарина в живых оставили — на

всю жизнь ей напоминание, что она одна во всем

виновата.

Не за себя семь лет плакала. За Серёжу. Он ее спас — вытянул тогда из беспросветной

глуши, из гнилой трясины, а она его — погубила.

Часто думала, как они могли избежать этой трагедии, но так ничего и не надумала. Расскажи

она про Харина, разве Мажарин остался бы в стороне?

Очень сомнительно.

Из сети путаных мыслей ее вырвал дверной звонок, который в голове прозвучал не

мелодичной трелью, а барабанной дробью. Марина вскочила с

дивана и сделала несколько коротких ненужных пробежек, разрываясь между ванной и

платяным шкафом: умыться или переодеться.

Не сделав ни первого, ни второго, она ринулась в прихожую и встретила Мажарина в чем

была. Но тут же шарахнулась от него, будто чего-то

испугавшись.

— Чего вырядился, как на праздник?

Он оглядел себя и слегка пожал плечами.

На нем светлые джинсы и белая льняная рубашка с черными пуговицами. Ничего

праздничного в этом не видел. Рубашку выбрал без умысла,

второпях схватив с вешалки первую, которая попалась под руку.

— Серёжа, с тобой всё в порядке? — попятилась от него в гостиную.

Мажарин странно смотрел на нее, всё еще не сказав ни слова и даже не поздоровавшись.

Что-то изменилось в нем. Не могла понять что.

— Нет, — ответил глухо, когда она уже забыла, о чем спрашивала.

— Что нет?

— Не в порядке, — смотрел и не узнавал ее.

Или наоборот — узнавал? Наконец узнал и увидел в ней свою Маринку. Ту, от которой семь

лет назад с ума сошел.

— Мажарин, ты пьян? Ты пьяный за рулем?

— Нет. Я трезвее, чем стекло. Уже.

— Ты пил?

— Было дело, — пошел за ней, завороженно и одержимо всматриваясь в лицо.

И больше ни слова. Кружили по гостиной, присматриваясь и принюхиваясь, словно до этого

не виделись и вот только встретились. Он шел за ней,

она почему-то отступала, пятясь и не останавливаясь. Наконец присела на диван и тут же

вскочила. Сергей притянул ее к себе, резко схватив за

руки.

Маринку пронзил болезненный жар — в голове помутнело. От Серёжи сегодня пахло тем

парфюмом, что стоял у нее в ванной, но на его горячей

коже он звучал совершенно иначе. Не кричал, а окутывал и обволакивал. Глубокий, свежий.

Холодный и мощный, как горная река. Еще эта белая

рубашка…

Мажарин прижал ее к себе, крепко обхватив руками за плечи. Марина заупрямилась, пытаясь

его оттолкнуть.

— Я знаю, что надо сделать, и тогда всё кончится, — быстро зашептала, закрыв ему рот

ладонью. То ли молчать заставляла, то ли не давала себя

целовать. — Тебе сразу станет легче… потому что всё кончится. Отпусти.

Ослабив свою хватку, одернул от лица ее руку.

Какие-то доли секунды.

Ее дикий рывок — звон разбитой напольной вазы, которую Маринка сбила, выбегая из

гостиной.

Его мысль в голове ослепляющей вспышкой и рев:

— Марина!

Он уже на пороге кухни. Маринка с ножом в руке.

— Стой. Не делай этого, — заговорил холодно, а внутри горело. Будто несколько

километров пробежал или вдохнул раскаленный воздух.

Она замерла, но нож от запястья не отняла.

— Я вчера тоже думал: нах*й всё послать или повеситься, — не смотрел на ее руку, боясь

потерять взгляд. Точно видел, что сделает это — резанет

до самой кости. Потому что глаза... глаза у нее отрешенные, как остывшие. Уставшие. От

жизни.

После этих слов она чуть нахмурилась, насторожившись, и Сергей незаметно вздохнул,

почти без воздуха, одной грудной клеткой.

— Выбрал первое.

Ее ответом был тоже вздох. Только громкий. Со стоном.

— Теперь ты меня бросить решила? Как тогда? — внешне немного удивился, для нее, но

внутри не удивился ничуть.

— Я тебя тогда не бросала.

— Раз тогда не бросала, куда теперь собралась? Меня с собой забирай. Что мне тут без тебя

делать? Я без тебя не смогу.

— А как ты без меня до этого жил? Целых семь лет?

— Х*ево. Хорошо бы жил — не пришел, — с каменной уверенностью признался он.

Не сдерживался, говорил действительно спокойно и ровно, потому что, идя к ней, сразу

настроился на бесконечное терпение. Знал: легко не будет,

придется говорить об одном и том же. Много. Часто. Постоянно об одном и том же, но чтобы

ей казалось, что говорят они о разном, а он всего

лишь о том, что она ни в чем не виновата.

— Так будет лучше.

— Кому лучше?

— Тебе.

— Мне — нет.

— Ты меня ненавидишь.

— Нет.

— Нет? — переспросила, как ему показалось с надеждой.

— Нет.

Люблю…

Хотел сказать. Сказал бы. Но, ё*вашумать, не так же! Они и так с Маринкой по горло в

крови, что ж и первое признание кровью марать? По-

другому хотел. Чтобы на этот раз всё по-другому…

— Я другое чувствую. Совсем. Ты же дашь мне возможность сказать, что именно я

чувствую? Тогда не успел. Куда ты без меня собралась? Мне

сейчас плохо. Хочешь, чтобы стало еще хуже?

— Нет.

— Я там был. По небу погулял, бога, правда, не видел, может, оно и хорошо. Нет там ничего

интересного, на земле лучше. Положи нож, Мариша.

— Я тебя не бросала. Никогда бы не бросила. Никогда в жизни, — произнесла с твердым

отчаянием. — Он меня не отпустил. Я просто не смогла

вернуться. Тогда всё было из-за тебя и ради тебя.

— Я знаю. Это должно было быть наше время. Наши семь лет. Мы бы не расстались, правда?

Марина кивнула. Потом замотала головой.

— Нет, не расстались, — прошептала, объясняя, что пыталась подтвердить своими жестами.

— Я знаю. Так и жили бы вместе. Заботились друг о друге, — слегка улыбнулся, будто что-

то представив. Какой-то возможный эпизод из их

несостоявшейся жизни. — Не ругались. Или ругались? — как будто задумался. — Ругались,

— сказал с уверенностью. — Я бы тебя ревновал к

каждому столбу. Точно ругались бы.

Она не ответила. Страдальчески поморщилась, вглядываясь в его тихую улыбку и

стараясь вникнуть в слова, казавшиеся непонятными и

нереальными. Но вот лицо разгладилось, губы еле заметно дрогнули, взгляд потеплел.

— Поженились. Ты бы вышла за меня, Мариша?

Ее ожившие глаза наполнились слезами:

— Не вышла бы, бегом побежала...

— Ребенка бы родили, да? Может даже двоих. За семь лет одного бы точно родили.

Подняв свободную руку, Марина закрыла себе рот: боялась, что сейчас в голос разрыдается.

Даже не мечтала о таком: о семье, о детях от него.

Сначала не успела, а потом уже нельзя было.

— Кого ты хочешь? Мальчика или девочку? — продолжал Серёжа.

— Ты больше не уйдешь? — в ответ спросила.

— Нет. Видишь, как много мы не успели. А ты куда-то собралась… Так мальчика или

девочку?

Сглотнув ком в горле, зажмурилась, пытаясь сдержать слезы.

Господи, как страшно заглядывать в свои мечты, которые даже от себя прятала, не то что от

Мажарина…

— Мальчика, наверное… А ты бы говорил: «Маринка, ты мне из пацана бабу не делай», да?

Потому что я бы его нежила и баловала… Говорил бы,

да?

— Говорил бы. Я обязательно тебе именно так и скажу, если ты пацана нашего будешь

сильно баловать.

Марина заплакала и вздрогнула, но не от слез: все-таки случайно порезалась. С

самого начала нож неловко взяла, указательным пальцем

соскользнув на лезвие. Забывшись, сжала его, вот и царапнула кожу.

Отбросив нож, сделала шаг к Мажарину, но снова отступила. Просветлевшим взглядом

посмотрела ему в лицо и выдохнула:

— А ты всё знаешь...

— Знаю. Раздевайся, — попросил мягко, но настойчиво.

Стэльмах хотела бы отшутиться, что сегодня у нее болит голова и вообще она не очень

сексуальна после неудачной попытки вскрыть вены, но

понимала, что сейчас разговор совсем не о сексе.

— Разденься, — подтвердил ее мысли, — я хочу на тебя посмотреть.

— Тебе не понравится. Там ничего красивого, — сжала пораненную руку в кулак и спрятала

за спину.

— Конечно. Мне никогда не нравилось, когда кто-то обижал мою Маришу.

— Твоей Мариши больше нет. Они ее убили.

— Нет. Им это не под силу.

Облизнув губы, она чуть скривилась: то ли от соленых слез, то ли от своих мыслей. Но

осталась на месте.

— Иди ко мне, девочка моя любимая, иди. — И сам стоял, не шелохнувшись, будто боясь

лишним движением напугать ее.

— Я не могу, — качнула головой.

— Я помогу тебе. Иди ко мне, Мариша моя. Так бывает, я знаю, когда кажется, что всё

кончилось и ничего уже не будет. И сил уже нет… Я всё это

знаю. Надо сделать последний рывок, один шаг… а потом будет хорошо, Мариша...

Глава 17

– Иди ко мне, — полушепотом снова позвал Сергей.

Но Марина стояла, не двигаясь. Как будто и не собиралась подходить, всё еще храня в глазах

неверие.

Может, ошибался, но ему казалось: она должна подойти к нему сама. Найти силы для

первого шага. Собраться и сделать рывок, переступив через

боль и страх, сомнения и недоверие.

– Жить надоело? Устала? Ради себя устала, а ради меня? Ради меня, Мариша. Ты мне очень

нужна. Разве можно сейчас всё бросить? Ты не имеешь

права.

Она сглотнула горькие слезы и вытерла мокрое лицо. Страшно верить тому, что Мажарин

говорил. И не верить нельзя. Как ему не верить? Так

сладко и нестерпимо звучали его простые понятные слова.

Когда случается то, чего боишься, душа рвется от боли. Когда сбывается то, о чем даже не

мечтал, душа рвется так же.

Тяжело, как эти, ей не давались даже первые шаги после перелома позвоночника.

Расстояние-то несколько метров, а вечность шла, еле ноги

переставляла, будто за несколько минут ходить разучилась.

Как только приблизилась, Мажарин схватил ее с дикой силой и сумасшедшей надеждой.

– Не делай так больше. Слышишь? Никогда больше так не делай. Никогда! – уткнулся в шею

и вдохнул всё, что только мог вдохнуть, лишь бы

заглушить вновь подступающую тошноту. Свет снова померк для него, и тьма наступила. Но

приятная, пахнущая Маринкиными духами, ее кожей,

слезами.

– Вот правильно ты говорил: уходить надо вовремя, – без слез всхлипнула, – надо было уйти

тогда…

– Когда?

– После тех разборок с гопниками. Тогда ничего бы с тобой не случилось.

– А с тобой? – прижался губами к щеке.

– А со мной – да, я бы всё равно сорвалась… Веня всё равно бы меня выпорол…

Сергей внутренне вздрогнул, импульсивно стиснув ее сильнее: руки сами собой сжались.

Сказал Маринке, что всё знает, но ничего не знал. Знал, от чего лечилась, медкарту

прочитал, историю болезни и выписку. Всё, что Витька

притащил, изучил, только вот как с ней это сделали, в документах не написано.

Она снова сухо всхлипнула и попыталась оттолкнуться. Беспокойно зашевелилась, стараясь

взглянуть ему в лицо, но Серёжа не позволил, удержав

ее голову за затылок. Не надо. Не нужно ей видеть его глаза. В них, наверное, сейчас нет

ничего человеческого. В них не то, что ей нужно и можно

видеть.

Еще минуту назад думал, что будет нежным и аккуратным, не будет грубым, чтобы

не доставлять лишней боли ни себе, ни Марине. И так

натерпелись. Но понял, что медленной пытки не выдержит. Точно остатки мозгов растеряет,

а сейчас как никогда нужна трезвость мысли. Трезвая

мысль и быстрый ум – вовремя что-то сказать, уместно ответить, оборвать, пожалеть или

пошутить…

Приподняв Марину над полом, пошел с ней в спальню. Остановившись перед

зеркалом, стянул с нее кофту. Быстро, без предупреждения и

ободрительных слов, без вопросов и каких-то обещаний. Мариша не вырывалась, сразу

задрожала и вжалась в него, будто хотела спрятаться. В

один миг как заледенела.

Нет, не она заледенела. Это у него руки похолодели, когда провел вверх по спине. Трогал

безобразный рисунок из шрамов и тепла под пальцами не

чувствовал. В зеркало его видел. Уродливое напоминание. Не ей. Ему.

Дрожь у нее не проходила. Сжал еще крепче. Так крепко, как мог.

Минута нужна. Продышаться самому.

Грудь рвало без воздуха: дышать забыл.

Две… Пять… Пятнадцать…

Сколько прошло?

Голова в огне, а в пальцах лед, в желудке тоже.

Снова перед глазами те два дня, когда искал ее. Тогда почудилось, что дома у нее кровью

пахло. Думал, глюк. А там уже всё в крови было... Не

показалось. Всё в ее крови! Всё ею уже было залито! И этот у*бок долбанный знал, что

найдет он Маринку. Если ее найдет – его убьет...

– Мне надо было придушить его, – отступил вместе с ней, попятился от отражения и сел на

кровать.

– Кого? – подавленно спросила Марина и дрожащими руками снова натянула толстовку.

– Егорку. Нашел бы тебя и так, теперь понимаю, что всё равно нашел бы.

– Нашел бы и что? – резковато спросила. – Не дернулся бы никуда?

Мажарин выдохнул, словно пар выпустил: как бы остановить то кино, которое шло перед

глазами, и вырвать из головы страшные кадры, что

рисовало воображение.

– Вот видишь, – подтвердила словами свои мысли.

– Вижу. Знаешь, что я вижу? Они там, а мы здесь; они лежат, а мы стоим; они поиграли, а мы

выиграли.

Притянул ее к себе. Марина поддалась и обняла его за плечи неловкими задеревенелыми

руками.

– Мажарин, я даже не думала, что ты такой оптимист по жизни. Хватит мне сказки

рассказывать. Выиграли, он говорит… Как нам жить теперь с

этой… победой?

– У меня есть еще одно хорошее правило для жизни. Кроме того, что уходить надо вовремя.

– Какое?

– В тяжелые времена отказываться от компромиссов.

– То есть?

– То есть послать всех нах*й и повеситься не получится. Надо жить. А если что-то решил –

не сомневаться. Идти до конца.

– Мы не сможем, Серёжа... переступить через всё это.

Как переступить, когда любое слово, любой жест, даже сказанная вскользь шутка о прошлом

напоминают? Что для некоторых метафора, для них –

реальное событие.

– С хрена ли? Или ты мне не веришь?

– Тебе я верю. Себе не верю…

– Это не страшно. Выхода у тебя все равно нет, я переступлю, а тебе придется.

Марина невесело рассмеялась, но смех тут же перешел во всхлипы, грозящие обратиться

горькими рыданиями.

– Не-не, – сказал Сергей, заметив, что ее глаза снова наполнились слезами, – плакать ты не

будешь. Я тебе запрещаю. Больше никаких слез.

Понятно? Я больше не собираюсь этим ублюдкам дань слезами платить. Ни твоими, ни

своими. Хватит, переплатили уже, Мариша. Неужели не

наплакалась еще?

Стэльмах послушно задержала вдох, чтобы проглотить образовавшийся в горле ком, и

заметила, что порезанный палец еще кровил.

– Я тебе рубашку замарала. Надо переодеть, снимай.

– Потом, – с силой сжал ее запястья. – Ты сейчас успокоишься и скажешь мне то, что тогда

недосказала. Что я еще должен знать. Но без слез.

Хорошо? Мы просто поговорим. Плакать не будем.

Показалось, что Марина хочет уйти от разговора, ухватываясь за возможность отвлечься. Но

нужно поговорить. Не всё они сказали. Это больно, но

нужно высказать самое мучительное. Тогда они смогут договориться, если будут знать, что

друг у друга внутри: с чем жили, чем болели.

– Я не хочу и не буду это дерьмо вечно пережевывать, уже сыт по горло. И под Харина я

тебя даже в мыслях не хочу подкладывать, ты расскажешь

мне то, что я должен знать, и всё. Но только после того, как успокоишься. Расскажи мне.

Давай просто поговорим. Мне нужно знать. Я уже имею на

это право. Может, тогда, семь лет назад, ты посчитала, что не имел, то сейчас уже имею.

– Хорошо, – закусив губу, медленно опустила подбородок, яростно придумывая, что и как

рассказывать.

И уж если Мажарин решил не устраивать допрос с пристрастием, а позволил самой

подобрать слова, надо постараться найти самые правильные.

Расписывать в красках издевательства Харина она точно не будет, не для того семь лет от

этой грязи отмывалась. Зачем Серёже ее прошлое? Это

груз на шею, который их утопит: уже ничего не сделать, не исправить, не изменить. Зато

можно оставить позади и шагнуть вперед. Именно так, как

он говорил.

– Харин не мой любовник. Он насильник. Я не была с ним в отношениях, но иногда он со

мной спал, – произнесла ровно. Мажаринские плечи под

руками закаменели, и сам он стал как камень. Затвердел, застыл. – Успокойся, слышишь! А

то я больше ничего не скажу! – чуть тряхнула его,

стараясь привести в себя.

Он молчал. Ни слова не сказал, не пошевелился, а она всё трясла его плечи. То трясла, то

обнимала, то гладила. Спокойно Мажарин сидел, это она

ерзала у него на коленях и чувствовала, что внутри у него горит и бушует, взрывается снова

и гаснет.

– Я не буду дальше говорить, пока ты не успокоишься. Больше ничего тебе не скажу!

Егор обмолвился, что денег Харину должен, но теперь Марина думала: Веня ему платил за

нее. За свое удовольствие и за ее боль он платил. Купил

как товар. Захотел, потому что братец как-то с дуру ляпнул, что сестре уже девятнадцать, а

она еще девственница.

Харин хуже чем на наркоту на нее подсел, наслаждаясь ее страданиями. Это не театр какой-

нибудь шлюхи или эскортницы, всё натурально было,

всё по-настоящему… Он, извращенец, питался ее болью, подавляя и растирая в порошок

снова и снова. Но самое страшное пришло позже, когда

тошнотворная реальность стала превращаться в норму жизни. Уже почти превратилась, став

чем-то привычным и обыденным. Марина поняла: чем

тише она себя ведет, тем быстрее всё заканчивается. Веня стал терять к ней интерес, а на нее

саму накатило равнодушное смирение. Она почти

захлебнулась, почти утонула в той грязи...

– Это происходило не часто, – снова заговорила, когда показалось, что Сергей чуть

расслабился и готов слушать дальше. – Он то приходил, то

забывал обо мне. И во всей этой х*йне я даже нашла для себя кое-какие плюсы.

– Я сейчас умру от любопытства. Какие же плюсы ты умудрилась для себя найти, –

выдохнул непроизвольно хрипло.

– Харин у меня один, а благодаря братику могло быть штук десять таких извращенцев…

– Один? – переспросил Сергей. – Он у тебя был один?

Боже…

Марина внутри дрогнула.

– Нет, ты еще, – засмеялась. Смех получился ломаный и неестественный.

Ляпнув, даже не подумала, что Мажарин зацепится за это слово. Не собиралась говорить, что

Веня ее девственности лишил.

Первый раз она попала к Харину в бессознательном состоянии. По своей воле не

соглашалась ни на встречу, ни на связь, ни на что вообще, поэтому

Егор что-то вколол ей. Наверное, снотворное или успокоительное убойное. Ему было всё

равно, что Веня с ней сделает, а тот дождался, пока она

придет в сознание, и устроил настоящий ад…

Мажарин вскочил с дивана, внезапно куда-то рванувшись. Марина схватила его за рубашку

на спине.

– Серёжа, как ты меня бесишь! Не задавай таких вопросов! Я не собиралась ничего такого

тебе рассказывать! – вскричала и обхватила его сзади

останавливая.

Он и сам замер как вкопанный, потому что дергаться бессмысленно, срываться некуда и

незачем. Но чувства внутри рвали, их по команде не

отключишь.

И подробности красочные не нужны, прекрасно всё понимал, не идиот же тупоголовый!

Спокойно. Не уплывать. Не уплывать…

– У тебя алкоголь дома есть?

– Я крепкое не пью, у меня только «Ламбруско». Красное, игристое.

– В самый раз. Буду пузырьки считать, пока ты мне всю эту х*йню рассказывать будешь.

– Нет уж, я больше ничего не буду тебе рассказывать, я что больная? Чтобы у тебя совсем

крыша поехала?

– С этим я без тебя разберусь. Тащи бутылку и бокалы.

– Оно не в холодильнике.

– Это проблема. А то я реально сейчас собирался букетом насладиться, все оттенки

распробовать, – съязвил он.

Маринка хмыкнула, убежала на кухню, но через минуту вернулась, принеся бутылку

шампанского и бокалы.

– Вкусное, люблю его. Много могу выпить.

– Шикарно. Пей, любовь моя, и не останавливайся.

Взяв бокал, Марина почти залпом опустошила его. Тоже была сыта по горло, как и Мажарин,

теперь запить бы…

– Драгоценности мои почти все от Вени. Я сначала не брала, а потом поняла, что по-другому

мне не выжить. Денег у меня своих не было. Я

сделала копии всех украшений и носила их для вида, чтобы Егор ничего не заподозрил, а

оригиналы хранила в банковской ячейке. Думала, продам

их и сбегу куда-нибудь. – Вручила Сергею фужер, чтобы он снова его наполнил.

