Дженнифер Смит

На что похоже счастье

Jennifer Smith

THIS IS WHAT HAPPY LOOKS LIKE

Copyright © 2013 by Jennifer E. Smith

All rights reserved

© И. Тетерина, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Маме с любовью

Пролог

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 22:18

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Слушай, у нас тут страшная запарка. Можешь вместо меня выгулять Уилбура?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 22:24

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Думаю, вы отправили письмо не на тот адрес. Но поскольку у меня тоже есть собака, наверное, надо вам ответить, чтобы бедняга Уилбур не остался без прогулки.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 22:33

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Ой, прошу прощения. У меня новый телефон, так что адрес пришлось набирать вручную. Похоже, возникла путаница с цифрами. Мы с Уилбуром очень вам признательны. Кстати, он на самом деле поросенок.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 22:34

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Ого! Что же это за поросенок, которого водят на прогулку?

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 22:36

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Поросенок, который знает толк в жизни. У него даже собственный поводок имеется…

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 22:42

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Ничего себе поросеночек!

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 22:45

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

О да. Непростой! Лучезарный! Скромный!

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 22:47

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Ого! Владелец поросенка, да еще и фанат «Паутины Шарлотты»[1]. Вы, наверное, или фермер, или библиотекарь.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:01

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

И то и другое.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:03

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Серьезно?

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:04

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Нет. Это была шутка. А вы?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:05

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Я не фермер и не библиотекарь.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:11

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Тогда, наверное, вы подрабатываете выгулом собак и только и ждете, чтобы кто-нибудь попросил вас выгулять кого-нибудь повеселее пуделя?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:12

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

В точку. Вот он, мой звездный час!

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:13

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

А если серьезно? Чем занимаетесь?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:14

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

…спросил неизвестно кто из Интернета

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:15

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

…ответила девушка, которая тем не менее продолжает неизвестно с кем переписываться.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:17

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Откуда вы знаете, что я девушка?

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:18

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Элементарно. Вы процитировали «Паутину Шарлотты».

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:19

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

И вы тоже!

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:24

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Да, но мои родители – учителя.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:26

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Значит, вы не девушка?

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:27

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Нет. Не девушка.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:31

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Тогда, наверное, вы старый извращенец, который пытается втереться в доверие к шестнадцатилетним девушкам при помощи своего поросенка?

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:33

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Черт, меня раскусили.

Нет, мне всего семнадцать, так что на старого извращенца я явно не тяну.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:38

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Ну да… Впрочем, к сожалению, я сегодня вечером занята и выгулять Уилбура не смогу. Но даже если бы я была и свободна, тебе, наверное, стоило бы поискать кого-нибудь поближе, поскольку, думаю, я от тебя далековато.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:39

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Откуда ты знаешь?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:40

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Я живу на краю географии. В штате Мэн.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:42

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Да, тогда ты права. Потому что я живу в центре географии. В штате Калифорния.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:43

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Везет тебе.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:44

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Я тоже так считаю.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:48

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Кстати, ты вроде бы писал, что у вас там жуткая запарка?

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:51

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Да, наверное, нужно закругляться…

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:55

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

О’кей. Рада была с тобой поболтать. И прости, что не смогла помочь с Уилбуром.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:57

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Он тебя простит, я уверен. Он у меня очень великодушный поросенок.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 7 марта 2013 23:58

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Уф… Прямо гора с плеч.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:01

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Послушай, Э?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:02

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Что… Г?

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:03

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

А что, если я напишу тебе завтра?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:04

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Даже и не знаю. Я обычно не рыщу в Интернете в поисках друзей по переписке…

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:05

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Но?..

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:07

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Но прощаться по-человечески я тоже не умею.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:08

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Ладно. Тогда я скажу «здравствуй» еще раз.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:09

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Уже лучше. А я скажу «доброе утро»!

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:10

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Какое же сейчас утро?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:12

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

В Мэне вполне себе утро.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:13

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

А, точно. Тогда здоро́во!

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:14

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Ну, ты прямо ковбой. Приветствую!

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:15

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Ты что, инопланетная захватчица? Нихао.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:17

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Так нечестно! Ты подглядел это в словаре!

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:19

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Ты что, не веришь, что я свободно говорю по-китайски?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:20

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Не-а.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:21

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Ну да. Ладно, тогда салют! (Это Уилбур тебе передает, разумеется.)

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:24

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Разумеется. До завтра…

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:25

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Постой, это ты так прощаешься, чтобы не говорить «до свидания»?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:27

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Нет. Я не уверена, что я уже закончила здороваться.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:30

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

И я тоже. Здравствуй.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:31

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Привет.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:33

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Доброе утро.

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:34

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Я уже это говорила.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 8 марта 2013 0:36

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Ну так ведь оно действительно доброе.

Часть 1

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: суббота, 8 июня 2013 0:42

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: привет

Тебя не бесит, когда люди вставляют в письма смайлики?

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: суббота, 8 июня 2013 0:59

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: да не особо

:)

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: суббота, 8 июня 2013 1:04

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: да не особо

Будем считать, что я этого не видела.

Я как-то читала, что в России, когда пишут письма, после «здравствуйте» ставят восклицательный знак. Странно, правда? Как будто кричат друг на друга. Или как будто очень удивлены тому, что переписываются.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: суббота, 8 июня 2013 1:07

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: вряд ли

А может, они просто счастливы, что пишут друг другу…

Как я :)!

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: суббота, 8 июня 2013 1:11

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: вряд ли

Спасибо, конечно. Только это не очень-то похоже на счастье.

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: суббота, 8 июня 2013 1:17

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: вряд ли

Тогда на что оно, по-твоему, похоже?

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: суббота, 8 июня 2013 1:28

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: на что похоже счастье

Это рассвет над бухтой. Мороженое в жаркий день. Шум волн вдалеке. Когда моя собака клубочком сворачивается рядом со мной на диване. Прогулки по вечерам. Классные фильмы. Грозы. Хороший чизбургер. Пятницы. Субботы. Даже среды. Ходить босиком по воде. Пижамные штаны. Шлепанцы. Плавать. Читать стихи. Письмо, в котором нет смайликов.

А на что оно похоже по-твоему?

1

Они практически ничем не отличались от циркачей и даже в город въехали почти так же. Только вместо слонов с жирафами у них были камеры и микрофоны, а вместо клоунов, клеток и канатов – ассистенты режиссера с трейлерами и километрами толстых кабелей. Они возникли из ниоткуда, точно по мановению волшебной палочки, так стремительно, что даже тех, кто ожидал их приезд, он застал врасплох. И когда жители Хенли высыпали на улицы поглазеть на них, даже самые закаленные члены съемочной группы невольно ощутили легкую дрожь предвкушения, какую-то неуловимую атмосферу наэлектризованности, овладевшую городом. Они привыкли к съемкам в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, где местные жители обходили их стороной, сетуя на перекрытое движение и невозможность найти место для парковки и качая головой при виде слепящих прожекторов, из-за которых ночью было светло как днем. В мире существовали места, где съемки фильма были всего лишь досадным неудобством, раздражающей помехой настоящей жизни.

Но городок Хенли в штате Мэн к их числу не относился.

Уже начался июнь, поэтому народу поглазеть на то, как приезжие разгружают свои грузовики, собралось довольно много. Население города волнообразно возрастало и убывало со сменой сезонов. Зимой постоянные работники слонялись по пустым лавкам, закутанные в сто одежек, призванных противостоять исходящей от воды сырости. Но едва наступало лето, как число здешних обитателей возрастало в четыре-пять раз и поток туристов снова устремлялся в сувенирные лавки, дачные домики и небольшие отели, тянущиеся вдоль побережья. Хенли напоминал исполинского медведя, каждый год впадавшего в спячку на долгие зимние месяцы, чтобы с их окончанием вновь вернуться к жизни.

Большинство горожан с нетерпением ждали Дня поминовения[2], знаменовавшего смену сезонов, а вместе с ним и начало всегдашнего трехмесячного наплыва яхтсменов, рыбаков, молодоженов и отпускников. Но на Элли О’Нил все это наводило ужас, и теперь, протискиваясь сквозь толпы людей на главной площади, она в очередной раз вспомнила почему. В мертвый сезон город принадлежал ей. Сейчас же, в этот знойный день в самом начале июня, хозяевами в городе были приезжие.

А этим летом все обещало быть еще хуже.

Потому что к приезжим должны были присоединиться еще и киношники.

В воздухе вились немногочисленные чайки, где-то вдали на яхте зазвонил судовой колокол. Элли поспешила пройти мимо зевак, мимо трейлеров, которые выстроились вдоль ведущей в гавань дороги, точно цыганский табор. В воздухе терпко пахло морем, а из старейшего городского ресторана «Омаровая верша» уже аппетитно пахло жареной рыбой. Джо Габриэль, хозяин ресторана, стоял на пороге, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал за суматохой.

– Дурдом, правда? – произнес он.

Элли остановилась и проследила за его взглядом. У них на глазах к режиссерскому тенту плавно под катил длинный черный лимузин, а следом за ним – фургон и два мотоциклиста.

– О, а теперь еще и фотографы, – пробормотал Джо.

Глядя на ураган вспышек, которым сопровождалось открытие дверцы лимузина, Элли против воли нахмурилась.

– Остается только надеяться, что они съедят очень много омаров, – вздохнул Джо.

– И мороженого, – добавила Элли.

– Точно. – Он кивнул на ее голубую футболку с вышитым на кармашке именем. – И мороженого тоже.

К тому времени, когда Элли добралась до небольшого желтого магазинчика с выцветшей надписью «Карамельная крошка» на зеленом навесе, ее рабочий день уже десять минут как начался. Впрочем, волноваться ей было не о чем; в зале все равно не было ни души, если не считать Квинн, ее самой лучшей подруги и худшей в мире работницы, которая листала какой-то журнальчик, склонившись над прилавком.

– Нет, ну ты представляешь, а нам с тобой придется весь день торчать здесь! – вслух возмутилась она, едва звон колокольчика над дверью возвестил о появлении Элли.

В зале царила восхитительная прохлада, пахло сахарной ватой; и, как это случалось всякий раз, стоило Элли переступить порог, время словно двинулось вспять и годы один за другим слетели с нее, точно шелуха с луковицы. Ей было всего четыре, когда они с мамой переехали сюда. Они долго-долго ехали из Вашингтона на машине, под завязку нагруженной всем тем, что они взяли с собой, и еще больше отягощенной тем, что им пришлось оставить, и наконец остановились на въезде в город, чтобы уточнить, как проехать к дачному домику, который они сняли на каникулы. Мама спешила, ей хотелось поскорее закончить путешествие, которое началось задолго до того, как они десять часов назад уселись в машину. Но Элли вошла прямиком в дверь и прилипла веснушчатым носом к выпуклому стеклу витрины, так что первым ее воспоминанием из их новой жизни навсегда остались черно-белые кафельные плитки на полу, блаженная прохлада и сладость апельсинового шербета.

Элли поднырнула под прилавок и сняла с крючка фартук.

– Поверь мне, – сказала она Квинн, – там сейчас делать нечего. Это же настоящий зверинец.

– Ну еще бы! – отозвалась та и принялась раскручиваться на своей табуреточке у кассы, пока ее ноги не оказались высоко над полом.

Квинн всегда была миниатюрной, и даже когда они были маленькими, Элли чувствовала себя рядом с ней каланчой, долговязой и неуклюжей, к тому же слишком бросающейся в глаза своими рыжими волосами. Стручок и горошинка – так их всегда называла мама, и Элли не раз задавалась вопросом, как же так вы шло, что она не унаследовала от отца ничего, кроме своего дурацкого роста, и это притом, что всю жизнь старалась быть незаметной.

– Это, наверное, самое большое событие за всю историю нашего городка, – тараторила между тем Квинн, блестя глазами. – Я бы сказала, что это прямо как в кино, если бы это на самом деле не было кино. – Она схватила с прилавка журнал и взмахнула им в воздухе. – И не какой-нибудь захудалый арт-хаусный проект! В нем снимаются настоящие звезды. Оливия Брукс и Грэм Ларкин. Грэм Ларкин. Он будет здесь целый месяц!

Элли прищурилась на фотографию, которую Квинн сунула ей под нос. Это лицо она видела раз тысячу. Темноволосый парень в еще более темных очках, хмурясь, пробирался сквозь толпу фотографов. Она знала, что он приблизительно их ровесник, но в его лице было что-то такое, что делало Ларкина старше. Элли попыталась представить его здесь, в Хенли, – как он скрывается от папарацци, раздает автографы, болтает со своей красоткой-партнершей в перерывах между дублями, – но воображение решительно отказалось повиноваться.

– Все считают, что они с Оливией встречаются, ну или будут встречаться, – сказала Квинн. – Но как знать, может, ему больше по вкусу провинциальные девушки. Как думаешь, он когда-нибудь заглянет к нам сюда?

– У нас на весь город всего двенадцать магазинов, – пожала плечами Элли. – Так что шансы на твоей стороне.

Она принялась мыть под краном ложки для мороженого. Квинн посмотрела на нее:

– Неужели тебе ничуточки не интересно? Это же так классно!

– Лишняя головная боль, – не поднимая глаз, отозвалась Элли.

– Зато покупателей будет много.

– Это все равно что ярмарка.

– Вот именно! – с торжествующим видом воскликнула Квинн. – А на ярмарках всегда весело.

– Только не для тех, кто не любит «русские горки».

– Ну, хочется тебе того или нет, а с этой горки тебе никуда не деться, – засмеялась Квинн. – Так что советую пристегнуться.

По утрам в магазине всегда было безлюдно; наплыв покупателей начинался не раньше обеда, но из-за царившего сегодня в городе оживления многие заглядывали купить леденцов или освежиться стаканчиком мороженого. Когда до конца смены Элли оставалось уже совсем немного, в зале появился маленький мальчик с мамой. Пока Элли помогала малышу выбрать мороженое, Квинн принялась готовить шоколадный коктейль для его матери, которая увлеченно разговаривала по мобильнику.

– Может, мятное с шоколадной крошкой? – предложила Элли, перегнувшись через витрину. Мальчик – на вид лет трех, не старше, – поднялся на цыпочки, чтобы лучше видеть весь возможный ассортимент. – Или с печеньем?

Он замотал головой, так что челка упала на глаза:

– Я хочу такое, как свинка.

– Розовое?

– Как свинка, – повторил он снова, но на этот раз уже менее уверенно.

– Клубничное?

Элли указала на розовый контейнер, и малыш кивнул.

– Свинки розовые, – объяснил он ей, пока она накладывала мороженое в маленький стаканчик.

– Верно, – согласилась Элли, протягивая ему стаканчик.

Но мысли ее были уже далеко. Она думала о письме, которое получила пару недель назад, даже толком не зная от кого. И в нем тоже говорилось о поросенке. Поросенке по имени Уилбур, который, к ужасу своего хозяина, где-то на пикнике стащил хот-дог.

«Ну вот, – писал ей незнакомец, – теперь мой поросенок может официально считаться каннибалом».

«Ничего страшного, – написала Элли в ответ. – Я буду очень удивлена, если окажется, что в сосиски кладут мясо».

Далее последовала длительная переписка на тему того, что на самом деле кладут в хот-доги, с которых, разумеется, они перескочили на другие темы, начиная от любимых блюд до лучшего праздничного меню, и не успела она опомниться, как часы уже показывали почти два часа ночи. И снова они умудрились поговорить обо всем на свете, не говоря на самом деле ни о чем, и снова Элли на следующее утро встала невыспавшейся.

Но это того стоило.

Вот и сейчас она невольно улыбнулась, вспомнив про их электронную переписку, которая была ничуть не менее настоящей и искренней, чем любое личное общение. Она теперь жила практически по калифорнийскому времени, не ложилась допоздна, чтобы увидеть на экране своего телефона его адрес, постоянно уносилась мыслями на другой конец страны. Она понимала, что это глупо. Ведь они даже имен друг друга не знали. Но уже на следующее утро после того первого письма, отправленного по ошибке, он снова написал ей.

«Доброе утро, Э. У нас тут уже поздно, я только что вернулся домой и обнаружил Уилбура дрыхнущим в моем шкафу. Обычно я оставляю его в прачечной, когда ухожу, но парень, который его выгуливает, похоже, забыл закрыть дверь. Ты на его месте наверняка справилась бы лучше…»

Элли только выбралась из постели и теперь сидела за столом и щурилась от яркого солнца, бьющего в окно, зевая и улыбаясь неизвестно чему. Она закрыла глаза.

«Доброе утро, Э».

Разве можно представить себе лучшее начало дня?

Она сидела, прокручивая в памяти их вчерашнюю переписку, и чувствовала, как ее переполняет радость. И хотя ей казалось немного странным, что она до сих пор не знает его имени и фамилии, что-то мешало задать ему этот вопрос. Она понимала, что эти два коротких слова неминуемо запустят цепную реакцию: сначала «Гугл», потом «Фейсбук», потом «Твиттер» и так далее, и так далее, пока в результате этих раскопок в недрах Интернета во всей истории не останется ничего таинственного.

Наверное, ей были важны не столько факты, сколько все остальное: предвкушение, когда ее пальцы замирали над клавиатурой, или то, с какой скоростью сомнения в том, что она поступает правильно, даже во сне скребущиеся у нее в душе, сменялись ликованием при виде его сообщения. Наверное, в этом незнании было что-то успокаивающее, что-то, отчего все прагматичные вопросы, которые обычно принято задавать, вдруг стали казаться не важными.

Она еще некоторое время задумчиво смотрела на экран, потом занесла пальцы над клавиатурой и напечатала: «Привет, Г».

Так все и закрутилось.

В основе их отношений лежали мелкие подробности, а не факты. И эти подробности были ценнее всего. Элли, к примеру, знала, что ГДЛ – так она стала называть его про себя – как-то в детстве разбил себе лоб, спрыгнув с крыши их семейного микроавтобуса. В другой раз он притворился, будто тонет в соседском бассейне, а потом напугал всех до полусмерти, когда его попытались спасти. Он любил рисовать дома – многоэтажки и небоскребы со множеством окон, – а когда у него было муторно на душе, мог изобразить целый город. Он умел играть на гитаре, хотя и не слишком хорошо. У него была мечта когда-нибудь переехать жить в Колорадо. Единственное блюдо, которое он способен был приготовить, – это горячие бутерброды. Он терпеть не мог переписываться по электронной почте почти ни с кем. Кроме нее.

«Ты умеешь хранить секреты?» – спросила она у него в одном из писем, потому что ей было важно это знать. Элли считала, что о человеке можно очень многое сказать по тому, как он хранит секреты.

«Да, – написал он в ответ. – А ты?»

«Да», – ответила она просто, и больше они к этой теме не возвращались.

Всю ее жизнь секреты были для нее тяжким бременем. Но на этот раз все было по-иному. Она чувствовала себя так, словно внутри у нее надули мыльный пузырь, такой невесомый, переливчатый и искрящийся, что она сама точно парила над землей.

С того самого первого сообщения прошло всего три месяца, но у нее было такое чувство, будто они переписываются давным-давно. Если мама и заметила в ней какую-то перемену, то ни разу об этом не заикнулась. Если Квинн и считала, что она ведет себя странно, то ни словом об этом не обмолвилась. Так что, похоже, единственным, кто был в курсе, оставался ее собеседник на другом конце страны.

Она поймала себя на том, что улыбается, протягивая малышу рожок с розовым мороженым. За спиной у нее что-то громко затрещало и зафырчало, потом послышался звук, больше всего похожий на смачный плевок. Элли обернулась, чтобы взглянуть, что происходит, и ее взгляду открылись последствия молочного взрыва. Потеки коктейля были повсюду: на стенах, на потолке и на полу, но сильнее всего пострадала Квинн. Она дважды сморгнула, потом утерла лицо тыльной стороной руки.

На мгновение Элли показалось, что Квинн сейчас расплачется. Вся футболка у нее была в шоколаде, и на волосах тоже был шоколад. Вид у нее был такой, словно она участвовала в грязевых боях – и проиграла.

Неожиданно лицо подруги расплылось в улыбке.

– Как думаешь, я бы понравилась Грэму Ларкину в таком виде?

– Кто же сможет устоять против шоколадного коктейля? – рассмеялась Элли.

Мама мальчика отняла от уха телефон. Рот у нее округлился, но она все же нашла в себе силы выудить из кошелька несколько купюр и положить их на прилавок.

– Пожалуй, мы сегодня ограничимся только мороженым, – сказала она и потянула сынишку к выходу, всего лишь раз оглянувшись по пути на Квинн, с которой продолжало течь.

– Ну и ладно, нам больше достанется, – пожала плечами Элли, и они снова покатились со смеху.

К тому времени, когда последствия аварии были ликвидированы, смена Элли почти подошла к концу.

Квинн вскинула взгляд на часы, потом критически оглядела свою футболку:

– Везет тебе. А мне еще два часа тут торчать в таком виде, как будто я выползла с фабрики Вилли Вонки[3].

– Вот, возьми мою, – сказала Элли, стаскивая с себя голубую футболку и протягивая ее Квинн. – У меня под ней майка.

– Спасибо, – пробормотала Квинн и скрылась в небольшой уборной в подсобке. – Такое чувство, что даже в ушах шоколад.

– Зато не придется их затыкать, когда здесь начнется дурдом, – откликнулась Элли. – Мне дождаться Девона? Я боюсь опоздать к маме.

– Не парься, – ответила Квинн из подсобки. Когда она вернулась, на ней была футболка Элли. Впрочем, на Квинн она выглядела скорее как платье. – Немного длинновато, – признала она, пытаясь подоткнуть излишек материи. – Ладно, что-нибудь придумаю. Я могу занести ее после работы.

– Договорились, – кивнула Элли. – Ну, тогда пока.

– Эй! – окликнула ее Квинн, когда Элли уже готова была выйти на улицу в своей майке на тонюсеньких лямочках. – А крем от солнца?

– Да ничего со мной не сделается, – закатила глаза Элли.

Шла всего вторая неделя летних каникул, а Квинн уже загорела едва ли не дочерна. Что же касалось Элли, то ее кожа могла быть всего двух цветов: либо очень белого, либо ярко-розового. Однажды в детстве после похода на пляж она угодила в больницу с солнечным ударом, и с тех пор Квинн взяла на себя обязанность напоминать ей о защитном креме. Эта ее привычка одновременно трогала и раздражала Элли – в конце концов, для таких вещей у нее была мама, – но Квинн была непреклонна.

Выйдя за дверь, Элли немного постояла, разглядывая киношные декорации, которые монтировали в конце улицы. Толпа успела слегка рассосаться; зевакам, видимо, наскучило смотреть, как команды людей в черных рубашках снуют вокруг с объемистыми черными кофрами. Она уже собиралась двинуться по направлению к сувенирной лавке своей матери, когда заметила парня в кепке с эмблемой «Доджерс», который направлялся к их магазину.

Он шел, низко опустив голову и держа руки в карманах, но все в этой якобы небрежной манере держаться выдавало напряжение. Он так старался слиться с толпой, что в результате лишь сильнее бросался в глаза. Казалось бы, это мог быть кто угодно – в конце концов, с виду он был совершенно обычный парень, совсем мальчишка, – но Элли немедленно поняла, что это не так. Она догадалась, кто это. Очень уж характерно он выглядел, словно только что сошел с рекламного плаката или со сцены, а не находился в их маленьком городишке в штате Мэн. Все происходящее выглядело до странности нереальным, и на миг Эл ли показалось, что она угодила в сказку; теперь ее почти не удивляло, что кто-то мог поддаться его чарам.

Когда между ними оставалось всего несколько шагов, он неожиданно вскинул голову, и ее поразила синева его глаз. Она всегда думала, что таких синих глаз просто не бывает, а все его фотографии в журналах наверняка обработаны. Но теперь они прожигали насквозь даже из-под козырька бейсболки, и Элли едва не ахнула, когда он вскользь мазнул по ней взглядом, прежде чем остановить его на вывеске над их магазином.

Непонятно откуда у нее вдруг возникла поразительно четкая мысль: ему грустно. Она и сама не могла бы объяснить, с чего это взяла, но ее охватила внезапная уверенность в том, что это так. Под всем остальным – неожиданной нервозностью, едва уловимой напряженностью, легкой настороженностью – скрывалась печаль, такая глубокая, что Элли была поражена. Она таилась в его глазах, которые были намного старше остального лица, сквозила в привычно отрешенном взгляде.

Она, разумеется, читала о нем. Ей смутно помнилось, что он вроде бы не относился к числу знаменитостей, которые не вылезают из реабилитационных клиник. У него не было ни финансовых затруднений, ни проблем с родителями. Его миновала судьба несчастных, лишенных детства детей-звездочек. Его звезда зажглась на голливудском небосклоне всего пару лет назад. Элли слышала, что на свой шестнадцатый день рождения он вывез всю съемочную группу, работавшую над его прошлой картиной, в Швейцарию, покататься на горных лыжах. Кроме того, ему приписывали романы с несколькими самыми популярными молодыми актрисами в Голливуде.

У Грэма Ларкина попросту не было причин для грусти.

И все-таки Элли была уверена, что ему грустно.

Перед входом в «Карамельную крошку» он остановился, словно не решаясь принять какое-то решение. К изумлению Элли, его взгляд снова упал на нее, и она машинально улыбнулась. Но он лишь продолжал смотреть на нее с отсутствующим видом из-под надвинутого на лоб козырька бейсболки, и улыбка сползла с ее лица.

Он расправил плечи и взялся за ручку двери, и Элли сквозь стекло витрины встретилась взглядом с Квинн. Та с совершенно обалдевшим видом что-то произнесла – что именно, Элли не разобрала – и снова как завороженная уставилась на дверь. Звякнул колокольчик, и Грэм Ларкин вошел в зал.

Лишь тогда, точно из воздуха, появились фотографы, шесть человек с черными бандурами камер и сумками на плечах. Они немедленно прилипли к витрине и лихорадочно защелкали затворами, делая снимок за снимком. Грэм за стеклом даже не обернулся.