– И тут я все твои планы порушил.

– Подрубил на взлете, – засмеялась, но сразу погрустнела: – Я без тебя ни за что на свете бы

не уехала. Не смогла бы.

– Ты и со мной не смогла.

– Всё было безнадежно, я знала это с самого начала, – задумчиво сказала она. – Бывало,

болтали с Нинкой, она всё про мальчиков, про свиданки... А

мне что-то так обидно стало! Почему у меня не так? Я, может, тоже хочу кафешки, свиданки

и киношки! Помнишь, как мы познакомились?

Помнишь же? – подсела к нему ближе, прижалась к боку.

– Конечно, помню.

Маринкины глаза блеснули живым радостным блеском, и что-то внутри Мажарина немного

отпустило. Будто туго скрученная пружина начала

расслабляться – и вот на горло уже не давит, не перекрывает кислород…

– Знаешь, о чем я тогда думала?

– О чем?

– Как Веню и Егорку убить и чтобы мне ничего за это не было.

Мажарин рассмеялся.

– Правда-правда! – воскликнула Марина. – Жила с планом убийства в башке. Представь!

– Что ж ты со мной своим планом не поделилась, я бы подкорректировал, помог

тебе его в жизнь воплотить. Кишки бы им интеллигентно

выпустил.

Стэльмах перестала смеяться и отставила бокал. Так быстро менялось у нее настроение. У

него тоже. За смехом горечь, за горечью кислота

разъедающая. И снова сладость, когда ее губы сладко прижались к его...

– Я тогда Егору сказала, что не только деньги спину выпрямляют, – быстро заговорила, как

будто боялась не успеть сказать, – что ты прямо ходишь,

а он пресмыкаться будет всю жизнь перед такими, как Харин… всю жизнь на

полусогнутых... это все я, мой язык… я наговорила там с три

короба…. они, как специально, ноги сломали, чтобы не ходил…

– Глупая, причем тут ты и твои слова? – чуть усмехнулся Сергей и тут же рявкнул: – Не

реветь! – погладил Маринкину руку, чтобы смягчить свой

тон. – Братец твой ублюдочный прекрасно знал, что, если я буду на ногах, он – труп. Вот и

всё. Ему не жить, и он это знал. Если я буду на ногах, я

его убью. Я бы это сделал. Скажи мне, почему не пришла? Потом, позже... Скажи. Я же не

поругать тебя хочу, мне надо знать, что у тебя внутри.

– Еще, – потребовала еще шампанского, попутно собираясь с мыслями, чтобы

внятно ответить. – Я на своем собственном опыте знаю про

растоптанную гордость, про унижение... Серёжа, я влюбилась в тебя как сумасшедшая и

позволила растоптать… но я бы всё, что угодно, сказала,

лишь бы тебя не трогали... Не перебивай! А то недоговорю… – прерывисто вздохнула и

подтерла скопившиеся в уголках глаз слезы.

– Не реви, слышишь. Не плачь, – все равно сказал он.

– Это была игра на самых высоких ставках. Я проиграла, – болезненно улыбнулась. – Разве я

могла после этого на что-то рассчитывать? Разве

имела право? Когда случается то, чего больше всего на свете боишься, ничего внутри не

остается. Для поступков и перемен силы нужны, а у меня

их больше не было. Думала, для тебя так будет лучше… видеть ты меня больше не хочешь…

Влюбилась как сумасшедшая. Каждый вздох его глотала, ничего взамен не требуя, ни на что

не надеясь. Проживала каждую минуту с ним как

последнюю, где-то внутри зная, что последними эти минуты и будут.

– А ты думаешь, сильный тот, кто не отчаивается или духом не падает?

Марина в ответ лишь пожала плечами.

– Духом не падает только бесчувственный, потому что души нет. Нам не хватило чего-то, да?

– понизил голос. Тихо заговорил, спокойно. – Чего-то

не хватило… чтобы тебе потом вернуться, а мне разыскать… Чего не хватило?

– Времени, – уверенно прошептала она. – Времени нам не хватило. Рядом. Чувства же

были, правда, Серёжа? Времени для них не хватило,

уверенности какой-то внутренней, чтобы земля под ногами была, а не болото… чтобы мне

потом всё равно вернуться, а тебе потом всё равно

разыскать…

– Сколько, Мариша? Сколько не хватило, чтобы не было семи лет?

– Пять дней… еще недельку бы вместе… Не реветь! – приказала сама себе и замолчала.

Мажарин сделался сосредоточенным и жестковатым. Нахмурился. Марина замерла,

ожидая от него чего-то убийственно серьезного и

определяющего.

– И хватит уже меня, как шлюху, таскать. То по машинам, то по туалетам, – проворчал он. –

Я в кровати хочу.

Марина взорвалась громким смехом и крепко обняла его. Прижалась болезненно

счастливая, немного опьяненная красным вином и тяжелым

разговором.

– Всё хорошо будет, – прошептал Мажарин ей в шею, прижимаясь губами. – Просто надо

вместе… только вместе… рядом-рядом, близко-близко…

Глава 18

Влажная испарина между их сплетенных тел, тяжелые Серёжкины руки на ее спине,

сбитое одеяло, прикрывающее кое-как, жаркая постель,

пропитавшаяся их смешавшимся запахом, – всё непривычно, родное и чужое одновременно.

Родное – потому что Мажарин, но чужое – потому что совершенно отвыкла от этого. Давно

забыто ощущение рядом мужчины, и даже собственное

обнаженное тело вызывало какое-то смущение и легкую тревогу: привыкла спать в тонкой

пижаме или хотя бы в трусиках.

Столько лет одна. Столько лет вторая половина кровати пустовала.

Теперь всему учиться заново. Спать со своим мужчиной, жить с ним. Жить другими

мыслями. Для двоих, а не для себя одной. Снова для Него

после стольких лет одиночества. Они ведь оба срослись с ним, с этим

безнадежным одиночеством. Каждый по-своему. Смогут ли теперь

привыкнуть жить вместе?

Хотелось перевернуться на другой бок, но боялась разбудить Серёжу, он так спокойно спал.

Чуть пошевелилась, немного переваливаясь на живот, и

Мажарин вздохнул, скользнув рукой вниз по ее спине. Проснулся все-таки. То ли от ее

шевеления, то ли сам по себе.

– Что-то у меня голова трещит от твоего игристого, как от ведра водки.

– Это не от него, это от нервов, думаю. Правда я не в курсе, как должна болеть голова от

ведра водки. – Улеглась удобнее, прижавшись щекой к его

груди.

Много лет не позволяла себе мечтать даже о такой простой вещи: прижаться к нему и

слушать, как громко и ровно бьется его сердце.

Или мечтала все-таки?

Мечтала. Но где-то очень глубоко и тайно, что самой себе боялась признаться. Клеймила эти

мысли невозможностью и прятала далеко-далеко, не

думая, что когда-нибудь придется их наружу вытащить.

– И не надо оно тебе, – вздохнул Мажарин.

– У меня от игристого обычно не болит, поэтому я его легко пью, а сегодня болит тоже. Ну,

это просто я такой невротик.

– А последнее слово сейчас слитно или раздельно пишется?

Марина задумалась сначала, потом расхохоталась:

– Мажарин, блин! Озабоченный!

– Я всегда такой был, – с улыбкой зажмурился, оглушенный ее звонким смехом. – Хотя нет,

не всегда. Только возьму себя в руки, начну вести

порядочный образ жизни, Стэльмах на горизонте появляется. Какая уж тут порядочность…

– Даже врожденная и та слетает.

– Особенно, если Маринка рядом с голой задницей.

– Ты забыл, я же за ум взялась, – напомнила, приподнимаясь на локте и заглядывая ему в

лицо.

– Зря, – потянулся он и улегся на спину, закинув руки за голову. – Я же в плохую девочку

влюбился. Где моя плохая девочка? Куда ты ее дела?

– Хочешь, чтобы я снова шлялась по ночам и танцевала на столе?

– Было бы замечательно.

– Угу, а кто вчера жаловался, что его, видите ли, как шлюху таскают?

– Кстати. В машине у нас точно секса не будет. Никогда в жизни. Это тогда я был

невменяемый, но больше такого не повторится, – сообщил с

наигранной серьезностью.

– Ассоциации плохие? – злорадно, с хрипотцой, засмеялась Маринка, понимая ход его

мыслей.

– Двойственные, ага, – недобро усмехнулся.

Маринка расхохоталась:

– Серёжа, тебе не грозит.

– Очень на это надеюсь.

Они засмеялись, оба подумав об одном и том же. О смерти Харина.

Позорно он сдох. Ехал с какой-то проституткой за город, и она ему минет прям в дороге

делала. Видать, так кайфанул, что помутилось в голове, –

управлением не справился, слетел на обочину, вписался в дерево. И он, и его шлюха

сознание потеряли при столкновении. Авария сама по себе

мелкая была, для жизни неопасная, сдох Веня от потери крови, а не от удара головой. Девка

переломом челюсти отделалась. Всё произошло

глубокой ночью, на отрезке с неоживленным движением автомашин: некому было скорую

вызвать.

Долго газеты пестрели заголовками о Харинской «нелепой» смерти, а Марина знала, что

никакая она не нелепая – заработанная. Как жил, так и

сдох, гнида паршивая. Харин, как никто другой, заслужил, чтобы ему член откусили.

Бл*дине этой памятник надо поставить. Дай бог ей долгого

здоровья, что избавила свет белый от такого зла.

За ним следом через пару месяцев и Егорка помер. Ничего с ним сверхъестественного не

случилось, а только то, что и должно, когда за руль в

нетрезвом виде садишься. Егор всегда ездил неаккуратно, любил погонять, часто подрезал, в

общем, вел себя на дороге нагло. Со смертью Харина,

видно, совсем расслабился. Обрадовался, что выбрался из кабалы и стал веселиться на

полную катушку. Забыл про все писаные и неписаные

правила. Довеселился, что попал в автокатастрофу и разбился насмерть.

Ни одного, ни второго Марина не жалела. По братику ни минуты не грустила. Радовалась,

словно праздник у нее. Тихо ликовала, что еще одной

тварью на земле стало меньше. На похоронах Егора не была, где его могила не знала, и знать

не желала: сидеть там и слезы лить не собиралась.

Грех, наверное, но по-другому не могла. Он ее всего лишил. Сломал жизнь ей и Мажарину.

Всё уничтожил – их любовь, их будущее.

Весной это случилось. Для нее со смертью брата в душе настоящая весна наступила. Она

стала выходить на улицу и подолгу сидела на лавочке,

просто дыша, греясь на солнце и возвращая себе почти забытое, давно потерянное чувство

безопасности.

– Что снилось? – хрипло прошептал Сергей.

– Весна, – улыбнулась Маринка и села на постели. – А тебе?

– Что ты от меня снова свалила.

– А ты меня нашел?

– Нет. Сама вернулась. Сказала: прости, ошиблась.

– Врешь! – засмеялась и легонько толкнула его в бок.

– Шучу, конечно.

– Серьезно, что снилось?

– Не помню. Глаза открыл – из головы всё вылетело. Вроде что-то снилось, а вроде и нет.

То же самое ему снилось, о чем вчера говорили. Отдельные отрывки разговора, обрывки фраз, слов, крик, плачь, Маринкина голая спина с

кровоточащими ранами. Месиво впечатлений рваными кадрами, яркими вспышками. Может,

от этого голова и болела: даже во сне сознание не

отдохнуло, мозг не отключился. Но знать Маришке об этом незачем.

Стэльмах прикрылась одеялом и, зажмурившись, посмотрела на незашторенное окно: часов

десять утра, наверное. После одиннадцати солнце уже

уходит и не светит прямо в комнату, как сейчас. Жарко, а Маринкины плечи вдруг зябко

дрогнули: нет-нет, да промелькнет в голове какое-нибудь

болезненное воспоминание.

Посмотрев на Серёжину татуировку, надолго задержала на ней взгляд, впервые сделав это

открыто, а не быстро и случайно скользнув.

– Больно было? – Провела кончиками пальцев по рисунку, скрывающему длинный рубец.

– Что именно?

Марина поморщилась: ну, вот, простой вопрос, а для них с таким горьким подтекстом.

– Как же нам разговаривать… что ни слово, то колючка…

– Как обычно, – спокойно сказал Мажарин. – Меня тоже многое цепляет. Переключайся, и

все. Раз переключишься, второй третий, десятый,

пятнадцатый, а потом привыкнешь и перестанешь реагировать. Всё пройдет, надо только

время. И, поверь, не так много, как ты думаешь. У нас

куча дел. Мы найдем, чем заняться. Грустить точно не будем.

– Да уж, с тобой весело, Мажарин. Грустно с тобой никогда не было.

– А теперь будет еще веселее. Потому что теперь я вообще супер-человек: лишнее отрезали;

чего недоставало – добавили.

Марина засмеялась и, пригнувшись, уткнулась лбом ему в грудь:

– Что ты такое говоришь…

– Чистую правду. – Вплел пальцы в волосы и сжал ее голову. – А ты почему шрамы не

убрала?

– Зачем? – Снова оторвалась от него и села прямо. – Они мне не мешают. Я не оголяюсь ни

перед кем. Сама их не вижу. Мне всё равно. Я мазала их

кремом от рубцов, потом бросила, но о том, чтобы удалить, как-то вообще не думала.

Ну да, спина у нее гладкая, не безобразная, как могло бы быть, шрамы ровные, но они есть, и

даже пальцами чувствуются.

Мажарин слегка свел брови, задумавшись, но вопроса не озвучил, а Маринка засмеялась,

словно прочитала его по глазам:

– Серёжа, ты думаешь, если я с Мотей не спала, так с кем-то другим спала? Я ни с кем не

спала. Только ты у меня был последний. Думаешь, мне

после всего до мужиков было?

Он не выразил особой радости, ничего в ответ не сказал, притянул ее к себе с тяжелым

вздохом. Другая заявила, ни за что бы не поверил. Так не

бывает. А Маринке верил: ей врать незачем.

– Так что, Мажарин, как ты и говорил: только ты меня трахал. Радуйся.

– Я рад.

– Еще бы, – усмехнулась она.

– Нет, ты не поняла. Я рад, что тогда он не тронул тебя…

– Я тоже рада, – прошептала она, перестав улыбаться, – что хотя бы это сохранила. Что

физически я тебе не изменяла. Да и в душе никогда…

несмотря ни на что…

Сергей поцеловал ее в шею, но целовал тихо, мягко, не наполняя поцелуи горячей страстью.

Да, он был рад. По-мужски эгоистично и упрямо до

дрожи был рад, что у нее никого, кроме него, за все это время не было. Потому что в этой

вынужденной верности была чистота, которой им не

хватало. В этом была духовность, которую у них отняли, уничтожили. А Мариша ее

сохранила. Значит, всё будет не из воздуха. Земля у них под

ногами тверже некуда.

– Никогда не думал, что скажу такое, но спать я сейчас хочу больше, чем секса. Честно.

Давай поспим. Нам надо выспаться.

– Давай, – прошептала она.

Эти тихие минуты в постели тоже много значат. Рядом-рядом, близко-близко, как Мажарин

говорил. Кожа к коже, чтобы снова проникнуть друг в

друга. Заснуть и проснуться вместе. И солнце утреннее, и зябкий холодок – вместе. И

счастье, и радость, и ночной кошмар – всё теперь одно на

двоих.

– Серёжа, – позвала, когда он почти заснул.

– Что?

– Ты простил меня?

Хотел засмеяться, спросить «За что?» и сказать, что прощать ее на за что – вины нет. Но

удержался, вдруг застопорившись на мысли. Им чуть-чуть

тогда не хватило – времени. Несколько дней рядом для внутренней уверенности. Немножко

совсем не хватило. Так и сейчас, столько слов вчера

сказали, столько всего проговорили, а одного может не хватить. Одного слова.

Поэтому сказал именно то, что Марина хотела услышать, и именно так, как она хотела:

– Простил. Конечно, простил.

– Говорил, что ненавидишь, я помню.

– Это меня твой Мотя-дебил выбесил.

– Откуда такая ревность?

– Оттуда, откуда и всё остальное.

Они провалялись в кровати до конца дня и встали только потому, что сильно проголодались.

– На ужин у нас будет домашняя лапша! А то знаю я тебя! Начнешь сейчас бабам каким-

нибудь звонить на ужин напрашиваться! – крикнула

Марина.

Душ принимали вместе, но она вышла первая и уже возилась на кухне.

В ответ из ванной донесся мажаринский громкий смех.

– Ты все мои планы порушила, я только по бабам собрался. Сейчас вот найду самую

красивую футболку в твоем гардеробе и пойду.

– Бери! Там как раз твой размерчик!

– Возьму… – уже сам себе сказал Сергей и, зайдя в спальню, открыл шкаф: не надевать же

грязную рубашку, которую Маринка кровью замарала.

Из груды мужских вещей выбрал темно-синюю футболку и натянул на себя. Сунул сотовый

в карман джинсов, проверил на месте ли ключи от

машины.

– Мне надо по делам уехать.

– Ты надолго?

– Нет. Как раз лапшу доваришь, я вернусь, поужинаем. Дай ключи, сам зайду. Не буду в

дверь трезвонить.

Марина стряхнула муку, помыла руки и пошла за Мажариным в прихожую, чтобы дать ему

второй комплект ключей от квартиры.

– Футболка мятая, давай поглажу.

– Не надо, на мне разгладится. – Обнял и поцеловал Маришу в смеющиеся губы.

– Быстро, ладно?

– Я быстро, – пообещал он и ушел.

Тревожность, охватившая при мысли, что Сергей уйдет, рассеялась. Ключи взял – вернется.

Лёгкая паника улеглась, и Марина пошла заниматься

ужином. Мажарин голодный уехал, даже кофе не попил. Душ принял и умотал.

Соскучиться по нему не успела. Пока всё приготовила, пока на кухне убралась…

Заслышав, как входная дверь хлопнула, вышла встретить. Сергей сразу вручил ей пакет с

продуктами.

Маринка заглянула в него и обрадовалась:

– Ой, Серёжа конфеток купил. И еще много всего… А там что? – указала пальцем на сумку у

него в руке.

– А для этого мне нужна свободная полка в шкафу.

– Ты за вещами ездил?

– Да.

– Мажарин, ты ко мне с вещами переехал? – засмеялась она, краснея от радости.

– Угу, буду жить у тебя, пока не выгонишь.

– Не выгоню, – обняла его одной рукой, чмокнула в щеку и скомандовала: – Так, сумку

брось в спальне, я сама вещи разложу, пойдем ужинать.

Озвереем скоро от голода, я тоже есть хочу. Без тебя не ела.

Марина быстро разобрала продукты, что он принес, достала тарелки и только собралась

налить суп, в дверь позвонили.

– Я открою, – сказал Сергей и поднялся из-за стола.

– Не надо, сиди, я сама, – остановила его и, поставив пустую тарелку на стол, юркнула в

прихожую. – Это Лида! – крикнула она и открыла дверь.

– С телефоном снова беда? Или опять в шкафу потерялась, Мажарина своего ждешь, не

знаешь что надеть? – набросилась подруга, Марина и слова

сказать не успела.

– Дождалась уже! – крикнул Мажарин из кухни.

Лида прикрыла рот ладошкой: это ж надо так сболтнуть. Не подумала даже, что он у

Маринки может быть. Столько вариантов прокрутила в голове,

почему Стэльмах не отвечает, но вот о том, что она в этот момент с Сергеем, в голову не

пришло.

– Ладно тебе, – Маринка, смеясь, махнула рукой. – Пойдем ужинать, мы как раз за столом.

– Ох, – вздохнула Лида, румянясь от неловкости, хотя в ее возрасте краснеть, казалось, уже

не от чего.

– Серёжа, это Лида. Ну, ты знаешь…

– Угу, – кивнул он, смеясь. – Тоже моя фанатка?

Лида на минуту застыла в дверях, пробегая пальцами по своей пышной яркой шевелюре,

потом уселась за стол.

– Конечно. Самая первая.

– Нет, – поправила Марина, – место первой фанатки уже занято. Это я.

– Да, Маринку никто не подвинет. За ней вся правда и вся истина. Придешь вот так в гости,

она напоит, накормит, еще и футболку свою даст

поносить.

– А тебя наконец домой пустили?

– И даже в кровати разрешили спать, – ухмыльнулся Сергей.

– Слава богу, – улыбнулась женщина.

– Теперь можешь не волноваться, если Маришка не отвечает, значит она со мной. Звони мне,

мой телефон где попало не валяется.

– Хорошо. А то я правда волновалась. Привыкла за нее волноваться и никак не отвыкну.

Они спокойно поужинали, болтая о пустяках и посмеиваясь друг над другом. Лиде

понравился этот человек с ровным голосом, открытым лицом и

прямым взглядом. Но больше всего ей понравилась Марина. Немного усталая, слегка

растрепанная и… безумно счастливая.

Глава 19

– Мажарин, если бы у меня не было посудомойки, я бы уже накопила полную раковину

посуды. Ты меня из кровати не выпускаешь, так нельзя, –

ругалась Маринка, стараясь сохранять серьезный вид.

Еще недавно думала, что без секса легко можно прожить, теперь же – что никак без него не

прожить. Мажарин же рядом. О чем бы ни говорили,

что бы ни делали, все постелью заканчивалось. Уже тело натурально болело от его

безумных ласк, но едва касался, про все забывала. Боль,

неудобство, неловкость, любые заботы и дела отступали не то что на задний план, а

исчезали где-то далеко за гранью их реальности. Даже

пошутила как-то, будто догадалась об истинном значении мажаринского «рядом-рядом-

близко-близко». Видимо, бесконечный секс под этим имелся

в виду.

Шутка не шутка, а работало. Марина занималась с Серёжей любовью и оживала, вспоминая,

что она женщина.

Последние семь лет ведь женщиной не была, а просто человеком в женском обличье без

особенных чувств и отношения к окружающему. Теперь

вот оживала, приходила в себя, училась заново кокетничать и флиртовать, шутит и

иронизировать. Все на Мажарине. Тренировалась на нем, а он и

рад. Ржал над ней, выдумывал всякие глупости, поддерживал ее бред. Вместе они оживали.

Жили. Привыкали быть рядом. Вспоминали, что такое

забота и нежность по отношению друг к другу. Даже спать в одной кровати учились заново,

потому что за семь лет забыли, что значит делить

постель.

Это не так легко, как кажется. Временами в груди у Стэльмах появлялся холодок. Сама не

знала, откуда брался, но накатывало. Охватывало вдруг

ощущение безнадежности. От сильных эмоций, наверное. От страха потаенного, что ничего у

них не получится. А вдруг не получится? Но уже

хотелось, чтобы все получилось и сбылось, как задумали. Что-то вдвоем, а что-то каждый

сам себе – скрытно.

– Господи, надо хоть вещи в стирку забросить и приготовить что-нибудь поесть, – все еще

ворчала, вытирая пыль и разговаривая сама с собой.

В этой квартире столько лет царило молчание, что Маринка не могла наговориться.

Озвучивала каждое свое движение, слышала, как отзывается

Мажарин, и вновь убеждалась, что не сходит с ума: ее Мажара здесь, с ней.

Рядом-рядом, близко-близко…

– Сегодня точно можешь не заморачиваться, к бабушке поедем, – сказал Сергей как бы

между прочим, валяясь на диване и глядя в ноутбук.

– Езжай, – так же небрежно согласилась, будто не понимая, что он имел в виду их обоих. – Я

как раз закончу домашние дела. Белье высохнет,

поглажу. А то ношусь туда-сюда перед тобой с тряпкой, вот и сделаю все, пока тебя нет.

– Поедем вдвоем, я ее уже предупредил. Она нас ждет.

– Думаю, она не сильно расстроится, если ты приедешь один, – упрямо спорила, продолжая

заниматься уборкой, хотя движения потеряли былую

четкость.

Марина занервничала, и это было видно, хоть и говорила она, не поворачиваясь лицом к

Сергею.

– Если ты сегодня не поедешь, то когда потом? Потом тоже будешь искать причины, чтобы

отказаться?

В мажаринском тоне ощущалось столько скрытого давления, что Маринка не выдержала и,

стараясь избежать такого на себя нажима, ушла в

ванную комнату. Трусливо скрылась в ней, начав старательно протирать зеркало. Оно

огромное, почти во всю стену. Работы уйма.

– А как ты дальше жить со мной собираешься? Она будет спрашивать, почему ты не

приезжаешь, что мне говорить? – Мажарин подпер плечом

дверной косяк и нахмурился.

– Что я ей скажу? Где была столько лет? Почему тогда пропала? – Теперь особенно

нехорошо стало от пристального и спокойного взгляда, который

поймала в зеркале.

– Может быть, ничего не придется говорить.

– Предлагаешь сделать вид, что ничего не было? – помолчав, спросила Стэльмах.

– Нет. Не в этом дело.

– А в чем?

– Мы уже живем вместе и дальше будем жить. Поэтому ехать нужно вместе. И пройти один

раз то, чего ты так боишься.

Марина вздрогнула. Она боялась, но не могла признаться в этом страхе прямо. Не могла

сказать, что посмотреть старушке в глаза после всего у нее

не хватает духу. Боялась она до ужаса увидеть в них отражение всего пережитого. Как

оказалось, это еще труднее, чем рассказать Мажарину о

своем прошлом.

– Ты не понимаешь, – продолжила с усилием, ненавидя себя за жалостливый нетвердый тон,

– я не могу.

– Ты сможешь.

Вместо ответа она внезапно отбросила тряпку и жидкость для мытья стекол, хотя зеркало в

ванной не дотерла, и пошла в спальню. Вывалила свои

вещи из шкафа, но отнюдь не для того, чтобы переодеться. Присев около

образовавшийся груды шмоток, Марина начала сортировать их и

раскладывать по ровным стопочкам.

– Наденешь красивое платье и поедешь со мной, – снова появился рядом Мажарин.

Не скрывая своего недовольства, Стэльмах зашвырнула вещи в гардероб. Майки, футболки и

свитера снова вывалились на пол. Она засунула их

обратно, наведя еще больший бардак, чем был до этого, и, вскочив с колен, буквально

побежала в гостиную. Там, забравшись на стул, принялась

перебирать книги на полке.

Пыль! И здесь пыль! Господи, я заросла пылью!

– Мажарин, я даже не знала, что ты такой нудный! – рявкнула, чтобы отпугнуть.

Какого черта ты ходишь за мной по пятам?!

Злиться легче, чем сдерживать слезы. Злость слезы высушивает.

Сергей усмехнулся, пропуская ее нервный ор мимо ушей, словно не крик это, а еле слышное

комариное жужжание.

– Можешь считать меня хоть самой бессердечной скотиной, я не уступлю. – Взяв ее за

талию, снял со стула и поставил перед собой.

– А что, раньше нельзя было предупредить? – начала потихоньку уступать. От

безысходности. Видела: он действительно не уступит и не отступит.

Хоть глаза и губы улыбались – на лице твердость каменная.

– Я предполагал, что будет именно такая сцена, поэтому решил не затягивать. Времени

особенно нет. Собирайся и поехали, – не уговаривал. В

тупик загонял: обойти не получится, перепрыгнуть тоже.

Демонстративно глубоко вздохнув, Марина выдохнула, обдавая Мажарина пылом своего

негодования, и вернулась в ванную дочищать зеркало. Вот

закончит с ним и соберется. Не раньше.

Пока возюкала тряпкой по гладкой поверхности, плакала и думала.

Господи, сколько в ее жизни было дерьма! Сколько пережила разных моментов, когда

приходилось делать что-то из последних сил! Столько всего

вытерпела, а сильной быть так и не научилась. Тряслась как школьница перед экзаменом.

Хотя нет, школьники сейчас не трясутся, они во всем

уверенные.

Должен же быть хоть какой-то способ взять себя в руки!

Таская себя по закоулкам памяти, ушла далеко, в те годы, когда еще не знала Харина и

думала, что будет жить хорошо и счастливо. Ну, хотя бы

хорошо. Чего об этом ублюдке вспоминать? Он извращенец, в общении с ним смелость не

нужна, а только нож, чтобы кишки ему выпустить.

Дотерла Маринка это гребаное зеркало. Душ приняла, накрасилась и потом все-таки

высказала Мажарину, что он сволочь. Потому как раньше надо

о таком предупреждать, чтобы время в запасе имелось и поистерить, и успокоиться. А то

наревелась – теперь все лицо в красных пятнах, которые

даже тоналка не берет.

– Платье какое надевать? Банановое, розовое, канареечное, фиолетовое, розовое, красное, лавандовое, ванильное и еще раз банановое? –

издевалась, но больше от неловкости, называя цвета, каких у нее в гардеробе нет. Надо же

еще немножко повредничать.

– В горошек хочу платье, – спокойно ответил Сергей.

– В зеленый?

– Если есть в зеленый, можно и в зеленый. А можно не в зеленый горошек, а в кукурузинку.

Или в фасолинку.

Надев платье рубашечного типа в сине-черную клетку, Маринка вышла к Мажарину.

– Вот. Все, как ты хотел. Платье в зеленый горошек. Красивое? – покрутилась перед ним.

Задрала подол, ослепляя Сергея стройностью красивых

ног, и снова одернула, поправив на бедрах.

– Супер. Иди сюда.

Она подошла, села на диван на приличном от Мажарина расстоянии, кротко сложила вместе

ладони и стала причитать, забыв, что минуту назад

была тверда и решительна:

– Серёженька, я не могу, я не хочу, я не пойду… ну пожалуйста…

– Ты пойдешь, – ровно повторил он и, дотянувшись, погладил ее по руке, словно смягчая

жестко сказанные слова.

– Пойдем тогда, чего тянуть, – обреченно вздохнула Маринка и нехотя поднялась с дивана.

Не встала, а вытолкнула себя, будто из ямы.

***

Поднялись на второй этаж. По ступеням Маринка шагала еле-еле, вздыхала и непрестанно

терла запястье.

Бабуля жила все по тому же адресу. Сергей мог купить ей другое жилье, хорошую квартиру

поближе к себе, но баба Шура отказывалась, мол, ей и

здесь хорошо, она привыкла, все рядом, больница, рынок, можно пешком ходить.

Серёжа не настаивал, прекрасно понимая, что пожилого человека сорвать с обжитого места

сложно, возможно, даже опасно для здоровья. Старики

с трудом переносят такие перемены, могут и не привыкнуть вовсе. А так, жизнь, слава богу,

у бабули-мамули текла своим чередом. Со своими

трудностями и радостями. Мажарин тоже, по обыкновению, часто приезжал к ней, помогал

или просто проведывал. Наконец-то, как и должно быть,

он ей помогал, а не она ему.

Помнил те тягостные и ненавистные дни, когда зависел от нее целиком и полностью. Ничего

сам не мог. Даже до стакана с водой дотянуться.

Невыносимо это – зависеть от кого-то в любой своей потребности.

На самом деле, если кто-то спросит о том времени после избиения, ничего он не расскажет.

Много ли вспомнишь особенного, если всё одним днем

прожито? Если несколько лет словно в сырой темной яме жил? Ничего не вспомнишь, кроме

воспаленного бессилием мозга, липкой паутины боли

и изодранных в кровь рук – от безуспешной попытки выбраться. Потом, когда выбираешься,

кидаешься на все как оголтелый. Бросаешься из

крайности в крайность, пока не остынешь. Казалось, что могло – отболело, но жизнь

насмехается: «Нет-нет, я еще похрущу твоими костями… еще

кое-что осталось…», – и появляется Стэльмах…

Бабуля открыла сразу: ждала же. Распахнув дверь, улыбнулась, весело и удивленно блестя

глазами, и отступила в сторону, пропуская гостей в

прихожую. Мажарин поцеловал бабушку в щеку, заботливо осведомился, как она себя

чувствует. Получив ответ, что все отлично, успокоился.

– Вот так встреча, да? – будто за бабу Шуру сказала Марина, скупо и неловко улыбнувшись.

– Все как в жизни. То встречаемся, то расстаемся… – отозвалась старушка и бросила перед

Мариной комнатные тапки.

Маринке не нужны тапки, но она надела их, проявляя к старушке уважение.

Все не так уже в этом доме. Новый ремонт, уютная обстановка, спокойные цвета,

классическая мебель. Неизменна только сама бабушка: она по-

прежнему смотрит на Сергея с обожанием и по-прежнему не задает неудобных вопросов.

Морщин на ее лице прибавилось, волосы стали совсем

седы, глаза чуть поблекли, но живость та же – жизнелюбие в каждом жесте.

– Серёжа, сходи в магазин, – попросила Марина, пока баба Шура возилась на кухне, делая

последние приготовления перед ужином.

Теперь на кухне у нее только небольшой столик для завтраков на два места, а в гостиной

большой круглый дубовый стол с удобными стульями.

– Зачем? – недоуменно спросил он.

– Зачем-нибудь. Сходи купи чего-нибудь. Просто сходи. Оставь нас на пару минут.

Мажарин помедлил. Подумал. И все же направился в прихожую, хоть по лицу было видно,

что не понравилась ему эта идея.

– Сынок, ты куда? – крикнула баба Шура.

– За вином! – хлопнул дверью.

– Так есть же… – зашла в гостиную и, чуть обескураженно глядя на Марину, поставила на

стол бутылку вина.

– Это все из-за меня. Все, что с Серёжой произошло, это все из-за меня. Я не хотела… мой

брат был против того, чтобы мы встречались… это он

все устроил… и со мной, и с ним… – быстро заговорила Марина, боясь, что прервавшись, не

сможет продолжить. Никто ее не заставлял, не просил,

был у нее выбор: смолчать или рассказать правду, и на этот раз она решила не начинать

жизнь с Мажариным со лжи. Со лжи нельзя, только не

сейчас.

Баба Шура молча выслушала о негодяе-братце и его деяниях. О роли Харина Марина

умолчала, о таком не расскажешь.

– Ты чужие-то грехи на себя не бери, – усевшись рядом, тихо сказала старушка, подняла

сухощавую руку и погладила Марину по голове.

– Как не брать-то… – всхлипнула Стэльмах и разрыдалась.

Легко баба Шура коснулась, только чуть волос, почти не ощутимо, но словно к себе

притянула. Маринка и пригнулась, приникла к ее плечу и

заплакала.

– Я бы с тобой, милая моя, поплакала, да я все уже давно выплакала, – еще тише

проговорила бабушка, обняла сильнее, и Марина сильнее

заплакала.

В женских руках плачется по-иному. Слезы текут свободнее. И какие-то они другие. Совсем

не сдержанные и очень горькие, хотя должны быть

солеными. Но они горькие, будто вся накопленная горечь со дна души поднялась и наружу

хлынула.

– Давай-давай, деточка, успокаивайся. А то Серёжа скажет: довела кочережка старая до слез.

– Да прям. Не скажет, – улыбнулась Марина и прокашлялась. Голос осип, словно простыла, а

на душе стало так просто и тепло, словами не

высказать. – Спасибо…

Можно было и не краситься…

Пока Марина умывалась, Мажарин вернулся и, встав в дверях ванной, внимательно

посмотрел на Стэльмах.

– Чего встал? – одернула его бабушка. – Иди за стол.

Мажарин то ли возразить хотел, то ли спросить что-то.

– Иди, – настойчиво сказала баба Шура. – Не лезь. Может, нам о своем, о женском

поговорить надо было. Иди-иди, а то все остыло уже, – ворчала,

подталкивая внука в сторону гостиной.

Сергей не стал спорить, сокрушенно вздохнул и уселся за стол. Ничего не стал у Марины

спрашивать и ничего не стал говорить. Она через минуту

присоединилась к нему. Глаза блестели, но не от слез. Лицо, хоть и заплаканное, но другое.

Изменилось что-то в нем. Светлее оно стало, будто

солнце лучами обласкало.

– Так, Серёжа, налей нам с Мариной чего-нибудь.

– Тебе же нельзя.

– Иногда можно, – сказала баба Шура, и Марина улыбнулась ее строгой решительности. – Ну

не это же! – пожурила, когда он потянулся к вину. –

Там у меня в шкафчике стоит хороший.

– Понял. – Сергей поднялся, пошел на кухню и вернулся с коньяком.

***

– Блин, Мажарин, я, кажется, напилась. Я снова плохая девочка.

– Не кажется, а напилась. С трех стопок коньяка уехала, мажорка моя упоротая, – засмеялся

Серёжка и теснее прижал Маринку к себе.

– Не уехала, а улетела, – хихикнула Стэльмах, пылко отвечая на объятия любимого.

Время, наверное, около трех ночи. Они сидели на лавочке в парке у дома Мажарина. Вернее,

Сергей – на лавке, а Маринка на нем, уткнувшись

носом в шею. Не настолько она была пьяна, как сказала, другое ее охватило чувство:

слабость, какую рождает только душевное спокойствие.

Ночь душная и пряная, как перед дождем. Но ничего не чувствовалось. Ни ночных ароматов,

ни духоты – только тепло мажаринского тела, его

сильные крепкие руки на спине, горячие губы и виска. И ничего Марина не слышала, кроме

шепота родного голоса.

Давно не курила, но представила, что ощутила, если бы сейчас втянула в себя дым.

Понравилось бы? Может быть.

– Серёженька, прости меня за сегодняшнюю истерику, – прошептала и, хотя чувствовала

себя растекшимся желе, собрала все силы и крепко

стиснула его плечи, – я не специально.

Сергей усмехнулся:

– Я знаю, ты по привычке.

– Мажарин, я больше тебя никуда не отпущу, никогда! Нам нельзя отдельно, вот точно!

После расставания с ним жила пусто, словно из нее душу вынули, а сейчас Мажарин

вернулся, и душа на месте.

– Я люблю тебя. Люблю, – сказал он и чуть встряхнул ее, словно разбудить пытался. Как

будто боялся, что она его не услышала.

Марина слышала, но от его слов тугой ком к горлу подкатил, что ответить сразу не смогла.

– Мажарин, – начала, продышавшись и обхватив ладонями его лицо, – ты моя жизнь. Вся

моя жизнь. Мне кажется, у меня ничего и никого, кроме

тебя нет. Нет, не кажется, это так и есть. Ты всё для меня. Мое спасение, моя погибель, мое

наказание, мой смысл жизни. Стоит ли мне говорить в

ответ всего три банальных слова? Могут ли они вместить все это?

Страшно представить, какой была бы ее жизнь без Мажарина. Какая бы она сама была без

этой всепоглощающей любви к нему? И без его любви.

Наверное, ее самой, Маринки Стэльмах, уже на свете давно бы не было.

– Могут, – уверенно сказал он и потребовал: – Скажи. Я хочу их слышать. Мне этого тогда

не хватало… не хватило… Скажи сейчас. Я хочу знать.

Хочу слышать их.

– Я люблю тебя, – коснулась его губ своими губами.

– Кайф.

– Люблю, люблю.

– Кайф, кайф, – шептал он, целуя ее.

– Люблю, люблю, люблю. Очень люблю. Тебя одного люблю. Как фамилию твою услышала

от Нинки, меня сразу принакрыло, – засмеялась.

— А я ненавижу твою фамилию, терпеть ее не могу, она меня с самого начала бесила. Давай

поменяем?

— Если только на Мажарину, — осторожно сказала Марина.

— Только на Мажарину.

— Тогда давай поменяем. Мажарин – моя любовь. Теперь я тоже Мажарина.

Глава 20

Полночи просидели на этой лавочке – не могли друг от друга оторваться. От лавочки – тоже.

Признавались в любви, в чувствах. Разговаривали.

Марине казалось, что они с Мажариным сбежавшие из дома подростки, которые,

вырвавшись на свободу, добрались до тайного места, где их никто

не сможет найти. С наступлением утра, вероятно, это волшебное ощущение рассеется, но

пока в каждой тени виделось что-то мистическое, в

каждом звуке слышалось что-то особенное. И это «что-то» заставляло сердце биться чаще, а

душу трепетать от странного предвкушения.

Семь лет назад у Маринки так и было. От своей убогой грязной реальности она сбегала к

Мажарину – в свой придуманный рай. Сначала на час-

два. У нее появилось свое тайное место. Там она чувствовала себя любимой, желанной. Там

она тонула в душных мажаринских объятиях. Там она

временно меняла свою горечь на приторное удовольствие.

Чувства были настоящие – любила она Серёжу, – а рай придуманный. Попытка попробовать

счастье на вкус чуть не сгубила обоих. Потому что за

тонкими границами придуманного рая ждал Харин.

Об абсолютно безоблачном небе над головой Марина теперь уже и не мечтала, но, может

быть, именно сегодняшний день станет новой точкой

отсчета, станет тем моментом, когда напряжение пойдет на убыль, и они с Мажариным снова

вернут свой «рай».

Вернувшись домой, они занимались любовью, потом вместе мылись в душе. Все по

привычному и приятному сценарию. Стэльмах окончательно

опьянела – от впечатлений, от нахлынувших эмоций. От невероятного душевного

облегчения, которое принесла встреча с бабой Шурой.

– Серёжа, только давай обручальные кольца будут без бриллиантов, – забираясь в постель,

попросила она.

После теплого душа студеный воздух, идущий из распахнутого окна, подернул кожу

мурашками. Но закрывать окно не стала. Холода не боялась.

Почему-то все привыкли ассоциировать холод непременно с одиночеством, но это не всегда

так. Холод сближает. Заставляет жаться друг к другу в

поисках тепла.

На свои слова она услышала сначала раскатистый смех из ванной, потом почувствовала

прохладные руки на своем голом теле, горячие губы – на

спине. Сергей улегся рядом. Марина, повернувшись на бок, прижалась к его крепкому телу –

вдохнула тепло, и в прохладе комнаты оно ощутилось

еще острое.

– Почему? – усмехнулся он. – Помнится, ты была к ним весьма неравнодушна.

– Я и сейчас к ним неравнодушна, – подтвердила со смешком. – У меня же рефлекс. Я сразу

брюлики в банковскую ячейку утащу.

Мажарин снова рассмеялся, но тише. Будто боялся собственным смехом потревожить в себе

угасшие воспоминания. Память, что вода. Даже самый

мелкий камешек – круги. Вспомнился тот далекий вечер на лавочке после дня рождения

Арсюши. Маринка небрежно сняла с себя все побрякушки,

он убрал их в карман пиджака и забыл о них на семь лет, а вернув, узнал, что все подделка. И

жизнь его оказалась такой же подделкой, и чувства,

которые к Маринке на тот момент испытывал. Семь лет обмана.

Что-то занемело сразу в левой стороне груди от этих мыслей – отогнал их от себя.

– Поэтому и говорю: давай без бриллиантов, а то вдруг забудусь, – не уставала веселиться

Марина.

– Главное, не продавай. Обручальное кольцо все-таки.

– Ничего не могу обещать. Вдруг я решу сбежать от тебя, и мне срочно понадобятся деньги.

– Мариша, это невозможно. Пойми, не везет тебе в смерти.

– Точно! Били-били – не убили. Зато в любви еще как везет. Свалился, блин, на мою голову.

– Это кто еще на кого свалился. Только начну вести приличный образ жизни, Стэльмах

появляется и начинает юбку передо мной задирать.

Марина захохотала. Громкий смех резанул, оглушил, но Сергей не попытался утихомирить

любимую. Когда она смеялась, он не просил ее быть

тише. Никогда не просил – она должна смеяться.