Элли еще немного постояла на месте, переводя взгляд с Квинн, по лицу которой расплывалась неудержимая улыбка, на фотографов, пытающихся оттереть друг друга от витрины в борьбе за лучший кадр. Праздная толпа зевак с окрестных улиц начала подтягиваться ближе, привлеченная, точно магнитом, неотразимой смесью чужой славы и публичности. Толпа все прибывала, но Элли уже отступила назад и, обойдя здание, никем не замеченная, удалилась.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: воскресенье, 9 июня 2013 10:12

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: Re: на что похоже счастье

Приезжать в новые места.

2

Грэм рисовал этот миг в своем воображении несколько недель. И теперь, когда он наконец настал, все происходящее – этот городок, оказавшийся в точности таким, каким он его себе представлял, ряды магазинчиков, соленый бриз, дующий ему в спину, – вызывало у него такое чувство, будто все это ему снится.

Сквозь тонкую пелену облаков проглядывало размытое солнце, и голова у Грэма гудела. До Портленда он летел ночным рейсом и, как обычно, всю дорогу не сомкнул глаз. В детстве он ни разу не летал на самолете, и теперь, даже несмотря на возможность летать первым классом и частными самолетами, в воздухе ему все равно каждый раз было не по себе. Сказывалось отсутствие привычки к этому способу передвижения, хотя в последнее время большая часть его жизни проходила в перелетах.

Впрочем, все это сейчас не имело значения. Приближаясь к магазину, он ощущал, что все его чувства так обострены, как не бывало уже многие годы. Это было давно забытое ощущение. За последние два года, перевернувшие всю его жизнь, Грэм стал податливым, точно комок глины. Он свыкся с тем, что другие решают за него, что ему делать, как себя вести, с кем встречаться и что говорить при встрече. Непринужденные с виду разговоры в эфире многочисленных ток-шоу на деле велись по заранее утвержденному сценарию. О свиданиях вместо него договаривались ассистенты. Одежду ему подбирал стилист, вечно норовивший обрядить его в футболки с треугольным вырезом и обтягивающие джинсы. В прежней жизни он не надел бы ничего подобного даже под дулом пистолета.

Но прежняя жизнь закончилась миллион лет назад.

А в нынешней все обстояло именно так.

Если бы два года назад кто-нибудь сказал ему, что в семнадцать лет он будет жить отдельно от родителей – в доме, в три раза больше того, в котором он вырос, с бассейном, огромной комнатой для игр и суперсовременной охранной сигнализацией, – Грэм рассмеялся бы ему в лицо. Но, как и все остальное, что последовало за его первой ролью в кино и неожиданно обрушившейся на него бешеной популярностью, это казалось всего лишь следующим логическим шагом. Известность стала тем толчком, после которого все остальное завертелось уже неудержимо и понеслось как снежный ком. Сначала у него появился новый агент, потом новый пресс-секретарь, новый дом и новая машина, новая манера держаться на публике и новые преподаватели, задачей которых было помочь ему окончить школу без отрыва от съемок, новый имидж в обществе и, разумеется, новые, невообразимые доселе возможности влипать в неприятности.

Даже его родители переменились. Теперь, когда он заезжал навестить их, оба держались до странности скованно и тщательно подбирали слова, как будто играли на камеру. Иной раз Грэм специально делал что-нибудь такое, что в прежние времена гарантированно выводило их из себя, – к примеру, оставлял на столе грязную посуду или бросал ботинки посреди коридора, – но, вместо того чтобы, как раньше, рявкнуть на него, они лишь с непроницаемым видом обменивались взглядами и делали вид, что ничего не заметили. Все это настолько сбивало с толку, что Грэм практически перестал бывать дома.

Его жизнь в одночасье перевернулась с ног на голову. Еще совсем недавно он был самым обычным старшеклассником, который шутки ради, чтобы произвести впечатление на девушку, отправился на прослушивание, где в полутемном зале сыграл отрывок из роли Натана Детройта из «Парней и куколок»[4]. Несколько дней спустя он с потрясением узнал, что утвержден на роль в школьном мюзикле.

Его школа находилась в таком престижном районе, что Грэм порой чувствовал себя там гостем на какой-то чужой, вылизанной до блеска планете, но, поскольку от них до Лос-Анджелеса было рукой подать, большинство его одноклассников бредили Голливудом. Те, кто занимался в драмкружке, во всяком случае, уж точно. Они бегали на уроки танцев, пения и актерского мастерства. Они не пропускали ни одного номера журнала «Вэрайети», чтобы быть в курсе всех новостей киноиндустрии, а шопинг рассматривали как важный вклад в дело создания собственного неповторимого имиджа.

И тут Грэм, долговязый и нескладный, вразвалочку вышел на сцену с дурацкой ухмылкой, адресованной какой-то девице, с которой он даже ни разу не разговаривал, и каким-то образом умудрился заполучить роль. Впрочем, кроме него самого, это никого не удивило. В его жизни нечто подобное происходило регулярно. Не прилагая к тому никаких усилий, он то оказывался в составе школьной сборной по очередному виду спорта, то попадал на доску славы, а уж почетных званий от «Гордости команды» и до «Образцового гражданина» у него набралась целая коллекция. Хотелось ему того или нет, он всегда был везунчиком.

Настал день премьеры. Грэм, облаченный в слегка тесный ему костюм, со слезящимися от света рампы глазами, прилежно отыграл свою роль. После спектакля он намеревался пригласить исполнительницу роли Аделаиды на весенний школьный бал, но чем ближе к концу подходил спектакль, тем больше таяла его уверенность. Впрочем, как оказалось потом, сделать это ему все равно не светило. Отец одного из его одноклассников подыскивал нераскрученного исполнителя на роль юного волшебника в своем фильме. Роль была небольшой, но по сюжету его персонаж заставлял возлюбленную главного героя усомниться в крепости своих чувств к нему. После спектакля он поймал Грэма и предложил прийти на кинопробы. Его родители, как и он совершенно не подозревавшие, что будет, если он получит эту роль, согласились, считая это неплохим шансом, любопытным опытом, который, возможно, пригодится ему для поступления в колледж, а если дело выгорит, поможет и оплатить учебу.

Впоследствии все журналы описывали его вознесение на голливудский олимп в таких терминах, как будто он был персонажем комикса. Он, по их выражениям, «вынырнул из мрака безвестности», «вспыхнул на голливудском небосклоне стремительным метеором», «как торнадо ворвался в кинематограф». Впрочем, примерно так он себя и чувствовал. Играть ему на удивление понравилось, мир Голливуда поначалу казался захватывающим и увлекательным по сравнению с серыми школьными буднями.

Только вот никто не предупредил его, что обратной дороги из этого мира нет. По правде говоря, сейчас это казалось ему вполне очевидным, настолько само собой разумеющимся, что он мог бы и сам об этом догадаться, но пер вое время все набирало ход так медленно, словно бы нехотя, что напоминало никак не полет метеора, а скорее полет кувырком с горы. И, как большинство персонажей комиксов, он, когда почва ушла у него из-под ног, еще на некоторое время завис в воздухе, дрыгая ногами, в надежде, что не упадет, если продолжит бежать.

Он и не представлял, что ему будет так одиноко. Нет, он был вечно окружен агентами, менеджерами, режиссерами, партнерами по съемкам, преподавателями и костюмерами, пресс-секретарями, стилистами и консультантами по имиджу. Но все они казались ему какими-то ненастоящими и, стоило прозвучать команде «Стоп! Снято!», улетучивались, точно призраки. Он пытался не терять связи со школьными друзьями, но в их отношениях произошла какая-то неуловимая перемена. Они не понимали, как с ним теперь себя вести на этой незнакомой территории, не нанесенной ни на одну карту. Слишком далеко оторвался он от их мира, в котором надо было возвращаться домой не позже определенного часа, исправно делать домашние задания и ходить на тренировки по футболу. Когда же он прекратил предоставлять им свой дом в качестве плацдарма для вечеринок, то никаких других причин встречаться друг с другом у них не осталось.

То же самое было и с новыми друзьями, с которыми он знакомился на разнообразных тусовках и приемах, и с девушками, с которыми он знакомился вообще везде. Прежде все хотели с ним общаться, потому что он был забавный и умел веселиться, а самое главное – на самом деле был хорошим парнем. Теперь же он превратился в человека, с которым все хотели общаться, потому что он был красавчик и знаменитость и у него был роскошный дом или потому что им тоже хотелось того же и они думали, что он может помочь им всем этим обзавестись.

Поэтому, когда не было съемок, он сидел дома и читал подряд все сценарии, которые присылал ему его агент, пытаясь заполнить чем-то свои дни. На вечеринках он появлялся лишь изредка, обычно для того, чтобы познакомиться с каким-нибудь новым модным режиссером или сценаристом, о котором слышал много хорошего, а когда неизбежно появлялись вездесущие папарацци, мрачно улыбался и при первой же возможности старался улизнуть. Он читал столько книг, сколько не читал за все время учебы в школе. Он заказывал столько пиццы, что хватило бы накормить небольшой город. Он до одурения резался в компьютерные игры. Он завел себе поросенка и бо́льшую часть времени проводил в его компании у бассейна.

А потом его имейл случайно попал к ней.

Так он открыл для себя возможности Интернета. В его анонимности было что-то пьянящее. Внезапно его прошлое превратилось в чистый лист. Она знала о нем не больше, чем он о ней. Он перестал быть Грэмом Ларкином и превратился просто в GDL824. За этой безликой аббревиатурой мог скрываться кто угодно, сотня самых разнообразных семнадцатилетних подростков: как страстный любитель футбола, так и чемпион по шахматам, как хулиган, тайком покуривающий в кустах за школой, так и вундеркинд, перемахнувший через несколько классов и учащийся на втором курсе медицинского колледжа. Он с одинаковым успехом мог быть коллекционером бабочек, бейсбольных наград или разбитых девичьих сердец. Он мог быть фанатом рок-звезд, звезд тенниса или бесчисленных звезд на ночном небе. Он мог быть фанатом Грэма Ларкина, если уж на то пошло.

Словом, он мог быть кем угодно.

Вот уже несколько недель, с тех пор как началась подготовка к съемкам его нового фильма – на сей раз ему предстояло играть в мелодраме, чтобы продемонстрировать свои таланты в амплуа романтического героя, – он пытался сосредоточиться на студии в Лос-Анджелесе. Однако мыслями он был на другом конце страны. После того как она обмолвилась, что живет в штате Мэн, Грэм поймал себя на том, что с жадным любопытством читает обо всем, что с ним связано, как будто это была какая-то экзотическая страна.

«А ты знаешь, что официальная ягода штата Мэн – черника? – написал он ей однажды ночью. – И самое главное, что официальный десерт штата – вупис?»

«Я понятия не имею, что такое этот твой вупис, – написала она тогда ему в ответ. – А я работаю в кондитерской. Так что мне кажется, ты его просто выдумал».

«А вот и не выдумал, – ответил он. – Я вообще представлял себе, что во всех городах Мэна тротуары вымощены вуписами».

«Только не у нас в Хенли», – ответила она, и он почувствовал себя замурованным в шахте рудокопом, которому в кромешной тьме вдруг забрезжил еле уловимый лучик света.

Всего за несколько дней до этого ассистентку, отвечавшую за выбор места для натурных съемок, уволили с треском, когда выяснилось, что Северная Каролина, где по графику они должны были снимать в июне, подверглась налету саранчи. Узнав, что она умудрилась прохлопать нашествие крылатых тварей, как часы повторяющееся каждые тринадцать лет, режиссер пришел в бешенство, Грэм же тайно потирал руки.

Он предложил перенести съемки в Хенли, подчеркнув, что там имеется все, что им необходимо: сувенирные лавки, живописная бухта, каменистый пляж. Он расписывал этот городок так, будто сам неоднократно там бывал. На самом деле в последнее время он настолько часто о нем думал, что у него в самом деле было такое ощущение.

Тем не менее режиссера пришлось уламывать, и в конце концов Грэм вынужден был повести себя так, как, по мнению всех окружающих, и полагалось вести себя звезде его уровня: капризно, требовательно и высокомерно. Он сыпал угрозами и воинственно размахивал телефоном. И к его изумлению, это сработало. Отправленные на разведку новые ассистенты доложили, что город и в самом деле как нельзя лучше подходит в качестве места для съемок. Были получены все разрешения и проведены все необходимые согласования. Вторая съемочная группа заранее выехала на съемку общих планов. А Грэму и его коллегам предстояло провести четыре недели в отеле «Хенли-инн», от которого было всего три четверти мили до единственной в городе кондитерской.

Даже если бы его личная жизнь не была лакомым кусочком для журналистов и он не опасался дать пищу для слухов и домыслов, Грэм все равно ни за что не признался бы никому в том, почему ему так отчаянно нужно попасть в Хенли. В лучшем случае его сочли бы чокнутым. В худшем – маньяком.

А истина заключалась в том, что он неожиданно для самого себя по уши влюбился в девушку, которую никогда не видел. Мало того – он даже имени ее не знал.

Он понимал, что это смешно. Если бы ему попался сценарий с подобным сюжетом, он сказал бы, что так не бывает.

Но это никак не меняло его чувств.

Наверное, проще было бы ничего не придумывать, а попросить ее о встрече. Но вдруг она не испытывала к нему ничего такого? Вдруг она видела в нем просто друга по переписке? Сейчас у него хотя бы был предлог для появления в городе.

Ведь нужно же им было где-то снимать свой фильм.

Съемка сцен с участием Грэма была назначена только на завтра, и когда он сказал Гарри Фентону, своему стремительно лысеющему менеджеру, что хочет приехать на место заранее, вид у того стал озадаченный.

– Ты же никогда никуда не приезжаешь заранее, – сказал он, но Грэм лишь пожал плечами.

– По сценарию я прожил здесь всю свою жизнь, так что мне необходимо освоиться, чтобы полностью вжиться в роль, – заявил он, повторив как попугай слова одного своего напыщенного коллеги, с которым они вместе играли в трилогии «Цилиндр». Пожалуй, Грэма Ларкина он научился играть так же талантливо, как и все свои остальные роли.

Увидев вывеску кондитерской, Грэм слегка замедлил шаг. Он затылком чувствовал репортеров. Они шли за ним по пятам, точно стая голодных акул. Солнце пригревало плечи. Футболка уже начинала липнуть к спине. Навстречу ему шла тоненькая рыжеволосая девушка, и когда Грэм посмотрел на нее, в ответном взгляде ее зеленых глаз ему почудился безмолвный упрек. Он так зациклился на том, чтобы попасть в этот город, что ему совершенно не пришло в голову, что здесь ему могут быть вовсе не рады. Он снова взглянул на нее, и на этот раз она улыбнулась, но у него возникло такое чувство, будто эта улыбка – что-то вроде оценки, которую она вынесла ему, некое резюме, знать которое ему, пожалуй, не очень-то и хотелось.

Впрочем, теперь беспокоиться об этом было уже поздно. Он остановился перед входом и прищурился, глядя на стеклянную витрину, но отражавшееся в ней солнце слепило его. Ему отчаянно хотелось увидеть, как она выглядит, хотя он и знал, что это ничего не изменит. Он очень давно уже не испытывал ни к кому таких чувств. Его звездный статус был чем-то вроде золотого ключика: он мог нести несусветную чушь или унылую нудятину, мог вообще ничего не говорить – и все равно нравиться девушкам. Но вместо того чтобы придавать уверенности, такое положение вещей подрывало его решимость, потому что не существовало способа оценить, как к нему относятся на самом деле.

До сих пор. Потому что Грэм точно знал: этой девушке, которую он никогда в жизни не видел, он нравится. Не его звездный имидж, а он сам.

И она тоже ему нравилась.

Он толкнул дверь и, когда звякнул колокольчик, опустил голову, так что его лицо оказалось скрыто козырьком бейсболки. Покупателей в кондитерской не было, и он старательно не отрывал взгляда от черно-белых квадратиков пола, пока не очутился перед прилавком. Те времена, когда он испытывал робость перед девушками, давно остались в прошлом, однако сейчас его охватило необъяснимое волнение, и он не сразу смог заставить себя поднять на нее глаза.

Когда он наконец решился, то с облегчением увидел, что она вполне симпатичная, с миндалевидными глазами и длинными темными волосами. Впрочем, это обстоятельство он отметил мимоходом. Куда больше его занимали слова, вышитые на кармашке футболки.

«Элли, – подумал он, наконец-то узнав, что скрывалось за инициалами. – Элли О’Нил».

Она с волнением смотрела на него. Лицо ее выражало смесь потрясения и восторга. Кивнув ей, он подошел к витрине с мороженым и сделал вид, как будто выбирает. Но на самом деле он прокручивал в голове тот диалог между ними, когда он несколько недель назад в шутку отправил ей письмо-анкету с вопросами о разных вещах, которые нравятся больше всего.

«Ну уж нет, не буду я ее заполнять, – написала она в ответ. – Ни за что не поверю, что тебе позарез необходимо знать, какой сорт мороженого я больше всего люблю».

«Еще как необходимо, – ответил Грэм. – Ты не представляешь, как много это о тебе говорит».

«Ну-ка, ну-ка… – написала она. – Если я скажу, что люблю мороженое с орехами, значит у меня трудные времена. Если скажу, что люблю ванильное, значит я зануда…»

«Примерно в этом духе, – ответил он. – Я лично люблю фруктовый лед. Что это обо мне говорит?»

«Что у тебя отличный вкус, – был ее ответ. – Я тоже его люблю».

Она подошла к нему и остановилась перед витриной с другой стороны.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросила она, и он со страхом уловил в ее голосе знакомые нотки. Это был тот самый медоточивый тон, каким разговаривали многие агенты и менеджеры в Голливуде. Он криво улыбнулся ей, но ничего не сказал, и она хихикнула. У Грэма засосало под ложечкой.

– Мне фруктовый лед, пожалуйста, – сказал он и отважился бросить взгляд в ее сторону, надеясь, что она поймет, кто перед ней.

Но она лишь кивнула и потянулась за стаканчиком, и он понял, что этого было недостаточно. Ну разумеется, недостаточно. Он принялся лихорадочно соображать, как бы еще дать понять ей, что это он, что бы такое упомянуть из их переписки, какую понятную только им двоим шутку ввернуть, но тут за спиной у него послышался громкий стук – кто-то из фотографов задел камерой витрину, – и Грэм понял, что, наверное, сейчас не самый подходящий момент.

– Вот увидите, вам здесь понравится, – прощебетала она, протягивая ему мороженое. – Летом у нас очень здорово.

Тон у нее был легкомысленный и неприкрыто кокетливый, и Грэму пришлось напомнить себе, что несправедливо ожидать от нее, что она должна оказаться совершенно не такой, как все остальные девушки. Как только она поймет, кто он – кто он на самом деле, – все встанет на свои места, а до тех пор не имеет смысла удивляться тому, как она игриво перекинула волосы за спину, накладывая ему мороженое.

– Правда? – Он положил на прилавок десятку и жестом показал, что сдачи не надо. – А есть тут у вас какое-нибудь хорошее место, где можно поужинать?

– «Омаровая верша», – чуточку жеманно улыбнулась она. – Обожаю этот ресторан.

Грэм кивнул.

– Что ж, – сказал он, – в таком случае приглашаю вас туда сегодня вечером.

– Меня? – словно не веря своим ушам, переспросила она. – Это не шутка?

– Нет, не шутка, – подтвердил он и улыбнулся своей голливудской улыбкой, той самой, которая в прошлой жизни вовсе не была особенно неотразимой, но теперь каким-то образом обрела любопытное свойство заставлять сердца девочек-подростков таять.

– С удовольствием! – практически взвизгнула она.

Он кивнул, и повисла неловкая пауза. До него не сразу дошло, что, наверное, нужно договориться о времени.

– Ну что, встретимся там часиков в девять?

Она явно смутилась:

– Думаю, в девять они уже закроются.

– А-а, – кивнул Грэм. – Тогда в семь тридцать?

Она кивнула и протянула ему пластмассовую ложечку. Он не сразу взял ее; должно быть, сказывалась бессонная ночь в самолете, потому что на него вдруг резко навалилась усталость. Где-то в глубине души непонятно с чего начал грызть червячок разочарования. Ведь ему так сильно этого хотелось. Оказаться в этом городке, с этой девушкой. Она была не только симпатичной, но и очень славной, к тому же явно горела желанием пойти с ним на свидание. На что еще он рассчитывал?

Грэм воткнул ложечку в мороженое, которое уже начало подтаивать, и вскинул стаканчик в прощальном жесте. Она помахала рукой в ответ. Он развернулся и был немедленно встречен ураганом фотовспышек из-за стекла витрины. На краткий миг Грэм закрыл глаза, но вспышки все не угасали, и он уже не мог различить ничего, кроме их ослепительного света.

* * *

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: воскресенье, 9 июня 2013 11:11

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: на что похоже счастье

Смена времен года

3

Каждый раз, оказываясь внутри их сувенирной лавки, носившей название «Радостные мысли», Элли думала, что это все равно что заглянуть в голову ее матери. Какой бы то ни было порядок, равно как и главная идея, в ней попросту отсутствовал. Когда восемь лет назад мама купила эту лавку, здесь продавалась главным образом мебель и предметы домашнего декора, а в витринах красовались свечи, кольца для салфеток и вазы всех мастей и калибров. Предыдущая владелица, удалившись от дел, перебралась во Флориду, подальше от суровых мэнских зим, но Элли была совершенно уверена, что она пришла бы в ужас, увидев, во что превратилось ее детище.

Теперь тут царил вечный кавардак. Весь магазинчик был размером не больше школьного класса, но так забит вещами, что казался еще меньше. Они по-прежнему торговали подставками под столовые приборы и мельничками для перца, торшерами, подушками и прочей разнообразной утварью, но теперь появились еще и книги, винтажные игрушки и банки с тянучками. Также у них можно было купить открытки, футболки и купальники, пляжные мячи и настольные игры.

И разумеется, омаров. Не настоящих, хотя Элли едва ли удивилась бы, наткнувшись посреди этого бедлама на садок с ракообразными, а сделанные в виде омаров чашки и чайники, брелоки, закладки и ветряные колокольчики. Был здесь даже гигантский плюшевый омар, который вот уже несколько лет пылился в дальнем конце магазина. Размером он был с хорошую обезьяну и своими блестящими черными глазами и развесистыми усами напугал не одного ничего не подозревающего ребенка, неосторожно выскочившего из-за угла.

Квинн вечно порывалась все тут упорядочить, а Элли нравился здешний хаос. Она практически выросла в этом магазине; он был для нее чем-то вроде продолжения их дома, наподобие захламленного чулана или набитого сокровищами чердака. Мама многие годы лелеяла надежду расшириться и каждое утро зависала перед мутной соседской витриной. Когда-то там располагалось агентство недвижимости, но последние несколько лет помещение пустовало. Впрочем, для расширения нужны были деньги, а их никогда не было. В последнее время им с трудом хватало даже на то, чтобы поддерживать в жилом состоянии давно требующий ремонта дом. Так что их магазинчик захламлялся все больше и больше. Покупатели, впрочем, не возражали, и Элли тоже.

Она прибегала сюда после школы, делала домашнее задание карандашами в форме омаров, примостившись на антикварном капитанском сундуке; ждала, пока мама не закроет магазин; сидя у окна, слушала, как бьется о скалы прибой в конце улицы. Но больше всех вещей в магазине ей нравилась коллекция рамок, выставленных на полке в дальнем углу. Они были всевозможных форм, размеров и цветов, одни сделаны из серебра, другие из дерева, третьи из обкатанного морем стекла, четвертые украшал изящный узор. И в каждой рамке вместо фотографии было вставлено какое-нибудь стихотворение.

Несколько лет назад, зимним днем, когда за окном мела метель и в магазине было тихо и пусто, мама оставила Элли одну, а сама отправилась на улицу за горячим шоколадом. Пока ее не было, Элли принялась разглядывать фотографии в рамках – черно-белые снимки счастливых людей с широкими белозубыми улыбками. Там были парочки, не сводящие друг с друга глаз, родители, держащие за руки ребятишек, семьи, наслаждающиеся пикниками, катающиеся на лодках и гуляющие по лесу. Переводя взгляд с фотографии на фотографию, Элли насчитала ровно четыре снимка отцов с дочерьми на закорках и ноль снимков матерей с дочерьми.

В ту зиму ей было восемь лет – достаточно много, чтобы понимать, что в Вашингтон они больше не вернутся, но достаточно мало, чтобы твердо помнить отцовское лицо, которое увертливой рыбкой то выныривало из глубин памяти, то исчезало вновь. Поэтому, глядя на фотографии этих счастливых лиц на стенах магазина, она почувствовала, как в душе у нее что-то перевернулось.

К тому времени, когда мама вернулась, держа в каждой руке по дымящемуся стаканчику с горячим шоколадом, Элли успела методично вытащить все до единой фотографии из рамок и теперь была занята тем, что одну за другой тщательно рвала их на мелкие кусочки и отправляла в мусорку. Раскрасневшаяся от мороза мама застыла на пороге, недоуменно глядя на нее, потом молча поставила стаканчики и размотала шарф. Ни слова не говоря, она подошла к стойке с игрушками, сняла с крючка нераспечатанную упаковку фломастеров и протянула ее Элли.

– У меня такое чувство, что у тебя все равно получится лучше, – только и сказала она.

С тех пор в рамках поселились творения Элли – разноцветные деревья, лодки и омары, нарисованные на картонных квадратиках. Став старше, она переключилась на поэзию, и место рисунков заняли отрывки из любимых стихов, выведенные ее убористым почерком. Покупатели начали задерживаться в этом углу, внимательно изучая содержимое полок, погруженные в слова, и мало-помалу стихи стали привлекать своих клиентов. Те, которые были посвящены штату Мэн, туристы раскупали практически сразу же, стоило их вывесить, а однажды, побывав в гостях у своего одноклассника, Элли увидела, что в рамку, которую его мама купила у них несколько месяцев тому назад, семейную фотографию до сих пор не вставили. Тем не менее она висела в передней, обрамляя стихотворение Уистена Хью Одена, любимого поэта Элли.

Когда Элли вошла в магазин, мама как раз распаковывала коробку с рамками, и едва Элли увидела их поближе, как тут же расхохоталась:

– Это же не…

– Вижу, – простонала мама. – Они прислали не те рамки.

– Может, для сувенирной лавки где-нибудь в Мэриленде они и сгодились бы.

– Кому может понадобиться рамка с крабом?

– А с омаром? – закатила глаза Элли.