Его Мариша должна хохотать. Высмеивать их горе, боль, обиды и кощунственно танцевать

на надгробной плите кровавого прошлого, которое они

похоронили. Вся боль еще не ушла окончательно, но уже перестала иметь над ними

всецелую власть и перестала управлять их действиями.

Марина должна смеяться громко, чтобы перекричать призраков прошлого и прекратить

сомневаться, что имеет право на счастье. Иначе ее сомнения

отнимут счастье у него.

Темный потолок вдруг посветлел. Это внизу у подъезда проехала машина, и свет фар, попав

в окно, на миг развеял полумрак, царящий в спальне.

Подождав, пока в комнату снова вернется таинственная темнота, Стэльмах приподнялась на

локте и посмотрела Мажарину в лицо.

– Серёж, скажи, а ты любил кого-нибудь после меня?

– Чего? – с насмешкой переспросил он.

– Любил ты кого-нибудь еще? Ну были же у тебя бабы! Были же!

– Не было.

– Врешь.

– Не было.

– Врешь! Скажи! Я просто спрашиваю. Ругаться не буду. Мне интересно.

– Угу, – хмыкнул Мажарин, – сначала тебе просто интересно, а потом мне так же очень

просто наступит п*здец.

Его невозмутимость рассмешила Маринку. Так, продолжая смеяться, она уткнулась лицом

ему плечо. Смех мягкой вибрацией проник сквозь кожу,

внутри стало тепло – Сергей обнял крепче женские плечи.

Не ревновала она. Даже если допустить, что после нее Мажарин менял баб как перчатки,

злости этот факт не вызывал. Ей такое довелось пережить,

что не до банальной ревности. Они с Мажариным столько испытали и перенесли – их

чувства безраздельно больше, чем просто любовь. Их чувства

намного крепче, чем любая другая привязанность. Они друг другу ближе и роднее, чем

любовники, потому что не только любовью связаны.

Их встреча перевернула жизнь обоих. Страсть поглотила, а нежданная любовь – почти

уничтожила, но именно она не дала сломаться окончательно.

Именно она помогла выстоять и сделала сильнее. У Серёжи был выбор. Он мог никогда

не возвращаться. Но он вернулся. После всего, что

случилось, после всех страданий и потрясений он все равно к ней вернулся.

Кто еще на такое отважится? Как вообще можно на такое отважиться?

Только ее Мажарин сможет. Ее Мажарин смог.

– Не любил я никого, – сказал Сергей серьезно.

– Не любил?

– Нет.

– Ты только меня любил, да? – уточнила Маринка и расплылась в довольной улыбке.

Он видел эту улыбку в неглубокой темноте комнаты. Он слышал эту улыбку в хмельном

голосе.

– Только тебя, – и сам улыбнулся, чему-то порадовавшись.

– Как здорово, хоть и врешь. Но молодец: знаешь, где врать. – Поцеловала его в щеку.

Смачно чмокнула, со вкусом и со звуком. Приподнялась выше

на подушке, заерзала на постели. Вся прижалась к нему, закинув ногу на бедро. Чтобы

каждой клеточкой его чувствовать, а не только губами.

– Не вру, – теперь и Мажарин засмеялся, не собираясь, впрочем, ничего доказывать.

Не врал. Все прочие девушки ему даже не нравились. Секс был для него не удовольствием

физическим, а доказательством самому себе, что он

мужчина. Но каждый раз после этого он к себе же испытывал легкое презрение. Женщина же

должна нравиться. Неважно, сколько ты с ней

собираешься провести времени. День, ночь, час… Хоть немного нравиться…

Никогда не был скотиной, равнодушно использующим женщин лишь для плотских утех, но

почему-то после Маринки стал таким. Эгоистичным,

бездушным. Совершено бесстрастным к их надеждам, попыткам, мотивам,

интересам. Он даже не водил их домой – тащил в какую-нибудь

гостиницу.

Не любил он никого, кроме нее. Чувства к ней затмили все. Потому и помнил те дни с

кристальной ясностью, что испытывал тогда бешеные

эмоции. С ней все было на грани. Всегда на десять из десяти, каждая минута –

взрыв мозга. Ярко. Нервно. В те дни успел и ревность

почувствовать, и страсть. Беспокойство, ярость, нежность, тепло. А когда все разрушилось,

осталась только ненависть. Ненавидел ее тихо. Без

надрывного крика и обещаний отомстить. Ненавидел надломлено, разочарованно. До этого

не понимал, почему говорят: от ненависти до любви

один шаг. Как можно ненавидеть ту, которую когда-то любил? Как можно полюбить ту,

которую ненавидишь? Можно. Ненависть, рожденная

безысходностью и отчаянием, была неотделима от любви, она привязала его к

Маринке навсегда. Его ненависть была не от презрения. Его

ненависть была от невыносимой боли.

– Мариш, скажи…

– Что?

– Ты бы уехала тогда без меня, если бы получилось?

– Нет. Не уехала, не смогла. Если бы смогла, то не звала тебя с собой, – ответила Марина без

раздумий, припомнив, что, кажется, говорила ему об

этом. Но она ему это еще сто раз повторит, а потом еще сто. И тысячу! Что никуда бы без

него не уехала.

Он вздохнул. Провел кончиками пальцев по ее спине и одернул руку.

– Серёж, а как Витя? Как у него дела?

Никогда до этого про Савина не расспрашивала. К слову не приходилось. Разговоры

замыкались только друг на друге, касаясь самых узких тем.

– Хорошо, – улыбнулся Мажарин. – Витя женился, дочке четыре года.

– Как жену зовут?

– Олеся.

– Олеся? – удивилась Марина. – Та самая?

– Нет, другая. Но тоже Олеся. Та была лебедь белая, а эта сорока.

– Почему?

– Трещит без умолку. Болтливая. Заводная.

– Повезло Витьке.

– И правда повезло. Она у него хорошая. Для жизни.

– Вот вы какие мужики! Гулять так с одними, а жениться – на других! – шутливо

возмутилась Маринка.

Мажарин посмеялся и замолчал, но после минутных раздумий решил-таки высказать свою

мысль:

– Это ужин в ресторане легко разделить… а вот заботы и проблемы делить – это уже другой

разговор. В жизни же не всегда все вкусно и сладко. И

настроение бывает хреновое, и на работе косяки, и еще много всего.

– Это точно, – задумчиво согласилась Марина. Ей ли не знать про всякие жизненные

проблемы.

Легко любить, когда все красиво. Легко любить человека в ресторане, за вкусным ужином. В

дороге, на шикарной машине. В постели, на шелковых

простынях. Но любить человека без обертки… Любить его сомнения, его боль, его

неуверенность. Любить его недостатки. Любить грубость,

злость, любить надоедливых друзей и злых начальников.

– А Нина?

– Нина за Арсюшу вышла.

– За того самого?

– За того самого. Они в Сочи уехали.

– Нинка всегда мечтала жить у моря.

– Вот и живет у моря. Кстати, Витька говорил, они собираются приехать. Точно не знаю

когда. Хочешь с ними увидеться?

– Да. Хочу. Я очень хочу всех увидеть, – произнеся это, Марина сама удивилась той простой

мысли, что сразу пришла на ум.

Вспышкой зажглось вдруг понимание: их с Мажариным прошлое – не только общая боль,

которая до сих пор мешала им свободно дышать, но это

еще и радость.

Была же радость, была!

Пусть совсем ненадолго, но ее жизнь стала настоящей, наполненной. Веселье, смех, шутки.

Общие друзья. Нужно вспомнить и вернуть все это.

Марина еще долго расспрашивала о Савине. Мажарин, посмеиваясь, рассказывал.

– С Витькой встретимся обязательно, но только позже. После Питера.

– После Питера? – тревожно переспросила.

– Ты же обещала поехать со мной в Питер к родственникам, а обещание надо выполнять.

Неважно, что давала ты его много лет назад.

– Угу, надо… – растерянно вздохнула Стэльмах, чувствуя, как что-то в груди туго сжалось.

– Сначала в Питер, а потом в Хельсинки. Как хотели, будем пить финскую водку и

закусывать норвежской селедкой.

– Когда?

– Завтра.

– Завтра? Мажарин, завтра? Уже почти утро, а ты только сейчас мне говоришь, что мы

завтра, уже сегодня, едем в Питер?

– Я только что это придумал, поэтому только сейчас и говорю.

– Надо же собраться!

– Соберешься.

– А если я не успею?

– Успеешь.

– У меня загранпаспорта нет. Он просрочен. Я не меняла. Давно никуда не ездила.

– Значит, в Питере у нас будет конечная остановка.

– Я летать боюсь.

– Значит, не полетим. Проснемся, соберемся и возьмем билеты на ближайший «Сапсан».

– Серёжа, только надо предупредить! Слышишь? Давай без сюрпризов.

– Завтра Лёшке позвоню, что вечером приедем.

– Лёшка?

– Брат двоюродный.

– А мы к нему?

– Ко всем. Он вместе с родителями живет, у них большой дом.

Марина обрадовалась, засыпала его вопросами о тете и дяде: как зовут, что любят, чем

увлекаются. Подумала, что надо успеть купить всем

подарки. Обязательно нужны подарки, нельзя ехать с пустыми руками.

Разволновавшись от предстоящей встречи, Стэльмах долго не могла уснуть. Волнение

переросло в тревогу, и эта тревога погрузила ее в какое-то

ледяное отчаяние. Не летать она боялась. Боялась Марина перемен. Они однажды уже

собирались уехать. Вот так же планировали. Она думала, что

получится. Так хотела, чтобы получилось, так молила Бога, чтобы удалось. Но им не

удалось, и настал самый страшный день в ее жизни. Таких до

этого и потом было много, но этот – самый жуткий. Когда их с Мажариным буквально

разорвали на куски. И тела, и души – в клочья. Харина и

Егора давно не было в живых, но после него осталась привычка бояться. Она еще не

разучилась этому, она еще не отвыкла боли. За семь лет боль

крепко въелась в нее. Вросла сгустками метастаз.

Невозможно не думать, не вспоминать, не вздрагивать от каждой мысли о том дне.

Невозможно не оглядываться, получив столько ударов в спину – эти воспоминания в нее

вбили ринговкой. Они с ней до сих пор – уродливыми

рубцами.

Снова весь день перед глазами, будто это случилось только вчера. Снова все до

мелочей. Харин с ринговкой. Свинцовая от боли голова.

Агонизирующее от ударов тело. Даже привкус алкоголя во рту. Не того, что с бабушкой

Мажарина за ужином пила. В носу встал запах крепкого

неразбавленного виски, который семь лет назад Веня ей вливал в рот перед тем, как

выпороть. Перекошенное испугом лицо брата. В глазах немой

ужас. Поздно...

Они снова собираются уехать. А вдруг у них снова не получится. Вдруг все снова оборвется.

Марина не хотела ничего менять, не хотела никуда

ехать. Она боялась перемен, боялась двинуться с места.

Мажарин теперь у нее, с ней. Он вернулся, и пусть все останется как есть.

Рядом-рядом, близко-близко…

***

Ранним утром Сергей, как обычно, ушел на пробежку. Марина сварила его любмую

кукурузную кашу и начала собираться в поездку. Спала она

плохо. Чутко и нервно. Толком и не спала, прокручивая в уме воспоминания о прошлом.

Надо бы думать о будущем, но о нем она не привыкла

думать – мечтатели не выживают.

О чем люди мечтают? Наверное, об уютном доме, о любимой работе, о

крепкой семье и детях. К работе Марина относилась спокойно.

Ответственно и четко выполняла свои обязанности и не думала о карьерном

росте. Чтобы сделать карьеру, надо обладать определенными

внутренними качествами: коммуникабельностью, общительностью, стрессоустойчивостью, а

она так и осталась замкнутой и необщительной. Она

по-прежнему избегала людей и лишнего к себе внимания. Уютный дом? Он у нее был.

Уютный, скромный, очень тихий мирок, в котором чужакам

не место. Он маленький, рассчитанный только на одного человека. Но Мажарин, если стены

подвинуть не сумеет, крышу снесет обязательно.

Семья и дети? Без Мажарина были под запретом.

Все эти семь лет ей снился один и тот же сон. Вот она снова приезжает домой к Егору, идет

по подъездной дорожке. То идет, то бежит. Поднимается

на крыльцо, дергает на себя дверь… в голове все та же мысль: «Только бы вырваться...». Но

она опять в ловушке. Холл, лестница на второй этаж, ее

комната. Повторяется все. И холод в груди, и крик собственный. Кричать не получается.

Этот немой крик рвет ей внутренности. Она напрягает

горло, связки, собирает все силы, все до последней капли, для одного единственного слова –

«Отпусти!».

Сколько раз она просыпалась от собственных криков – не счесть. Словно декорации

спектакля, менялись детали, менялись цвета, мебель, менялся

даже цвет обоев в гостиной, но одно оставалось неизменным: она не могла вырваться.

Каждый раз во сне она придумывала что-то новое, искала

потайные выходы, бегала по дому, открывая двери одну за другой, неслась из комнаты в

комнату, как по лабиринту, но выхода не находила.

Она не могла вырваться из того дома во сне. Точно так же она до сих пор не могла вырваться

из оков своей боли наяву. Тогда в раз у нее все отняли,

а вернуть все за раз не получалось. От такого прошлого не отмахнешься в одну секунду.

Нормальная жизнь возвращалась к ней по кусочкам.

– Мариш, что случилось? – вернувшись, спросил Сергей, заметив ее озадаченность.

Он пришел с пробежки, уже успел принять душ, а Мариша, еще до его ухода поставив на

кровать дорожную сумку, так и не бросила в нее ни одной

вещи.

– Так давно никуда не ездила, что даже не знаю, что с собой брать. У меня даже футляра для

зубной щетки нет. – Присела на краешек кровати и

обхватила себя за локти, зябко ссутулилась, будто замерзла.

Разумеется, о нежелании ехать куда-то говорить Серёжке не стала. Лишнее это. Решила не

тревожить его своими страхами и не расстраивать.

– Тогда вообще ничего не бери. На месте сразу поймешь, что тебе нужно – пойдем и купим.

– Отвернулся, открыв шкаф. Достал футболку и шорты,

быстро натянул их на себя. Марина отвела глаза от его шрамов, посмотрев на дно пустой

сумки.

– Замечательно, – рассмеялась, этим смехом прогнав внутреннюю дрожь. – Приедем в гости

и вместо того, чтобы душевно общаться с твоими

родственниками, будем носиться по магазинам Маринке вещи покупать. Нет уж. Брату

позвонил?

– Позвонил. Он в Грецию с женой умотал, в отпуск. Тете Люде позвонил, нас уже ждут. Лёха

как раз через пару дней вернется.

Мажарин распахнул другую дверцу шкафа и, порывшись в Маринкиных вещах, стал

забрасывать кое-какие в стоящую на кровати сумку.

– Что ты делаешь? – удивленно спросила Марина, хотя вопрос не требовал объяснений.

– Вещи тебе собираю, – спокойно откликнулся Серёжа, так же спокойно продолжая

выгребать с полок ее джинсы и футболки. – Зубную щетку,

шампуни и прочий хлам везти с собой не нужно. Магазин от дома в пяти минутах, зайдем и

купим все. Вечернее платье и шпильки тебе тоже не

понадобятся. У Лёшки двое детей, гулять будем там, куда сможем взять мелких. Лифчики

тоже можешь не брать… – будто между делом добавил

он, бросив в сумку ворох трусиков.

– Почему это?

– Потому что мне нравится, когда ты без лифчика.

– Ой, Мажарин, отойди, а то ты меня сейчас соберешь! – смеясь, вскочила Марина и

отпихнула его в сторону. – Лифчики ему не брать… Вспомни о

приличиях, с нами будут дети!

– Я все утро к этому морально готовлюсь. Ты даже не представляешь, что это за чертята.

– Готовишься? Правда? Обещаешь не лезть ко мне под юбку?

– Если только ты будешь в джинсах.

Глава 21

Тревога Марины немного улеглась, когда они с Мажариным приехали на Ленинградский

вокзал и сели в поезд.

– Волнуешься? – понимающе улыбнулся Сергей, безошибочно угадав Маринкино волнение.

– Нет, – сначала соврала она, но потом призналась: – Конечно, волнуюсь. Вдруг я не

понравлюсь твоим родственникам.

– Не говори глупостей. Как ты можешь им не понравиться?

– Не знаю. Я трусиха, – пожала плечами, покрепче усаживаясь в кресле. Глянула на часы:

десять минут до отправления.

– Женщины все – трусихи.

– Нет, есть женщины сильные.

На эти слова Сергей тихо рассмеялся:

– Есть. Сильные. Но падающие в обморок при виде мыши или таракана.

– Я про силу характера, – уточнила Марина, загоревшись доброй искоркой спора.

– Я тоже. Можно быть чертовски сильным человеком, сидеть на диете, отказываясь от

сладкого, но орать на мать, бабушку, жену или детей, если

быть не в настроении.

– Ты про ценности.

– Про то, что у каждого свое понимание силы. Ценностей тоже.

– Люди ведь не машины, чтобы всегда и при любых обстоятельствах держать себя в руках.

– Не машины, – согласился Мажарин. – Но машины не умеют извиняться, а люди вроде бы

должны уметь.

– Это точно, – вздохнула Марина.

Рассеянным взглядом она оглядывала вагон и входящих в него пассажиров. Большие люди,

маленькие люди. Разные. Они укладывали на полки

багаж, усаживались в кресла. Они улыбались, разговаривали, молчали, смеялись. Ждали.

Когда поезд тронулся, пейзаж слился в одну неразличимую полосу, и смотреть в окно стало

бесполезно. Мысли у Марины тоже побежали, но как

будто и не в голове, а рядом; душа наполнилась детским восторгом, потому что даль всегда

манит неизвестностью.

Поезд тронулся. Полупустой. Но битком набитый надеждами, стремлениями, ожиданиями.

Сергей сжал руку Марины, выводя тем самым девушку из полудремотного состояния, в

которое она, задумавшись, погрузилась.

– Серёжа, ты чего-нибудь в жизни боишься?

– Ничего. За тебя.

– Мажарин, я тебя люблю, – прошептала, а он прижался губами к ее виску и промолчал. – А

мне? – спросила, не дождавшись ответных нежностей.

– Что?

– Мне сказать.

– Тебе не буду. Вот такой я эгоист, хочу признание слышать чаще, чем говорить.

Марина улыбнулась и произнесла еще тише:

– Мажарин, я тебя люблю…

Говорят, от прошлого нельзя убежать. Врут. Они убежали. Унеслись на скоростном поезде в

свою манящую даль. Вырвались. Из того страшного

дня, из той жизни. Они перепрыгнули свою бездну...

Через несколько часов прибыли в Санкт-Петербург. Город встретил их дождем,

свинцовым небом и резким ветром. На перроне Московского

вокзала ждал Евгений Семенович, большой мужчина с круглым лицом и добродушными

глазами. Он не был Мажарину кровным родственником, но

относился Сергей к нему как к родному. Мужчины обнялись, поздоровались, Сергей

представил Марину, и все вместе они спешно направились на

парковку. Сначала шли быстрым шагом, потом пустились бегом, перескакивая через

лужи на асфальте и пытаясь неловко укрыться в легких

куртках от холодных колючих капель.

Марина взяла Сергея под руку, стараясь не отставать. Ветер бил в ребра, а в

груди почему-то ширилось чувство необъяснимой радости, и

охватывало ощущение, что, стоит легонько подпрыгнуть, и она взлетит в небо.

– Погодка, правда, подкачала, – сетовал Евгений Семенович, извиняясь за все: и за солнце,

которое спряталась в тучах, и за эти тучи, обдававшие

гостей холодной моросью.

– Нормальная погодка, питерская. Я бы удивился, если бы приехал, а у вас солнечно.

– Не скажи, солнце у нас бывает. Или в Москве дождей нет? – посмеялся дядюшка.

– В Москве дождей хватает.

В Москве дождей хватало. Но в Питере солнце светило по-особенному. Ярче и теплее оно

всегда светило, будто откупаясь за мрачные серые дни.

Мажарин любил Санкт-Петербург и чувствовал с ним какое-то внутреннее родство, наверное, потому что сам корнями из этого города. Прощал он

ему слезы дождей, угрюмость неба, враждебность ветров, скупость солнца и

неразговорчивость утренних туманов.

Питер как дальний родственник – в любую погоду приветливый.

Москва доводит истериками происшествий и упрямством пробок. Она парадная и яркая в

праздники, но хмурая в будни. Усталая, со вздутыми

венами щербатых дорог на окраине, и энергичная, с богатым внутренним миром, в

центре. Легко любить на расстоянии, видя только

торжественные контуры внушительных зданий, а не захолустья с разбитыми фонарями.

Легко любить, идеализируя и не касаясь изъянов.

Москва как женщина, с которой живешь.

Мажарин любил Москву…

Пока добрались до загородного поселка, совсем стемнело. Кажется, небо опустилось на

город и уперлось в крыши домов. Все вокруг потеряло цвет

и стало непроглядным – сизо-серым.

– Бегите в дом, я машину в гараж поставлю, – предупредил Евгений Семенович.

Сергей схватил сумку с вещами с заднего сиденья, и они с Мариной пошли в

дом. Побежали. В просвете быстро открывшейся двери уже

показалась Людмила Захаровна, полноватая женщина с короткой модной стрижкой.

– Скорей-скорей, – махала она рукой и добродушно улыбалась. Звала, подгоняла, желая

поскорее укрыть долгожданных гостей в тепле своего дома.

– Замерзли? Привет! Господи, я так рада! Хорошо, что позвонили, хорошо, что приехали!

Серёжка, как я по тебе соскучилась! Мариночка… –

говорила быстро, обо всем сразу, словно боялась что-то забыть и недосказать.

Мажарин, довольно улыбаясь, пока отделывался короткими фразами, позволяя

тетке выговорить всю свою радость. Тетя Люда обняла его и

Марину, обоих сразу, теплыми ласковыми руками.

В просторную прихожую прибежали дети, сразу переключив на себя внимание Маринки и

Серёжки. Двое мальчишек. Один ростом побольше,

другой поменьше, но оба светловолосые, светлоглазые и удивительно похожие друг на

друга. Лёшкины сыновья.

Старший мальчик без стеснения бросился к Сергею на шею, младший смущенно застыл на

месте.

– Привет, как тебя зовут? – спросила Марина у второго и присела перед ним на корточки.

– Тимоша. Тимофей.

– Ты покажешь мне свои игрушки?

– Конечно, – улыбнулся Тимоша и сразу взял ее за руку, готовый увести в свои владения.

Марина не знала, как нужно общаться с детьми, в ее круге общения не было маленьких

детей, не сталкивалась она с ними, и внутреннего стеснения

в ней было не меньше, чем в скромном пятилетнем мальчонке.

– Сегодня подарки маленькие, большие подарки будут завтра, – пообещал Мажарин,

подхватывая на руки малого.

Тот весело засмеялся и расслабился. Как быстро меняется у детей настроение. Одно слово,

особенно если это слово про подарки, – и вот уже звенит

смех, и неловкости как не бывало.

Дети так быстро растут, вкусы меняются и потребности. Хотелось угодить и угадать, а

Марина и Сергей, придя в огромный супермаркет с товарами

для детей, попросту растерялись между стеллажей, уставленных всякой всячиной.

Конструктор или мозаика? Машина или робот? Не

определившись с выбором, Мажарин посчитал: в магазин нужно идти с племянниками и

купить то, что они сами выберут. У любого ребенка есть

мечта: то, что родители по каким-то причинам не покупают. Родители не покупают, но

может подарить добрый любящий дядя.

– Серёж, поднимайтесь в комнату… ту, что около Лёшкиной спальни… ты знаешь! –

крикнула Людмила Захаровна уже с кухни. – Митя, Тима,

давайте ужинать и спать, поздно уже!

На второй этаж вела широкая лестница. Марина и Сергей поднялись в комнату, переоделись

в сухие удобные вещи и снова спустились в кухню.

– Почему Тима, – спросила Марина.

– Димку мы Митькой зовем, а Тимофей – Тимоша. Но потом как-то само пошло… кричишь,

зовешь, все быстрее надо, всегда ж куда-то торопимся,

вот Тима и получился.

– А это твоя невеста? – спросил Дима у Сергея.

– Да, – улыбнулся Мажарин.

– А почему без свадебного платья? – засмеялся мальчик.

– Ой, Митька, юморист нашелся, ешь не отвлекайся, – одернула Людмила Захаровна.

– Отдыхающие наши чего с собой детей не взяли?

– Ой, Серёж, да собирались сначала с детьми, а потом передумали. Пусть сами отдыхают. Да

и мне не по себе стало, как представила, что дом

пустой будет.

– А так всегда. С ними шум-гам, покоя хочется, а хоть на день увезут куда, душа не на месте,

не хватает чего-то. Привыкли уже всем табором жить,

– поддержал жену Евгений Семенович, и в его голосе проступила нескрываемая теплота. Он

протянул руку через стол и потрепал по волосам

младшего внука: – Да, Тимошка?

– Угу, – кивнул мальчик, уплетая суп.

– Тимофей у нас скромный мальчик, сами не знаем, правда, в кого, – засмеялась Людмила

Захаровна.

– Люд, сколько ты нас голодом будешь морить? – поторопил жену Евгений Семенович.

– Всё уже, всё, накрываю!

– Давайте я помогу, – предложила Марина, поднимаясь из-за стола.

– Нет-нет, сиди, я сама, – уверенно отказалась Людмила Захаровна, кладя руку на ее плечо и

снова прижимая гостью к стулу.

Ужин, как показалось Марине, прошел быстро. Наверное, потому что она была очень

голодна – ничего ж практически с утра не ела. Поэтому

только еда и запомнилась: невероятно нежный бефстроганов, сельдь под шубой, запеченные

в духовке овощи, пирог с капустой и цыпленок табака

с невероятно хрустящей корочкой. Остальное словно протекло мимо. Она, как и внуки

Людмилы Захаровны, только ела, а в разговорах лишь

поддакивала или качала головой.

Уложить детей сразу после ужина, конечно, не удалось – им тоже хотелось и внимания, и

общения. Все перебрались в гостиную: Мажарин и

Евгений Семенович с коньяком, Марина и Людмила Захаровна с чаем.

Ветер за окном бесился. Дождь разошелся, постепенно превратившись в град. Периодически

стекла трещали и звенели – как будто кто-то горстями

кидал в них мерзлые горошины. Деревья роптали, возмущенно гудя. Все оживилось звуками.

Стук, вой, грохот, скрип, словно стон…

Наблюдая за дьявольским ненастьем, Марина нависла над подоконником. Мальчишки,

повторяя за ней, тоже прилипли к окнам, но вскоре потеряли

интерес. Небо было совершенно черным, свет фонарей рябил от дождя и града – ничего

особо не разглядишь.

– Ребят, пойдемте спать, пора, поздно уже, – строже и громче сказала Людмила Захаровна.

Внуки, пытаясь протестовать, все же поплелись за бабушкой. Марина, глядя на них,

улыбнулась.

Дети – маленькие, странные, пока чуждые ей существа. Жизнерадостные, они не

попадают под влияние природы, их еще не одолевает

меланхоличное настроение, не разъедает неопределенная унылая тоска. Не боятся они

перспектив и планов. Пообщавшись с ними, невольно

задумаешься, может, стремление взрослых искать причины неудач в прошлом – это лишь

попытка оправдать собственное бездарное существование

в настоящем? А дети счастливы. Тем простым счастьем, которое взрослым почему-то очень

сложно найти, но очень просто потерять.

Марина подняла книжки-раскраски, валяющиеся на полу, и бросила их на журнальный

столик. Нестерпимо захотелось вдруг разрисовать свою

жизнь, раскрасить яркими цветами так же, как маленький Тимошка раскрасил свои картинки.

Жить захотелось, радоваться, и, подобно детям, не

замечать ничего, что могло быть хоть как-то омрачить эту радость. Стереть бы из жизни все

лишнее, ненужное и неуместное.

Большие настенные часы, висящие над камином, удивляли временем – уже за полночь. Там

же, над камином на полке, стояли рамки с семейными

фотографиями. Не сдержав любопытства, Марина подошла, чтобы рассмотреть их поближе.

Узнала тетю Люду и дядю Женю. На первом фото они

моложе, Евгений Семенович какой-то необычно строгий, а Людмила Захаровна наоборот –

веселая раскрасневшаяся, прижимается к нему, держа

под руку. Вот и Алексей с женой – свадебная съемка, красиво все и помпезно. Вот снова

Лёшка, уже с детьми. И снова он – сидит на берегу озера,

согнув колени и сложив на них сцепленные руки. Обернувшись, через плечо смотрит в

камеру. Щурится от солнца и улыбается, лицо еще юное,

узкое. Рядом парень – в той же позе, что и Лёша. Оба они без футболок, с голыми спинами.

Евгений Семенович за чем-то пошел на кухню, Марина стянула с полки фотографию и

подошла к Сергею.

– Мажарин это ты, – уверенно постучала пальцем по стеклу.

– Нет, – засмеялся он, отпираясь.

– Это стопроцентно ты. Я знаю.

– Откуда знаешь? Я сам себя не узнаю.

– Зато я узнаю. Я тебя по спине узнала. Это твоя спина. Мажарин, я тебя даже по затылку,

если надо, узнаю.

Сергей засмеялся и потянул руку, будто хотел задрать на ней футболку. Маринка шикнула и

отошла. Вернув фото на место, она посмотрела на

другое. Эта фотография ее особенно заинтересовала. Довольно старый снимок, на

котором семья: мужчина, женщина и мальчишка. Кто этот

мальчишка, она, разумеется, сразу поняла. Мажарин. Улыбается и слегка морщит нос.

Наверное, рядом с ним – погибшие родители. Захотелось

глянуть на фото поближе, но у Марины не хватило смелости взять его в руки.

– Узнаешь своего? – спросила подошедшая Людмила Захаровна.

– Конечно, – добросердечно улыбнулась Марина, но внутри почему-то вздрогнула.

Тетя Люда взяла с полки фотографию и протерла ладонью рамку, словно стирая с нее пыль.

– Братик мой… и Галочка... так страшно и неожиданно все случилось, раз – и нет людей… на

ровном месте.

– Да, – уважительно понизив голос, согласилась Марина.

– Надо в церковь сходить свечки поставить. Сходим?

– Конечно.

– А Серёга у нас не меняется, такой же – все ржет и ржет, – засмеялась тетя Люда. – Серёга, а

ты жениться собираешься или голову Маринке

дуришь?

Мажарин нахмурился и кивнул:

– Собираюсь.

– И когда?

– Как вернемся в Москву, так и подадим заявление.

– Вот и правильно. Чего тянуть? Надо жениться и детишек заводить.

– Вот как женюсь, так сразу и начну заводить.

Людмила Захаровна присела радом с племянником и хлопнула его по колену:

– Девку надо, слышишь? А то одни пацаны! Ты и Лёшка, у Лёшки двое пацанов! Девку нам

надо в семью. Срочно!

– Срочно, – весело засмеялась Марина: с такой иронией говорила тетя Люда и так по-

доброму наставляла. – Это как получится!

– Должно получиться. Вон Семеныч о внучке мечтает, но что-то наши третьего не

планируют.

– Люд, ну что ты прицепилась к молодым, – попытался Евгений Семенович урезонить жену.

– Молчи, старый, дай поговорить! – махнула она рукой.

Марина, тоже усевшись рядом с Серёжкой, снова рассмеялась.

Они еще долго разговаривали, и Стэльмах поняла, что эти разговоры о свадьбе и детях ей

очень нравятся. Потому что вместе с этими шутливыми

обсуждениями их с Мажариным будущее приобретало реальные и весомые черты.

Когда ложились спать, дождь кончился, ветер перестал завывать, и все вздохнули спокойно.

Все. И домочадцы, и, кажется, сам дом.

Глава 22

Арт от Оли (принцессочка)

Беснующаяся погода еще пару дней держала всех дома – выбираться на улицу в дождь не

хотелось. Когда Алексей и его жена вернулись из Греции,

погода наладилась, будто солнце они привезли с собой. Светило оно, как по заказу, ярко,

грело тепло. Последние дни отпуска проводили весело. То

рыбалка, то шашлыки, то прогулки по городу – кино, парки, развлечения, осмотр

достопримечательностей.

Хотя, если быть честной, Марина ехала в Питер не с намерением полюбоваться

архитектурой. Она хотела узнать другого Мажарина. Того Серёжку,

которого знали и любили родственники. Чтобы добавить это знание к своим чувствам и

мыслям. Чтобы эта часть его жизни стала и ее жизнью

тоже.

Мажарин стал необычайно заботлив. Нет, таким Сергей был всегда, но теперь его забота

приобрела другой характер. Не та она, что с тревогой в

глазах, вслушиванием в каждое слово и поиском подвоха. Будто отпустил он Марину и

успокоился. Хотя сам всегда рядом – готов подхватить, если

оступится. Его сильные руки больше не дадут ей упасть.

Серёжа часто спрашивал, нравится ли ей здесь, уютно ли?

Марине понравился этот город. Как Санкт-Петербург может не понравиться? Разве может

быть неуютно в семье, которая с самого первого дня

приняла ее как родную. Казалось, она давным-давно знакома с этими людьми. Все, о чем они

говорили, было ей понятно. Все, о чем переживали,

было ей близко. Переживали они о благополучии стариков, о счастье детей и здоровье

близких. Без рвущего глотку пафоса и ненужного геройства.

Крутились они в каждодневной суете, в этих заботах не забывая о главном, – друг о друге.

О своих ощущениях Марина говорила коротко, ограничиваясь скупыми понятными фразами.

Иногда вложить в слова истинный смысл бывает

крайне трудно. Для нее это оказалось невозможным. Нужно сказать о простом. О важном. О

том, что проникло в каждую клеточку и наполнило все

ее существо новым смыслом.

Не описать ощущений, когда монотонный стук дождя рифмуется с ритмом сердца. Не

высказать, как запах домашней выпечки будоражит не только

аппетит, но и все сознание. А от чая с травами, который заварили лично для тебя, становится

горячо не в желудке, а во всем теле. Становится

горячо в душе…

– Научите меня печь такие же булочки, – попросила Марина Людмилу Захаровну, решив, что

ей обязательно нужен именно этот рецепт именно

этих булочек. Она обязательно научится их печь, и у нее дома будет так же сладко пахнуть

ванилью.

– Без проблем. Весь секрет в молочной подливке… И, знаешь, я всегда тесто делаю по

одному рецепту. И тебя научу…

Или когда ребенок, усевшись на диван, тепло прижимается к твоему боку? Как рассказать,

что для нее значит такое доверие?

– Тимоша, давай почитаем? – предложила Марина, зная, что малыш любит слушать сказки.

– Давай! – радостно согласился Тимофей и побежал за любимой книжкой.

Они прочитали несколько сказок, обсудили, кто прав, а кто виноват, кого нужно спасти, а

кого наказать. Потом Тимоша улегся в кровать, накрылся

одеялом и попросил держать его за руку. Марина сидела у кровати и ждала, пока мальчик

заснет, некрепко стискивая тонкую детскую ладошку.

Мажарин ни за что не поймет, отчего в такие моменты ей хотелось плакать. И дело вовсе не

в излишней сентиментальности.

А первая в жизни пойманная рыба? До этого Маринка никогда не была на рыбалке.

Отец не увлекался, Егор тоже. Как описать эти чувства

словами? Радость, неуверенность, смущение. Легкая боязнь сделать что-то не так и дикий

восторг от первого улова. Ну и что, что рыбешка совсем

маленькая, и ее пришлось отпустить...

– Давай помогу, – предлагает Мажарин, видя ее мучения.

– Это моя удочка, мой крючок, мой червяк. Я хочу сама, – засмеялась Маринка, насаживая

червяка на крючок.

– Лёха, иди сюда! Сейчас Маринка двухметровую рыбину выловит!

– Обязательно выловит! Новичкам везет! – поддержал Алексей.

– А еще дуракам везет, – добавила Марина.

– Давай помогу, а то, когда ты закидываешь удочку, я боюсь.

– Боишься, что я поймаю себя за зад, как Волк из «Ну, погоди!»?

– Именно этого.

– Не подходи, а то за зад я поймаю тебя.

– Звучит двусмысленно.

– Сам напросился, – ухмыльнулась Стэльмах, щурясь от солнца.

Слова – это зыбкая ненадежная оболочка для больших чувств. В них не вложишь музыку

ночных сверчков или особенные нотки в голосе любимого

мужчины. Когда пара фраз, нет, одно его слово, и кровь бурлит так, будто двух кругов ей

мало.

– Девушка, вы хотите познакомиться со мной поближе? – смеясь, спросил Сергей, в

очередной поймав Маринкин говорящий взгляд.

Они с Лёшкой распивали пиво в беседке, а Маринка пускала с детьми мыльные пузыри.

Мальчишки, радостно визжа, бегали за ними по всему

двору.

– Дима, Дим, – позвала старшего, – на, тут немножко осталось, поиграйте сами, я отдохну.

Ничего не могла с собой поделать – смотрела на Мажарина с обожанием. Любила до

сумасшествия, до дрожи и даже не собиралась этого скрывать.

Ни перед Алексеем, ни перед его женой. За свою любовь Маринке было не стыдно.

– Я тебе не по карману, мальчик. – Присела рядом с Серёжкой на скамью и отхлебнула из его

кружки.

Мажарин сгреб ее в объятия и куснул в плечо.

– Зато по зубам. Ты же не любишь пиво, – видя, что Марина увлеклась, приложившись к его

напитку.

– Я не люблю пиво, – кивнула Марина и сделала еще глоток. – Фу, какая гадость, –

скривившись, засмеялась.

– Снова брачные игры начинаются? – поддержала Маринкин смех Яна, Лёшкина жена.

– Так мы познакомились.

– Да? Отшила она тебя? – спросил брат.

– Отшила, – подтвердил Мажарин.

– Конечно, – ухмыльнулась Маринка, – ты был такой наглый, я бы сказала, сверх всякой

меры наглый.

– Наверное, ты ему сильно понравилась, – предположил Алексей.

Сергей кивнул, иронично блеснув глазами:

– Понравилась.

– И дальше что? Расскажите? – загорелась интересом Яна, чуть придвинувшись к столу.

– Дальше мы упились текилы, и я все-таки решила познакомиться с ним поближе.

– А потом она решила, что я ей не подхожу, и пошла искать вариант получше, бросив меня

на целых семь лет, – подхватил за Мариной Сергей.

– Угу, за семь лет никого получше я так и не нашла, пришлось вернуться к Мажарину.

Умиляясь рассказанной истории, Лёшка и Яна весело захохотали.

– За свое плохое поведение у Мажарина я уже вымолила прощение, завтра пойду у Бога

вымаливать. Вы по магазинам, а мы с тетей Людой в

церковь.

– Ты, главное, не перестарайся, а то еще с великого усердия в монашки пострижешься, –

сказал Алексей, своей шуткой снова вызвав всеобщий

смех.

Смеялся Мажарин, не представляющий Марину монашкой.

Смеялась Марина, представив себя монашкой.

Смеялась Яна, от всей души симпатизируя девушке Сергея. Скромная она, порядочная,

загадочно-красивая, наверное, именно такую он искал всю

жизнь.

***

На следующий день Марина и Людмила Захаровна пошли в церковь, хотя

накануне были в Петропавловской крепости и, собственно, в

Петропавловском соборе тоже.

– Там до Бога далеко, – то ли пошутила, то ли серьезно сказала тетя Люда.

Марина на это лишь улыбнулась, не решаясь что-то говорить: очень нервничала. Составить

женщине компанию она согласилась не из вежливости

или праздного любопытства. Ей самой нужна эта встреча с Богом. Она ему задолжала. Тогда,

семь лет назад, Мариша проклинала Харина, но

горячо благодарила Господа за то, что у нее был Мажарин. Пришло время сказать спасибо

за то, что Мажарин у нее есть.

Он ведь теперь рядом. Навсегда. Судьба все-таки соединила их ломаные линии в одну. Как

они встретились и встречались, как любили, ненавидели,

страдали. Как спаслись и спасли друг друга… Кого благодарить за это, если не провидение.

Добираться решили своим ходом. Поехали на метро, вышли на станции «Политехническая».

– Пойдем помедленнее, – попросила женщина и подхватила Марину под руку. – Не люблю в

такие минуты спешить. Вот и дождик нам дорожку

помыл…

Сегодня снова дождь, но какой-то неуверенный. Словно боялся он спугнуть высыпавших на

улицу людей.

До церкви рукой подать – ее от метро видно. Эти считанные метры шли не спеша, смотрели

себе под ноги, на большие влажные плиты, в которых

отражались дрожащие силуэты прохожих, и о чем-то о своем думали.

С тем, что в Петропавловском соборе до Бога далеко, Марина была согласна.

Это, конечно, монументальное и выдающееся сооружение.

Неотъемлемый символ города – визитная карточка. Но туда приходишь точно в

музей – полюбоваться необыкновенной красоты внутренним

убранством, посмотреть на мраморные усыпальницы императоров, – но сосредоточиться на

своих мыслях там невозможно. Марина не смогла. Кто-

то ахает, потрясенный красотой, кто-то фотографирует, кто-то переговаривается, тут же

делясь бурными впечатлениями.

Разве не за этим приходят в храм? Чтобы поразмышлять о тех вещах, о

которых не говорят даже самым близким. Разве не этого ищут? В

многолюдье – уединения. Когда такой далекий Бог становится тем самым Близким,

которому, не таясь, можно рассказать все.

Последние шаги до дверей маленького храма дались Марине с трудом, и возникло неудобное

ощущение, что она делает что-то неправильное. Оно

от внутренней неловкости: забыла, как креститься. Рука словно каменная. Может, не место

ей тут, среди истинно верующих, если пальцы сложить

не могла да молитвы ни одной наизусть не знала.

Людмила Захаровна, уверенно осенив себя крестным знамением, ступила в храм. Марина

поправила на голове шелковый платок, повторила за

женщиной жест и вошла следом. Господь ее услышит и поймет, а остальное неважно. Никто

не узнает ее мыслей и не сможет уличить в чем-то

неблаговидном. Она решила для себя, что обратиться к Богу может каждый, и неважно, умеешь ты креститься, или нет, знаешь молитвы, или нет.

Ведь вера внутри, разве не так? Если условности важнее, чем душа, то к черту такую веру.

Внутри было немноголюдно. Убранство отличалось скромностью и строгостью, но

атмосфера располагала именно к тому, за чем они сюда пришли.

Атмосфера располагала к разговору с Богом.

Марина отстала от тети Люды, осмотрелась, вдохнула воздух пропитанный запахом

плавленого воска и ладана. У старушки-помощницы купила

несколько тонких желтых свечей. Старушка оказалась очень приветливой, вежливо

поговорила с ней, подсказала, как поставить «за упокой».

Поблагодарив ее, Стэльмах подошла к столику с Распятием.

Первые две свечи поставила за родителей. Воскресила в памяти образ усопших отца и

матери, почтила их память, перекрестившись и произнеся

заветные слова. На душе было легко и чисто, зла на отца и мать она никогда не держала.

Когда же попыталась зажечь следующую свечку, будто что-

то холодное коснулось затылка. Все внутри взбунтовалось. Сама с собой Марина вступила в

короткую минутную войну. И свеча почему-то не

зажигалась. Огонек заплясал, точно уклоняясь от тонкого фитилька. Точно задувал его кто.