– Эй, – ухмыльнулась мама, – не надо обижать омаров. Они наш хлеб с маслом. Фигурально выражаясь. – Она принялась запаковывать рамки обратно, оборачивая каждую бумагой. – Ты что так припозднилась? Небось тоже глазела на кинозвезд, как и все остальные в этом городе?

Элли поколебалась, потом покачала головой:

– Я уже собралась уходить, а тут Квинн устроила небольшой коктейльный взрыв. Пришлось помочь ей прибраться.

– Ясно. – Мама отодвинула коробку в сторону. – А я давно тебе говорю, чтобы ты работала только здесь. У нас тут всегда чистота и порядок.

Элли демонстративно скосила глаза на расставленные как попало товары, отчего магазин больше напоминал лабиринт, и они обе рассмеялись. Впрочем, шутка про вторую работу была шуткой лишь отчасти. Когда несколько месяцев назад Элли начала подрабатывать в «Карамельной крошке», мама отнеслась к ее затее без восторга.

Они с трудом сводили концы с концами, сколько Элли себя помнила. Пока она была помладше, это, как ей казалось, не имело никакого значения. У них с мамой было все, что нужно. Но предстоящий школьный год был последним, а это значило, что неминуемо надвигается поступление в колледж, а вместе с ним и неподъемная плата за обучение. Элли не хотелось довольствоваться бесплатным местным колледжем. Она мечтала о Лиге плюща, поэтому они уже начали прицениваться к займам. Кипа рекламных буклетов, испещренных колонками цифр и значками процентов, набранными мелким шрифтом, на мамином столе росла и росла. Одного этого было достаточно, чтобы Элли чувствовала себя виноватой, а сердце у нее начинало тревожно колотиться всякий раз, когда разговор заходил на эту тему.

Но несколько месяцев назад она узнала, что ее приняли на летний поэтический курс в Гарварде. Пробиться туда было совершенно невозможно. Элли и документы-то подала исключительно смеха ради, увидев объявление о наборе на доске объявлений перед кабинетом английского языка. У нее и в мыслях не было, что она может войти в число пятнадцати старшеклассников со всей страны, которым предстояло провести первые три недели августа в стенах Гарварда, изучая поэзию. Правда, стоимость программы была больше двух тысяч долларов, и ни стипендий, ни субсидий не предполагалось.

В тот вечер, когда она рассказала об этом маме, то увидела в ее взгляде сомнение.

– Я понимаю, что это отличная возможность, – начала мама, тщательно подбирая слова. – И я очень горжусь, что ты прошла. Но…

Элли не дала ей договорить. Слишком это было невыносимо.

– И мне дали стипендию, – услышала она собственный голос и с облегчением увидела, как мамины глаза снова зажглись радостью, а озабоченность сменилась искренней гордостью.

– Ну еще бы тебе не дали, – сказала она, обнимая Элли. – Я так за тебя рада!

Дать окончательный ответ, приедет она или нет, Элли должна была к концу мая. К тому времени на ее сберегательном счете было ровно сто семьдесят восемь долларов и двадцать четыре цента – и ни единой идеи, как собрать недостающую сумму до начала курса. Но она все равно отправила им анкету, поставив галочку в квадратике рядом со словами «Да, я буду участвовать».

Работа в «Карамельной крошке» подвернулась очень кстати. Но, по подсчетам Элли, всех ее заработков к концу лета должно было со скрипом хватить лишь на половину суммы. Квинн предложила одолжить ей часть денег, но Элли, хотя и была благодарна подруге за этот жест, понимала, что на самом деле всерьез рассчитывать на нее не стоит. Деньги утекали у Квинн между пальцев с катастрофической скоростью. Зарплату она умудрялась спустить в тот же день, когда ее получала; через несколько часов интернет-шопинга от денег оставался один пшик.

И все же до смерти не хотелось уступать свое место на курсе какой-нибудь фифе из богатой семьи, у которой не было необходимости все лето вкалывать ради этого на двух работах. Она просто не могла не поехать – и не могла попросить маму добавить ей денег до нужной суммы, когда они и так с трудом держались на плаву. Нет, мама бы не отказала, и от этого было только хуже. Не важно, на что ей пришлось бы пойти ради этого: продать магазин, пожертвовать почку, ограбить банк – мама расшиблась бы в лепешку, лишь бы раздобыть эти деньги, и именно поэтому Элли ни за что не стала бы ее просить.

С тех пор как занятия в школе закончились, она вообще перестала бывать дома, с одной работы отправлялась прямиком на другую, а по вечерам подрабатывала, присматривая за соседскими детьми. Неожиданно напавший на нее трудовой пыл явно тревожил маму, которая считала, что дочь лишает себя летнего отдыха.

– Тебе ведь шестнадцать лет, – говорила она. – Ты должна гулять до упаду и влипать в неприятности.

– Мне и так неплохо, – твердила Элли в ответ.

Сейчас, стоя напротив матери по другую сторону прилавка и слушая, как ветер из окна с мелодичным звоном перебирает нити ветряных колокольчиков, Элли была совершенно уверена, что вот-вот начнется очередной виток той же самой дискуссии, которая в последнее время повторялась по замкнутому кругу, как заезженная пластинка. Впрочем, судя по выражению маминого лица, она горела желанием обсуждать этот вопрос ничуть не больше, чем Элли. Обеим не хотелось разговаривать на эту тему, обеим не хотелось спорить.

Поэтому, когда входная дверь с грохотом распахнулась, Элли с облегчением повернула голову. Квинн не сразу появилась из-за футболок, которые висели перед кассой, а когда она показалась, Элли увидела, что на щеках подруги пылает румянец.

– Так, – произнесла та и вскинула руки, как будто собиралась произвести ими магические пассы. – Так, так, так.

Мама перегнулась через прилавок и посмотрела на Элли:

– У нее что, нервный срыв?

– Дело серьезное, миссис О, – заявила Квинн, плюхнувшись в голубое кресло-мешок. – Можно сказать, вопрос жизни и смерти.

– У тебя все в порядке? – поинтересовалась мама без особого, впрочем, беспокойства в голосе.

Элли и Квинн дружили с пятилетнего возраста, и за это время О’Нилы привыкли к склонности Квинн все драматизировать. Понятие вопроса жизни и смерти Квинн трактовала несколько шире, чем все остальные.

– Так, – еще раз повторила Квинн. Глаза у нее были широко раскрыты. – Я иду на свидание с Грэмом Ларкином.

Смысл этого объявления дошел до них не сразу, и на какое-то время в магазине повисла тишина. Когда Квинн произнесла его имя, Элли с изумлением поняла, что из памяти у нее не выходят его невероятные глаза, и несколько раз поморгала, чтобы избавиться от непрошеного воспоминания. Мама за прилавком озадаченно пожала плечами.

– С каким еще Грэмом Ларкином? – спросила она и немедленно удостоилась сурового взгляда Квинн.

– Грэм Ларкин – одна из величайших мировых звезд, – заявила та.

Элли рассмеялась при виде маминого лица, судя по выражению которого это имя ей ровным счетом ни о чем не говорило.

– Он играл в той трилогии про волшебников, – пояснила она. – А теперь играет в фильме, который они снимают здесь.

– И ты идешь с ним на свидание? – уточнила мама у Квинн. Та утвердительно кивнула в ответ. – Я с утра не выходила на улицу. Там что, толпами бродят звезды в поисках кого-нибудь, кого можно было бы пригласить на свидание?

– Он зашел в «Карамельную крошку», – пояснила Элли. – И видимо, счел Квинн по меньшей мере такой же соблазнительной, как мороженое. Кстати, кто присматривает за магазином?

Квинн пренебрежительно взмахнула рукой, как будто это было совершенно не важно.

– Я оставила там Девона, – сообщила она. – Он сказал, что один прекрасно справится. Мне нужно, чтобы ты помогла мне навести красоту.

Элли против воли посочувствовала бедному Девону Александеру, который вот уже несколько лет был безнадежно влюблен в Квинн и, скорее всего, понятия не имел о том, что согласился остаться один в магазине в самое горячее время ради того, чтобы она смогла привести себя в порядок перед свиданием с кинозвездой.

– Что ж, – произнесла мама, взяв с прилавка красный резиновый мячик и рассеянно вертя его в руках, – ты обратилась по адресу. Моя дочь обладает массой разнообразных талантов, но ее умение одеваться затмевает все остальное…

– Очень смешно, – скривилась Элли, оглядывая свой наряд, состоящий из джинсовой юбки, белой майки без рисунка и черных резиновых шлепанцев; из этого наряда она не вылезала в летние месяцы.

– Она нужна мне для моральной поддержки, – заявила Квинн, вскакивая с кресла. – Ничего, если она уйдет сегодня пораньше?

– Я только что пришла… – запротестовала было Элли, но мама уже согласно кивала.

– Все в порядке, – сказала она, продолжая жонглировать красным мячиком. – Серьезно. Не можем же мы отпустить Квинн на свидание с кинозвездой мирового уровня, не приложив к этому свою руку, верно?

Она явно подтрунивала над Квинн, но та была слишком возбуждена, чтобы уловить насмешку.

– Вот именно, – подтвердила Квинн, покачиваясь туда-сюда. Было видно, что она на взводе и с трудом стоит на месте. – Ну то есть дело-то серьезное. Видели бы вы, какая куча журналистов толпилась сегодня возле магазина. Я просто не представляю, что будет вечером…

Мама упустила мячик, он упал на пол и, отскочив от корзины с масками, ластами и дыхательными трубками, укатился в угол.

– Журналисты, говоришь?

– Да, целая толпа! – возбужденно воскликнула Квинн. Элли застыла на месте и принялась разглядывать деревянные половицы у себя под ногами, чтобы не встречаться взглядом с мамой. – Сейчас они торчат рядом со съемочной площадкой, но вечером как пить дать за ним увяжутся. – Она помолчала, не замечая напряженных лиц своих собеседниц. – Папарацци в Хенли! Дурдом, да?

– Угу. – Элли покосилась на маму. – Дурдом.

– Да уж… – К маме вернулось самообладание. – А ты так непредусмотрительно собралась стать каким-то жалким морским биологом. С этой точки зрения тебе куда полезнее было бы получить приглашение на ужин от кита.

– Они же понятия не имеют, о чем говорить с девушкой, – рассмеялась Квинн.

– Значит, придется тебе довольствоваться кинозвездой, – улыбнулась мама. – Смотри только, осторожнее с фотографами, ладно?

– Обязательно, – ответила Квинн. – Я прочитала достаточно желтых журналов, чтобы понимать, что не стоит напяливать короткую юбку.

– Это не совсем то, что я имела в виду, – сказала мама. – Но ты права. Тебе нужно хорошо продумать, в чем ты пойдешь на это свидание. Твой консультант по костюмам официально свободен до самого вечера.

– Спасибо, миссис О!

Квинн схватила Элли за запястье и потащила к выходу, без умолку треща о куче дел, которые надо успеть сделать. Но когда они были уже у самой двери, Элли выдернула руку и бросилась обратно к кассе.

– Спасибо, мама, – сказала она и порывисто обняла мать.

– Не за что, – прошептала та в ответ. – Я очень рада, что на ее месте оказалась не ты.

Элли снова вспомнила глаза Грэма Ларкина, такие настороженные и печальные, и то, как он остановился перед входом в магазин, ссутулившись и низко надвинув бейсболку на лоб, будто чувствовал крадущихся за ним по пятам фотографов, терпеливых и безжалостных, как снайперы. Она покосилась на Квинн, которая от нетерпения чуть ли не пританцовывала на пороге, и ей вдруг подумалось, как же все это сложно – не только фотографы и киношники, но и такой вот случайный взгляд, точно вопрос, на который нет ответа. Внезапно ей вдруг отчаянно захотелось пойти домой и написать письмо, отпустить свои мысли в свободное плавание, точно послание в бутылке, точно стихи в рамках для фотографий.

Она обернулась и кивнула маме.

– Я понимаю, – сказала она. – Я тоже.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: воскресенье, 9 июня 2013 15:02

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: Re: на что похоже счастье

Встречаться с новыми людьми

4

Подсвеченная лучами заходящего солнца, вода в бухте казалась золотистой. По дороге на ужин Грэм завернул на пляж, время от времени останавливаясь, чтобы подобрать какой-нибудь камешек, взвесить его на ладони и снова выпустить из пальцев. Весь день запах океана не давал ему покоя, манил к себе.

Мимо прошла парочка докрасна обгоревших туристов со складными шезлонгами под мышкой. Ни один из них даже не посмотрел в его сторону, и Грэм ощутил приступ радости. Когда на экраны только вышел его первый фильм, дело обстояло с точностью до наоборот: всякий раз, когда кто-то узнавал его на улице, это вызывало у него ликование, как будто ему пожаловали рыцарское звание: Грэм Ларкин, Известная Личность. Но теперь – теперь сердце у него ёкало, когда его не узнавали, от восторга анонимности, которая в последнее время стала для него редкой роскошью.

Он взглянул на часы и понял, что уже почти опаздывает, но, вместо того чтобы вернуться на дорогу, повернулся лицом к океану и стал смотреть, как играет на воде золотистая рябь. На горизонте еще виднелись несколько лодок, черные силуэты на фоне закатного неба, и Грэму вдруг ужасно захотелось тоже оказаться там, в море.

Однажды, когда ему было восемь лет, они с отцом поехали на рыбалку на озеро. Он помнил, как они сидели вдвоем в маленькой лодке, в оранжевых спасательных жилетах, из которых не было видно шеи. Три дня они раз за разом забрасывали удочки, но клева не было. Папа без конца извинялся, как будто это он был виноват в том, что озеро не желало делиться с ними своими дарами, и под конец третьего дня совершенно сник. Совместная вылазка была его идеей. Когда-то такую же ему устроил его собственный отец, и он несколько месяцев кряду без умолку рас сказывал Грэму, сколько рыбы они наловят.

– Думаешь, нам удастся поймать лосося? – спросил Грэм, но папа покачал головой.

– Лосося вряд ли, – сказал он. – Его трудно найти. Форель. Мы наловим гору форели. Вот увидишь.

Он был настолько в этом уверен, что они ничего не захватили на ужин, поэтому накануне вечером обошлись вяленым мясом и копченым сыром из неприкосновенного запаса, отмахиваясь от комарья под аккомпанемент стрекота сверчков. В тот последний день они почти уже готовы были сдаться, когда Грэму пришло в голову насадить на крючок ломтик вяленого мяса. Папа сидел впереди, и его лицо просветлело.

– А идея неплохая, – похвалил он, отрывая кусочек мяса.

У Грэма клюнуло первым. Это была радужная форель, которая дергалась и билась на крючке, пока папа помогал ему вытаскивать ее. После этого дело пошло споро. Папа выудил еще три форели, а потом Грэм поймал небольшого карпа. Начинало смеркаться, и вода вокруг них стала непроницаемо темной, но никому не хотелось останавливаться. Это было какое-то волшебство, этот последний предзакатный час, обеспечивший им улов, которого хватило бы на три дня, и воспоминания, которых хватило бы на все выходные.

Когда в сгущающихся сумерках поплавок у Грэма заплясал в последний раз, он выдернул удочку и обнаружил на крючке небольшого лосося, глянцевого и серебристого.

– Ты был прав, а я нет, – с ухмылкой сказал отец. Он сидел в лодке, сжимая пустую упаковку из-под вяленого мяса, и глаза у него сияли. – Выходит, неправильная наживка может привлечь правильную рыбу.

Рыбачьи лодки уже давно остались позади, а Грэм все раздумывал над этими словами, шагая по направлению к городу. Возможно, именно так и вышло у него с Элли. Он отправил письмо в поисках форели, а вместо нее выудил лосося. Эта мысль против воли вызвала у него улыбку, хотя он подозревал, что такой девушке, как Элли, может не понравиться сравнение с рыбой.

Миновав трейлеры киношников, тихие и темные, он одернул футболку. Они уже отсняли несколько сцен в павильоне в Лос-Анджелесе, но выезд на натуру, особенно в такое место, как Хенли, всегда вызывал в группе оживление, и Грэм против воли поддался этой всеобщей атмосфере. Последние два года он играл одного и того же персонажа и работал с одними и теми же актерами, так что смена обстановки была очень кстати. Новый режиссер, новый сценарий, новая партнерша – все это вновь напомнило ему о том, почему он так любит играть. Это был своего рода вызов самому себе – внезапно получить напрокат чью-то чужую кожу и попытаться вжиться в нее.

От пляжа до «Омаровой верши» было рукой подать; Грэм уже видел вывеску. Только что пробило половина восьмого, значит Элли, скорее всего, уже ждала его. Под дверями караулила группка фотографов, которых выдавала темная одежда, как бы они ни старались изображать из себя туристов. Неподалеку виднелись несколько мотоциклов; Грэм уже не раз становился объектом преследования папарацци, когда пытался незаметно ускользнуть из какого-нибудь клуба или ресторана. Все эти погони казались ему глупостью, и хотя он понимал, что у бульварных репортеров просто такая работа, методы их не вызывали у него уважения, а люди, которые с жадностью поглощали весь этот бред, – тем более. По правде сказать, он не представлял, кому может быть интересно о нем читать. Он был всего лишь семнадцатилетним парнем чуть смазливее среднего, который время от времени выбирался поужинать в ресторан с какой-нибудь симпатичной девушкой и неплохо играл в кино, но бо́льшую часть времени сидел дома с книжками и своим поросенком.

Увидев, что он приближается, репортеры нацелили на него камеры и принялись выкрикивать его имя. Грэм пригнул голову и стал пробираться между ними. На этот раз их было меньше, всего четверо или пятеро самых упорных; у остальных, видимо, хватило соображения заняться поисками места для ужина или просто остаться у себя в номере смотреть телевизор. Защелкали затворы фотоаппаратов; репортеры начали забрасывать его вопросами, один другого бесцеремоннее.

– Кто эта девушка, Грэм? – выкрикнул один из них, бритый наголо верзила с бриллиантовой серьгой в ухе. В его гладкой бледной лысине отражалось заходящее солнце. – Это ваше первое свидание? Что по этому поводу думает Оливия? Вы с ней официально встречаетесь?

Он молча протиснулся мимо них и на пороге ресторана был встречен толстяком с громадными ручищами и аккуратно подстриженной бородкой.

– Джо Габриэль, – представился тот, протянув ему похожую на лопату ладонь для рукопожатия. – Хозяин ресторана. Послушай, приятель, ты любишь омаров?

Грэм кивнул, опешив от неожиданности.

– Отлично, – сказал Джо. – Тогда заглядывай к нам почаще, пока ты у нас в городе, а я уж позабочусь о том, чтобы эти клоуны держались отсюда подальше. Договорились?

– Договорились, – отозвался Грэм, пытаясь высмотреть в зале у него за спиной Элли.

Стены ресторана были увешаны видавшими виды буйками, старыми корабельными часами, рыболовными сетями, собранными в фестоны, и живописными полотнами, на которых были изображены рыбацкие шхуны, омары и киты. В самом уголке, под огромным чугунным якорем, который, казалось, только что сняли с рыбачьей лодки, Грэм увидел знакомый затылок, эти темные волосы, собранные в хвост у основания шеи. Все остальные столики вокруг пустовали, и он мысленно поблагодарил Джо за то, что тот расчистил плацдарм. Трудно было представить себе что-то хуже, чем пытаться вести личный разговор, когда тебя со всех сторон украдкой снимают на мобильники.

Джо указал ему на столик, на случай если Грэм не уверен, куда идти, и скрылся в кухне. Но Грэм остался стоять на месте, охваченный внезапной нерешительностью. И дело было не в том, что она разочаровала его, нет. Речь не шла о разочаровании. Она была несомненной красавицей. Просто с тех пор, как Грэм вышел из кондитерской, он никак не мог разобраться в своих чувствах по поводу сегодняшнего вечера. Он ведь столько времени мечтал о встрече с ней. Они так долго переписывались. Неужели он не должен испытывать бо́льшую радость? Восторг? Неужели он не должен испытывать… что-нибудь особенное?

Наверное, проблема была в том, что он успел прочитать слишком много сценариев с хеппи-эндом в финале. Слишком много времени провел в Голливуде. Грэм никогда раньше не влюблялся и потому не представлял, как это бывает. Может, именно так: завязываешь заочную переписку с девушкой, наслаждаешься этим общением, как не наслаждался никогда в жизни, потом встречаешься с ней лицом к лицу, она оказывается сногсшибательной красоткой, и ты считаешь себя счастливчиком.

И все-таки ему упорно казалось, что он должен был испытывать нечто большее. Должен был почувствовать что-то особенное, когда увидел ее, когда их глаза впервые встретились. Не зря же существовали все эти голливудские штампы. Наверное, это должно было быть такое чувство, которое ни с чем нельзя спутать. Как удар под дых.

– Спасибо, что пришла, – выдавил он, усаживаясь за столик, и немедленно спохватился, что, наверное, нужно было поцеловать ее, но момент был уже упущен.

Он развернул салфетку и испытующе посмотрел на нее, пытаясь сопоставить девушку, сидевшую перед ним, с той, которая писала ему о том, как она любит поэзию.

– Ну как, удалось тебе отвязаться от репортеров? – спросила она.

Голос у нее слегка дрожал. Грэм видел, что она нервничает, но не очень понимал, что с этим делать. Когда он первые несколько раз ходил на свидания с девушками, после того как его лицо стало мелькать на страницах журналов, он пытался приободрить их, уговаривая не нервничать, но эти уговоры всегда имели ровно противоположный эффект: они лишь еще больше запинались, краснели и смущались. Элли принялась крутить серебряный браслет, который был у нее на запястье.

– Они были не слишком наглые, – ответил он. – Никакого сравнения с лос-анджелесскими.

– Ну еще бы! – сказала она, и Грэм взял меню, пытаясь придумать способ сменить тему.

Он не очень понимал, как сказать ей, что это с ним она переписывалась последние несколько месяцев. Намекнуть? Спросить, как поживает ее мама или ее пес, упомянуть какую-нибудь случайную тему из тех, которые они обсуждали, что-то более однозначное, чем любимый сорт мороженого, к примеру ее поездку в Квебек в детстве или реферат по ирландской поэзии?

Ладони у него вспотели от напряжения. Мозг лихорадочно работал. Он-то думал, что стоит ему сесть за столик, как нужные слова найдутся сами собой. Однако сейчас что-то удерживало его, и он, обведя глазами зал, утер лоб.

– Так, и что здесь есть вкусного? – пошутил он. – Омары?

– Ну да. – Она слегка кашлянула. – Они тут фирменное блюдо.

Грэм вскинул на нее глаза и выдавил улыбку.

– Это была просто шутка, – сказал он, и она залилась багровым румянцем. – Я, пожалуй, закажу филе миньон с омарами.

– Значит, ты уже бывал в Мэне? – спросила она. – Или это твой первый раз?

– Первый раз, – ответил он. – До того как я стал сниматься, я ни разу не бывал нигде дальше Западного побережья.

– Ух ты! – сказала она. – Никогда в жизни не была в Калифорнии.

– Ты родилась здесь? – поинтересовался он, хотя и так знал ответ. Она родилась в Вашингтоне, а в Хенли переехала еще малышкой.

– Да, – ответила она, и он вскинул голову. – Как и мои родители, и родители моих родителей. Это что-то вроде нашей семейной традиции.

Грэм облокотился на стол и нахмурился.

– В самом деле? – переспросил он. – Ты прожила здесь всю жизнь?

– Ну да, – подтвердила она и посмотрела на него со странным выражением.

Прежде чем он успел что-либо сказать, появился официант с коктейлем из креветок.

– Комплимент от шеф-повара, – сказал он, но, поставив вазочку на стол между ними, почему-то не спешил уйти.

– Спасибо, – поблагодарил Грэм, и, к его удивлению, официант – долговязый горбоносый парнишка со светлыми кудрявыми волосами – ответил ему недобрым взглядом.

– Угу, – бросил он, явно изо всех сил стараясь произвести впечатление крутого парня, хотя голос у него прерывался. Развернувшись, он направился обратно к барной стойке, но Грэм успел разобрать слова: – Вообще-то, это для Квинн.

Грэм в замешательстве уткнулся взглядом в стол, пытаясь понять, что его царапнуло.

– Прости, – попыталась сгладить неловкость она. – Это все издержки жизни в маленьком городке. У нас тут все всех знают. Когда растешь с этими ребятами, они иногда могут начать строить из себя защитников… – Она осеклась, заметив выражение лица Грэма. – Что? – спросила она. – Что случилось?

– Ты… – начал он, потом покачал головой. – То есть…

– Что? – спросила она снова, недоуменно глядя на него.

– Квинн? – выдавил он наконец, и она кивнула:

– Да?

– Тебя зовут Квинн?

– Ну да, – подтвердила она, потом до нее, видимо, дошло, и она вскинула голову. – О господи. Я что, так и не представилась? Ну я даю! Прости, пожалуйста.

На лице Грэма по-прежнему отражалась напряженная работа мысли. Он пытался понять, что происходит.

– Но днем на тебе была футболка…

И снова он заметил, как в ее глазах забрезжило понимание.

– А-а, – протянула она. – Теперь мне все ясно.

Он ждал продолжения.

– Буквально перед тем, как ты зашел, у меня случилась маленькая авария с шоколадным коктейлем. – Она изобразила руками небольшой взрыв. – Поэтому мне пришлось позаимствовать футболку у моей подруги Элли.

Это имя, произнесенное вслух, оказало на него почти физическое воздействие; он словно получил удар под дых.

– Значит, ты не Элли?

Она рассмеялась:

– Нет, я Квинн.

– Значит, мы с тобой не переписывались?

Теперь настал ее черед недоуменно хмуриться.

– Э-э-э… нет.

Грэм машинально покачал головой; хотя он отдавал себе отчет в этом движении, остановиться, казалось, было не в его силах.

– Ты не Элли О’Нил, – повторил он, и она снова кивнула. – И я все это время переписывался не с тобой.

– Что? – переспросила она. – Нет. А почему ты… Постой. Значит, ты переписывался с… – Она издала пронзительный смешок. – Ты переписывался с Элли?

– Да, – ответил Грэм, чувствуя, как его лицо расплывается в неудержимой улыбке. – Слушай, прости за путаницу. Ты, наверное, думаешь, что я псих.