Зажегся еле-еле, с треском и дымком, как будто тоже –

нехотя.

– Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Егора… – шептала Марина, и слезы бежали

по ее лицу.

Со стороны, наверное, она выглядела, как безутешно страдающая, оплакивающая какую-то

свою тяжелую потерю. Женщина, ссутулившаяся в

праведном акте скорбного покаяния.

– Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Вениамина… – шептала, ставя свечу в

подсвечник, и слезы бежали еще сильнее.

Слезы протеста, слезы смирения. Больные, горькие, горячие.

– Забери их у меня, Господи, забери, – молила, глядя на горящие свечи и почти ничего перед

собой не видя. – Они – твои, забери их у меня…

Вокруг люди. Вокруг тлеющие огарками свечей молитвы. Люди – чужие друг другу, но в

этом месте ставшие чуть-чуть близкими. Одинаково

похожие растерянными взглядами, извиняющимися глазами, в которых оживала боль – кем-

то понятая и прощенная. Сутулыми жестами похожие,

сквозь которые явственно проступала душа.

– Дай мне жить спокойно… забери… – шептала Марина, сжигая собственную душу в

божественном огне, – забери, я их прощаю, только забери…

дай мне жить спокойно, Господи… я их прощаю, только забери их у меня…

Не жалея себя, она распахивала грудь, отдавая и отпуская все то, что захлопнула в себе.

Чтобы больше не страдать, не болеть, не жалеть. Вырваться из тленной оболочки мученицы,

стать вне времени, вне добра и зла, вне суждений.

Чтобы сбросить с себя ожерелье обид, которое столько лет не давало ей свободно

дышать. Вытолкнуть из себя окаменелую горечь, которая

безжалостно давила ее к земле.

Потому что, пока она сходила с ума, борясь с искаженностью собственного разума и боясь

мечтать, мир жил. Мир жил, рос, цвел. Жизнь шла.

Весна меняла зиму, лето меняло весну. После заката наступал рассвет. А она сжирала себя в

страхе и ожидании того, что никогда не наступит.

– Давай не будем спешить, – снова попросила Людмила Захаровна, когда они вышли из

церкви.

– Конечно, – согласилась Марина.

Они немного прошлись и присели на лавочку. После душноватого, пропахшего ладаном

храма, воздух на улице показался кристально чистым. Да и

Марина чувствовала себя странно. Голой. Обнаженной до прозрачности, так что тонкий

ветерок продувал насквозь.

– Совсем ты расстроилась… – Людмила Захаровна ободряюще приобняла Марину за плечи.

Маринка вздохнув, отерла щеки ладонями.

– Просто у меня, кроме Серёжи, никого нет. Совсем никого. Родители умерли. Брат…

тоже…

– Как это нет? А мы? Нас вон сколько. Я с Семёнычем, Лёшка с Янкой, дети. Телефоны

теперь знаешь. Звони. Мало ли. Может, поговорить

захочется. Или на Серёгу пожаловаться.

Марина скованно засмеялась. Да, телефонов в ее телефонной книжке прибавилось. Вроде все

вместе сейчас, все рядом. А сотовый не замолкал. То

дядя Женя не мог жене дозвониться, набирал Марину. То Лёшка что-то в магазине покупал,

спрашивал, что Маринка хочет.

– Конечно. Буду звонить, – пообещала она. Шепотом. Мешал ком в горле.

Но это был уже не ком из горечи и слез, обид и боли.

Дышать ей мешал сгусток надежд, счастья и неудержимой жажды жизни.

Глава 23

Они провели в Санкт-Петербурге несколько счастливых недель, хоть обоим казалось, что в

этом интеллигентном, наполненном особым духом,

городе у них прошла целая жизнь. По возвращении в Москву переехали жить к

Мажарину. Это вышло само собой, без обсуждений и

договоренностей. Как будто пора было, пришло время. Еще в поезде Сергей предложил:

«Поехали ко мне?». Марина ответила: «Поехали». Вот и

весь разговор.

На этот раз Стэльмах вошла в квартиру с другим чувством – как к себе домой. Но еще

помнился тот первый сюда визит. Удушающее ощущение

ловушки, тошнота. Боль, которая узлом сворачивала душу. Теперь же, когда Серёжа

уверенным движением распахнул дверь, Марина не менее

уверенно шагнула за порог, не зацикливаясь на полутонах прошлого опыта.

– Ой, Серёж, я так устала. Мне бы в душ и спать. – Торопливо сбросила верхнюю одежду и

заспешила в ванную.

Усталость была не оттого, что надоело все вокруг. Усталость ее – положительная.

Переполнилась Марина новыми впечатлениями. Зарядилась

неиссякаемой энергией мажаринских родственников, которые за короткий срок

стали ей невыразимо близкими людьми. Теперь бы немного

времени и чуть-чуть спокойствия, чтобы все переварить и шагать дальше.

– Мне тоже! В душ и спать! – эхом отзывался Мажарин откуда-то из глубины своего

жилища.

Желудок, протестуя против такого хода событий, дал о себе знать голодным урчанием, и

Марина добавила:

– И поесть!

– Давай пиццу закажем. Или хочешь чего-нибудь другого? – Сергей зашел в ванную

с телефоном, готовый исполнить любое желание своей

невесты.

– Мне без разницы. – Снимая рубашку, джинсы, нижнее белье, Марина бросала их прямо на

пол в ванной комнате.

Все равно стирать всё да чистить. Отмываться.

Для новой жизни…

Пока ждали доставку пиццы, Марина успела разобрать дорожные сумки. Кое-что

разложила в шкафу, кое-что отправила в стирку. Потом

исследовала кухню. Пошарила по шкафам, узнала, что и где лежит, какая есть техника.

Заварила чай, боясь, что кофе перебьет сон. Потом зашла в

спальню. Здесь шаги ее сделались тише, мысли тоже побежали как будто медленнее. Она не

ночевала в этой комнате. Ту памятную ночь она так и

провела на маленьком диванчике в кабинете. То ли в полусне, то ли в полукошмаре. То с

накатывающим, то с вновь подступающим ощущением

тошноты. Под утро, открыв глаза, она увидела, что Мажарин сидел за столом и смотрел в

ноутбук. Работал, наверное…

Теперь же Марина оценила королевскую по размерам кровать. Откинув бежевое покрывало,

тронула постельное белье. Очень приятное на ощупь.

Хлопок. И на цвет приятное – кофе с молоком.

Сергей вошел в спальню и, увидев сидящую на кровати Марину, улыбнулся. Ей. А

возможно, своим мыслям.

– Завтра поедем ко мне. Надо в квартире прибраться и собрать вещи. Потом в магазин, а то у

тебя холодильник пустой. – Марина встала и подошла

к огромному окну, вдруг ощутив неожиданный прилив энергии.

Вид из квартиры, конечно, шикарный. Особенно сейчас, когда город, окутанный

темнотой, подсвечивался уличными огнями. Гордо сверкали

высотки, и немного таинственно – темная лента Москва-реки.

– Я завтра с утра схожу за продуктами, – пообещал Мажарин.

– Нет, сначала ко мне, потом в магазин.

– Сомневаюсь я, что ты вообще завтра куда-то поедешь.

– Почему это? – удивилась его самоуверенности и прошла вдоль окна, по преступно не

задействованной территории комнаты.

– Посмотрим, – усмехнулся Сергей.

– Серёжа, мне вот тут нужен диванчик с кучей маленьких подушек. И желательно какого-

нибудь яркого цвета. Будет уютное местечко для чтения.

Или просто место для отдыха.

– Розовый диванчик?

– Почему розовый? – Ее нахмуренный взгляд пробежался по благородно жемчужно-серым

стенам.

Марина уже представила, как лежит на этом предполагаемо ярком диванчике с

книжкой в руках: ноги прикрыты вязаным пледом, рядом на

маленьком столике дымится чашка раскаленного кофе…

– И кофейный столик еще нужен.

– И пальма, – добавил Серёжа.

– Зачем пальма?

– Просится к твоему описанию.

– Да, кстати, зелени в квартиру я бы добавила, – согласилась она, не поведясь на легкую

иронию в тоне любимого.

– Книжку нельзя почитать, лежа на кровати?

– А как в окно смотреть?

– А зачем тебе смотреть в окно, если ты собираешься читать?

– Боже, – Марина всплеснула руками, – твоя практичность насмерть убивает всю романтику.

Мажарин рассмеялся и пошел открывать доставщику пиццы: в дверь позвонили.

После ужина залезли в прохладную постель.

Заснули поздно…

Как Сергей и предполагал, никуда они с Маринкой на следующий день не поехали. Долго

спали, а проснувшись, долго не вставали с постели,

наблюдая, как по полу и стене движется тень оконного переплета. Они соскучились по

уединению, которое давало им свободу. Свободу не говорить

для других понятные вещи. Или говорить, но не поправляться. Свободу не следить за

словами и на неудобные вопросы не придумывать удобные

ответы.

На завтрак доедали вчерашнюю пиццу.

– Завтрак в постель – это так романтично, – вздохнула Марина, неохотно приподнимаясь на

кровати. Сев прямо и подложив под спину подушку, она

взяла кружку с кофе и отпила глоток несладкой бодрости.

– Это не романтика, это твоя лень, – хмыкнул Мажарин.

– Угу, сегодня я легко готова променять еду на постель.

– Я так и понял, что если не накормлю тебя, останешься голодной.

Марина откусила кусочек разогретой в микроволновке пиццы и наморщила нос:

– Так не хочу в понедельник на работу.

– Не хочешь – не ходи.

– Как это? Бездельничать прикажешь?

– Я же не хожу на работу.

– Мажарин, тебе можно. Ты по-другому деньги зарабатываешь. И у тебя получается.

– Ты тоже будешь по-другому зарабатывать.

– Как? Научишь меня своим трейдерским приемчикам?

– Нет. Ты теперь будешь работать женой.

– Кем? – засмеялась Марина, и ее взгляд оживился иронией: – Женой? И трудовой договор

будет?

– Надо? Будет.

– Тогда и трудовая книжка обязательно, – поддержала Марина стёб.

– Конечно. А то без трудовой книжки тебе пенсию не дадут.

– Серёжа, это очень привлекательное предложение. Я должна подумать. Взвесить все «за» и

«против».

– А есть хоть одно «против»?

Мажарин быстро разделался с завтраком и улегся поперек кровати, подперев рукой голову.

– Какая у меня будет зарплата на новой работе? На пиццу мне хватит?

– Даже на приличный ужин в приличном ресторане.

– Уже хорошо. А премии? У меня на той работе были премии.

– Ежемесячная, ежеквартальная, ежегодная… Какие еще бывают премии?

– Шикарно. Вот заживу-то… Накоплю себе на домик у моря, – мечтательно протянула

Стэльмах и захохотала, чуть не пролив на себя кофе.

– Я не шучу, – серьезно заявил Сергей, – завтра закажу табличку «Жена Мажарина» и

повешу на дверь спальни.

– А часы приема?

– Круглосуточно.

– А если вдруг кто-нибудь увидит эту табличку на дверях нашей комнаты? Тебе все равно?

– Абсолютно, – улыбнулся он и отвлекся на телефонный звонок.

Пока Мажарин разговаривал по телефону, Марина сходила на кухню за второй порцией

кофе. Аппетит все-таки проснулся, одной чашки показалось

мало, как, впрочем, одного кусочка пиццы тоже. Все-таки пора послать Серёжку

в магазин и на обед приготовить что-нибудь нормальное.

Обязательно сварить легкий суп. На второе можно пожарить отбивные. По всей

видимости, звонил Савин. Наверное, на дачу звал. Кажется,

намечалось что-то подобное. Они обещали ему перезвонить, но Витёк позвонил сам, их

звонка так и не дождавшись.

– Витя звонил, – подтвердил ее мысли Сергей. – Нинка с Арсюшей приехали, сегодня будет

пьянка.

– Угу, – неопределенно угукнула.

Мажарин заметил по лицу, что Марина собирается сказать что-то важное, и вопросительно

вздернул подбородок, чуть напрягшись.

Она вздохнула полной грудью, набрала воздуха, как для сильных слов, но произнесла их

почти беззвучно:

– Серёжа, давай обвенчаемся.

Возникла недолгая пауза, во время которой Стэльмах не дышала, а у Сергея по лицу тенью

бежали все тайные мысли и чувства. Улыбка стерлась,

глаза сделались серьезными.

– Давай, – согласился он. – А ты знаешь, что это значит?

– Знаю, – выдавила из себя, раздираемая радостным волнением.

– Не знаешь. Это значит, что ты потом от меня не избавишься даже на том свете.

– И слава богу, – прошептала она.

– Тогда собирайся, чего сидишь? – засмеялся Сергей.

– Куда?

– Как куда? Заявление о регистрации брака подавать.

– Сегодня?

– Я у Витьки спросил, есть ли у него знакомые в каком-нибудь ЗАГСе, а то не охота в

очередях стоять, он дал мне телефон одной доброй дамы. Она

нас примет, но надо идти сегодня, у нее с понедельника отпуск.

– Мажарин я тебя прибью! – Маринка соскочила с кровати, едва не перевернув чашку с кофе.

– У меня с собой дорожная сумка, в ней вещей раз-два

и обчелся! А ты говоришь: пошли заявление подавать!

– Собирайся, времени у тебя мало. Сначала в ЗАГС, потом к Витьке на дачу.

– Вот как я, по-твоему, должна собраться за пятнадцать минут? И накраситься, и с волосами

что-то приличное сделать!

– Поэтому, дорогая, не отнимай у себя драгоценное время, его у нас и так мало.

– У меня даже платья с собой нет! – возмущенно крикнула из ванной.

– Мариш, ну это же не свадьба. Подадим заявление, потом купишь себе платье. Свадебное и

не свадебное. Такое, какое хочешь. Хоть белое, хоть

черное, хоть в зеленый горошек.

– В кукурузинку, Серёж! Нет, в фасолинку!

– Это было бы оригинально. Давай диван тебе купим синий?

– Чего? – Марина вернулась в спальню с зубной щеткой во рту.

– Диванчик для отдыха. Синий. К серым стенам будет хорошо.

– И сине-белые подушки...

У ЗАГСа Марина засмотрелась на выходящую из дверей торжественную процессию.

Взволнованный жених в темном костюме с бутоньеркой,

повторяющей мотивы свадебного букета. Невеста в пышном белом платье, взмахивающая тонкой рукой, затянутой в шелковую перчатку.

Представив себя в таком же платье, Марина поёжилась. И поняла, что, думая о свадьбе,

всегда представляла себя женой Мажарина, а не невестой.

Она даже не решила, каким должен быть ее наряд и как будет проходить сама церемония. В

голове вдруг поднялся неожиданный вихрь мыслей и

предположений, закружились мыслимые и немыслимые варианты. Конечно, платье с

открытой спиной можно отбросить сразу, хотя именно такое

смотрелось бы на ней выгоднее всего. Рост и телосложение позволяли. Не позволяла

исполосованная шрамами спина…

Серёжа спешил. Тащил ее по коридору так уверенно, будто был здесь не впервые. Одна из

дверей открылась, и из-за нее выглянула невысокая

темноволосая женщина:

– Сергей?

– Да. Здравствуйте, Полина Антоновна, мы разговаривали с вами по телефону.

– Добрый день. Проходите, присаживайтесь, – улыбнулась «добрая дама» и отступила.

Они шагнули внутрь и присели за стол, который занимал почти все пространство в тесном

кабинете. Одинаково выжидательно сложили руки на

светлой столешнице, одинаково глубоко вздохнули.

– Заявление о регистрации брака, так? – уточнила служащая ЗАГСа.

– Да, – в один голос.

– Заполнить за обоих может кто-то один, второй потом за себя распишется.

– Хорошо, – сказал Мажарин, подвигая к себе чистый бланк заявления.

– Не торопитесь. Если будут вопросы, спрашивайте.

– Хорошо, – кивнула и Марина, вытаскивая из сумочки паспорта.

Несколько минут тишину в комнате нарушали лишь скрип авторучки по бумаге да

постукивание клавиатуры под быстрыми пальцами Полины

Антоновны.

– Заполнили? – женщина подняла взгляд, уловив движение белого листка в свою сторону.

– Да.

– Давайте проверим… – Взяв паспорта, она сверила данные. – Прекрасно. Берем фамилию?

Мужа. С датой свадьбы определились? – спросила у

монитора.

Марина и Сергей переглянулись.

– Нам побыстрее, – Мажарин взял инициативу на себя.

– Торжественную церемонию хотите или просто регистрацию? Потому что

обычно они проходят в разные дни, – спрашивала ровным

выдержанным тоном, вопросы-то привычные.

– Церемония будет скромная, – ответила Марина, имея в виду, что гостей у них на свадьбе,

очевидно, будет мало.

– Понятно, вам главное – побыстрее, – улыбнулась Полина Антоновна яркими вишневыми

губами. Улыбнулась не заученно – искренне, и глаза

блеснули пониманием.

– Да, – уверенно подтвердил Сергей, не особенно вдаваясь в подробности. – Чего тянуть.

– Вот и правильно, – одобрительно кивнула монитору. – Виктор сказал, что пара вы

устоявшаяся, своего решения не поменяете.

– Не поменяем, – снова хором.

– Так, на какое же число мне вас поставить… – нахмурилась женщина. – А может, я вас

сегодня поженю?

– Сегодня? – выдохнула удивленно Марина.

– А можно? – спросил Мажарин.

– Можно. Сегодня вас распишу, а с понедельника пойду в отпуск. Вам повезло. Так уж

получилось, что сегодня как раз такой день, когда – можно.

Марина и Сергей снова переглянулись.

Ни слова не говоря, они некоторое время смотрели друг на друга, пока Полина Антоновна

монотонно проговаривала:

– Так многие пары делают. Быстренько распишутся, а потом спокойно планируют праздник.

Без нервов и суеты, без боязни, что опоздают. Вдруг

что-то не получится… ну, мало ли… Сами знаете, как в жизни бывает. Выездную

регистрацию закажете, если нужно для достоверности…

небольшое представление для гостей.

– Давайте сегодня.

– Тогда погуляйте часок. Я все оформлю.

– Хорошо. – Сергей встал и тронул Марину за плечо, подталкивая следовать за собой.

Она, немного огорошенная, послушно вышла из кабинета. В коридоре оглядела себя и своего

жениха. На ней голубые джинсы, синяя майка и белый

котоновый пиджак. Хорошо хоть шпильки надела. Брала их с собой в Питер. Мажарин одет в

том же стиле: голубые джинсы, серая рубашка,

темный пиджак.

– Мариша, это же не свадьба, – чуть съязвив, напомнила недавний разговор.

– Ты против?

– Нет! Просто это неожиданно… – тут же стихла будущая Мажарина, примирившись с

происходящим. Какая разница, все равно потом будет

венчание.

– Вот именно. Как решим все, купишь платье. Пойдем скорее.

– Куда теперь?

– За кольцами.

– Точно. У нас даже колец нет. Вот это свадьба…

А ЗАГСе Марина растерялась, зато в ювелирном магазине собралась, сразу определившись с

выбором:

– Серёжа, я же просила, с камешками даже не смотри. Я хочу носить обручальное кольцо –

всегда. Не снимая. А если кольцо будет с камнем, мне

придется его снимать. Хочешь, себе купи с камешками.

– Мне-то зачем? – хмыкнул Сергей. – Выбирай. Какие кольца тебе понравятся, такие и

купим.

На самом деле Марина считала обручальное кольцо не просто украшением. Символом

любви, если уж на то пошло. И этот символ должен быть

чистым – без вкраплений и примесей. Любовь ведь не в каратах измеряется. Кроме того, по

поводу ювелирных украшений у нее был свой пунктик,

оставшийся из прошлой жизни. Но вспоминать все сейчас, проговаривая вслух свое

отношение, неудобно. Да и не нужно.

Они купили парные кольца известного дорого бренда, так что мужское самолюбие

Мажарина было вполне удовлетворено. Даже снимать их после

примерки не стали. Расплатились, бирки срезали и вернулись в ЗАГС, перед этим посетив

магазин алкоголя.

Полина Антоновна для приличия пару раз отказалась от преподнесенного презента в виде

коньяка-кофе-шоколада. Но, уступив и раздобрившись,

пожелала внести в скорое бракосочетание нотку праздника. Она не просто отдала

документы, а торжественно произнесла напутственные слова,

будто все вместе стояли они не в маленьком тесном кабинете, а расположились в красивом

зале в окружении гостей. Ее пожелания звучали так

искренне и проникновенно, что у Марины на глазах навернулись слезы. С самого начала

отнесясь ко всему легко, только сейчас она почувствовала

важность момента.

Мажарин, само собой, заметил стоящие в глазах жены слезы, поэтому быстро закончил и без

того короткую простенькую церемонию. Еще раз

поблагодарив знакомую Вити Савина за помощь, он вывел Марину на улицу. Там

она вздохнула свободнее. Ветер и жгучая радость быстро

высушили ее слезы.

– А поцеловать жену? – засмеялась она.

– Жена, – улыбнулся Сергей. Счастливо и по-настоящему.

Марина засмеялась, узнавая эту открытую улыбку. Сергей тоже – уже смеялся.

Они почему-то долго смеялись, вместо того чтобы бросаться друг на друга

поцелуями. Потом с нежностью обнялись, будто прислушиваясь,

принюхиваясь друг к другу и своему новому «я». Затем только крепко поцеловались,

запечатывая в себе новые ощущения. Долго не отходили от

здания ЗАГСа, обнимаясь и целуясь, словно продлевая в себе ощущение праздника.

– Так забавно, я и невестой побыть не успела, а уже стала женой, – улыбнулась Марина.