Квинн смотрела на него во все глаза:

– Ты и Элли!

Он кивнул, потом немного подумал и покачал головой.

– Это не совсем так, – сказал он. – Ну то есть, как ты сама понимаешь, мы с ней никогда раньше даже не встречались.

– Ты же сказал…

– Мы просто переписывались по электронной почте, так что я на самом деле с ней незнаком, – пояснил он, потом добавил: – Но хочу познакомиться.

– Просто бред какой-то. – Квинн откинулась на спинку стула. – Ничего не понимаю.

Вернулся официант, чтобы сменить тарелки, но ни один из них не притронулся к креветкам. Парень одарил Грэма еще одним недобрым взглядом, потом снова удалился. Как только он скрылся, Квинн подалась вперед.

– Значит, вы с Элли переписываетесь по электронной почте, – будничным тоном произнесла она, и Грэм кивнул в ответ.

– Несколько месяцев назад я по ошибке отправил письмо на ее адрес, она ответила, ну и, в общем, мы стали переписываться, – сказал он. – Как-то так получилось… само собой.

Она пристально смотрела на него:

– И ты решил приехать.

– Ну да, – подтвердил он. – Решил.

– В Хенли.

– Угу, – криво ухмыльнулся он. – В живописный городок Хенли в штате Мэн.

Ей понадобилась всего пара секунд, чтобы сложить два и два.

– Так, значит, вот почему всё?

– Что – всё?

– Вот почему ваш фильм решили снимать здесь?

Грэм пожал плечами, стараясь выглядеть не очень глупо:

– Вроде того.

– Ты приехал сюда, чтобы познакомиться с ней? – недоверчивым тоном переспросила она и, когда он кивнул в ответ, снова покачала головой, точно пыталась переварить эту новость. – Ничего себе, – произнесла она, как будто разговаривала сама с собой, потом повторила, на этот раз уже громче: – Ничего себе! – Она взяла в руку бокал с водой, но даже не попыталась поднести его к губам. – Нет, ну надо же, а мне даже слова не сказала. Столько времени переписываться с самим Грэмом Ларкином и не сказать мне ни словечка. – Она на мгновение закрыла глаза, затем вновь их открыла. – И все это время делала вид, что ей и дела нет до того, что ты в городе.

Улыбка сползла с лица Грэма. Он кашлянул.

– Ну, по правде говоря, она не знает, что переписывается со мной, – сказал он и поймал себя на том, что оправдывается. Потом взял со стола бокал с водой и сделал глоток.

Квинн легонько вздохнула, потом вскинула на него глаза поверх бокала:

– Да ты, скорее всего, уже ее видел. Она вышла из «Карамельной крошки» как раз перед тем, как ты туда зашел. Такая высокая. С рыжими волосами.

У Грэма ёкнуло сердце, и он опустил бокал, вспомнив девушку с зелеными глазами, которая смерила его взглядом.

– Да, кажется, я и в самом деле ее видел. – Он покосился в сторону выхода, потом усилием воли заставил себя взглянуть на свою собеседницу. – Отлично. – Он покрутил головой в поисках официанта, потом снова раскрыл меню. – Что ж, попытаюсь разыскать ее завтра.

Квинн наблюдала за ним со своего места; он почувствовал на себе ее острый взгляд и, отложив меню, поднял на нее глаза.

– Не тяни, – сказала она, и он недоуменно приподнял бровь.

– С чем не тянуть? – спросил он, пытаясь говорить спокойно. Впрочем, актер из него вне съемочной площадки был никудышный. Он видел, что она его раскусила.

– Пойди и разыщи ее прямо сейчас, – с полуулыбкой произнесла Квинн. – Не для того ты проделал весь этот путь, чтобы я заставляла тебя отсиживать тут со мной до конца ужина.

– Нет, – слабо запротестовал Грэм. – Я прекрасно провожу время.

Она закатила глаза.

– Да не парься ты так, все нормально, – сказала она и через плечо бросила взгляд на официанта, который по-прежнему маячил у входа в кухню. – Сейчас позову Девона, и он составит мне компанию. – Она подмигнула Грэму. – И я не буду возражать, если ты заплатишь за ужин.

Грэм расхохотался:

– Ты точно не обидишься?

– Точно, – заверила она, и, пока ни один из них не передумал, Грэм поднялся и вытащил из бумажника несколько банкнот.

– Она сейчас, скорее всего, дома, – сказала Квинн, кивнув в сторону окна за спиной у Грэма, где в надвигающихся сумерках уже затихала главная улица. – Такой маленький желтый домик на углу Проспекта и Сансет.

– Спасибо, – сказал он и на этот раз не забыл чмокнуть ее в щеку.

Квинн улыбнулась:

– Передай ей, чтобы с толком провела время на моем свидании.

Когда Грэм уже готов был выскочить на улицу, на пороге появился Джо.

– Я выпроводил их, – сказал он, кивая на дверь, – но они наверняка поджидают где-нибудь поблизости, так что, если хочешь сбежать, я бы на твоем месте прошел через кухню.

Грэм поблагодарил его и поспешил мимо кастрюль, в которых булькали омары, и поваров в белых куртках. Перед тем как выйти, он остановился перед Девоном, который с ошарашенным видом наблюдал за тем, как он ворвался в кухню.

– Как пройти на перекресток Проспекта и Сансет?

– Иди по Мэйн-стрит, на перекрестке с Проспектом свернешь налево, – затараторил в ответ тот. – А там уже не промахнешься.

– Спасибо, дружище, – сказал Грэм и, легонько хлопнув его по плечу, взялся за дверную ручку. – Она в твоем полном распоряжении, – кивнул он в сторону зала.

Очутившись на улице, он полной грудью вдохнул соленый воздух. Солнце уже опустилось за море, и весь мир был окрашен в различные оттенки синего. Легкий восточный ветерок растрепал волосы Грэма; шагая по дороге, он ощущал во всем теле необыкновенную легкость, движимый вперед лучшим из мотиваторов – обещанием второго шанса. Он шел мимо видавших лучшие времена домиков и пансионов, в окнах которых уже начинал зажигаться свет, и думал о рыжеволосой девушке, которую видел всего несколько часов назад, о странно внимательном взгляде, который она задержала на нем, и сердце у не го в груди бухало в такт шагам в ритме, гнавшем его вперед с удвоенной энергией.

Очутившись на Сансет-драйв, он замедлил шаг и принялся внимательно вглядываться в каждый дом. В сумерках отличить желтые от белых было нелегко, но когда он приблизился к маленькому дощатому домику в колониальном стиле, то увидел, что на террасе уже горит свет, и, еще не успев разобрать, какого он цвета, Грэм заметил девушку, уютно устроившуюся на качелях, и понял, что пришел.

Он двинулся по дорожке, ведущей от улицы к дому, и она оторвалась от книги, которую читала. Вокруг небольшого фонаря роились мошки, и слабый свет с трудом рассеивал сгущающиеся сумерки. Грэм остановился, и она вытянула шею, пытаясь разглядеть гостя. По неуверенному выражению в ее глазах он понял, что он для нее лишь тень, смутный силуэт.

Она, напротив, была прекрасно ему видна: вьющиеся рыжие волосы, мешковатая футболка с улыбающимся омаром на груди, поджатые ноги и россыпь веснушек на носу. Ему понадобилось всего одно мгновение, чтобы охватить все это взглядом, и это оказалось в точности так, как он себе представлял. Он словно получил удар под дых.

* * *

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: воскресенье, 9 июня 2013 18:08

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: Re: на что похоже счастье

Приятные неожиданности

5

Сначала не было ничего, кроме темноты за пределами террасы. Если бы не хруст гравия, Элли даже не заподозрила бы, что там кто-то есть. Она прислушалась, но тишину нарушали лишь стрекот сверчков, шелест волн вдали, да в доме у нее за спиной весело носился по комнатам пес. Она прищурилась, вглядываясь в темноту, но за пределами островка света, окружавшего ее, нельзя было различить ровным счетом ничего; однако же она чувствовала чье-то присутствие, как чувствуешь на себе чей-то взгляд в людном помещении, который отзывается настороженным покалыванием внутри, холодком, пробегающим по спине.

– Кто здесь? – произнесла она, опустив книгу на колени. Собственный голос показался ей каким-то чужим, тонким и дрожащим. Снова послышался хруст гравия, на этот раз уже ближе, но, как Элли ни вглядывалась, как ни напрягала глаза, разглядеть по-прежнему ничего не удавалось. – Квинн, это ты?

На этот раз в ответ послышалось негромкое покашливание, и Элли поняла, что это не Квинн. Она поднялась с качелей, почувствовав, как внутри шевельнулся червячок тревоги. Хенли всегда был безопасным местом, как все маленькие городки, если не безопаснее, но с приходом лета что-то неуловимо менялось в воздухе, словно сами его молекулы смещались, чтобы дать место притоку чужаков. К тому же, будь это кто-то из ее друзей или соседей, они уже давным-давно подали бы голос, а не продолжали прятаться в темноте.

– Прости, я не хотел тебя напугать, – послышался низкий мужской голос, и на лужайке показался размытый силуэт. – Это… всего лишь я.

Он сделал несколько шагов в ее сторону и вдруг, точно человек, выходящий из воды, начал частями выступать из темноты: первыми проявились его глаза, потом рот, и лишь затем уже все прочие черты обрели четкость, сложившись в знакомое лицо Грэма Ларкина.

Пока он сыграл всего в двух фильмах – так долго ожидаемая поклонниками заключительная часть саги «Цилиндр» должна была выйти в прокат только в конце лета, – и хотя Элли не смотрела ни одного из них, ей приходилось видеть ток-шоу с его участием и репортажи с красных дорожек, и она помнила обычную гамму выражений его лица. В нем всегда была какая-то мрачная задумчивость, тщательно сдерживаемое нетерпение. Но сейчас, стоя на нижней ступени крыльца, он выглядел каким-то оробевшим, и его появление было таким невероятным, что от неожиданности она едва не расхохоталась.

Он ничего не говорил, лишь уголки губ чуть дрогнули. Потом поскреб затылок. На нем была рубашка в бело-голубую клетку; к кармашку на груди прицеплены солнце-защитные очки. И вообще, вид у него был на удивление неуверенный, у Элли даже закралось подозрение, что все это какая-то постановка, словно она непонятным образом попала в сцену из фильма.

– Прошу прощения, я…

– Я знаю, кто вы, – сказала она. – Где Квинн?

Он недоуменно посмотрел на нее, но уже через секунду в его глазах мелькнуло понимание.

– А-а, – отозвался он. – Она сказала мне, где ты живешь.

Элли склонила голову набок:

– Зачем? И если у вас что-то пошло не так, почему здесь вы, а не она?

– Вообще-то, произошла путаница, – произнес он, поднимаясь на верхнюю ступеньку.

От него пахло мятой и еще чем-то похожим на мыло. Что и говорить, его близость не могла не волновать. У него было такое лицо, как будто он ждал от нее вопроса, что́ он забыл у нее во дворе, но она молчала, прижимаясь спиной к сетке, затягивавшей дверной проем, и он, так и не дождавшись, кашлянул.

– На ней была твоя футболка.

Элли нахмурилась:

– Что?

– Сегодня днем, – пояснил он. – В кондитерской.

– Ясно, – сказала она, хотя ей было совершенно неясно, к чему он клонит.

– Ну вот, я и принял ее за тебя.

– С чего вдруг? – спросила она. – Вы же меня не знаете.

– Поэтому и подумал, что это можешь быть ты.

Элли в упор посмотрела на него, потом повернулась и принялась вглядываться в темноту у него за спиной.

– Вы что, снимаете какое-нибудь реалити-шоу? Это такой розыгрыш?

Грэм помотал головой:

– Нет, а почему ты так решила?

– Потому что я вообще ничего не понимаю, – сказала она. Позади нее из глубины дома показался пес – маленький бигль с висячими ушами – и, уткнувшись черным носом в сетку, завилял хвостом. Элли не обратила на него никакого внимания, ее взгляд был прикован к Грэму, который, казалось, тоже находился в ступоре; или он был по-настоящему хорошим актером, или пребывал точно в таком же замешательстве, как и она сама. – Это Квинн подбила вас на все это?

– Нет, – сказал он. Пес между тем уже начинал поскуливать. – Честное слово!

– Тогда что? – осведомилась она. – Что вам нужно?

Он слегка опешил, и Элли подумала, что, наверное, с ним нечасто разговаривают в таком тоне. Но у нее был длинный день, она устала, и внезапное появление на пороге кинозвезды казалось не выигрышем в лотерею, а скорее непонятной проблемой.

– Ты – Э. О’Нил, – сказал он.

Это был не вопрос, а утверждение, и Элли с подозрением поглядела на него:

– Разве это не за кинозвездами охотятся сумасшедшие поклонники?

Впервые за все время на его лице появилась улыбка.

– Ну да, наверное, тебе все это кажется полным бредом, – сказал он. – Я просто очень рад, что наконец с тобой познакомился.

Она фыркнула:

– По-моему, и эти слова тоже должна была произносить я.

Пес принялся скрести лапой сетку. Поскуливание грозило перерасти в полноценный вой, и Элли поняла, что еще немного – и мама придет выпустить его на улицу.

– Ч-ш-ш, – шикнула она, и он уселся перед дверью, внезапно затихнув.

Грэм вытянул шею, глядя на пса:

– Привет, Бублик!

Элли, которая уже тянулась открыть дверь, стремительно обернулась:

– Откуда вы знаете, как его зовут?

– Ты сама мне сказала, – ответил он, потом помолчал и продолжил небрежным тоном, как будто вскользь: – Кстати, отличное имя для бигля. Очень остроумно. Я в выборе имени для Уилбура проявил куда меньшую изобретательность.

Теперь сердце у нее колотилось как сумасшедшее, в голове крутились мысли одна другой безумней, но, когда она заговорила, ее слова прозвучали сдержанно.

– У вас есть собака по кличке Уилбур?

Грэм перехватил ее взгляд и покачал головой. Его лицо в тусклом свете фонаря оставалось бесстрастным, но из-под этой маски уже проглядывала зарождающаяся улыбка; его выдавали глаза.

– Не-а, нету, – сказал он, и голова у Элли пошла кругом.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла выдавить ни слова.

Грэм улыбнулся во весь рот, не сводя с нее глаз.

– Уилбуром, – произнес он негромко, – зовут моего поросенка.

Элли кивнула.

– Вашего… твоего поросенка, – пролепетала она, пытаясь осознать сказанное. Потом судорожно вздохнула и внимательно посмотрела на него. Это было все равно что сложить в уме два и два; ответ лежал на поверхности, и все равно она не могла в это поверить.

Это был он. Это с ним она переписывалась, с ним вела разговоры в ночи. С ним делилась всякой ерундой про школу, маму и все остальное. С ним практически неприкрыто кокетничала. Все это время она переписывалась с Грэмом Ларкином.

Это ему она рассказывала о стихах в рамках, о том, как иногда притворялась туристкой, пристраиваясь сзади к большим семьям с фотоаппаратами. Это ему она писала, как зимой училась жонглировать, когда в кондитерской не было покупателей. Это с ним обсуждала, какой шкафчик ей достался в школе, и жаловалась на придирки химика; ему рассказывала, почему любит зиму больше, чем лето, и как у нее ничего не вышло, когда она весной пыталась посадить во дворе цветы. Это ему признавалась, что терпеть не может свои веснушки и считает некрасивыми свои пальцы на ногах. Она даже раскрыла ему, что на самом деле не слишком любит омаров.

И вот он перед ней собственной персоной, стоит на ее крыльце со своей ослепительной улыбкой, роскошными волосами и невозможными глазами, которые, кажется, видят ее насквозь. Нет, она прекрасно понимала, какой реакции он от нее ожидает. Она видела это в фильмах. Но, к своему удивлению, Элли не чувствовала ни восторга, ни прилива любви, ни даже изумления.

Она чувствовала лишь смущение.

– Ты должен был предупредить меня, что ты – это ты, – сказала она, вспыхнув. – Ты что, пытался сделать из меня идиотку?

Грэм смотрел на нее во все глаза, не в силах скрыть свое изумление, и Элли против воли ощутила легкий прилив гордости. Большинство девушек, наверное, готовы были на руках его носить, но она к их числу не принадлежала. Может, ему и удалось одурачить ее и выставить дурой, но она, по крайней мере, не какая-нибудь восторженная пустоголовая фанатка.

– Нет, – сказал он, потом снова повторил: – Нет. Вовсе нет.

– А что тогда? – осведомилась Элли, твердо выдержав его взгляд.

– Это была случайная ошибка, а потом я не стал ничего тебе говорить, потому что…

– И очень зря не стал, – перебила она его. – Потому что, если бы ты мне признался, я ни за что бы…

Грэм вскинул брови.

– Ни за что бы не стала со мной откровенничать? – закончил он за нее с легким кивком, потом расправил плечи. – Вот именно.

Его голос прозвучал так глухо, что Элли не смогла придумать, что еще сказать. Сердце у нее по-прежнему колотилось, и она оперлась ладонью на дверную ручку.

– Послушай, прости меня, пожалуйста, – сказал он. – Может, я и должен был тебе признаться. Но поверь мне, я вовсе не пытался сделать из тебя идиотку. – Он помолчал, потом слегка ухмыльнулся. – Это никому не под силу.

Элли против воли улыбнулась. В тусклом свете фонаря она вгляделась в его лицо, пытаясь понять, говорит ли он это искренне или просто очень хороший актер. Над левой бровью у него белел тонкий шрамик в виде полумесяца, и она вдруг, вздрогнув, вспомнила, что он рассказывал ей, как заработал его; это случилось, когда он спрыгнул с крыши фургона. Он представлялся ей в то время рыжеватым пареньком из какого-нибудь зеленого пригорода, который потом, с годами, превратился в застенчивого «ботаника», но все же сохранил в душе мальчишеское озорство, сквозившее в улыбке, когда он устраивался за компьютером, чтобы прочитать ее письмо.

Теперь она закрыла глаза и попыталась отредактировать этот образ, заместить его Грэмом Ларкином, который писал ей про фирменное овсяное печенье своей матери, про свою одержимость игрой в теннис на игровой приставке и хроническую неспособность донести снятые носки до корзины с грязным бельем.

Все это время она писала ему.

Но ведь и он все это время писал ей.

Она открыла глаза и отпустила дверную ручку. Сетчатая дверь лязгнула, и Бублик по ту ее сторону вскочил на все четыре лапы, хрипло гавкнув раз, потом другой. Элли повернулась к нему, чтобы успокоить, но было уже слишком поздно. Сквозь сетку она уже видела шлепающие по лестнице мамины босые ноги, и через несколько секунд мама уже стояла перед дверью в шортах с лосями и футболке с надписью «Я ♥ Мэн». Бублик запрыгал вокруг нее, молотя хвостом. Элли обернулась к ней, загораживая собой дверной проем.

– Ему нужно выйти, Эл, – сказала мама.

– Сейчас, еще минуточку, – отозвалась Элли и бросила на нее многозначительный взгляд.

– Что там такое? – спросила мама, толкнув дверь, и хотя она приоткрылась лишь самую малость, Бублик протиснулся сквозь щель и подлетел к Грэму. Элли со вздохом сдалась, и мама тоже вышла на крыльцо. Рот у нее округлился от удивления.

Чтобы поздороваться с псом, который радостно завалился кверху брюхом в восторге от нового знакомства, Грэм нагнулся, но сразу же распрямился и протянул руку.

– Меня зовут Грэм Ларкин, миссис О’Нил, – представился он. – Простите за поздний визит.

Элли ожидала услышать от мамы какую-нибудь шутку вроде того, что девять часов по меркам Хенли уже глубокая ночь или что Бублик всегда рад гостям в такое время. Однако вместо этого мама покосилась на двор, цепким взглядом выискивая в темноте признаки еще чьего-нибудь присутствия, и Элли неловко переступила с ноги на ногу.

– Он просто зашел… – начала было она, но умолкла, не зная, как закончить фразу.

– Я просто зашел познакомиться, – договорил за нее Грэм. Внезапно он показался ей совсем мальчишкой, никакой не кинозвездой, а самым обычным подростком, застуканным на улице после отбоя. – Но, наверное, мне уже пора уходить.

Мама выдавила из себя улыбку: въевшаяся в привычку любезность хозяйки магазина взяла верх над настороженностью.

– Что ж, была рада знакомству, – сказала она. – И добро пожаловать в Хенли.

– Спасибо, – поблагодарил он, потом вдруг кивнул на ее футболку. – Я, пожалуй, тоже уже готов полюбить Мэн. – Его взгляд скользнул в сторону Элли. – И я очень рад, что мне рассказали о существовании этого города.

С этими словами он неуверенно помахал им рукой, потом развернулся и спустился по ступенькам в темный двор. Бублик вскинул голову и бодро тявкнул; в тишине долго еще звенело эхо. Мама пристально смотрела на дочь, рассчитывая услышать какое-то объяснение, но Элли понятия не имела, что ей сказать. Все, о чем она могла думать, – это что он здесь ради нее.

И внезапно она поняла, что тоже этому рада.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: воскресенье, 9 июня 2013 21:28

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: Re: на что похоже счастье

Встречаться с новыми людьми

От: EONeill22@hotmail.com GDL824@yahoo.com

Отправлено: воскресенье, 9 июня 2013 21:43

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: Re: на что похоже счастье

Это уже было

6

Грэм вполуха слушал менеджера, который, точно полоумный петух, расхаживал по его трейлеру, хлопая сложенной утренней газетой по перепачканной в чернилах ладони.

– Так это ради нее ты хотел приехать заранее?

Гарри бросил газету на стол, за которым в складном кресле сидел его подопечный. Трейлер был тесный, с крохотной кухонькой и малюсенькой гардеробной, в которой на штанге болтались развешанные костюмершей комплекты одежды. На протяжении последних двух лет Грэм снимался в цилиндрах, мантиях и черных плащах с бархатной подбивкой. Но сейчас ему предстояло играть в современной мелодраме, и одежда, висевшая на штанге, практически ничем не отличалась от его собственной: шорты, однотонные футболки и шлепанцы. Может, ему разрешат оставить их себе, когда окончатся съемки? Он мало что ненавидел так же сильно, как шопинг.

Грэм бросил взгляд на фотографию с шестой полосы «Нью-Йорк пост». Снимок был сделан с большого расстояния, но на нем без труда можно было различить его за столиком «Омаровой верши» в компании Квинн. Девушка смотрела в сторону, так что видно было лишь блестящую завесу волос, но сидевшего напротив Грэма фотограф поймал в тот момент, когда тот весь подался вперед в ее направлении. Если бы Грэму предложили угадать, он сказал бы, что именно тогда выяснил, кто перед ним на самом деле.

Маленький заголовок рядом с фотографией гласил: «Новая любовь Ларкина?» Коротенькую заметку Грэм читать не стал.

– Нет, – как можно убедительнее ответил он, и Гарри со вздохом плюхнулся во второе кресло.

Когда Грэм начал с ним работать, агентство «Фентон менеджмент» только набирало обороты. Гарри, который до того был адвокатом в сфере развлечений, устал от контрактов и пунктов, набранных мелким шрифтом, и решил попробовать себя на поприще управления актерскими карьерами. Первым его клиентом стал круглолицый очкастый парнишка из популярного ситкома, после чего к нему косяком потянулись начинающие актеры различной степени бездарности.

До того как Грэм подписал контракт на съемки в трилогии «Цилиндр», когда результаты кастинга еще не были объявлены широкой публике и никто не догадывался, как стремительно взойдет его звезда, Гарри единственный выразил желание с ним встретиться. Грэм был благодарен ему за это по гроб жизни – за то, что поверил в него, никому не известного вчерашнего школьника, за плечами у которого было лишь участие в посредственной постановке «Парней и куколок». Теперь он был самым крупным клиентом Гарри, и в довесок к обычному количеству времени и внимания, которое предполагало его положение, обзавелся еще и ворчливой тенью средних лет, сопровождавшей его на натурных съемках.

– Это никуда не годится. – Гарри озабоченно провел ладонью по остаткам волос. – Ты не можешь себе позволить ворваться в город, пригласить на свидание первую встречную девицу и продинамить ее.

– Это так написано в газете? – вскинул голову Грэм.

– Нет, – пожал плечами Гарри. – Но слухи пошли.

– Я ее не динамил, – объяснил Грэм. – Просто возникла небольшая путаница.

– Это не суть. – Гарри со скрежетом развернул кресло так, чтобы оказаться лицом к лицу с Грэмом. – Суть в том, что ты должен был пригласить на свидание Оливию.

– В самом деле? – рассердился Грэм.

– В таком крошечном городке, учитывая, что в следующие несколько недель рядом с тобой не будет других девушек, все решили, что вы…

Он вскинул бровь.

– Что мы – что?

– Ты не можешь не понимать, что это отличная реклама для фильма… и для тебя самого, – продолжал Гарри, не замечая выражения лица своего подопечного. – В смысле карьеры ты сейчас стоишь на распутье. Следующий проект, следующая девушка – это все важные решения. И не смотри на меня так. Ты платишь мне бешеные бабки именно за то, чтобы я говорил тебе такие вещи. Чтобы вывести тебя на новый уровень, мы должны действовать обдуманно, понимаешь? – Он умолк и развел руками. – И потом, речь идет не о ком-то, а об Оливии Брукс. Я же не предлагаю тебе спать с крокодилом.

– С чего ты вообще решил, что можешь предлагать мне спать с кем бы то ни было? – поинтересовался Грэм, вставая с кресла.

– Ты не так меня понял. Я всего лишь хотел сказать… в общем, ты мог бы хотя бы попробовать, так ведь?

Грэм подошел к маленькому окошечку в задней части трейлера, которое выходило на съемочную площадку. Камеры уже установили, и режиссер – молодой парень по имени Мик, звезда независимого кино, удививший всех тем, что получил номинацию на «Оскар», – расхаживал туда-сюда со свитой ассистентов. Вскоре Грэму предстояло играть сцену, в которой он должен был бежать по улице за Оливией, подхватывать ее на руки и страстно целовать. И не единожды, а раз восемнадцать-двадцать.

– Вообще-то, здесь полно других девушек, если ты не заметил, – произнес он, не оборачиваясь. – Если мы не в Нью-Йорке и не в Лос-Анджелесе, это еще не значит, что вокруг нет интересных людей.

– Разумеется, – отозвался Гарри. – Уверен, она была симпатичная.

Грэм улыбнулся, вспомнив выражение лица Элли, когда она увидела его в свете фонаря у себя на крыльце, но потом понял, что Гарри имел в виду Квинн. Однако, прежде чем он успел что-либо сказать, в дверь трейлера постучали.

– У вас пять минут, мистер Ларкин, – послышался чей-то голос, и Грэм глубоко вздохнул.

Сколько бы он это ни проделывал, как бы тщательно ни готовился, сердце у него каждый раз бешено колотилось от волнения. На самом деле ему приходилось тратить куда больше усилий на то, чтобы просто быть собой на площадке, пока не про звучит команда «Мотор!». Гораздо легче было раствориться в своем персонаже-подростке, отец которого только что трагически погиб в море и который запутался в своих отношениях с девушкой, ставшей невольной свидетельницей этого.

Ни слова не говоря, Грэм протиснулся мимо Гарри к выходу из трейлера и, набрав полную грудь спертого воздуха, сбежал по ступенькам туда, где ждала ассистентка в наушниках и с папкой в руках, чтобы сопроводить его до точки съемки в десяти шагах, как будто он мог заблудиться. К тому, что с ним обращаются как с богом, а в следующую минуту как с четырехлеткой, он уже привык.

С утра они уже успели порепетировать, и вместо приветствия режиссер выдал ему несколько последних указаний. Сцены снимали вразбивку, и сегодняшняя на самом деле должна была быть в конце фильма, когда у его героя по сценарию с глаз спадала пелена и он осознавал, какое сокровище все это время было у него перед носом. Грэм вскинул глаза на это самое сокровище, которое как раз подошло к нему, облаченное в коротюсенькую джинсовую юбку и узенький красный топик.

– Привет, – ухмыльнулась Оливия. Ее длинные светлые волосы были стянуты на затылке в небрежный хвост; на то, чтобы создать впечатление этой безукоризненной небрежности, у стилистов обычно уходил не один час, равно как и на макияж, создававший иллюзию полного его отсутствия. – Я слышала, ты тут времени даром не теряешь.

– Я всего лишь решил попробовать местную кухню, – отозвался он, пытаясь скрыть раздражение.

Оливия была настоящей красоткой, но что-то в ее манере держаться действовало Грэму на нервы. Она варилась в голливудском котле уже много лет, прославившись еще ребенком в одной из ролей в популярном медицинском сериале. Впервые он столкнулся с ней на вечеринке в честь какого-то фильма, и, когда их представили друг другу, она едва удостоила Грэма взглядом, высокомерно покосившись на него, когда он поднес зажигалку к ее сигарете, и упорхнула к кому-то значительно более знаменитому. Это было еще до выхода первого фильма из трилогии «Цилиндр», и, судя по ее теперешнему поведению, та ночь не отложилась в ее памяти. Впрочем, это была не единственная ночь, о которой она не помнила, если верить тому, что об Оливии рассказывали.

Главную улицу города полностью перекрыли на время съемок. Со своего места Грэм хорошо видел кондитерскую; ему не давал покоя вопрос, там ли сейчас Элли. За ограждением уже толпились зеваки с камерами наперевес, снимая все подряд на фото и видео поверх головы нескольких дюжих охранников, которые расхаживали туда-сюда.

Грэм размял пальцы и откашлялся. Он любил натурные съемки – солнечный свет не шел ни в какое сравнение со студийным освещением, – но сегодня присутствие такой толпы зевак нервировало его. Когда он только начал сниматься, для него стало неприятным открытием то, как часто сцены снимаются не по порядку. Ему казалось немыслимым изображать страстный поцелуй, когда все то, чему полагалось его предварять, еще не было пережито. В настоящей жизни все было совершенно не так, и его не оставляло чувство, что не мешало бы подготовить почву посерьезней.

И тем не менее он отдавал себе отчет в том, что большинство его ровесников мужского пола ради поцелуя с Оливией Брукс пошли бы на что угодно, а ему, кроме всего прочего, за это еще и платили – и притом весьма неплохо. Она что-то обсуждала с помощником режиссера в противоположном конце площадки, и Грэм в ожидании несколько раз попрыгал на месте, пытаясь привести мысли в порядок. Тем временем к нему подбежала костюмерша и протянула руку. До Грэма запоздало дошло, что она ждет, когда он снимет футболку. Он стянул ее через голову, и толпа разразилась пронзительными криками. Грэм невольно улыбнулся, несмотря на то что кто-то немедленно подскочил к нему с расческой, чтобы поправить ему волосы. Он снова обвел взглядом толпу, надеясь, что среди зевак не окажется Элли; впрочем, он подозревал, что кого-кого, а ее здесь можно увидеть в последнюю очередь.

Наконец дали сигнал к началу; Грэм набрал полную грудь воздуха. По сценарию он должен был пробежать по улице навстречу Оливии, обхватить ее за талию и, оторвав от земли, слиться с ней в поцелуе. Это, по правде говоря, требовало куда более серьезной акробатической подготовки, нежели та, которой, по мнению Грэма, обладал среднестатистический человек, и на репетициях этот номер выходил у них не слишком хорошо. Он вполне натренировался подхватывать ее, но сила инерции в сочетании с кружением нередко приводили к тому, что вместо губ он дважды попадал ей в шею.

– У нас тут не «Сумерки», – огрызнулась она.

Грэм приготовился бежать, и, когда режиссер дал команду «Мотор», припустил по улице. Еще в школе он был центровым нападающим в футбольной команде, и пробежка доставляла ему удовольствие. Легкие наполнял соленый воздух, мускулы работали слаженно, подошвы шлепанцев звонко хлопали по мостовой. От обочины отъехала синяя машина с каскадером за рулем, и Грэм в полупрыжке увернулся от нее, но тут на одном из его шлепанцев лопнула перепонка, и он споткнулся.

– Снято! – закричал режиссер, и операторы как по команде высунули головы из-за огромных бандур своих кинокамер. Пока каскадер задним ходом сдавал на место, а Оливия изнывала в конце улицы, ассистентка костюмерши подбежала к нему с запасным шлепанцем, и Грэм натянул его на ногу. Интересно, сколько еще таких у них имелось в запасе; любопытно было бы узнать, какой бюджет закладывался на шлепанцы в фильме подобного уровня.

Со второго дубля он добежал до Оливии и даже безукоризненно исполнил трюк с поцелуем, но когда он посмотрел на режиссера, тот почему-то хмурился:

– Поцелуй получился совершенно… никакой. У зрителей это вызовет в лучшем случае зевоту. Постараемся получше, ладно?

Грэм покосился на толпу зрителей; наверное, публичный упрек в том, что он недостаточно хорошо целуется, должен был бы привести его в смущение. Следующая попытка, на его взгляд, удалась ему лучше, однако оценка режиссера была не менее скептической.

– Скучно, – произнес он. – Неужели мы не можем дать больше искры?

Грэм скрипнул зубами. Может, этот парень и был гением, но его привычка постоянно говорить «мы» вместо «ты» действовала Грэму на нервы, к тому же он был совершенно уверен, что искру невозможно «дать», она или проскакивала, или нет. Между ним и Оливией она не проскакивала. И тем не менее, хотя в поцелуе они участвовали вдвоем, выговаривал режиссер отчего-то ему одному. Грэм бодро кивнул и настроился на новую попытку.

Она оказалась ничуть не успешней предыдущих.

Грэм молча слушал, как Мик втолковывает ему про страсть, красоту и подлинный смысл любви, но взгляд его был устремлен поверх толпы, камер и охранников на тоненькую рыжеволосую девушку, наперерез шедшую через сквер.

– Мы должны заставить их поверить, – продолжал между тем Мик. Он протянул руку и похлопал Грэма по груди. – Мы должны сделать так, чтобы эта история отозвалась у них вот тут.

– Э-э-э… а нельзя ли нам на минутку прерваться? – спросил Грэм и отступил на несколько шагов назад. – Мне нужно слегка перевести дух.

– Да, – сказал Мик. – Хорошо. Ладно. Давай переварим сейчас все это, а когда ты вернешься, я хочу, чтобы от тебя исходила страсть. Понял?

Грэм кивнул, не сводя глаз с Элли:

– Понял.

Он двинулся в сторону с таким небрежным видом, какой только мог изобразить, но едва он очутился за ограждением, как перешел на бег. Он отдавал себе отчет в том, сколько пар глаз сейчас устремлены на него, но у него не было сил заставить себя беспокоиться об этом.

Она ускорила шаг, старательно глядя перед собой. На ней была джинсовая юбка, практически неотличимая от той, что была на Оливии, только подлиннее, и однотонная черная майка, рыжие волосы стянуты в свободный хвост. Приблизившись, он различил веснушки, щедро усеивавшие ее руки и ноги. Кожа ее в утреннем свете казалась молочно-белой.

– Элли, – выдохнул он, когда до нее оставалось всего несколько шагов, и остановился, переводя дух.

Она обернулась, не выказав никакого удивления. Потом бросила взгляд в сторону съемочной площадки, до которой было метров сто, и сделала несколько шагов влево вдоль беседки. Грэм, на миг заколебавшись, двинулся за ней.

– Привет, – пытаясь унять сердцебиение, произнес он. – Как дела?

Она улыбнулась:

– Ты что, купался?

Он озадаченно покачал головой, потом сообразил, что из одежды на нем лишь длинные плавательные шорты.

– Нет, – мотнул он головой, внезапно застеснявшись. – Это костюм. Мы снимаем сцену из фильма.

Элли кивнула:

– А что ты тогда делаешь здесь?

– Хотел сказать тебе «привет».

Она улыбнулась:

– Доброе утро.

– Здоро́во, – ухмыльнулся он, внезапно смущаясь под взглядом ее удивительных зеленых глаз. – Ты на работу?

Она кивнула.

– А потом что будешь делать?

– А что? Ты хочешь пригласить меня поужинать в «Омаровую вершу»?

Грэм открыл было рот, чтобы ответить, но вовремя сообразил, что она подтрунивает над ним.

– Я очень надеялся, что встречу тебя где-нибудь.

Она улыбнулась:

– Ну, в этом-то и прелесть маленьких городков.

Грэм хотел ей ответить, но она вдруг развернулась и с неожиданным проворством зашагала прочь. Все произошло так быстро, что Грэму не оставалось ничего иного, как стоять столбом, ошарашенно глядя ей вслед в надежде, что она обернется. Но Элли так и не обернулась, и лишь когда она уже была перед дверью магазина, Грэм понял, что́ заставило ее так поспешно уйти. Сзади к нему приближалась группа фотографов; они бежали, спотыкаясь на кочках, и каждый стремился добраться до него прежде остальных.

Наконец победитель этой гонки очутился рядом с Грэмом, бросил сумку от камеры на газон и, тяжело дыша, поинтересовался:

– Что это за девушка?

В ответ Грэм лишь пожал плечами, и тот без энтузиазма щелкнул несколько раз его самого, одиноко стоящего посреди лужайки.

Потом, когда он уже вернулся на съемочную площадку, Мик оторвался от своих записей и, загасив сигарету, вскинул брови.

– Ну как, – спросил он. – Нас посетило вдохновение?

Грэм улыбнулся.

– Да, – ответил он. – Нас – посетило.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: понедельник, 10 июня 2013 10:22

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: Re: планы на сегодня

Элли!

(Теперь, когда я знаю твое имя, я могу наконец-то как полагается поприветствовать тебя на русский манер.)

Я освобожусь после четырех. Не хочешь отправиться на поиски аутентичного вуписа?

Грэм!

7

Сеть в магазине практически не ловилась, так что все утро Элли бегала между кассой и стареньким компьютером на прилавке, радуясь, что мамы пока нет и вопросы задавать некому. Вчерашний визит Грэма она объяснила тем, что он якобы искал Квинн, а с утра ухитрилась и вовсе избежать встречи с мамой, выскользнув из дому пораньше, чтобы открыть магазинчик.

По правде говоря, Элли и сама пока не разобралась в своих чувствах. Она знала лишь, что проверяет электронную почту уже шестой раз за утро, потому что до смерти хочет увидеть на экране знакомый адрес.

Не важно, что она несколько минут назад встретила его на улице. Не важно, что теперь ей известно, кто он такой. Не важно даже, что он оказался не кем-нибудь, а самим Грэмом Ларкином. Вот уже три месяца она жила от одного его письма до другого, каждый раз с замирающим сердцем проверяя почту. Этой короткой комбинации из букв и цифр, набранных жирным шрифтом, – GDL824@yahoo.com – было достаточно, чтобы заставить ее сердце бешено колотиться.

Ее сознание словно раздвоилось. Она прекрасно понимала, что человек, с которым она переписывалась все эти месяцы, в эту самую минуту находится всего в двух кварталах от нее. Но в то же самое время отчаянно цеплялась за некогда созданный умозрительный образ загадочного незнакомца, с которым можно говорить на любую тему. Его внезапное появление вывело ее из равновесия, и, хотя она все же почувствовала легкое волнение, увидев его новое письмо, на душе было неспокойно. Это было все равно что разговаривать с человеком по телефону, сидя в противоположном конце комнаты; несмотря даже на то, что ты видишь, как шевелятся его губы, и слышишь, что он говорит, связать в голове два этих факта почему-то очень трудно.

Письмо было точь-в-точь как он сам: умное, милое и немного забавное. А еще он хотел увидеться с ней снова. Она закрыла глаза, и ее пальцы на миг замерли над клавиатурой. Когда она открыла глаза, то нажала на кнопку «Ответить», и в голове у нее пронеслись все имеющиеся причины сказать ему «нет».

Беда была в том, что ей хотелось сказать «да».

«Прости», – напечатала она, нажимая клавиши медленно, одну за другой. Потом стерла все до единой буквы и со вздохом откинулась на спинку стула. Большинство девушек на ее месте были бы на седьмом небе от счастья, узнав, что переписываются с кинозвездой. Элли казалось, что это несправедливо. Ей хотелось просто провести время с GDL824. А вот насчет Грэма Ларкина она не была так уверена.

Она продолжала смотреть на экран, когда входная дверь распахнулась. Не успела она поспешно закрыть письмо, как перед прилавком возникла запыхавшаяся Квинн. Вчера вечером после ухода Грэма Элли обнаружила послание от Квинн, в котором не было ничего, кроме трех восклицательных знаков. Но Элли представления не имела, что стоит за этим «!!!» – то ли восторг, то ли гнев, то ли нечто среднее.

Поэтому она ничего не ответила своей лучшей подруге, хотя ей сейчас больше всего на свете хотелось сесть рядышком с Квинн и вместе с ней подивиться тому, что каким-то немыслимым, невообразимым, сумасшедшим образом ее случайный приятель по переписке из Калифорнии, с которым она обменивалась письмами на протяжении нескольких месяцев, оказался Грэмом Ларкином.

Квинн оперлась ладонями о прилавок, пытаясь отдышаться.

– Я опаздываю на работу, – произнесла она, кашлянув. – Но, судя по всему, нам с тобой нужно много о чем поговорить…

– Знаю, знаю, – отозвалась Элли, наливая ей в стакан лимонада из кувшина, который они держали для покупателей. Она сглотнула, вдруг осознав, как страшно ей встретиться глазами с Квинн. Еще вчера она помогала своей лучшей подруге собираться на свидание, глядя, как та буквально светится, и радуясь вместе с ней. И тем не менее по какому-то странному капризу судьбы Грэм вдруг заявился к Элли домой, и ей было ужасно стыдно, что она, пусть и не намеренно, перешла дорогу Квинн. – Послушай, если бы я знала, что это он…

Но Квинн только покачала головой.

– Не в этом дело, – сказала она. – Ну то есть я не хочу сказать, что не хотела бы закрутить роман с кинозвездой или что мне легко уяснить твое неожиданное знакомство с Грэмом Ларкином, но…

Элли приготовилась к самому худшему:

– Но?..

– У меня в голове не укладывается, что ты ничего мне не сказала, – с искренней болью в голосе закончила та. – Ты столько времени скрывала все это от меня! Я думала, у лучших подруг не может быть секретов друг от друга.

– У нас их и нет. – Элли опустила глаза. – Это так. Просто…

Договорить ей не дал бой часов на городской площади. Выслушав череду низких раскатистых ударов, Квинн вполголоса выругалась.

– Мне нужно идти, – сказала она. – Потом поговорим.

– Ладно, – согласилась Элли, чувствуя, как заливает щеки горячая краска стыда. – Я могу все объяснить…

– Очень на это надеюсь, – отозвалась Квинн и, к облегчению Элли, слабо улыбнулась. – Иначе я ничего не расскажу тебе о том, что было вчера вечером со мной.

– И что же?

– Да так, ничего особенного. – Она вскинула брови. – Девон Александер набрался храбрости меня поцеловать.

У Элли отвисла челюсть.

– Как это его угораздило?

– После того как Грэм отправился разыскивать тебя, Девон решил поужинать со мной вместо него. Думаю, он решил, что я расстроилась из-за сорванного свидания, поэтому был со мной очень мил, а потом пошел провожать меня до дому, ну и вот… – Квинн покачала головой, то ли от возбуждения, то ли от изумления. Все в городке знали, что Девон влюблен в нее со второго класса, но Квинн он никогда не интересовал, и она избегала его с тем же пылом, с каким он ее обожал. – И, по правде говоря, это было совсем не так ужасно.

– Совсем не так ужасно? – переспросила Элли, и на этот раз лицо Квинн расплылось в самой настоящей улыбке.

– Ну ладно, – призналась она. – Это было даже приятно. Ты можешь себе это представить?

Элли расхохоталась:

– Вообще-то, нет.

– А ты?

– Что – я?

– Ты целовалась с Грэмом Ларкином?

Элли рассмеялась:

– Ты, кажется, опаздывала?

– Да, – спохватилась Квинн, бросив взгляд на часы. – Мне нужно бежать. Но мы с тобой еще не закончили. Я тебе позвоню. – Она одним глотком допила лимонад и поспешила к выходу. Уже стоя на пороге, она снова обернулась. – Послушай, Эл, – сказала она. – Только не наделай глупостей, ладно?

– В каком смысле? – нахмурилась Элли.

– Ну, он действительно классный парень. И ты ему явно нравишься. Так что постарайся себе все сама не испортить.

– Я не… – попыталась было возразить Элли, но дверь за Квинн уже захлопнулась.

Элли какое-то время стояла столбом в наступившей тишине, думая о Грэме, о Девоне с Квинн и о том, как все неожиданно повернулось. Потом ее взгляд скользнул обратно к экрану компьютера, и она закусила губу.

На этот раз ее пальцы, казалось, пришли в движение помимо ее воли.

«Я согласна», – напечатала она, просто чтобы попробовать, как это.

Дверь снова распахнулась. Элли в очередной раз закрыла почту и подняла глаза на забредшее в магазинчик семейство туристов. Она улыбнулась им своей самой приветливой улыбкой, но они уже увлеченно копались в корзинах с пляжными игрушками у самого входа. Двое мальчишек ухватили каждый по пластиковой макаронине и устроили поединок, в то время как их мать безуспешно пыталась разоружить сыновей. Однако внимание Элли было приковано к младшенькой – маленькой светловолосой девочке не старше четырех лет.

Пока мать разнимала сыновей, отец взял малышку за руку и подвел ее к крутящейся стойке с открытками. Опустившись рядом с ней на корточки, он стал показывать девчушке открытки. Девочка с серьезным видом перебирала одну за другой, аккуратно держа яркие картонки за краешки и разглядывая их, потешно округляя глаза.

Наблюдая за этой парочкой, Элли не могла отделаться от мысли, которая всегда возникала у нее в подобные моменты: все равно малышка не будет ничего этого помнить, когда вырастет. Конечно, это была отчасти зависть, но все же она думала именно так. Детские воспоминания казались ей похожими на багаж, который разрешалось взять с собой в самолет: куда бы ты ни собирался и на какое бы время тебе ни надо было его растянуть, лимит ограничивался всего двумя сумками. И хотя в эти сумки могло вместиться какое-то количество смутных образов – кафе с музыкальным автоматом, качели, уносящие тебя ввысь, чувство восторга, когда чьи-то руки подхватывают тебя, – все равно на всю жизнь этого не хватит.

И все же, даже если этому мигу и не суждено сохраниться в памяти малышки, у нее, без сомнения, останется больше воспоминаний об отце, чем у Элли, у которой этих воспоминаний раз-два и обчелся. Она возвращалась к ним снова и снова, хотя с годами они побледнели и почти стерлись, словно рисунок на бумажном листе, который столько раз складывали и разворачивали, что он разлохматился на сгибах и стал больше похож на ветошь.

Когда отец познакомился с ее матерью, он только недавно стал конгрессменом и был восходящей звездой Республиканской партии. Она тогда работала официанткой в его любимой закусочной, и едва он переступал через порог, как она уже готова была подать ему его ежеутренние оладьи с кофе. Со временем заказы переросли в беседы, беседы – во флирт, а флирт – в нечто большее, и не успела она оглянуться, как уже была беременна Элли.

Единственная загвоздка заключалась в том, что он уже был женат.

Тайное всегда становится явным. Однако им удавалось хранить свою тайну на протяжении четырех лет. Мама отказывалась брать у него деньги и лишь изредка позволяла ему навещать их. Во время этих визитов, как она потом рассказала Элли, Пол Уитмен снимал свой дорогущий пиджак, садился на обшарпанный пол в еще более обшарпанной квартирке и час-другой играл со своей дочерью – с мамой они едва обменивались несколькими словами, – после чего поднимался, целовал Элли в лоб, предпринимал очередную бесплодную попытку впихнуть маме чек и снова надолго исчезал из их жизни.

Так могло бы продолжаться и дальше, если бы он не был политиком и если бы его не начали все чаще упоминать как будущего кандидата в президенты. Но поскольку все обстояло именно так, им всерьез заинтересовались журналисты, в особенности после того, как он решил баллотироваться в сенат. Элли было четыре, когда разразилась эта история. А вместе с ней полетела в тартарары и вся их налаженная жизнь.

Три месяца мама пыталась держаться. Три месяца журналисты не давали ей проходу, преследовали повсюду с камерами и засыпали вопросами. Элли нашла в Интернете фотографии еще молодой мамы в темных очках. На каждой из них она держала на руках Элли, прижимая лицо дочери к плечу, чтобы защитить от слепящих вспышек.

У них был миллион причин, чтобы уехать. Но даже тогда мама не собиралась устраивать из всего этого тайну. Поначалу она всего лишь хотела уехать подальше на лето, поэтому сняла летний домик в Хенли, где как-то отдыхала ребенком. Но когда они приехали туда, рассказывала она потом Элли, ее охватило невыразимое облегчение и чувство покоя. Ветер гнал по небу облака, отбрасывавшие тени на воды бухты, а в скверике посреди города играл на гитаре какой-то музыкант. Все это казалось таким далеким от вашингтонской жизни с ее грязными скандалами и велеречивыми политиками, а самое главное – от отца ее ребенка, который, с тех пор как всплыла вся эта история, на все вопросы журналистов отвечал односложным: «Никаких комментариев».

Так и вышло, что когда первая же встреченная ею в той самой кондитерской жительница города назвала свое имя и вопросительно взглянула на маму, ожидая услышать ответ, явно ничего даже не подозревая о скандальной славе, которая тянулась за ней в Вашингтоне, слова «Маргарет Лоусон» застряли у нее в горле.

Маргарет Лоусон была двадцатичетырехлетней официанткой из Вермонта, которая мечтала изменить мир, защищать природу, встряхнуть Вашингтон, а вместо этого была вынуждена подавать кофе мужчинам в деловых костюмах, чтобы было чем платить за квартиру. У нее не было ни родителей, ни родни, ни корней. Она была женщиной, чье имя пестрело на обложках десятков журналов и которая совершенно не нуждалась в известности. Она была женщиной, совершившей самую непростительную ошибку из всех возможных, пусть и получившая благодаря этой ошибке самое лучше, что можно было получить.

Маргарет Лоусон не было места в этом новом городке, в этой новой жизни. И она назвалась своим детским именем, давным-давно покрытым пылью за ненадобностью, и девичьей фамилией матери.

– Мэгги О’Нил, – произнесла она, протягивая руку.

Так Маргарет Лоусон канула в небытие, прихватив с собой Элинор Лоусон.

Они редко разговаривали на эту тему, Элли и ее мама. И все равно она висела между ними в воздухе, когда, натыкаясь случайно на телерепортажи с заседаний сената, они слишком поспешно переключались на другой канал или когда по утрам на крыльцо дома с увесистым шлепком ложилась свежая газета, принося с собой новости из мира большой политики. И в особенности когда они говорили о деньгах и о ее учебе в колледже, с которыми не было бы никаких затруднений, будь она по-прежнему Элинор Лоусон или даже Элинор Уитмен, а не Элли О’Нил.

Теперь ее отец был сенатором США и серьезным претендентом на роль кандидата в президенты от Республиканской партии. Скандал в конце концов улегся, как это случается со всеми скандалами. Хотя во всех статьях, блогах и публикациях на эту тему обычно все равно хоть вскользь да упоминалось о его предполагаемом романе с официанткой, несмотря на то что уже прошло столько времени. Иногда всплывала тема возможного существования у него внебрачной дочери, впрочем не слишком активно. Всех куда больше интересовала его настоящая семья: безмерно снисходительная жена и двое сыновей – один годом старше Элли, другой годом младше. Оба они были такими же светловолосыми, как их мать, и на фотографиях всегда красовались рядом с отцом – то на охоте, то на рыбалке, то просто на пикнике.

Они, без сомнения, обедали в модных ресторанах, а не в дешевых забегаловках, ходили в частные школы, а не в государственные с их вечной нехваткой средств то на одно, то на другое. И они наверняка не колеблясь обратились бы к отцу с просьбой оплатить им летний поэтический курс. И хотя бо́льшую часть времени Элли даже не помышляла о том, чтобы обменять свою жизнь на все это – даже будь у нее такая возможность, – иной раз ей казалось несправедливым, что у нее никогда не было шанса попробовать, что такое быть дочерью Пола Уитмена.

Если он когда-то и пытался их разыскать, Элли ничего об этом не знала. Она старалась не думать о том, что для человека его уровня найти их при желании не составило бы никакого труда, что он мог бы поддерживать с ней связь, звонить ей время от времени, поздравлять с праздниками или еще каким-то образом обозначать свое присутствие в ее жизни. Может, это была мамина вина, а может, нет, может, он задавался вопросом, как они живут, может, нет, может, он иногда скучал по ним, а может, правы были журналисты, и для него они всегда были не более чем случайным эпизодом, не достойным ничего большего, нежели мимолетное упоминание мелким шрифтом.

Малышка между тем протянула отцу открытку с восходом солнца над морем, но матери уже удалось вытурить мальчишек за дверь, и теперь она настойчиво звала мужа с дочерью. Мужчина посмотрел на девочку с беспомощным выражением; подбородок у нее задрожал, и она прижала открытку к груди.

– Пусть возьмет ее просто так, – услышала Элли собственный голос, и мужчина с изумленным лицом обернулся.

Малышка просияла и выпорхнула за дверь, зажав открытку в руке. И пусть это мгновение могло улетучиться у нее из памяти еще до конца поездки, если не до конца прогулки, Элли все-таки надеялась, что оно останется с ней подольше.

Когда они ушли, Элли вновь уткнулась в монитор.

«Вряд ли у меня получится, – написала она Грэму. – Прости». Отослав письмо, она села и стала ждать.

Через девять минут от него пришел ответ: «Тогда я отправлюсь на поиски в одиночку и занесу тебе свой улов вечером».

При мысли о том, что вечером он снова окажется у нее на крыльце, Элли невольно улыбнулась, потом закусила губу и уставилась взглядом в клавиатуру.

«Вечером я тоже не могу, – написала она и после секундного размышления добавила: – К тому же я понятия не имею, что такое этот твой вупис».

Не прошло и минуты, как компьютер негромко пискнул и на экране вновь высветилось его имя.

«Так давай выясним».

Элли поколебалась.

«Без фотографов?»

Поползла минута, за ней другая, но у Элли было такое чувство, что прошло гораздо больше времени. Наконец пришел ответ.

«Без фотографов».

На этот раз Элли не стала ждать.

«О’кей», – напечатала она торопливо, чтобы не передумать.

Вот так и вышло, что пять часов спустя она направлялась по дороге к бухте, гадая, не сделала ли ошибку. Элли отдавала себе отчет в том, что в таких вещах всегда есть какая-то критическая точка, до которой еще есть возможность передумать, пойти на попятный. Но, шагая мимо магазина рыболовных снастей и проката водных мотоциклов по направлению к пляжу, она не могла отделаться от чувства, что на полном ходу летит мимо всех предупредительных знаков и очень скоро точка невозврата будет пройдена и ничего изменить уже будет невозможно.

У нее были десятки доводов против. Она ему надоест, и он ее бросит. Всего через несколько недель ему нужно будет возвращаться домой. Он слишком знаменит. Он выдаст их тайну просто потому, что он – это он. Он играючи разрушит ее жизнь.

И тем не менее какой-то могучий импульс неумолимо гнал ее вперед, ближе к бухте; и вот уже земля под ее ногами сменилась камнями. Впрочем, она едва замечала, что происходит вокруг. Перед глазами то и дело всплывало его лицо и письма, которыми они обменивались через всю страну. И каждая строчка словно выражала самое лучшее, что было в них обоих.

Возможно, встреча с ним была всего лишь приложением к переписке, которая тянулась уже несколько месяцев. Если вся ее жизнь до знакомства с ним была чем-то вроде прелюдии, тогда, наверное, все это было просто постскриптумом.

P. S. Привет.

P. S. Спасибо, что приехал.

P. S. А вот и я.

Деревья впереди росли реже, открывая вид на небольшую бухточку. Волны лизали серые камни. Увидев, что он уже ждет ее, Элли остановилась как вкопанная, потом торопливо отступила назад, в тень деревьев. Грэм сидел на корточках и лениво перебирал камешки. Она смотрела, как он взял в руку один из них, похожий на кривобокое сердечко, и принялся разглядывать, склонив голову набок.

Элли вспомнилось письмо, которое он прислал ей всего несколько недель назад. Они тогда говорили о школе, и он признался, что в детстве у него никак не получалось делать валентинки, в особенности те, для которых нужно было сложить лист картона пополам и по шаблону обрисовать на нем половинку сердечка.

«У меня всегда получались розовые блямбы», – написал он.

«По-моему, все сердечки на них похожи», – ответила ему тогда Элли.

Она глубоко вздохнула и собралась с духом. Он чуть повернул голову и в профиль вдруг стал казаться совсем другим. Не таким эффектным, как на глянцевых фотографиях, а более близким. Конечно, она представляла себе GDL824 совершенно другим, но сейчас перед ней был и не Грэм Ларкин с обложки. Сейчас он был просто Грэм.

«Грэм!», как, подумалось ей, сказали бы русские. Элли почувствовала, как розовая блямба ее сердца вдруг учащенно забилась. Она внезапно поняла, что в этом восклицании соединялись крик, удивление и радость, все самое искреннее, и без колебания двинулась ему навстречу, чтобы высказать это приветствие ему лично.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: понедельник, 10 июня 2013 16:24

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: Re: планы на сегодня

Я не смог отыскать камень, о котором ты говорила, но, думаю, пришел по адресу. Кроме меня и чаек, здесь никого нет, так что ты без труда меня найдешь…

(Я – тот, который без перьев.)

8

Когда она наконец появилась на пляже, Грэм пребывал за миллион миль отсюда. Он прокручивал в голове текст своей роли к завтрашним съемкам. Это был пылкий монолог, который его герой произносил, уйдя с отцовских похорон и направляясь к тому самому месту, где тот погиб, старой рыбачьей лодке под названием «Юркая рыбешка». Но слова ускользали, точно их сносил океанский ветер.

Он перебирал гладкие камешки, покрывавшие пляж, так непохожий на белые пески Калифорнии, когда услышал за спиной ее шаги. Весь подобравшись, он обернулся.

– Привет.

Он вскинул на нее глаза и вновь отвел их в сторону. От чего-то ему трудно было смотреть на нее, хотя ничего другого ему сейчас не хотелось так сильно. Все вокруг было серое – деревья, скалы, небо, даже свинцового оттенка вода, – и посреди всего этого стояла Элли, с ее рыжими волосами и в белой футболке, в джинсовой юбчонке и резиновых шлепанцах. Это, в сущности, была самая банальная в мире картина – девушка на берегу моря, – но почему-то у Грэма было такое чувство, как будто он смотрит на солнце.

– Ну как, удалось найти сокровища? – поинтересовалась она, кивнув на камень, который он держал в руке, и когда Грэм разжал пальцы, чтобы взглянуть на него внимательнее, то понял, что в самом деле нашел сокровище. К его изумлению, находка оказалась в форме сердца. Щеки у него вспыхнули, и он сунул камешек в карман, слегка покачав головой. Если бы он показал ей каменное сердце, она решила бы, что он подбивает к ней клинья. Подумала бы, что он ничем не отличается от своих персонажей в кино.

– Не хочешь прогуляться? – грубовато спросил он.

Она кивнула, и они двинулись вдоль берега, оскальзываясь на камнях. Оба молчали, но это молчание не было неловким, а шум волн обеспечивал необходимое звуковое сопровождение. Элли шла на полшага впереди него, и он гадал, куда она их ведет. Неровные голыши шатались под ногами, и Грэм то и дело спотыкался. Когда он в очередной раз чуть не потерял равновесие, на лице Элли мелькнула мимолетная улыбка.

– Дурдом какой-то, – сказал он. – И вы считаете это пляжем?

– Наверное, мы здесь просто более жизнестойкие, – ухмыльнулась она.

– Ты намекаешь на то, что все калифорнийцы – неженки?

– Про всех калифорнийцев я ничего не говорила, – возразила она. – Я имела в виду исключительно тебя.

Грэм рассмеялся:

– Ну да, логично. Но все-таки когда мы выберемся на твердую землю?

Элли махнула рукой, и Грэм увидел впереди тонкую ленту тропинки, тянущуюся вдоль небольшой набережной на дальнем конце пляжа. Она вывела их в рощицу, и через несколько минут они вынырнули на пустынную дорогу.

– Ты что, задумала меня убить? – поинтересовался Грэм, оглядев безлюдную улицу с разбитым асфальтом и покосившимися деревьями.

– Только если ты и дальше будешь задавать так много вопросов, – ответила она, и они зашагали по дороге, стараясь держаться обочины, усыпанной гравием.

– Нет, серьезно, куда мы идем?

Элли покосилась на него.

– Мы идем на поиски, – ответила она таким тоном, как будто это было нечто само собой разумеющееся.

– На поиски, – эхом отозвался он. – Мне это нравится.

– Как Дороти, когда она пыталась найти дорогу из страны Оз обратно домой.

– Или как Ахав, бороздивший моря в погоне за белым китом[5].

– Именно, – подтвердила она. – Только мы охотимся за вуписами.

– А-а, – протянул Грэм с довольным видом. – Значит, ты все-таки поверила в их существование?

Элли покачала головой:

– По-прежнему сомневаюсь. Но если их где-то и можно найти, то только здесь.

Он уже готов был спросить, где это «здесь», но тут они вышли на развилку. Дорога внезапно стала более оживленной, и впереди показалась череда строений – магазин товаров для дома и сада, агентство недвижимости, компания по продаже подержанных машин, и посреди всего этого здание такого ядерно-розового цвета, какой ему в жизни до сих пор видеть не доводилось. Примыкающий к зданию дворик был уставлен столиками, над каждым из которых торчал веселенький зеленый зонтик, а на крыше красовалось гигантское ванильное мороженое в вафельной трубочке, увенчанное солнцезащитными очками.

– «Кондитерский рай», – сказала Элли, величественно поведя рукой в направлении розового здания.

– Разве это не ваши конкуренты?

– На дворе лето, – пожала плечами Элли. – Поверь мне, покупателей хватит на всех.

– Что-то я нервничаю, – пошутил Грэм, когда они шли по парковке. – А вдруг у них нет вуписов?

– Я практически не сомневаюсь, что их там нет, – сказала Элли. – Говорю же тебе, никаких вуписов не существует.

– А вот и существуют, – уперся он. – Они – официальный десерт штата Мэн.

– Это ты так говоришь.

Перед самой дверью Грэм остановился.

– Может, поспорим на деньги? – спросил он, но улыбка тут же сползла с ее лица, и он понял, что сказал что-то не то. – Или не на деньги, а на что-нибудь другое, – добавил он поспешно. – В общем, давай заключим пари.

К немалому облегчению Грэма, ее лицо снова прояснилось. Он вспомнил письмо, которое она послала ему несколько месяцев назад, практически сразу же после того, как они начали переписываться. В письме было что-то про летний поэтический курс, на который ей до смерти хотелось поехать.

«Так за чем же дело стало?» – написал он тогда, но едва нажал кнопку «Отправить», как понял, какой получит ответ, и от стыда у него запылали щеки.

Ответ пришел очень скоро.

«У меня нет денег, – написала она. – Тебе не кажется, что это самая дурацкая на свете причина? Я должна придумать способ найти эти деньги, потому что иначе всю жизнь буду себя ненавидеть за то, что не попала на него из-за такой идиотской причины».

Она считала, что он поймет ее, потому что ему семнадцать, а у какого семнадцатилетнего нет проблем с деньгами? Он уже не помнил, что тогда ответил ей, и теперь ему очень хотелось узнать, чем все закончилось, нашла ли она эти деньги. Он очень надеялся, что нашла.

Странное это было ощущение – привязывать обрывки их переписки к девушке, которая сейчас стояла перед ним, прикреплять эти разрозненные подробности к человеку, точно пуговицы к рубашке.

Элли по-прежнему смотрела на него, подняв брови.

– На что будем спорить? – спросила она, и Грэм на миг задумался.

– Если у них есть вуписы, ты поужинаешь со мной сегодня вечером.

– Какое-то не очень серьезное наказание для проигравшего, – сказала она. – Вообще-то, я сама подумывала, как бы заставить тебя пригласить меня на ужин.

Грэм невольно ухмыльнулся. Он поймал себя на том, что перебирает в уме всех девушек, с которыми встречался за последние несколько лет, девушек, которые сидели у телефонов в ожидании звонка от него и дулись, если он не звонил. Даже те из них, которые при первом знакомстве в тренажерном зале или в магазине производили впечатление нормальных, все равно нещадно красились или напяливали туфли на убийственно высоком каблуке, когда он наконец приглашал их на свидание; они соглашались со всем, что бы он ни сказал, и смеялись, даже если он не говорил ничего смешного, и ни одна из них – ни единая – ни разу не сделала такого безапелляционного заявления, как только что Элли.

Впервые за долгое время он снова почувствовал себя самим собой.

– Хорошо. – Он бросил на нее строгий взгляд. – Тогда мы выберем ресторан прямо сейчас, потому что я ни за что не поверю, что у них там нет вуписов. Если, конечно, мы до сих пор в Мэне. Я ничуть не удивлюсь, если окажется, что ты завела меня в Канаду…

– Мы всего лишь в соседнем городке, – закатила глаза Элли. – И ты пока что не выиграл. – Они стояли уже перед самым входом, так что сквозь сетчатую дверь их окутывал густой запах шоколада. – И если у них не окажется вуписов…

– А они у них окажутся, – в тон ей подхватил Грэм.

Она покачала головой и умолкла, задумчиво закусив губу.

– Если их не окажется, – произнесла она наконец, – ты мне что-нибудь нарисуешь.

Он не смог скрыть удивления. На мгновение его охватило такое чувство, как будто она видит его насквозь. Грэм всегда остерегался обсуждать подобные вещи на публике, и хотя в его рисунках не было ничего особенного – в сущности, обычные, ничего не значащие каракули, какие машинально рисуешь от скуки, наброски городских силуэтов, – тем не менее это была часть его личности, которую он старался не демонстрировать посторонним.

Он и думать забыл, что рассказывал ей об этом: это было письмо, которое он отправил ей после какой-то вечеринки в честь очередной премьеры, сидя поздно вечером в одиночестве в своем огромном пустом доме и бездумно водя карандашом по бумаге. Он рассказал ей о том, что это его способ сбежать от реальности, лучший, чем любое путешествие. Он признался ей в том, что, рисуя эти картинки, чувствует себя счастливым.

Как он мог забыть, что та, кому он писал все эти месяцы, и та, которая стояла сейчас перед ним, – один и тот же человек?

Голос повиновался ему не сразу.

– Договорились, – произнес он наконец, и ее лицо расплылось в улыбке.

– Отлично, – сказала она, толкая входную дверь. – Надеюсь, ты захватил с собой карандаш.

Внутри оказалось пространство, раза в два превышавшее по размеру магазинчик в Хенли. Вдоль стен громоздились разноцветные корзины с конфетами и гигантскими леденцами и ведра с карамельками и жевательным мармеладом. Одной только сливочной помадки здесь предлагали больше десятка сортов. Грэм внимательно изучал витрину с классическими видами сладостей, когда поймал на себе пристальный взгляд Элли. Он вопросительно взглянул на нее, и она мотнула головой в сторону кассы. Тогда он послушно двинулся в нужном направлении.

Свою бейсболку, служившую ему пусть и сомнительной, но все же какой-никакой маскировкой, он забыл, и теперь, когда он подошел к прилавку, женщина за кассой отреагировала в точности по уже знакомому сценарию. Сначала она мазнула по нему скучающим взором, потом отвела глаза в сторону, но уже в следующую секунду в них забрезжило осознание. Все было как надо: оторопь, расширившиеся глаза, отвисшая челюсть. После этого события обычно развивались в двух возможных направлениях. Одни начинали вопить от восторга, прыгать, визжать и тыкать в него пальцем, а другие чаще всего сдерживали первое побуждение устроить спектакль и пытались вести себя как ни в чем не бывало, с трясущимися руками и дрожащим голосом дожидаясь, когда он уйдет, чтобы немедленно схватиться за телефон и позвонить всем знакомым.

К облегчению Грэма, женщина за прилавком принадлежала ко второй категории. Она практически сразу же овладела собой и опустила глаза, точно боялась взглянуть на него.

– Прошу прощения, – начал он, давая ей время взять себя в руки и придать лицу преувеличенно нейтральное выражение, – у вас, случайно, нет вуписов?

– Вуписов? – переспросила она, и вид у нее стал заранее виноватый. – Нет, вряд ли.

Она начала в отчаянии оглядываться по сторонам, как будто загадочные вуписы могли волшебным образом материализоваться на какой-нибудь из полок, и Грэм почти физически ощутил, как сильно ей хочется услужить ему. Он совсем уже было собрался сказать ей, что не стоит беспокоиться, и купить что-нибудь другое, когда из-за его плеча выступила Элли.

– Можно задать вам еще один вопрос? – спросила она. – Исключительно в исследовательских целях?

Женщина кивнула, закусив губу.

– Вы вообще когда-нибудь слышали про вуписы?

– Я не… – залепетала она, но, взглянув на Грэма, который едва заметно вскинул и вновь опустил подбородок, запнулась. – Хотя, пожалуй, слышала. Да, слышала.

Грэм лучезарно улыбнулся ей, и в тот же миг Элли локтем легонько ткнула его под ребра. Он со смехом отскочил в сторону.

– Ладно, – признал он. – Ты победила.

Женщина захлопала глазами, и Элли улыбнулась ей.

– Спасибо, – сказала она. – Пожалуй, мы возьмем по мороженому.

Они взяли свои рожки с мороженым и пошли на улицу, где, усевшись за одним из столиков, принялись торопливо есть, пока оно не растаяло и не начало течь. Вокруг никого не было; лишь изредка мимо проносились машины или залетали любопытные чайки.

– А знаешь, я на самом деле кажусь себе изменницей, – призналась Элли, и Грэм вскинул на нее глаза, чувствуя, как замирает сердце.

Она никогда не упоминала, что у нее есть парень, да они ни разу и не касались таких щекотливых тем. Теперь же он с опозданием понял, что даже мысль об этом не приходила ему в голову. Он лихорадочно соображал, как бы сформулировать вопрос, когда она взмахнула своим мороженым.

– А-а, – дошло до него вдруг, и он почувствовал, как отлегло от сердца. – Я уверен, что твои добрые коллеги тебя простят.

– Тем более что это было сделано исключительно ради наших поисков.

– Которые не увенчались успехом, – заметил он.

– Все равно.

– Думаю, в таких вещах главное – вера, – сказал он, утирая размазанное по щеке мороженое. – Как можно найти то, что ищешь, если ты вообще не убежден в его существовании?

– Ну да, если я правильно помню, Ахав мельком видел Моби Дика, а Дороти точно знала, что ее дом в Канзасе, – ухмыльнулась Элли. – А вупис пока что остается не более чем мифом.

Грэм тоже улыбнулся, и, когда их глаза встретились, они несколько секунд смотрели друг на друга, точно пытались определить, кто выйдет победителем из этого состязания. Первой не выдержала Элли.

– Ладно, – сказала она и бросила остатки вафельной трубочки чайкам, которые кружили поблизости. – Время платить по счетам.

Она выудила из сумочки карандаш, потом взяла из стопки в центре стола листовку с меню и, перевернув ее чистой стороной вверх, подвинула к Грэму. Он обтер ладони о шорты и нахмурился.

– Я не утверждал, что хорошо рисую, – предупредил он, берясь за карандаш. – Я только сказал, что мне нравится это делать.

– Это еще лучше.

– Какие будут требования?

– Один из твоих городов, – сказала она, и он склонился над бумагой.

Чувствуя на себе ее взгляд, он начертил несколько квадратиков. Он не кривил душой, он действительно не слишком хорошо рисовал. В его рисунке было больше от геометрии, нежели от рисования, но с каждой точно выверенной линией, с каждым четким углом он чувствовал, как все уверенней становятся его движения. В этом методичном разрисовывании было что-то магическое: когда он рисовал, весь окружающий его мир пропадал.

Он успел разрисовать почти половину листка, прежде чем она снова подала голос. От неожиданности его рука дрогнула, и острие грифеля процарапало в бумаге крохотную дырочку. Он потер ее кончиком пальца, пытаясь загладить, потом поднял глаза на Элли.

– Прости, – сказал он. – Что такое?

– Та женщина… она тебя узнала.

Карандаш в руке Грэма замер, и он почувствовал, как напряглись все мышцы.

– Да.

– Это, наверное…

Он ожидал услышать то, что говорили все остальные: это, наверное, классное ощущение. Или: это, наверное, странное ощущение. Это, наверное, бесит. Это, наверное, мечта наяву. Это, наверное, забавно или ужасно. Это, наверное, дурдом.

Вместо этого она покачала головой и начала фразу заново:

– Это, наверное, тяжело.

Он снова посмотрел на нее, но ничего не сказал.

– Мне, во всяком случае, было бы тяжело. Все тебя узнают. Все фотографируют. Таращатся. – Она распрямила плечи. – Это должно быть очень-очень тяжело.

– Так и есть, – сказал он, потому что так оно и было. Потому что это было все равно что ходить с вывернутой наизнанку кожей, нежной, розовой и страшно уязвимой.

Но сейчас единственной, кто смотрел на него, была Элли, и с ней все было иначе. Про остальное он думать не хотел.

– К этому привыкаешь, – сказал он, зная, что это неправда. Просто так обычно говорили, когда правду слишком сложно объяснить.

Она кивнула, и он вновь занялся своим рисунком: дорисовал несколько последних зданий, набросал окна и двери, прорисовал крылечки и тротуары, где-то добавил цветочный вазон, где-то пожарную лестницу. Ему нужно было поместить на этот листочек целый мир, и Грэм не отрывался до тех пор, пока не закончил.

– Тадам! – провозгласил он наконец и по шершавой столешнице придвинул листок к Элли.

Она облокотилась на стол и принялась внимательно изучать рисунок, уткнувшись в него, так что Грэм мог видеть только ее рыжую макушку.

Грэму показалось, что прошла целая вечность, когда она наконец подняла на него глаза:

– По-моему, вполне приятное место для жизни.

– Мэн, на мой взгляд, приятнее.

– За исключением того, что у них там есть вуписы. – Она кивнула на невысокое здание, увенчанное вывеской «Вуписозавод».

– Здесь у вас они тоже есть, – заявил он. – Не волнуйся, мы найдем их.

– Ты свою работу собираешься подписывать или нет? – поинтересовалась она, подсунув карандаш ему обратно, и на миг в голове у Грэма привычно тренькнул тревожный звоночек. Но с Элли все было совсем по-другому; он знал, что она не станет пытаться продать его рисунок через Интернет и не позволит ему попасть в руки блогеров, фотографов или журналистов – всех тех многочисленных шакалов, которые рыскали по периметру его жизни.

Он нацарапал в самом низу листка свое имя и уже собрался сложить его пополам, но Элли схватила его за руку.

– Не надо, – сказала она, и он послушался.

Но она не спешила разжимать пальцы. Прикосновение ее горячей ладони подействовало на него как ожог. Элли залилась краской и убрала руку, потом принялась рыться в своей сумке и вытащила оттуда небольшую книжечку.

– Его нельзя складывать, – сказала она и, аккуратно взяв рисунок за уголок, бережно спрятала его под обложку книги. – Ты так его испортишь.

– Разве для начала вещь не должна обладать какой-то ценностью? – пошутил он. – Чтобы ее можно было испортить?

– Испортить можно что угодно, – пожала она плечами и поднялась на ноги.

Грэм тоже встал из-за стола, и в этот миг каменное сердце вывалилось у него из кармана и приземлилось на траве рядом со скамейкой. Элли уже направлялась обратно к до роге, но он остановился, чтобы поднять камень, бегло осмотрев его, прежде чем сунуть обратно в карман, где, он надеялся, ему больше ничто не будет грозить.

* * *

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: понедельник, 10 июня 2013, 18:32

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: смотри не заблудись…

Я помню, ты говорил, что тебе не нужно объяснять дорогу, но на тот случай, если ты вдруг забыл, мой адрес: Сансет, 510Е. Это такой желтый домик на углу. (Который по чистой случайности немного смахивает на вуписозавод с твоего рисунка…)

9

На подходе к Сансет-драйв они расстались, и остаток пути Элли проделала в одиночестве. Стало душно, с моря наползал туман, придавая всему какой-то размытый и слегка нереальный вид. Но Элли едва замечала окрестные пейзажи. Все ее мысли целиком поглощали события последних нескольких часов. Она вспоминала его глаза, когда он оторвался от рисунка и посмотрел на нее; его озорную улыбку в кондитерском магазине; его слегка вьющиеся на затылке волосы – это она успела разглядеть, пока шла за ним следом по берегу.

Но больше всего она с ужасом думала о том, как ей взбрело в голову пригласить его к себе домой на ужин и почему он вдруг взял и согласился. Теперь в уме у нее безостановочно крутился список всего того, что необходимо было сделать до его прихода, и она изо всех сил старалась не впасть в панику.

Ей слабо верилось в то, что эта безумная идея с треском не провалится. Но если была хоть какая-то крохотная надежда, она должна позаботиться о том, чтобы мама вовремя ушла на свой читательский кружок (в кои-то веки), чтобы на кухне был порядок (в кои-то веки) и чтобы Бублик заранее достаточно нагулялся и наигрался и вел себя как бигль, а не как баньши (в кои-то веки). И это только для затравки. Все могло пойти наперекосяк по тысяче дурацких причин. Она очень надеялась, что в доме найдется достаточно еды, из которой можно соорудить хотя бы какое-то подобие ужина. И что мама не затеяла инвентаризацию магазинных запасов. И что кондиционер волшебным образом починился за то время, пока ее не было.

Кроме как надеяться на это, ей больше ничего не оставалось.

Дорога пошла под уклон, и Элли почувствовала, как по инерции движется все быстрее, хлопая шлепанцами по мостовой. Все-таки интересно, о чем она думала, когда его приглашала? Просто ей было страшно даже помыслить о том, чтобы отправиться с ним на ужин куда-нибудь в город. С таким-то количеством фотографов вокруг, после его так и не состоявшегося свидания с Квинн, да еще в окружении десятков любопытных глаз. И когда он, пусть и шутки ради, предложил снова пойти все в ту же «Омаровую вершу», Элли неожиданно для себя самой пригласила его к ним домой.