– Я тоже. Женихом побыть не успел, – в свою очередь сказал Сергей, впрочем, не испытывая

ощущения чего-то неправильного.

Все так, как должно. Ему, в сущности, с самого начало было без разницы, как все пройдет.

Захотела б Маринка пышную пафосную свадьбу, была

бы у них именно такая. Конечно, к церемонии венчания они отнесутся по-другому. Все

продумают, обсудят, решат: где оно состоится, что они

наденут, сколько будет гостей и нужны ли им вообще гости.

– Поехали, – шепнул тихо, точно боясь спугнуть легкую эйфорию своей супруги.

– Поехали, – согласилась шепотом, поддерживая заданный тон.

Они не особенно спеша пошли к машине, которую припарковали у соседнего здания, потому

что у ЗАГСа негде было приткнуться. Брели по

тротуару, огибая кучки людей, то вливаясь в толпу, то выныривая из нее, как из омута.

Сергей снова заметил, что на Марину смотрят, вернее, он

уловил, как на нее смотрят – на его красивую женщину с яркими голубыми глазами.

Раньше не замечал. Или раньше не смотрели?

Когда она смеялась, люди оборачивались. Когда она улыбалась, люди задерживали на ней

взгляды. Она их притягивала. Как притягивает к себе

горящая в темноте свеча. Нет, он не злился и не ревновал, даже когда на нее, открыв рот,

пялились мужчины. Пусть смотрят.

Мариша все равно только ему принадлежит.

И никому другому никогда принадлежать не будет.

Их скорая свадьба затмила собой все другие события, даже приезд Нины с Арсюшей. Друзья

поздравляли, радовались счастью, удивляясь быстроте

и таинственности бракосочетания.

Весь вечер Марина отбивалась от Нинкиных вопросов. Куда пропала? Как

нашлась? Как снова с Мажариным встретились? Почему решили

пожениться? Марина поведала Нинке полуправду. Ту самую, которую поначалу пыталась

втюхать и своему мужу. Только вот его провести не

удалось, а Нинка ответами подруги вполне удовлетворилась.

Нина Савина, теперь уже не Савина, совсем не изменилась. Нет, она поменялась

внешне: одета была модно, накрашена ярко. Но остались

неизменными широкая, будто всему миру адресованная улыбка, да курносинка,

придающая ее лицу простоватое выражение. Ей-богу, будто

виделись совсем недавно, и не прошло с их последней встречи столько лет…

– Устала? – спросил Сергей, коснувшись губами Маринкиной щеки.

– Немного, – ответно прижалась к нему.

На улице было немного зябко, но в дом заходить не хотелось, хотя остальные, довольные и

пьяные, давно разошлись по комнатам. И только

Мажарины по какой-то старой, заведенной семь лет назад традиции – вдвоем, в

беседке. Подогретые холодным вином. Свободные в тесных

объятиях. Вдыхающие с сырым воздухом начало новой жизни.

Своим настроением ночь отсылала их далеко в прошлое, но эти воспоминания, если и

будоражили, то только смехом. Если жгли, то только

возбуждением.

– Зачем тебе платье, Марина? Это же не свадьба, мы же просто заявление подадим, – еще раз

подразнила мужа. – У нас сегодня брачная ночь,

кстати.

Мажарин лишь засмеялся:

– У тебя каждая ночь – брачная.

– Романтика нужна, слышишь?

– Именно сегодня?

– Крайний срок – завтра.

– Придумывай.

– Я?

– Да. Ты придумай, я буду исполнять.

– Все, что я могу предложить тебе, это секс в туалете ресторана…

– Нет.

– В машине…

– Нет.

– Я бы предложила еще вот тут, прям в беседке, но погода уже не позволяет. Прохладно.

– Хочешь, приедем домой, обмажу тебя взбитыми сливками с головы до ног и буду всю ночь

облизывать?

– Хочу, – без сомнений согласилась не успевшая побыть невестой жена.

Сергей повернул к себе Маринкино лицо и поцеловал. Ее губы пахли вином и были

сладкими.

– Я придумала.

– Что придумала?

– Ты просил меня придумать какую-нибудь игру – я придумала.

– Делись.

– Давай у нас до венчания не будет секса. С сегодняшнего дня. Или с завтрашнего…

– Не согласен. Значит, переспать в неположенном месте не прокатило, так ты решила меня

совсем удовольствия лишить?

– Как ты сказал? Переспать в неположенном месте? – захохотала она. – Хорошо, пятнадцать

дней.

– Застрелиться.

– Серёжа, это же не наказание, а игра. Ровно пятнадцать дней. А потом брачная ночь.

Настоящая брачная ночь.

– А ты будешь меня провоцировать?

– Не исключено, – улыбаясь ему в щеку, сказала Марина. – А ты будешь ко мне приставать?

– Обязательно.

– Я не поддамся.

– Это мы еще посмотрим. – Он стал целовать ее в шею, показывая, насколько тяжело ей

будет противостоять.

– Яблоками пахнет, чувствуешь? – прошептала Марина.

– Нет. У меня уже все смешалось.

– Пахнет… аж яблок захотелось.

Едва ветерок шевелил воздух, тянуло забытыми городом запахами палого листа, яблок и

увядающей травы.

– Пойдем, – Сергей поднялся с лавки.

– Домой?

– Нет, за яблоками.

Марина не сразу его поняла, но, когда увидела, что он движется к забору, который граничит

с соседским участком, кинулась останавливать:

– Серёжа! Даже не думай!

– Мариша, тихо. Твоя задача постоять на шухере.

– Мажарин, ты рехнулся! – Бросилась за ним и схватила за рукав: – Спятил! А вдруг соседи

дома!

– Нет там никого.

Сергей ухватился за края высокого деревянного забора, подтянулся – только Маринка его и

видела. Внутри все оборвалось, хоть и бояться вроде

нечего. Но, черт подери… Темнота хоть глаз выколи. Что там за забором

творится, не видно. Но у нее точно не хватит сил подтянуться и

перепрыгнуть, как это сделал Серёжка. Уже пожалела, что сказала про эти яблоки.

Через минуту он перемахнул обратно, и Марина тут же зашипела на него:

– Мажарин, я тебя убью, честное слово!

– Я готов умереть, только если ты будешь сверху, – весело засмеялся.

– Ты что вытворяешь!

– Маринка, вот нельзя тебя на дело брать, не умеешь ты на шухере стоять, один шум от тебя.

Маринка еще некоторое время ворчала. Потом постепенно успокоилась.

Когда они с Сергеем снова устроились в беседке, она уже смеялась, вспоминая, как тряслась

от страха, одновременно надеясь, что только звезды и

останутся свидетелями этого случая.

– Сумасшедший, у меня душа в пятки ушла. Как будто у Савина яблок нет!

– Есть, но они не такие. И, кстати, у Савиных яблок в этом году мало, а у соседей на яблонях

ветки ломаются. Не переживай, мы сто лет соседку

знаем, она замечательная женщина. И яблоки всю жизнь ведрами раздает.

– Надеюсь, ты там ничего не вытоптал.

– Нет, я аккуратно.

– Аккуратно наворовал мне яблок, – засмеялась Марина, все больше предаваясь задору в

мажаринском голосе.

– Подумаешь, сдернул парочку для любимой жены. Вот она – романтика в чистом виде. Ты

же хотела…

Она хотела романтики. А он не хотел дожидаться того времени, когда важным покажется все

ушедшее. Важным должно быть настоящее.

Он хотел жить только настоящим. Жить сейчас. Творить безумные поступки сейчас. Видеть

ее улыбку сейчас. Слышать ее смех сейчас. И больше

никогда не думать, что что-то не успел. Потому что любил Маринку так, как может любить

человек, когда-то смирившийся с одиночеством и в

душе от всего отказавшийся.

Глава 24

Выбор свадебного платья дело нелегкое, но Марина надеялась, что, когда располагаешь

приличной суммой, определиться легче. Ошиблась! Даже

если ты не ограничен в средствах, найти платье по вкусу, фигуре и душе – сложно.

Возможно, оттого что она никогда не представляла себя в

свадебном платье. Возможно, потому что растерялась от многообразия моделей. Входя в

очередной бутик, Марина и Лида практически в голос

сразу предупреждали: «С открытой спиной не предлагать». Консультанты после этих слов

заметно грустнели, Маринка с Лидой – тоже. По всей

видимости, сегодняшняя попытка найти подвенечное платье снова окажется провальной. Все

платья, пошитые по последним тенденциям моды,

выдерживали популярные линии. А современные тенденции все больше тянули к

прозрачным, воздушным тканям, к обнажению и оголению. Уже

не важен стал цвет, хотя поначалу Марина хотела именно белоснежное платье, потом она

согласилась на белое с голубым отливом, теперь – на

золотистое и на цвета шампанского.

И дело ведь не только в том, что ей во что бы то ни стало требовалось прикрыть спину.

Хотелось себе самой нравиться. И мужу, конечно.

До сих пор с волнением вспоминался момент, когда предложила Серёже обвенчаться.

Он так быстро и легко согласился, что не сразу в это

поверила. Может быть, он и раньше об этом подумывал. Или просто ей уступил без

отговорок. Эту тему Марина больше не затрагивала, его

согласия было достаточно. Она действительно всерьез полагала, что им это нужно. Им это

поможет. Их это… защитит.

Люди привыкли верить в какую-то высшую справедливость. Марина тоже в нее верила.

После всего, что с ними произошло, – уже с особой силой и

убеждением. Да, она есть. Правда, никто толком не может сказать, в чем заключается, но она

есть. На то справедливость и высшая, чтобы быть

выше человеческих суждений. Вера в эту справедливость помогла Марине выжить. И

желание любить ей помогло, а оно способно остановить

любое саморазрушение.

Побродив до обеда по магазинам, Марина и Лида зашли в кафе поесть да выпить по чашке

кофе. Расположились они поближе к окну, за столиком с

мягкими диванчиками.

– Платье ты не смогла выбрать, хотя бы с едой определись, – пошутила Лида.

– Ты же знаешь, я бы с большим удовольствием походила по магазинам мебели или посуды.

Это интересней, чем гоняться за очередной шмоткой, –

скривилась Марина: ноги гудели, как после хорошей пробежки. Устала она от этих

мытарств. Что там говорить, просто напросто отвыкла от таких

хождений – привыкла жить практично.

– Туда мы с тобой тоже сходим, только в следующий раз.

– Я вообще считаю, что свадебное платье нужно исключительно для брачной ночи. Вот

серьезно!

– Вы-то в свою первую брачную ночь вообще отличились! – засмеялась Лидия, будучи уже в

курсе про историю с яблоками.

– Ой, что ты, никогда не забуду, – усмехнулась Маринка и вернулась к разговору: – И

основная часть торжества для молодых должна быть не в

ресторане, а в номере для новобрачных. Напились, расслабились… потрахались, – закончила

шепотом.

– Что твой муж с тобой сделал? – одобрительно улыбаясь, спросила подруга.

– Мой муж вернул меня к жизни.

– Ты мне такая больше нравишься.

Маринка будто родилась заново. Их дружба после этого перерождения приобрела другой

оттенок. Другие разговоры, женские секреты. Они уже не

оплакивали Маринкино прошлое, а смотрели вперед.

– Тогда в чем проблема? Давай тебе купим красивое платье для брачной ночи, и дело с

концом. Выберешь такое, какое тебе нравится. Дальше

спальни ты все равно в нем не выйдешь. А на венчание что-нибудь спокойное,

скромненькое.

– Свадебное платье для свадебной ролевухи, наверное, еще никто не покупал, – засмеялась

Маринка.

– Ты первая будешь.

– Главное, чтобы Мажарин мой не умер от счастья.

– Не умрет. Он у тебя живучий, – улыбнулась Лидия.

***

В день венчания погода была плохой. Наступившая осень посылала свои приветы – моросил

мелкий дождь, желтым огнем горела на деревьях

листва. Церемония в храме была похожа на сон, всё происходило, как в туманной дымке.

Сильнейшее волнение, сделавшее тело деревянным.

Собственный голос, ставший вдруг незнакомо механическим. Слова, вырывающиеся как

будто не из горла, а из какой-то другой глубины. Потом

торжественная тяжесть ушла, и наступило облегчение, странное незнакомое и воздушное.

Наверное, и правда, снизошедшее на них с небес. Потому

что – неземное.

Счастливые и опьяненные по-детски чистым весельем Мажарины бежали из храма к

машине. Иногда они наступали в маленькие лужицы, поэтому

Марина, чтобы не забрызгать подвенечное платье, задрала его почти до колен. Забравшись в

салон автомобиля, она выдохнула и скинула с головы

белый платок.

– Поехали в гостиницу, а? – Сергей нагло залез рукой жене под платье.

– Терпеть, Мажарин, терпеть. Не нахальничай.

– Я уже не понимаю, зачем мне это надо. И терпеть, и ресторан.

– Потом поймешь.

Приглашенных на венчание, а потом и в ресторан, набралось не много – друзья и

родственники Мажарина, Лида и врач, который Марину на ноги

поставил. Гости то и дело кричали «Горько!», считая и любуясь поцелуями

молодых. Шампанское лилось рекой, звучали бесконечные

поздравления. Веселье выплескивалось через край – иногда слезами радости за

молодоженов.

Марина и не сомневалась, что до конца торжества Сергей не выдержит, поэтому, когда он

практически выкрал ее из банкетного зала, не удивилась.

Человеку, который на дверь спальни повесил табличку «Жена Мажарина»,

разумеется, все равно, что подумают гости об их внезапном

исчезновении.

Они приехали в отель, в котором должны были провести брачную ночь.

– Думаю, наши гости найдут, чем заняться и без нас. – Мажарин был готов стянуть с жены

платье прямо на пороге их номера, не доходя до кровати.

– Я тоже так думаю, – согласилась Марина, но остановила его: – Подожди.

– Почему? – Он не убрал руки, задержав их на талии, но остановился.

– У меня для тебя сюрприз.

– Какой? Я скоро стану папой?

Марина рассмеялась:

– Нет. Подожди. Мне нужно пару минут.

– Что за сюрприз?

– Не расспрашивай, а то это уже не будет сюрпризом. Налей шампанского, я быстро.

– Ты хочешь шампанского?

– Очень.

– Тогда и я хочу, – согласился Сергей, хотя ничего сейчас он не мог желать сильнее, чем

саму Маринку, ее голое под собой тело.

Оставив Марину в прихожей, он прошел вглубь номера и остановился у большого стола.

Разлил пенистое шампанское по бокалам, скинул пиджак,

избавился от галстука, оставшись в белой рубашке. Негромко включил музыку, с

предвкушением глянув на огромную кровать. Хотя Маринкина

игра в двухнедельное воздержание изрядно взбудоражила им обоим нервы, отказываться от

физического удовольствия было невыносимо трудно.

Мажарин все еще стоял и смотрел на кровать, представляя, как разденет свою жену. Как

будет целовать и ласкать, чтобы на ее теле не осталось ни

одной пяди, которую бы ни тронули его руки, ни целовали его губы. Шаги за спиной уже

прозвучали, Марина стояла сзади и ждала, пока он

повернется, но Серёжа все не поворачивался. Почему-то не мог. Не знал, что она придумала.

Не знал, зачем она это придумала. Но, кажется, это

должно быть что-то важное. Потому что, еще не развернувшись к ней лицом, еще не видя ее,

он уже потерял дыхание. Коротко выдохнув, он

повернулся. И еще раз выдохнул. Обомлел. Забыв вдохнуть.

Она стояла перед ним в потрясающе красивом платье. Это было что-то струящееся по ее

телу. Воздушное, полупрозрачное, легкое. Не платье, а

белая дымка с золотистым налетом. Казалось, рукой коснись, и вся эта воздушность спадет с

нее.

– Серё-ё-ёжа, – заулыбалась Марина, так и не дождавшись комплимента. Или просто хотя бы

каких-то слов. – Тебе нравится?

– Очень, – наконец сказал он. – Очень. Мариша, ты такая красивая.

– Я хотела быть красивой для тебя. – Она покружилась на месте.

– Ты самая красивая. Самая.

Он заново влюбился в нее. Нет, не из-за платья, которое, безусловно, роскошное и

сшито, будто по ее фигуре. Он полюбил ее снова за эту

сверкающую улыбку, счастливые блестящие глаза, зовущие влажных губы. Он смертельно

влюбился в аромат ее духов, в ее женское очарование, в

страсть, которая горела в ней, выливаясь на щеки румянцем.

Марина шагнула ближе, вручила мужу бокал с шампанским, взяла свой и сделала большой

глоток. Сергей тоже отпил и наконец улыбнулся. Обнял,

притянув ее к себе, и поцеловал в губы. От ощущения под пальцами тонкой косточки ее

позвонка по телу прошло адское возбуждение.

– Свадебное платье для свадебной ролевухи. Буду надевать его на каждую годовщину

свадьбы.

– Будешь меня соблазнять?

– Буду.

– Можно заказывать?

– Заказывай.

– Хочу танцы на столе.

– Смеяться не будешь?

– Не буду, – пообещал он. – Только сними туфли.

– Помоги…

Сергей помог жене забраться на стол.

Она танцевала для него. Ее мягкие движения произвели на него какое-то гипнотическое

действие. Он, как и обещал, не смеялся. Он даже перестал

улыбаться, смотрел на нее и не мог оторваться.

Марина, заметив этот странный взгляд, остановилась.

– Что не так? – Оперевшись на его плечи мужа, спустилась на пол.

– Все так. Теперь ты подожди.

– Ты тоже что-то приготовил для меня? – довольно улыбнулась она, немного удивившись.

– Да.

– Жду, – послушно кивнула, приложившись к шампанскому.

Вернувшись, Сергей взял ее ладонь и без слов положил на нее темно-синюю бархатную

коробочку.

– Серёжа… Это кольцо? Ты купил мне кольцо? Я так и знала, – выдохнула Марина,

открывая футляр. И обомлела, впав в такое же состояние, как и

Мажарин несколько минут назад.

– Я не мог не подарить тебе кольцо. Я хочу подарить тебе кольцо. Я хочу, чтобы оно у тебя

было.

– Ты хочешь, чтобы я хранила его в банковской ячейке? – полушутя спросила она, глядя на

сверкающие бриллианты.

– Если тебе так будет спокойнее, то – пожалуйста. Делай с ним все, что хочешь. Оно – твое.

– Оно красивое. Спасибо.

Марина надела кольцо на средний палец правой руки, обняла мужа за плечи и прижалась к

его губам благодарным мягким поцелуем.

– Я хочу баловать тебя и дарить подарки, – порывисто заговорил он, обхватив руками ее

лицо. – Хочу, чтобы ты бегала по магазинам, покупала

всякую хрень и радовалась тому, чему радуются все женщины. Я хочу, чтобы ты была

счастливой.

– Я счастлива…

– Я тебе многого не говорил, может быть, когда-нибудь я расскажу тебе все. Все, что я

чувствовал.

– Я и так все знаю…

– Я куплю тебе дом, слышишь. И мы в нем сделаем все так, как хочешь ты. Все будет для

тебя, Мариша.

– Мажарин, я с тобой буду жить даже в твоей старой «двушке». Я буду жить с тобой даже в

своей «двушке»…

– У тебя будет жизнь, о которой любая другая может только мечтать.

– Я уже живу жизнью, о которой еще недавно даже не мечтала…

– Я тебя никому не отдам. Никому. Никогда. Я больше никогда тебя не оставлю, слышишь?

– Слышу, – тяжело прошептала она, вдруг поняв, что весь его страстный

монолог, который она пыталась прервать своими репликами, был

произнесен ради одной фразы. Ради последней фразы.

– Ты мне веришь, Мариша?

– Я тебе верю. Верю. Верю… – Она снова крепко прижалась к его горячим губам и

поцеловала так, чтобы в ее вере у него не осталось никаких

сомнений. – Соскучился?

– До смерти. Не представляешь, чего мне только в голову не пришло, пока ты танцевала. Что

я хочу с тобой сделать.

– У меня тоже в голове одни пошлости.

– Я обожаю твои пошлости. Только Стэльмах могла купить свадебное платье для свадебной

ролевухи.

– Я не Стэльмах, я Мажарина, – возмущенно блеснула глазами.

– Нет, это могла придумать только Стэльмах. Моя Мажарина хорошая девочка. Это

Стэльмах пила, курила и любила шляться по ночам… это она

задирала юбки и танцевала на столе… но я безумно ее люблю. Я безумно люблю тебя… –

Гладил руками ее голую спину. Скользил губами по щеке.

По шее.

– Я тоже люблю тебя, Мажарин, ты моя жизнь. Я люблю тебя и люблю жизнь. Ты

заставил меня ее полюбить. Еще семь лет назад, – тихо

проговорила она, сделав перед этими словами значительную паузу. Всегда так

делала. И тогда слова любви, сказанные, наверное, уже в

миллионный раз, снова приобретали ту важную значимость – до разрыва сердца. До того

самого ощущения тесноты в груди, когда не дышится, не

говорится, не думается – только чувствуется...

Марина любила его. Своего мужа. За выносливость и силу, за неистребимый юмор, за

душевность и духовность. За жажду жизни, которой он

навсегда и неизлечимо заразил ее еще семь лет назад. Она семь лет назад влюбилась в жизнь,

с Мажариным узнав, что такое настоящее счастье.

Чуть отстранившись, Сергей развернул любимую к себе спиной и прошелся взглядом по

низкому вырезу. До сих пор не мог спокойно смотреть на

ее спину. Марина что-то говорила… Что шрамы удалит, насколько это возможно, что уже

узнавала, что хочет дождаться зимы… Но дело же не в

эстетике. Даже если она действительно все удалит, ее шрамы все равно будут всю

жизнь у него перед глазами. Но он привыкнет. Забудет.