– Особенных деликатесов не обещаю, – сказала она, – но гарантирую, что в зоне видимости не будет ни одного омара.

– О-о-о! – восхитился он. – Да у тебя талант рекламного агента.

Однако же он принял ее приглашение. Он придет к ней. В ее дом. Через час.

Уже почти подойдя к самому дому, Элли с изумлением увидела на качелях на террасе Квинн. Она покачивалась взад-вперед, отталкиваясь одной ногой, и внимательно разглядывала свои ногти.

– Привет, – сказала Квинн, вскинув голову при звуке шагов. – Куда ходила?

– Просто гуляла, – ответила Элли, усаживаясь рядом с подругой.

Качели скрипнули под удвоенной тяжестью, и ей вспомнилось, как в детстве они прибегали сюда с одеялами и, устроившись рядышком, представляли, как будто плывут на лодке, закрыв глаза и вслушиваясь в шум волн вдали.

– Где? – спросила Квинн.

Но Элли понимала, что на самом деле ее интересует не это.

– С Грэмом, – сказала она тихо, глядя в сторону.

Квинн покачала головой:

– До сих пор как-то в голове не укладывается, да?

Элли не смогла придумать, что можно на это ответить; это была правда. Вся эта история была совершенно невероятной.

– Так что у меня к тебе миллион вопросов. – Квинн забралась на качели с ногами. – Как случилось, что он начал тебе писать? И вообще, как ты могла утаить от меня, что ведешь с кем-то любовную переписку? Я имею в виду, если даже сбросить со счетов то, что это Грэм Ларкин, все равно я должна знать о таких вещах. Я ведь твоя лучшая подруга. – Она умолкла, и ее лицо слегка помрачнело. – В самом деле, Эл. Когда ты успела завести от меня секреты?

Элли отвела глаза, не зная, что ответить. Квинн понятия не имела, что попала не в бровь, а в глаз. Она не подозревала, что секреты от нее Элли хранила все двенадцать лет их дружбы: поначалу потому, что дала слово маме, а потом, когда они уже стали старше, то ли по привычке, то ли инстинктивно, то ли все сразу, потому что ее тайна была слишком велика, чтобы говорить о ней вслух.

– Я не… – начала она неуверенно. – Я собиралась тебе рассказать.

– Да? – осведомилась Квинн. – И когда же?

Внезапно ее взгляд ожесточился. Как будто все это время она понимала, что чем-то расстроена, но лишь сейчас поняла, чем именно.

– Скоро. – Элли повернулась к ней лицом. – Честное слово. Я просто сама не знала точно, что происходит и выльется ли это во что-то серьезное. Я думала, что это обычный парень с другого конца страны, с которым я, возможно, вживую и не встречусь-то никогда. – Она вздохнула. – Наверное, я не отдавала себе отчета в том, что это все по-настоящему.

– А теперь?

Элли принялась рассматривать свои руки. На большом пальце серело пятно – испачкалась о карандаш, когда забирала его у Грэма. Она подавила желание вытащить рисунок из сумочки и снова посмотреть на него.

– Не знаю, – призналась она. – Может быть.

Квинн вскинула брови, и Элли покачала головой.

– А может, и нет. Ну то есть это же Грэм Ларкин, – сказала она, но тут же подумала, что сегодня с ней он совсем не был похож на Грэма Ларкина. Он был похож на обычного парня с другого конца страны.

За спиной у них приоткрылась сетчатая дверь, и мама высунула голову, ногой придерживая Бублика, который постоянно делал попытки вырваться на волю.

– Я думала, мне мерещится, – сказала она. – Что вы тут затеваете?

– Элли просто рассказывала мне про… – начала Квинн, но осеклась, увидев большие глаза подруги.

– Я просто спрашивала Квинн, не останется ли она на ужин, – чересчур поспешно сказала Элли.

Мама пожала плечами:

– У меня сегодня вечером читательский кружок, но вы можете есть все, что найдете в холодильнике.

– Спасибо, – сказала Элли. – Во сколько ты уходишь? Уже совсем скоро, да?

Мама взглянула на свои часики.

– Еще не сейчас, – сказала она и вместе с Бубликом скрылась за дверью.

Когда она ушла, Квинн снова повернулась к Элли:

– И как это понимать?

– Прости, вообще-то, это Грэм должен прийти на ужин, но у меня не было времени предупредить ее, к тому же ей бы это не понравилось, так что…

– Значит, теперь ты еще и маму обманываешь? – изумилась Квинн. – Нет, серьезно, что это за тайны мадридского двора?

– Это другое, – сказала Элли. – Сложно объяснить.

– А ты все-таки попробуй.

Элли опустила глаза:

– Я не могу.

– Дай-ка угадаю, – сказала Квинн. – Еще один секрет.

– Прости, – начала Элли. – Я действительно не могу. Все не так просто… – Она умолкла и покачала головой. – Я и рада бы все объяснить, но не могу.

– Не трудись, – произнесла Квинн, поднимаясь с качелей. – Мне пора. У меня свои планы.

– Правда?

Взгляд Квинн был ледяным.

– Неужели в это так трудно поверить?

– Разумеется, нет, – поспешно сказала Элли. – Чем будешь заниматься?

– Пойду гулять с Девоном.

– Серьезно? – вырвалось у Элли.

В следующий же миг она прикусила язык, но было уже поздно. Квинн обернулась и с прищуром посмотрела на нее.

Элли ничего не могла с собой поделать. Последние четыре года она только и слышала, какой нескладеха этот Девон. Он был слишком высокий и слишком тощий, волосы у него были слишком курчавые, а очки вечно съезжали набекрень. Они с Квинн без конца смеялись над его обыкновением ходить за ней как собачонка, а все одноклассники то и дело вспоминали ту историю в День святого Валентина, когда они уже учились в старших классах. Замок в шкафчике Квинн заклинило, и когда уборщику в конце концов удалось его вскрыть, оттуда вывалился целый ворох розовых конвертиков. После этого бедняге Девону еще много месяцев не давали проходу шутками о том, как он засыпал валентинками уборщика, сгорбленного старичка за семьдесят.

Но, видимо, вчера вечером что-то изменилось, и Девон перестал быть ходячим анекдотом. Теперь, ежась под сердитым взглядом Квинн, Элли чувствовала, будто переместилась некая незримая граница и они с Квинн оказались по разные стороны.

– Да, серьезно.

– Извини, – сказала Элли. – Я не хотела тебя обидеть. Просто, наверное, я еще не привыкла, что вы с Девоном вместе. Мне нужно какое-то время.

Квинн застыла на ступеньках крыльца, продолжая хмуро смотреть на Элли.

– Ну что поделать. Кинозвезд же на всех не хватает, – бросила она, спустилась по ступеням и решительно двинулась к дороге.

– Квинн! – окликнула ее Элли, но та не обернулась.

Элли с упавшим сердцем смотрела ей вслед. Даже если бы она попыталась вернуть Квинн, что она могла ей сказать? Ведь дело было вовсе не в Девоне и не в Грэме, а в том, что Квинн была права. Она даже сама не подозревала насколько. У Элли действительно были от нее секреты, и единственным способом все исправить было рассказать ей правду. Но это было невозможно.

За годы их дружбы они ссорились достаточно, чтобы Элли успела понять: как бы она ни извинялась, пока Квинн не будет готова принять извинения, они ничего не изменят. Она знала, что Квинн отойдет, когда придет время, – она всегда отходила, – но беда была в том, что Элли не слишком умела ждать, и даже сейчас под ложечкой у нее сосало от этой мысли.

Завтра она позвонит Квинн. И все шаги по заглаживанию вины начнет тоже завтра. Но сейчас времени переживать по этому поводу нет. До прихода Грэма оставалось меньше часа, а она до сих пор не зашла в дом и даже не могла оценить масштаб катастрофы.

Стоило ей открыть сетчатую дверь, как из коридора рысцой прискакал Бублик, врезаясь в стены и сшибая на ходу резиновые сапоги и зонтики. Элли остановилась на вытертом коврике у двери и вздохнула при виде клубка пыли, вылетевшего из-под столика в прихожей. Бросив сумочку на пол у двери, она собралась с духом и заглянула в кухню.

Мама, прислонившись к раковине, ела йогурт из стаканчика и смотрела новости по старенькому телевизору, втиснутому рядом с тостером. Одна из столешниц была целиком завалена газетами, от вчерашней до двухнедельной давности, а в раковине горой громоздилась посуда.

– Во сколько у тебя твой кружок? – спросила Элли, окинув взглядом мамин наряд, состоявший из спортивных штанов и клетчатой рубахи со шлепанцами.

Та покосилась на часы на микроволновке.

– Ой, – с неподдельным изумлением в голосе произнесла она. – Уже сейчас.

– Так иди поскорее, – сказала Элли, выпроваживая ее из кухни, и на некоторое время осталась стоять в коридоре, чтобы убедиться, что мама отправилась к себе наверх. Потом встала к раковине, взяла губку и принялась с остервенением мыть посуду.

– Я думала, Квинн останется на ужин, – сказала мама, когда несколько минут спустя появилась на кухне, одетая все в ту же клетчатую рубашку, только в джинсах и мокасинах.

– Ей нужно сначала сделать кое-какие дела в городе, – соврала Элли и опустила голову, чтобы мама не заметила, как сильно пылают у нее щеки; врать она не умела никогда. – Мы со всем справимся, не переживай. Можешь не торопиться.

– О’кей. – Мама взяла ключи, лежавшие поверх кипы купонов на скидки. – Только не забудь покормить Бублика, ладно?

Элли кивнула и помахала ей мыльной рукой, издав вздох облегчения, когда за мамой закрылась дверь. Потом прислонилась к раковине и снова вздохнула, на этот раз с отчаянием. Состояние дома было безнадежным. Когда она повернула голову, у ее ног сидел Бублик и яростно вилял хвостом.

– Ну и позорище, – сказала она псу, но тот лишь улыбнулся во всю пасть и продолжил вилять хвостом с белым пятнышком на конце.

Когда Элли домыла посуду, с грехом пополам разгребла завалы на столе, немного поиграла с Бубликом в мяч и положила ему еды, которая выглядела лишь немногим менее аппетитно, чем все то, что можно было найти в холодильнике, у нее осталось всего несколько минут, чтобы принять душ, переодеться и окинуть дом взглядом перед приходом Грэма.

Поднявшись к себе, Элли совсем уже собралась натянуть любимые джинсы, но потом передумала и выбрала новый зеленый сарафан, который недавно купила ей мама. Она торопливо оделась, зубами отодрав этикетки. Обычно она терпеть не могла надевать зеленое: ей казалось, что с ее рыжими волосами она будет похожа на рождественское украшение, но сейчас, стоя перед зеркалом, поняла, что выглядит не так уж и плохо. До голливудских стандартов она, конечно, недотягивала, ну и ладно.

Когда до назначенного часа оставалось две минуты, она спустилась обратно вниз и еще раз проверила все по списку. По правде говоря, она не ждала, что он появится вовремя: мальчишки всегда опаздывали, а ее скудные познания о кинозвездах говорили о том, что у них с пунктуальностью еще хуже. Это давало ей возможность еще немного прибрать: спрятать глупые детские фотографии, растолкать по углам безделушки в виде омаров, которыми был завален дом.

И тем не менее в кухню она возвратилась с упавшим сердцем.

На столе больше не было завалов газет; холодильник больше не украшали дурацкие магнитики; резиновые игрушки Бублика были спрятаны в шкаф, а посуда убрана. Дом выглядел вполне прилично, пожалуй, так прилично, насколько это вообще было возможно. Но сейчас, взглянув на собственный дом глазами Грэма, Элли отчетливо осознала, что достаточно прилично он не будет выглядеть никогда.

Дом был тесным, захламленным и запущенным. Двенадцать лет, прожитых ими здесь, выдавали обшарпанные стены и щербатый деревянный пол, тонкая пленка пыли, затягивавшая каждое фото в рамке. Ручка шкафчика под мойкой отлетела так давно, что они почти перестали замечать, что она сломана, а изначально белый холодильник непонятно когда успел стать бежевым.

Она обвела помещение взглядом и с трудом подавила накатившую панику. Чем она думала, когда решила, что это хорошая идея? Он ведь не просто парень – он кинозвезда. У него небось ванная больше, чем их кухня, а спальня больше, чем весь их дом. Элли никогда не бывала в Калифорнии, но все там представлялось ей новеньким и сверкающим, в этой другой вселенной, на миллион миль отстоящей от их развалюхи, краска на стенах которой облупилась от морской соли, а крыльцо просело от старости.

Она потянулась за телефоном, решив, что сейчас напишет ему и изменит их планы. Думать о встрече со всеми этими фотографами было страшно, но представить, как Грэм Ларкин будет сидеть на их кухоньке с потрескавшимся линолеумом и есть вчерашнюю еду из надтреснутых тарелок, было еще страшнее.

Она понимала, что, если ее фотографии попадут в газеты, последствий не миновать. Мама будет в ярости, но дело не только в этом: кто-то может сложить два и два. Само их существование здесь было выстроено на секрете, и одного неверного шага могло оказаться достаточно, чтобы все испортить.

Но за спиной у нее пес с шумом лакал воду из унитаза, а кондиционер на окне громко загудел, потом несколько раз чихнул и заглох.

Элли закусила губу и посмотрела на телефон, который держала в руке.

Но было уже слишком поздно.

С пронзительным лаем Бублик помчался по коридору, сметая все на своем пути, и в следующую секунду на весь дом оглушительно затрезвонил звонок.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: понедельник, 10 июня 2013 19:24

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: Re: смотри не заблудись…

Я уже иду. И я не заблужусь, даже не надейся.

10

Весь последний час Грэм бродил по улицам Хенли. Он соврал, когда сказал Элли, что ему нужно забежать в отель и кое-что проверить. Он просто хотел дать ей время подготовиться. В тот же миг, когда у нее вырвалось приглашение на ужин, он понял, что в глубине души она немедленно пожалела об этом.

Он корил себя за то, что не сказал ей, чтобы не переживала, еще там, когда они стояли в начале Сансет-драйв и предзакатное солнце просвечивало сквозь листья деревьев и золотило веснушки у нее на носу. Надо было рассказать ей, что он сам вырос в доме, лишь немногим больше, чем у нее, с отваливающимся кафелем в ванной, непонятным запахом в подвале и рассохшейся лестницей, ступеньки которой скрипели и стонали всякий раз, когда кто-то отваживался по ним подняться.

Надо было рассказать ей, что его родители жили там до сих пор, только теперь, когда он приезжал навестить их, мама вылизывала дом, как перед визитом чужого человека, какой-нибудь заезжей «шишки» или давно потерянного родственника, на которого могли произвести впечатление цветы на подоконнике или безупречно сложенные полотенца, призванные замаскировать подлинный дух их дома, сделать его неузнаваемым. А ведь именно ради этого чувства родного дома Грэм вообще сюда приезжал.

Но у него не нашлось нужных слов. Он настолько привык держать подобного рода мысли при себе, что, похоже, просто-напросто разучился делиться ими с кем бы то ни было.

Он немного побродил по городу, низко опуская голову, когда проходил мимо небольших группок туристов, разглядывавших меню перед входом в местные ресторанчики. На съемочной площадке в конце улицы было пусто и тихо; в окошках вагончиков не горел свет. Сегодняшние съемки были давным-давно завершены, но Грэм знал, что Мик все равно ошивается где-то рядом, в очередной раз перечитывает сценарий или проверяет оборудование перед завтрашней сценой, которой предстояло стать первой съемкой на воде.

Проходя мимо хозяйственного магазина с установленной перед входом старомодной скульптурой механического коня, он заметил в витрине объявление о ежегодном фестивале в честь Дня независимости, и остановился, что бы прочитать текст повнимательнее. Судя по всему, каждый год четвертого июля на городской площади устраивали праздник: концерт с угощением, после которого следовали танцы и праздничный салют. Грэму живо представилась эта картина: запруженные людьми улицы, ребятишки, бегающие вокруг с бенгальскими огнями, сухой треск фейерверков и грохот музыки. Все это очень напоминало празднества в честь Четвертого июля, которые устраивали в его родном городе, и на Грэма нахлынули воспоминания о том, как в детстве они ходили с родителями на парад и как все трое махали флажками марширующим мимо под музыку оркестрантам.

Он успел пройти полквартала, когда сообразил, что в это время будет все еще в Хенли. В Лос-Анджелес им предстояло возвращаться не раньше чем через пару дней после четвертого, и хотя Грэм не помнил, что у него с графиком – по правде сказать, ему было как-то не до того, – он был уверен, что всем членам съемочной группы разрешат отдохнуть на праздники.

Не дав себе времени одуматься, он вытащил из кармана телефон и набрал номер родителей. Слушая длинные гудки, он рисовал в своем воображении эти выходные и улыбался. За все время родители приезжали навестить его во время съемок всего однажды, еще в самом начале. Они тогда снимали первые сцены с его участием на студии в Лос-Анджелесе. Его родители жались в сторонке, безнадежно чужеродные в своих свитерах грубой вязки и в очках. Мама дрожала от стоявшего в студии холода, папа щурился от слепящего света софитов. Во время перерыва мама поцеловала его в щеку и объяснила, что неважно себя чувствует, и Грэму не осталось ничего иного, как проводить родителей взглядом, чувствуя свинцовую тяжесть в животе оттого, что что-то между ними было потеряно навсегда.

Но на этот раз все будет по-другому. Он устроит им экскурсию, поразит их своими познаниями в области кинопроизводства, продемонстрирует им свою игру в обстановке, в которой они смогут чувствовать себя уверенней. Он познакомит их с городом, угостит ужином в «Омаровой верше», они вместе пойдут на гулянья и будут любоваться салютом, как в его детстве. Может, он даже съездит с папой на рыбалку. Может, он даже познакомит их с Элли.

Когда сработал автоответчик – запись была та же самая, сделанная много лет назад, – он кашлянул и заговорил.

– Привет, ребята… – произнес он, потом ненадолго замялся. – Это я. Хотел узнать, есть ли у вас уже какие-то планы на Четвертое июля. Если нет, может, вы смогли бы приехать ко мне на съемки? Вам тут понравится. Очень напоминает наш город. Думаю, вы с удовольствием проведете тут выходные. Да, кстати, я сейчас в штате Мэн. Не помню, говорил вам об этом или нет. В общем, звоните, как что-то надумаете…

Он умолк и поспешно нажал кнопку отбоя, уже не уверенный в том, что это была такая уж хорошая идея. Его родители практически никуда не выезжали. Когда Грэм был маленьким, они ездили в отпуск один раз в год, грузились в машину и за два часа доезжали до океана, где ровно три дня жили в мотеле на берегу, прежде чем вернуться домой розовощекими и хмельными от солнца. Дело было не в том, что им не хотелось повидать мир; просто на две учительские зарплаты они не могли позволить себе ничего большего.

– Мы ведь живем в Калифорнии, – бодро говорили они всегда. – У нас вся жизнь один сплошной отпуск.

Однако Калифорния, в которой Грэм вырос, очень отличалась от той, где он жил сейчас. Она отличалась даже от той Калифорнии, в которой он ходил в школу. Между этими Калифорниями было двадцать минут езды, а разница была такая, как будто это были не двадцать минут, а двадцать часов. Как раз в тот год, когда он должен был идти в старшие классы, он умудрился выиграть стипендию, покрывавшую часть платы за обучение в частной школе в одном из соседних городков, а остаток родите ли внесли из тех денег, которые оставили Грэму бабушка с дедушкой. В то время эта сумма казалась Грэму астрономической, и его мучили угрызения совести за то, что он взял эти деньги, когда на них можно было сделать столько всего: отремонтировать дом, сменить дышащую на ладан машину, заплатить по счетам, которые с пугающей частотой скапливались на отцовском столе.

Теперь, разумеется, у Грэма с лихвой хватило бы денег на все это сразу: он мог бы купить родителям новый дом или целый автопарк, отправить их в кругосветное путешествие и расплатиться со всеми их долгами, не моргнув даже глазом. Но единственное, чего они хотели, – единственное, чего они хотели по-настоящему, – это чтобы он поступил в колледж.

Не то чтобы они были против его съемок в кино, просто они относились к этому как к чему-то, с чем можно смириться, как к временной остановке на пути к высшему образованию, а не как к делу, которому он может посвятить всю свою жизнь. Его отец не смотрел никаких других фильмов, кроме черно-белой киноклассики, а все, что было снято в последние несколько десятилетий, искусством не считал. Когда Грэм пригласил их на премьеру своего первого фильма, они хлопали и смеялись в нужных местах, но он мучительно осознавал, как это все должно было выглядеть в их глазах: нескончаемые сцены драк, нашпигованные головокружительными спецэффектами, пафосные диалоги, но хуже всего была сцена, в которой он наконец-то поцеловал главную героиню и которая неожиданно показалась ему самому невыносимо пошлой.

Да, они чувствовали себя чужими на незнакомой территории его новой жизни и порой не знали, как себя теперь с ним вести. Но Грэм точно знал: они надеялись, что он рано или поздно опомнится и покончит с актерством. Они имели обыкновение говорить о его карьере так, как будто это было что-то вроде вынужденного перерыва в учебе, словно он отложил поступление в колледж ради того, чтобы на один сезон отправиться на гастроли с цирком или провести несколько месяцев за изучением брачного поведения обезьян на Бали. Правда же заключалась в том, что Грэм вовсе не собирался в следующем году поступать в колледж. Освоив программу старших классов с помощью репетитора, нанятого для него киностудией, он намеревался на этом поставить в своем образовании точку.

Отчасти такая позиция была связана с тем, что ему по-настоящему нравилось его занятие и он не представлял, как можно добровольно отказаться от блестящих возможностей, которые сулило ему будущее, от шанса встретиться на съемочной площадке со всеми теми актерами, с которыми ему хотелось поработать, и от всех ролей, которые ему хотелось сыграть. Отчасти же он не видел в продолжении учебы никакого смысла. В колледж обычно шли, чтобы прилежно учиться и потом найти себе хорошую работу, чтобы зарабатывать на ней много денег. Но он и так уже зарабатывал кучу денег, которых ему должно было хватить на всю оставшуюся жизнь. А учиться можно было где угодно, разве не так?

Но если быть по-настоящему откровенным, дело было не только в этом. Все его прежние представления о студенческой жизни – как он будет спешить на занятия в увитые плющом учебные корпуса, как зимой будет хрустеть у него под ногами утренний снег, как он будет болеть за своих однокашников на футболе, сидя на трибунах, и вести философские диспуты в аудиториях, полных студентов с горящими глазами, – все это теперь казалось безнадежно далеким от его новой жизни, в которой его узнавали везде, где бы он ни появился. И уж последнее, чего ему хотелось, – это превратиться в одну из тех знаменитостей, которым вдруг взбредало в голову поучиться и они принимались строить из себя обычных студентов, а сами при этом все время находились под прицелом камер, ловили на себе влюбленные взгляды и то и дело пропускали экзамены и контрольные ради съемок в каком-нибудь независимом кино в Ванкувере. У Грэма не было никакого желания превращать свою жизнь еще в больший спектакль, чем тот, в который она уже превратилась.

Он знал, что родители втайне надеются, что он одумается, а разочаровывать их он терпеть не мог. И тем не менее был уверен в правильности своего решения. Это стало еще одной причиной, по которой они чем дальше, тем меньше понимали друг друга, чем дальше, тем вернее превращались из семьи просто в трех человек, которые когда-то некоторое время жили под одной крышей.

Что им нужно, размышлял Грэм, приближаясь к дому Элли, так это старый добрый совместный отпуск. Еда, флаги и фейерверки в городке, который как будто находился с Калифорнией на разных планетах. Сам Грэм провел здесь всего несколько дней, но уже чувствовал себя совершенно другим человеком. Может, Хенли окажет магическое воздействие и на его родителей тоже.

Но когда распахнулась дверь и на пороге показалась Элли, с еще влажными после душа длинными волосами, совершенно очаровательная в ярко-зеленом сарафане, он понял, что Хенли тут ни при чем. Что это все она.

Он наклонился поцеловать ее – совершенно на автомате, как бывает, когда завязываешь шнурок на ботинке или взбегаешь по лестнице, абсолютно не задумываясь о том, что и как ты делаешь, – и в последнюю секунду отшатнулся, вдруг очнувшись и увидев себя со стороны с отчетливостью, которая испугала его самого.

Они с ней не дошли еще даже до первого поцелуя, а он так запросто потянулся чмокнуть ее, как будто это было что-то такое, что случалось каждый день, этакий машинальный жест, словно они уже целовались тысячу раз. Он распрямил плечи, восстанавливая равновесие. Он не желал находиться в полусне во время их первого с Элли поцелуя. Это было такое событие, во время которого следовало находиться в полном сознании.

– Привет, – со смущенной улыбкой произнес он.

– Заходи, – отозвалась она неловко.

Она провела его в коридор, в котором пахло каким-то чистящим средством с ароматом лимона, и Грэм остановился погладить Бублика, который с деловитым видом принялся обнюхивать его ботинки. Затем они оба двинулись следом за Элли в кухню, где уже был накрыт стол на двоих. Свет был тусклый, и в воздухе до сих пор висел за пах жидкости для мытья посуды. Впрочем, Грэм лишь мимолетно отметил это и тут же забыл; его взгляд был прикован к зеленому сарафану Элли. Она заметалась между шкафчиками и холодильником с виноватым выражением на лице.

– Угощать у нас обычно особенно нечем, – сказала она, – но замороженная пицца или что-нибудь в этом роде найтись должно.

– Я не понял, – пошутил Грэм. – Что, омаров не будет?

Она сощурилась:

– Очень смешно.

– Все в порядке, – заверил он ее и, встав рядом, заглянул в кладовку. Оттуда он вынырнул с начатой пачкой крекеров и банкой консервированного тунца. – Устроим шведский стол. Всего понемножку.

– Прости, – сказала она, прислоняясь к мойке. – Надо было, наверное, поужинать где-нибудь в городе. У меня в голове не укладывается, что мне нечем тебя угостить, кроме завалявшихся крекеров.

– Ты что, смеешься? – сказал он, делая широкий жест. – Не каждому выпадает честь поужинать в семейном ресторане «У О’Нилов». Я слышал, это одно из самых привилегированных заведений во всем штате Мэн.

– Тебя не обманули, – ухмыльнулась она. – Мы обслуживаем только сливки общества.

Они перерыли весь холодильник, вывалили все, что удалось раздобыть в его недрах, на стол, и потом в четыре руки соорудили ужин, состоявший из приготовленного в микроволновке попкорна, яблочных долек, двух уцелевших кусков пиццы и замороженных бобов. То, что выглядело не слишком аппетитно, было решено скормить Бублику, а все остальное оказалось на кухонном столе.

– Слушай, – сказал Грэм, отодвигая стул, – так ты едешь на свой поэтический курс или нет?

Элли этот вопрос явно огорошил, и Грэм улыбнулся, потому что она днем тоже огорошила его своим вопросом про рисование.

– Да, в августе, – ответила она, но как-то неуверенно. – Это страшно интересно. У них там есть один преподаватель, который…

– Значит, ты нашла деньги на оплату? – спросил он, и Элли напряглась. Потом отвернулась от него, чтобы пересыпать кукурузные чипсы из начатого пакета в миску. Грэм немедленно пожалел, что задал этот вопрос. Когда они переписывались по электронной почте, все было легко и просто, но теперь что-то переменилось, и при личном общении обсуждать этот вопрос вдруг стало неловко.

– Пока нет, – произнесла она небрежно. – Но у меня есть еще месяц с хвостиком, чтобы разобраться с этим.

– Сколько тебе не хватает? – спросил он, и Элли явно смутилась.

– Много, – сказала она, вспыхнув.

Повисла неловкая тишина, и Грэм осознал свой промах. Ему очень хотелось прийти ей на помощь, предложить недостающую сумму, но теперь он понимал, что это только все испортит. А так походя подняв вопрос денег, он лишний раз напомнил ей о том, кто он такой: не тот обычный парень, с которым она переписывалась, а кинозвезда, которую неизвестно каким ветром занесло к ней на кухню. Он почувствовал, как непринужденная атмосфера между ними становится на стороженной, и кашлянул, поставив на стол миску с чипсами и лихорадочно подыскивая другую тему для разговора.

– Выглядит очень аппетитно, – сказал он и увидел, как расслабились ее плечи. – Никогда раньше не ел печенья с сюрпризом вместе с чипсами с сальсой.

– Ну, – с осторожной улыбкой произнесла она, – мы здесь, в семейном ресторане «У О’Нилов», пионеры движения за слияние китайской и мексиканской кухни.

– Мне нравится, – объявил Грэм. – Три звезды.

– Как?! – возмутилась она, усаживаясь за стол напротив него. – Всего три?

– Больше трех, насколько я знаю, не присуждают.

– Три – это как-то несерьезно, – сказала она. – Вот десять – это я понимаю.

– А что ты скажешь насчет двух больших пальцев?

– Это ты путаешь с фильмами, – сказала она, слизывая с пальцев арахисовое масло. – Кстати, о фильмах: как там у вас дела?

– Ты имеешь в виду нашу картину?

Она кивнула.

– Нормально, – отозвался он.

– Ты, кажется, от нее не в восторге?

– Почему? – ответил он, сунув в рот ломтик яблока. – Приятно ради разнообразия поработать в чем-то другом. И режиссер тоже… очень занятный тип.

– Будешь с ним еще работать? – спросила она. – Ну то есть у тебя ведь, наверное, есть право выбора?

– Наверное, – произнес он. – Впрочем, я еще не решил, в чем буду сниматься дальше.

– А в чем бы ты хотел сняться?

– В чем-то по-настоящему важном.

Она склонила голову набок, обдумывая услышанное.

– Ты имеешь в виду, в чем-то важном для тебя?

Он кивнул:

– Хотелось бы.

– Когда оно тебе попадется, ты поймешь, что это оно, – сказала Элли. – Но, наверное, играть нового героя должно быть интересно. Я видела трейлер к первому фильму, и там…

Грэм подскочил на стуле.

– Погоди, – со смехом произнес он, – ты видела только трейлер?

Элли потянулась за водой и сделала глоток, уткнувшись в голубую пластиковую кружку с улыбающимся китом на боку.

– Ты не смотрела ни одного фильма?

– Ну, третий еще даже не вышел, – возразила она и, отставив кружку, взяла печенье с сюрпризом.

– Да, но первые-то два?

Она пожала плечами:

– Квинн пыталась затащить меня на первый, но я не очень люблю такие фильмы.

– Я думал, все девчонки в Америке сходят по ним с ума, – поразился Грэм.

Он даже не помнил, когда в последний раз встречал человека, который не смотрел его фильмов или, по крайней мере, не притворялся бы, что смотрел.

– Ты имеешь в виду, по тебе? – поправила его Элли. – Все девчонки в Америке сходят с ума по тебе.

Он рассмеялся:

– Я так понимаю, ты не фанатка Грэма Ларкина.

– Теперь – фанатка, – сказала она, разламывая печенье на две половинки.

Вытащив оттуда маленькую полоску бумаги, она недоуменно посмотрела на нее, потом рассмеялась:

– Тут написано: «Тебе выпадет печенье с сюрпризом».

– Не может быть, – усомнился Грэм, и она протянула ему полоску, чтобы убедился сам. – Это лучшее предсказание в моей жизни.

Элли откусила кусок печенья.

– Ну, тут хотя бы все очевидно.

– Бо́льшая часть предсказаний все равно никогда не сбывается. – Грэм покачал головой, глядя на крохотный свиток. – А это уже сбылось. Ну то есть пусть лучше выпадет предсказание, которое обещает тебе вкусное печенье и немедленно сбудется, чем то, которое обещает миллион долларов, но при этом все равно никогда не сбудется.

– Пожалуй, сейчас я бы предпочла миллион долларов. – Она смахнула крошки со стола, и они немедленно оказались в пасти пса, который тут же материализовался рядом. – Не такое уж оно и вкусное, как обещали.

– А Бублик, похоже, с тобой не согласен.

– Да он у нас как пылесос, метет все без разбору. – Элли ласково посмотрела на собаку. – Значит, ты уже готов к завтрашним съемкам?

Он пожал плечами, но вышло у него не очень убедительно.

– Зуб даю, ты должен был учить свою роль, а не разгуливать весь вечер со мной, – сказала она, облокачиваясь на стол. – Ну и как, ты знаешь свои слова?

– Более или менее. – Грэм сложил кусок пиццы пополам. Бублик, который уже занял наблюдательную позицию рядом с ним, несколько раз вильнул хвостом, и Грэм бросил ему корку. – Я весь день таскал текст со словами в кармане, так что, надеюсь, кое-что в меня все-таки впиталось. Осмос – слышала когда-нибудь про такое явление?

– Все великие актеры полагаются на осмос, я уверена. – Она протянула к нему руку. – Можно мне посмотреть? Мы могли бы с тобой порепетировать.

Грэм откинулся на спинку стула.

– Все в порядке, – сказал он, неожиданно смутившись. Играть роль вообще было одним делом, а играть ее перед девушкой, которая тебе нравится, – совершенно другим. Он не собирался вживаться в свою роль перед Элли. – Я сам справлюсь.

– Ну давай. – Она помахала рукой в воздухе. – Будет весело.

– Ладно. – Он привстал со стула, чтобы вытащить из заднего кармана сложенный листок. – Но только я не буду играть по-настоящему, договорились? Я буду просто подавать тебе реплики.

– Это что же, я не увижу эффекта Грэма Ларкина в действии? – поддразнила его Элли, забирая у него часть сценария. – Что ж, придется, наверное, заглянуть завтра на съемочную площадку.

– А плаваешь ты хорошо? – поинтересовался он. – Съемки будут на катере.

– Мне все понятно, Ахав, – сказала она и углубилась в чтение текста его роли.

Когда она вновь подняла на него глаза, ее лицо неуловимо изменилось: губы были надуты, а глаза смотрели из-под полуопущенных ресниц. Потом она манерно перекинула волосы через плечо, и до Грэма не сразу дошло, где он видел этот жест. Она пародировала Оливию.

– Неплохо, – похвалил он, но вздохнул с некоторым облегчением, когда она прекратила кривляться и вновь пробежала текст глазами уже с обычным выражением.

– Ладно, поехали. – Она откашлялась. – «Куда ты, Джаспер?» – Она умолкла и посмотрела на него, вскинув брови. – Тебя зовут Джаспер?

Он лишь пожал плечами в ответ, и она продолжила.

– «Вернись!» – воскликнула она с мелодраматическим жестом.

Бублик встрепенулся и склонил голову набок, звякнув ошейником. Грэм похлопал пса по загривку.

– Это было гениально, – сказал он Элли. – И ты даже ничуть не переигрываешь.

– А я и не обещала, что не буду играть по-настоящему, – напомнила она. – Твоя реплика.

– Мне сейчас нужно побыть одному, – произнес Грэм подчеркнуто невыразительным тоном, чтобы никто не усомнился, что он не играет по-настоящему. – Просто мне очень нужно подумать.

Элли склонила голову набок:

– Я, конечно, не спец, но уверена, что ты мог бы вложить в свои слова побольше чувства.

– Каждый мнит себя критиком, Бублик, – пожаловался Грэм биглю, и тот сочувственно поскулил, а Элли снова уткнулась в сценарий.

– Ты представления не имеешь о том, что тебе сейчас нужно. Ты представления не имеешь…

Она осеклась, не отводя глаз от бумаги.

Грэм, по правде говоря, не помнил, что идет дальше. Он собирался выучить слова позже, когда окажется в своем номере в гостинице, к тому же его выход завтра был только после полудня, так что в его распоряжении было и утро тоже. Ему случалось выучивать свои роли и за меньшее время.

– Теперь ты должен меня поцеловать, – сказала Элли и посмотрела на него с непроницаемым выражением.

Сердце у Грэма ухнуло куда-то в пятки, и он молча посмотрел на нее в ответ, не понимая, что сказать. В кухне стало очень тихо, было слышно лишь тиканье часов над плитой и негромкое дыхание пса. Наконец Элли покачала головой. Когда она заговорила, ее голос прозвучал преувеличенно весело:

– Так написано в сценарии.

Она ткнула в листок, не сводя глаз с Грэма.

Он торопливо кивнул.

– Ясно, – сказал он и несколько раз моргнул.

– Ты должен меня поцеловать, – повторила она, потом залилась краской и тряхнула смятыми листками. – То есть Оливию. То есть… – Она заглянула в текст. – Зоуи. Они это серьезно? Джаспер и Зоуи? Кто это все пишет?

Она снова погрузилась в изучение сценария, но Грэм уже не слушал. В ушах у него звенели слова: «Ты должен меня поцеловать».

Она, разумеется, была права. Он должен был ее поцеловать. Когда вошел в дом. И еще до этого, на пляже. И тогда в городе. И в самый первый раз, на террасе.

Внезапно оказалось, что он должен был поцеловать ее уже миллион раз, без всяких сценариев, без чужих подсказок. Практически не думая, он оперся ладонями о столешницу и отодвинул свой стул. И лишь когда она улыбнулась, он понял, что тоже улыбается.

– Я считаю, мы ни в коем случае не должны отклоняться от сценария, – произнес он, поднимаясь.

– В самом деле?

Ее улыбка стала шире.

Но тут вдруг темноту за окошком над раковиной прорезал луч света, потом на миг исчез и вновь ударил Грэму прямо в глаза. Он отступил в сторону, заморгав, а когда вновь повернулся к Элли, она уже вскочила на ноги.

– Черт, – пробормотала она. – Она должна была прийти позже.

– Кто? – спросил Грэм, совершенно сбитый с толку.

Еще мгновение назад все вокруг происходило точно в замедленной съемке, а сейчас словно кто-то крикнул: «Снято!» – и чары рассеялись. «Я должен был ее поцеловать», – поду мал он, и вечер вдруг превратился для него в песню, которую выключили прежде, чем отзвучали финальные аккорды, оставив лишь мучительное ощущение незавершенности.

– Моя мама, – бросила Элли, торопливо убирая со стола. – Наверное, книга ей не понравилась.

Фары за окном погасли, и Грэм услышал, как хлопнула дверца машины. Бублик рысцой поскакал к двери, и через минуту на пороге появилась мать Элли. При виде Грэма, который стоял посреди кухни, засунув руки в карманы, ее лицо заледенело.

Ему давно уже не приходилось сталкиваться с такой неприкрытой подозрительностью в свой адрес. В прошлой жизни он отлично ладил с родителями своих друзей; перед его обаянием не мог устоять практически никто. А в новой жизни люди из кожи вон лезли, чтобы ему угодить. Недоверие же, с которым сейчас смотрела на него мама Элли, было для него чем-то совершенно новым.

Грэм переступил с ноги на ногу и попытался пустить в ход самую обаятельную из своих улыбок, но она не произвела на нее ровным счетом никакого эффекта.

– Я думала, что придет Квинн, – сказала миссис О’Нил дочери и бросила сумочку на стол.

– У нее изменились планы, – промямлила Элли. – Ты ведь помнишь Грэма, да?

Миссис О’Нил кивнула, но даже без намека на улыбку.

– Рада вас видеть, – произнесла она тоном, который совершенно противоречил словам. – Нравится у нас в Хенли?

– Да, – ответил Грэм, усилием воли проглотив слово «мэм». – Здесь очень мило.

Он кашлянул и уткнулся взглядом себе под ноги. До этого он никогда в жизни не использовал в речи слово «мило».

– И долго вы пробудете у нас?

– Еще несколько недель, – сказал он. – Но я с удовольствием погостил бы дольше. Здесь действительно очень мило. – Он снова кашлянул, чувствуя, как пылают щеки. Ему самому с трудом верилось, что менее чем за минуту он произнес слово «мило» дважды. – Вообще-то, я только что пригласил моих родителей приехать сюда на День независимости, – произнес он быстро, понимая, что несет чепуху, но не в силах остановиться. – Думаю, им здесь тоже понравится.

Элли ободряюще улыбнулась ему с противоположного конца кухни.

– Вот здорово! – сказала она. – Надолго они приедут? Мы могли бы подсказать тебе, чем можно заняться, пока они здесь.

– Дня на четыре, на пять, – ответил Грэм, понимая, что, скорее всего, никуда они не приедут. Но ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы это была правда. – Мы с папой любим рыбачить, так что, наверное, выкроим время съездить на рыбалку.

– Здорово, – повторила Элли и покосилась на маму. – Слушай, уже поздно…

– Да, – подхватил Грэм и отступил в сторону двери. – Уже поздно. – Он неловко помахал миссис О’Нил. – Большое спасибо за гостеприимство. – Потом повернулся к Элли и улыбнулся ей, хотя ему сейчас ничего не хотелось так сильно, как преодолеть разделявшее их расстояние, казавшееся ему огромным, и завершить то, что они начали. – Увидимся… – он чуть было не сказал «завтра», но передумал, – как-нибудь в городе.

И с этими словами он двинулся к выходу, чуть не споткнувшись о пса. Едва успев выйти на террасу, он, к своему удивлению, услышал, как они принялись горячо о чем-то спорить. Их приглушенные голоса доносились до него сквозь сетчатую дверь, резкие, царапающие слух и чересчур возбужденные.

На город уже опустилась ночная прохлада, и он немного постоял на крыльце, пытаясь понять, что же произошло. Возможно, она была из тех матерей, которые запрещают своим дочерям общаться с мальчиками. А может, она так взбеленилась, потому что они были дома одни в позднее время. Или у нее просто выдался тяжелый день. Но каковы бы ни были причины, Грэм понимал, что лучше всего побыстрее убраться, и, сделав глубокий вдох, бесшумно спустился по ступеням.

Он дошел уже практически до выезда на улицу, когда услышал за спиной хлопок двери, а потом топот босых ног. Подбежав к нему, Элли покачала головой.

– Прости… – начала она, но Грэм не дал ей договорить, потому что не мог больше ждать. Он наклонился и коснулся губами ее губ, чуть солоноватых от арахисового масла, и закрыл глаза, и обнял ее за плечи и поцеловал ее.

Это оказалось в точности так, как он себе представлял, как будто это был первый и миллионный раз одновременно, как будто он долго спал и лишь сейчас проснулся, как будто из-под ног у него выбили почву и он летел в бездну. Только на этот раз он был не один; на этот раз они летели в бездну вместе.

* * *

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: понедельник, 10 июня 2013, 22:43

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: смотри не заблудись…

Я рада, что ты не заблудился.

11

Проснулась Элли от запаха жарящихся оладий: это было предложение мира. С самого ее детства это был их с мамой сигнал к прекращению ссоры. Они нечасто ругались, но, если это все же случалось, размолвка никогда не затягивалась дольше чем до ночи. Неписаное правило гласило, что утром все начинается с чистого листа, а ссора – сердитые взгляды и обидные слова – остается в дне вчерашнем, уступая место оладьям в форме сердечка. Лучшая форма перемирия.

Однако этим утром все было по-другому. Мама стояла у плиты в своей всегдашней фланелевой пижаме с чашкой кофе в одной руке и лопаткой в другой. Но когда Элли уселась за стол, мама вместо приветствия лишь скупо улыбнулась ей и снова отвернулась к сковородке.

Вчера вечером Элли не стала продолжать спор. К тому времени, когда Грэм ушел, она вся была точно натянутая струна. Ее трясло от злости на мамино поведение.

– Зачем ты так грубо? – громким шепотом произнесла она, как только удостоверилась, что он ушел и не может их слышать. – Он тут ни при чем. Это я его пригласила.

– Без моего ведома, – сказала мама, сердито глядя на нее. – Ты понятия не имеешь, во что влезаешь, связавшись с этим малолетним сердцеедом.

– Мама! – вспыхнула Элли.

– Ты ведь знаешь, что стоит на кону, и все равно сознательно действуешь за моей спиной…

– Мы просто вместе ужинали! – Элли в отчаянии вскинула обе ладони вверх. – А сюда я позвала его именно для того, чтобы нас не засекли журналисты. Так что я не…

– Если ты воображаешь, что журналисты ничего не пронюхают и никому ничего не станет известно в два счета, значит ты еще наивнее, чем я думала. – Мама приложила ладони к вискам, как будто у нее раскалывалась голова, и медленно выдохнула. – Послушай, Элли, ты вообще знаешь этого парня?

– Да, – тихо и яростно отозвалась Элли. – Знаю. Я его знаю.

Мама покачала головой, словно ее и не слышала:

– Я тебя умоляю. Он же кинозвезда. Он живет в Калифорнии. Через несколько недель его уже здесь не будет. Как ты вообще могла подумать, что все это того стоит?

Элли молчала, безучастно пропуская мимо себя поток слов. Из кухни точно выкачали весь воздух, и даже Бублик был неподвижен. Впрочем, мамин последний вопрос был не из сложных; только мама не понимала, что Грэм – не летнее приключение, не мимолетный романчик. И причины, по которым она считала, что дело того стоит, не имели ничего общего с причинами, по которым такое количество девиц залипали над его фотографиями в журналах.

Все было куда проще. Дело было в том, что сегодня вечером у нее в гостях он был рад скромному ужину из завалявшихся кукурузных чипсов. И когда она попросила, он нарисовал для нее целый город. А еще дело было в том, как он сыпал шутками, и в выражении его глаз, когда он смотрел на нее. И в сотнях писем, которые он ей отправил, в словах, которыми они обменивались друг с другом, точно драгоценной валютой, столько месяцев.

Он уже знал ее лучше, чем практически кто бы то ни было, а ведь всего один день прошел с той минуты, когда они встретились. И если такое произошло за один день, что же будет через несколько дней?

Мама по-прежнему смотрела на нее, ожидая услышать ответ, но Элли не стала ей ничего говорить. Вместо этого она развернулась и двинулась к двери.

– Элли! – окликнула ее мама, но в ее голосе не было злости, лишь усталость и недоумение. И вообще, это было уже не важно, потому что Элли уже выскочила за дверь и побежала по дорожке к улице, где еще белела в темноте рубаха Грэма.

Когда он поцеловал ее, она получила ответ на свой вопрос. Это было единственное, что ей необходимо было узнать.

– Прости, – прошептала она снова, когда они оторвались друг от друга. Его ладони по-прежнему лежали на ее плечах, и он сжимал их, как будто ему не хотелось ее отпускать.

– Ничего страшного, – сказал Грэм и оглянулся на окно кухни. – Но мне, наверное, лучше…

Элли кивнула, и он наклонился, чтобы поцеловать ее еще раз. Наверное, тысячи девушек отдали бы что угодно, чтобы оказаться сейчас на ее месте, чтобы это их сейчас целовал Грэм Ларкин, но этот поцелуй на темной дорожке вовсе не казался сценой из фильма. Он был лучше.

– Найди меня завтра, ладно? – попросил он, уже начиная двигаться.

– Удачи с завтрашней сценой, – отозвалась она, и, когда он улыбнулся, у нее защемило сердце.

Потом, когда она вернулась обратно в дом и с виноватым видом вошла в кухню, оказалось, что мама уже поднялась к себе. Поэтому их неоконченный спор так и повис в воздухе – до сегодняшнего утра, когда им пришлось разбираться с ним за обыкновенно мирным завтраком с оладьями.

– Послушай… – начала мама, поставив тарелку с оладьями на стол перед Элли и усевшись на стул рядом с ней. Она наклонилась вперед и заправила за ухо выбившуюся из хвоста прядь рыжеватых волос. – Наверное, с моей стороны неправильно было судить тебя, не зная всей истории.

Элли потянулась за бутылкой с кленовым сиропом.

– Мы переписываемся по электронной почте, – произнесла она, не поднимая глаз. – Уже несколько месяцев.

– Как?! – опешила мама. – Я имею в виду, каким образом ты…

– По ошибке, – объяснила Элли. – Он неправильно набрал адрес. Письмо было адресовано кому-то другому, а попало ко мне, ну мы и начали переписываться. Я не знала, что это он. Я имею в виду, что он Грэм Ларкин. Я думала, что он самый обычный парень.

– Что ж, уже легче, – сказала мама. – Лекцию на тему безопасности в Интернете, наверное, стоит отложить на потом.

– Мама! – простонала Элли.

Та вскинула вверх обе ладони:

– Ты же знаешь, что кругом полно психов…

– Мама! – повторила Элли снова. – Это не суть.

– Ладно, ладно. В чем тогда суть?

Элли вскинула глаза.

– Суть в том… – начала она, потом умолкла и глубоко вздохнула. – Суть в том, что я рада, что не знала, кто он такой, понимаешь? Иначе я никогда не узнала бы, какой он. А теперь знаю.

Мама кивнула:

– И он тебе нравится.

– Да, – неожиданно севшим голосом ответила Элли. – Очень.

На сковороде начала подгорать вторая порция оладий, и мама встала из-за стола, а потом долго еще после того, как перевернула их, стояла у плиты, спиной к Элли, глядя в окно над раковиной.

– Я не знаю, что сказать, – произнесла она наконец, обернувшись. – Я не хочу, чтобы тебе причинили боль.

– Он не…

– Элли, да опомнись же! – сказала мама, и что-то в ее лице заставило Элли осечься. Внезапно до нее дошло, что речь не только о Грэме. Речь и о ее отце тоже. – Ты ведь знаешь, что в любую минуту все может пойти наперекосяк, – продолжала мама. – Не только из-за того, кто он такой, и не только потому, что ему скоро уезжать. – Она сжала губы, тщательно взвешивая слова. – Ты ведь видела, как на него бросаются фотографы.

– Не можешь же ты запретить мне встречаться с кем-то только из-за того, что его много фотографируют, – сказала Элли. – Ты сама-то хоть понимаешь, что это начинает походить на безумие?

– Это уже и есть самое настоящее безумие, – сказала мама, перекладывая две последние оладьи со сковородки на блюдо, прежде чем вернуться к столу. – Подобные вещи хорошо не кончаются. – Она покачала головой.

– Ты так говоришь, потому что это закончилось плохо для тебя. – Элли нахмурилась. – Но у нас все по-другому. Он – не какой-то паршивый сенатор. А я не…

– Не кто? – перебила ее мама, глядя на нее без всякого выражения. – Не какая-то дешевая официантка?

– Я этого не говорила! – возмутилась Элли и покачала головой. – Ты ведь знаешь, что я ничего такого не имела в виду.

– Твой отец… – начала мама, потом умолкла и устремила взгляд куда-то далеко. – В общем, там все было сложно.

– Ну да, – сказала Элли. – Но сейчас все не так. И Грэм не такой.

– Дело не в этом. – Мама уткнулась взглядом в тарелку. Ни одна из них не притронулась к еде, и оладьи стыли на столе. – Он постоянно на виду. А тебе не хватало только оказаться втянутой во все это.

– Да какое это имеет значение? – спросила Элли. – То, что случилось с тобой и с ним – с моим отцом, – никакой не секрет. Это уже просочилось в прессу. Я не понимаю, что за беда, если люди об этом узнают. И не понимаю, почему мы до сих пор должны прятаться.

– Мы не прячемся, – возразила мама, воткнув вилку в кусок оладьи. – Мы просто живем своей жизнью, как нормальные люди. Это не одно и то же.

– Но ты не хочешь, чтобы мои фотографии попали в газеты.

– Дело не только в этом, – вздохнула мама. – Я не хочу, чтобы тебя начали рассматривать под микроскопом. Фотографии в газетах – это еще цветочки. Ты хоть понимаешь это? Достаточно одной твоей фотографии в обществе Грэма Ларкина, чтобы тебя начали повсюду преследовать папарацци. Потом они начнут выяснять всю твою подноготную. И они считают, что имеют полное право сделать все, что накопают, достоянием общественности. Ты была слишком мала и не можешь помнить, что было в прошлый раз. – Она покачала головой и слегка поморщилась. – То, что они творят, просто ужасно. Не знают никаких пределов.

Элли откусила и принялась медленно жевать, обдумывая мамины слова.

– Но если это единственная причина, разве не мне решать, хочу я этого или нет? Готова я пойти на этот риск или нет?

– Все не так просто, – возразила мама. – Это затрагивает и меня тоже. И твоего отца.

Элли фыркнула:

– Теперь ты пытаешься защитить его? – Она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. – Да он ради нас палец о палец не ударил! Он даже не пытался нас найти…

– Ты же знаешь, это потому, что я велела ему не делать этого.

– …а ты все равно о нем беспокоишься? Если он все-таки решит баллотироваться в президенты, до нас