Проглотит. Сотрет все из памяти. Поцелует и оближет каждый рубец на ее нежной коже и

снова все забудет. До следующего раза. До следующей

голой спины…

Он расстегнул тонкую молнию, и платье упало к ее ногам. Он целовал свою жену, с

благоговением снимая с нее остатки белья…

Головокружительный вздох за мгновение до поцелуя. Нежного, отчаянного настоящего,

наполненного любовью. Любовью, которая рождена и

вскормлена живой болью в сердце. Ее рука на щеке. Его пальцы, скользящие по округлости

груди. Щемящая нагота души в обнаженных движениях

тела. Жадные горячие губы. Дрожащие плечи. Яростное сердцебиение. Невыносимое, почти

болезненное наслаждение от каждого его движение

внутри. Ускоряющийся темп, выбивающий дыхание из легких.

Он долго любил ее, глядя, как от наслаждения меняются ее глаза. Глаза, в которых уже

ничего не осталось от прежней пустоты…

Мариша стала для него всем, всем для него и осталась. Семь лет назад верил и чувствовал, что она принадлежит только ему.

И сейчас она только Его.

Она Его – каждой клеточкой своего тела.

Вся Его – и душой, и мыслями.

Глава 25

На следующую годовщину Марина не смогла надеть платье, хотя обещала.

Располнела. Мажарин был счастлив. Без конца целовал ее

округлившийся живот и исполнял все прихоти. Ночью бегал за персиками, днем за

мороженым с фисташками. Ни в одном блюде теперь не было

репчатого лука, потому что она не переносила его запах.

– Ты со мной на роды не пойдешь.

Марина снова начала разговор, который имел место быть уже не единожды, но к общему

мнению они с мужем так и не пришли. Да, кроме того, что

будущая мама стала трогательно округлившаяся, особенно красивая, мечтательная и

ранимая, она еще стала жутко упрямая. Но Мажарин

относился ко всему с философским спокойствием. Марина носит ребенка – Марина сама как

ребенок. А что нужно детям? Вкусняшки, много

внимания, поцелуи и ласковые слова.

– Пойду, – возразил Сергей, усаживаясь рядом с ней на диванчик. Тот самый – синий, с

кучей маленьких подушек. Запустив руку под футболку, он

прижал ладонь к животу, и сынок тут же ответил ему ощутимым толчком. – Вот и сына за

меня.

– Нет, Серёж, я серьезно.

– Я тоже. Мы уже все решили, – напомнил он, что совместные роды – ее идея, и Марина сама

это предложила.

– Нет, я передумала.

– Почему?

– Потому…

– Почему? – еще раз спросил довольно бесстрастно, будто ее ответ особо его и не

интересовал. Он трогал ее живот, чувствовал внутри шевеления

своего ребенка и горел тихим восторгом. Ну не чудо ли?

Марина захлопнула книжку и чуть раздраженно бросила ее на столик. На тот самый –

маленький кофейный, стоящий около пальмы.

– Там нет ничего красивого. Мне сначала тоже казалось, что ты должен быть со мной, но

теперь я так не считаю. А вдруг… вдруг ты после этого

будешь испытывать ко мне отвращение?

– Чего-о-о? – с усмешкой протянул Сергей, и взглянул ей в лицо. Оно хранило задумчивое

напряженное выражение, и Мажарин смягчился: – Что

ты там себе надумала? Рассказывай.

– Так бывает... – нерешительно сказала. – В некоторых парах после совместных родов

начинаются проблемы в сексе.

– Именно после совместных родов?

– Да.

– А может, там не после совместных родов проблемы? Может, там просто у мужиков с

головой проблемы? Или не с головой...

– Просто столько всего пишут и говорят…

– И ты, конечно, начиталась и наслушалась…

– Конечно!

– Тебе заняться больше нечем? Сама говорила, ребенка вместе делали, вместе и на роды

пойдем.

– Я тогда не знала, о чем говорила. Воспринимай это как шутку.

– Здорово ты пошутила, – усмехнулся. – Мариша, все будет хорошо. Или ты мне не

доверяешь?

– Серёж, что за вопросы? Конечно, доверяю. Терпеть не могу такую спекуляцию чувствами.

Доверяешь, не доверяешь… Как вообще можно об

этом еще спрашивать?

– Ладно, ладно, успокойся. А то ребенок сейчас тоже разбушуется.

– Он уже бушует, – улыбнулась Марина, – слышит папу.

Мажарин уже чувствовал себя отцом, хотя говорят, что мужчины проникаются этим

чувством медленно, и осознание отцовства, любовь к ребенку

приходят не сразу. Бред. Покажите идиота, который это придумал. Сергей уже любил своего

еще не родившегося сына. Как можно не любить часть

себя, растущую в любимой женщине? С диким восторгом обнимал ее живот, чувствовал

шевеления ребенка и представлял, какой он, их сын.

Слышит ли его, понимает ли? Чувствует ли любовь и желание защитить от любых невзгод?

Как можно не проникнуться состоянием жены, когда с

момента зачатия весь их мир буквально вертелся и строился вокруг нее и малыша?

Беременность они планировали. Обследовались, сдали все анализы, какие было нужно,

пропили курс витаминов. Трахались по часам. Знали, когда

у Маринки овуляция. Серёжка смеялся: «Мажарина, если ты не забеременеешь в следующем

месяце, это будет круто, потому что в жизни нет

ничего круче, чем секс по графику».

Потом Марина забеременела, и это не было каким-то удивлением. Это было ожидаемо и

логично. Задержка. Тест. Анализы, которые подтвердили

здоровую беременность. Шаг за шагом он проникался этой мыслью: «У него будет

ребенок. Скоро он станет отцом». С каждым днем к его

ожиданиям прибавлялись все новые и новые штрихи. Марина менялась, в ней рос их

ребенок. Каждый момент они пережили вместе. Все страхи,

сомнения, токсикоз, прихоти, недомогания. Головные боли, боли в пояснице,

ложные схватки. Перепады настроения, быстрая усталость и

неожиданный прилив энергии.

Он переживал за нее. Страшно переживал, но своими волнениями с Мариной не

делился, не желая добавлять ей тревог. Она и так стала

мнительной. Но беременность протекала хорошо, что давало надежду: роды тоже пройдут

без осложнений.

Сынок появился на свет вовремя, точно в срок, обозначенный врачом. Когда у Марины

начались схватки, она была уже в роддоме – Мажарину

позвонили.

Еще задолго до родов Марина расспрашивала Лиду, как та рожала. Смеялась: а вдруг она не

поймет, что рожает. Лида сказала: «Не пропустишь,

сразу поймешь». И действительно Марина сразу поняла. Будто кто-то сигнал подал:

«Началось». Тело обдало незнакомым жаром, и ее охватило

состояние ни с чем не сравнимое. Боль тут ни при чем, поначалу она была терпимой. Потом

стала сильнее. Стала почти невыносимой. Временные

промежутки между схватками становились все короче. Марина считала минуты. И

сами схватки. Каждая новая волна боли приближала ее к

долгожданному событию – рождению малыша.

Уже близко, уже вот-вот… она скоро возьмет на руки своего малыша…

Потом последняя, самая сильная, окрашенная криком…

Ее. И Его, резким, громким. От которого колесо жизни взяло новый оборот, и самые простые

вещи вновь превратились в непостижимо дорогие

истины.

Устало улыбаясь, она смотрела, как муж взял на руки их сына. Зря она переживала, как будет

выглядеть во время родов, как Мажарин отреагирует и

все это переживет. Ей было все равно. Ей было сейчас совсем не до этого…

Сын!

Как в омут с головой. В кипяток. Осознание обожгло внезапностью.

Детский крик – и вот он, барахтающийся комочек у него на руках.

Не понимала Марина, зачем ему присутствовать на родах. Боялась, что после этого он будет

чувствовать к ней отвращение. Глупая. Но Сергей не

смог бы объяснить, почему настаивает и упорствует. Савин отговаривал, предупреждал, что

зрелище не из приятных. Оно и понятно, ничего

приятного нет в том, когда наблюдаешь, как твоя любима жена корчится от боли.

Никто не поймет. Он бы никому не сказал. Ни другу своему, ни даже жене. Насколько важно

ему видеть ее боль. Как важно ему почувствовать.

Каждой клеточкой. До спинного мозга этой болью проникнуться, муками – до того самого

отвращения. До самой изнанки. Чтобы по каждой венке

она протекла. Чтобы от переживаний снова желудок полный льда. По самое горло. Все

перенести с ней нужно, глазами видеть. С ней вместе

отмучиться. Возненавидеть весь мир за ее страдания и снова весь мир полюбить.

Потому что когда-то давно, когда он был ей очень нужен, его не оказалось рядом.

Сын. Первый раз у него на руках. Сергей пригнулся и некоторое время слушал его дыхание,

чувствуя, что это легкое трепетное шевеление воздуха

снимает с его плеч шлейф пережитого. Сердце рвалось от беспредельной любви и нежности.

Потому что предела больше нет, они с Мариной

перешагнули его, разрушив семилетнюю реальность, которую придумали для себя сами и к

которой сами себя приучили.

– Мажарина, я люблю тебя… – сказал он ей, так и не оторвав взгляд от маленького личика.

Эпилог

Марина вышла на улицу. Надевая варежки, остановилась и глубоко вздохнула – в носу

холодно и приятно защипало. Дети играли во дворе, их смех,

крики, и без того пронзительные, звенели на морозе хрустально. Митька, старший

племянник Мажарина, помогал маленькой Веронике лепить

снеговика. Тимошка барахтался в сугробе вместе с собакой, будто купался.

– Серёж, загоняй этот табор домой, ужинать пора.

– Не хотят, – засмеялся муж, вытряхивая снег из капюшона семилетнего сына.

– Мам, ну еще немного! На улице так классно! – заголосил Сашка, протестуя.

– Угу, классно… Вы все мокрые, не дай бог простудитесь.

– Не простудимся! – обещал сын, словно простудится он или нет, зависело только от его

обещания.

– Ладно, – улыбнулась Марина, пригнувшись. – Целуй маму.

Саша звонко чмокнул ее в щеку.

– Спасибо, мамочка! – счастливо крикнул он и побежал к двоюродным братьям.

Димку и Тимошку отправили к ним погостить. Жаль только, что зимние каникулы такие

короткие, и на днях племянников уже заберут обратно в

Питер. Они были очень дружны с их сыном, относились к нему, будто он им брат родной, и

просто обожали крошку Веронику. Хорошо бы вот так

на всю жизнь. Чтобы они, будучи взрослыми, чувствовали друг к другу такое же родство.

Марина понимала нежелание детей заходить в дом. Зима не так часто балует погожими для

долгих прогулок деньками, а сегодня погода и правда

выдалась чудесная.

Снег валил хлопьями, пышно нависая на еловых ветках. Он золотился под мягким светом

фонарей и темнел до глубокой синевы в тени. Влажный,

липкий, хрустящий, он так и просился в руки. Марина сгребла полные пригоршни, скатала

снежок и бросила в мужа.

Получив удар в грудь, Сергей тут же призвал на помощь сына:

– Шурик! Нас атакуют!

– Тима, помогай! – крикнула Марина, отбегая подальше и комкая в руках новый снежный

снаряд.

Завязалась нешуточная перестрелка, в которой уже через минуту не было понятно, кто

нападал, а кто оборонялся. Проигравших в этой битве не

случилось, выигравших тоже. Все довольные и усталые поплелись в дом, по пути стряхивая

налипшие подтаявшие комья с рукавиц и вытряхивая

снег из капюшонов курток.

– Дима, только одежду в шкаф не убирайте, все сушить.

– Хорошо, – откликнулся Дима, обещая проконтролировать малышню.

– Кошмар, Димка басит как – голос уже ломается.

– Тринадцать лет пацану, что ты хочешь. Скоро и наш басить начнет.

– Ой, скоро… – отмахнулась Марина, а потом подумала: и правда – скоро. Семь лет их сыну.

Четыре – дочери. Пролетели годы, не боясь можно

сказать, как один день. Не успеют оглянуться – совсем дети вырастут.

Мажарин остановил жену на пороге. Ему вдруг захотелось поцеловать ее такую.

Раскрасневшуюся, с блестящими глазами и запутавшимися в

волосах снежинками. Он скинул перчатки и схватил ее лицо в ладони. Марина засмеялась за

мгновение до поцелуя, и ее смешок, будто снежинка,

растаял от касаний его горячих губ.

Они зашли в теплый дом. Дети уже разделись и, побросав вещи в просторном

холле, бесились в игровой комнате. Стоя на пороге, чему-то

возмущалась маленькая Вероника. Домашний питомец Мажариных, видимо, во всем

поддерживая девочку, активно ей подтявкивал.

Сергей подхватил дочурку на руки:

– Опять пацанов строишь, да?

Ника весело засмеялась, рассыпая вокруг искры задора, которые неизменно заражали всех

безудержным смехом.

– А чего они так громко говорят?

– Когда ты громко говоришь, тебе можно, да? – с улыбкой глядя на свое чадо, спросил отец.

– У меня от них слух режет, – закрыла ладонями уши.

– Ничего, это скоро пройдет. Сейчас поужинаем, и все успокоятся.

– Я хочу омлет с сосисками.

– Омлета нет, есть суп.

– А я не хочу суп, я хочу омлет с сосисками.

– Надо кушать суп, а то у тебя будет болеть животик. Как у Блохастика. Он не кушал суп,

поэтому у него гастрит.

– У него гастри-и-ит? – удивленно округлила яркие голубые глаза Ника, произнося

интересное слово.

– Угу. Ты же не хочешь к доктору?

– Нет-нет-нет, – замотала головой.

– Вот. Поэтому нужно слушаться маму и папу. Пойдем ручки мыть.

Сергей зашел с дочерью в ванную комнату на первом этаже, открыл кран с водой, и девочка

самостоятельно вымыла руки.

– И лицо, – напомнил он, и Вероника послушно потерла щеки мокрыми руками. – Молодец,

– похвалил отец, вытирая малышке руки и лицо мягким

полотенцем.

– На ручки, – попросила она и потянула руки.

– А сама?

– У меня усталость.

– Тогда вопросов нет, конечно, раз усталость, – шутя, согласился он, снова подхватывая ее.

Они пришли на кухню, где Марина, снуя туда-сюда от плиты к столу, накрывала ужин.

– А я не хочу суп, я хочу омлет с сосисками! – заявила Вероника, рассчитывая повлиять на

мать, раз отца убедить не удалось.

– Нет омлета, – все равно сказал Сергей.

– Так, хватит спорить, а то устроили мне тут... – погасила Марина разгорающийся спор. –

Никуша, омлет ты ела на завтрак, так что не настаивай.

– Зоопарк устроили! – засмеялась Вероника, почему-то снова развеселившись.

– Вот. Лучше с папой поиграй в зоопарк. Назови, каких животных знаешь.

– Всех знаю!

– Не верю, – притворно качнула головой мама, – ой, не верю.

– Домашних или диких? – уточнила девочка.

– Ты же сказала, что знаешь всех.

– Всех, – Вероника кивнула и сосредоточенно нахмурилась, – корова… носорог… страус…

корова… лиса… жираф…

Сергей погладил дочурку по голове и поцеловал в висок. Маленькая, такая упрямая,

старательная... Хорошо помнил, как впервые взял на руки

своего сына. Помнил то безграничное счастье, которое разлилось в душе. Он его до сих пор

чувствовал. Оно в достижениях их с Маришей сына.

Оно в достижениях их дочери.

Когда Марина рожала Веронику, Мажарин тоже присутствовал при родах.

Малышка появилась на свет через три года после Сашки. Снова

ожидание чуда все девять месяцев, снова мучительные переживания в родзале и горячее

осознание: «У меня дочь!». Крошечная, нежная, любимая

девочка, разбудившая в нем новые чувства. Растопившая остатки льда и сгладившая все

рубцы.

Дети подарили им новую судьбу, прибавив к взрослым заботам свои маленькие проблемы и

бесконечно умножив их общую любовь.

– Молодец, моя девочка, – Марина поцеловала дочку в щеку, – ну и пусть, что кого-то по два

раза назвала.

– Животных же много в зоопарке, – довольно сказала дочь. – Например, два или четыре.

– Конечно, Никуша, – с улыбкой кивнула Марина и поставила перед дочерью тарелку с

супом.

Вероника показательно сморщила нос и отвернулась. Для большей наглядности еще и руки

на груди скрестила: мол, не буду я есть ваш суп.

– Мы же с тобой договорились, помнишь? – внушительно обратился к дочери Сергей. – Не

будешь есть суп, будет болеть живот. Будет болеть

живот, будет что?

– Гастри-и-ит? – протянула слово всё с тем же удивлением в голосе.

– Да.

– Неправда. У меня не может быть гастрита?

– Это почему?

– Папа! – засмеялась, снисходительно глянув на отца. – Какой ты глупый! Потому что я не

собака!

– Логика железная, – хохотнула Марина, – мимо ты, папа, со своими аргументами.

– Не подрывай мой авторитет такими высказываниями, – рассмеялся Сергей и тихо сказал: –

Если бы твой папа был глупый, он бы твою маму не

завалил, и ты бы не родилась.

– Серёжа! – воскликнула Марина.

– Чего? – усмехнулся Мажарин. – Правду же говорю.

– Придержи свою правду, с ребенком же разговариваешь, – смерила его возмущенным

взглядом.

– Она все равно не понимает.

– Она запомнит и будет повторять!

– Пусть повторяет. Наши дети не в сказке живут, они должны знать о жизни всё.

– Удивительно, как с таким подходом к воспитанию, они у нас еще матом не разговаривают.

– Потому что у нас интеллигентные и воспитанные дети.

– Угу, все в отца! Пойду мальчиков к столу позову.

Остаток вечера прошел спокойно, наконец-то на всех домочадцев навалилась усталость

прожитого дня. Мальчишки играли в спокойные игры,

Вероника плескалась в ванной под присмотром отца. Марина, убрав посуду, налила себе

чашку чая и прислушалась: кажется, ванну берут на

абордаж пираты, и больше всех по этому поводу переживает Астик, выражая свое

беспокойство громким лаем.

Астик, неопределенной породы пес, маленький черный живчик на коротких лапках и с

хвостом-колечком, появился в их доме случайно. Прошлым

летом дети подобрали его буквально под забором. Отказать родители не смогли, оставили

собаку себе. Измученного, голодного щенка отмыли и

накормили. Вывели блох, свозили к ветеринару. Негласное прозвище «Блохастик» крепко

привязалось к нему не только потому, что у Астика когда-

то были блохи. «Блохастиком» на трейдерском сленге называют стохастик – индикатор

цены. Вот и приклеил Сергей сразу – Стохастик-блохастик.

И про гастрит не шутил. Бродячий образ жизни дал о себе знать, Астик часто мучился с

животом, поэтому сидел на строгой диете. Его кормили

лечебными консервами и не давали ничего, что могло бы спровоцировать новый приступ.

После ванны Вероника сразу улеглась спать. Мальчишек торопить не стали, разрешив на

каникулах ложиться попозже.

Сергей вернулся на кухню, Марина сидела в тихой задумчивости и листала какой-то журнал,

кажется, появления мужа и не заметив.

Посмотри на меня…

Жена, оторвавшись от журнала, подняла на него яркие голубые глаза и улыбнулась.

Она всегда улыбалась. Всем. Детям. Племянникам. Даже их собаке. И ему. Ему всегда

особенной улыбкой. Она ему улыбалась такой улыбкой, что

Сергею завидовали мужчины. Потому что в ней счастье. И чистое неприкрытое обожание.

Он любил смотреть в ее глаза. В них столько можно прочитать, столько всего увидеть. В

темных зрачках и яркой радужке, как в зеркале, отражалась

вся их жизнь. Будто все пережитое заложилось образами, которые всплывали на

поверхность, стоило лишь пристальней присмотреться. В них тучи

прошлых сомнений и бескрайнее небо надежд, пушистые розовые облака мечтаний и

слепящее солнце любви.

– Мажарина, я тебя люблю…

– И я тебя.

– Правда?

– Правда.

– Ну и на каком я месте? После собаки?

– Я нашего Блохастика, конечно, люблю, но ты важнее.

– Спасибо и на этом.

– И не называй его так. Он добрый и верный, дом охраняет, старается, а ты его

Блохастиком…

– Согласен. У меня точно никто яблоки из сада не сопрет, у меня ж дома овчарка.

Марина рассмеялась, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло, и уходит легкая

усталость. Отставив чашку, в которой осталась пара

глотков, она потянулась через стол к мужу и поцеловала его в губы.

– Вот все улягутся, тогда и поговорим. Разберемся, кто на каком месте, посчитаемся.

– Мы точно будем разговаривать?

– Думаю, нет, – улыбнулась обещанием.

– Слава богу, – вздохнул Сергей.

– Мажарин, по-моему, ты уже сам к себе ревнуешь.

– Сам к себе иногда тоже, – честно признался муж. – Потому что люблю.

Любил всегда. Навсегда. Сейчас и тогда, много лет назад. Хотя его не спрашивали, нужна ему любовь или нет. Он, как и все мужчины, всегда относился к этому чувству с достаточной долей цинизма. Вернее, к его силе. Пока однажды в баре не встретил мажорку Марину.

Он по ней сходил с ума, потому что любил. Глотки перегрызать был готов, потому что любил. Чуть не умер, потому что любил. Выжил, потому что любил. Ненавидел, но вернулся, потому что любил.

Жизнь невозможна без любви. Она может стать огромной движущей силой, легко затмив все, что ты до этого чувствовал. Она может разрушить тебя изнутри, стереть в порошок твой годами зацементированный мир и создать его снова.

И что бы ты ни делал, как бы ни отрицал ее в поисках других ценностей, когда-нибудь любовь все равно сотрет с твоих губ циничную усмешку и поставит тебя на колени.

Content

Сергеева Оксана Мажарин [калибрятина]

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 15

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог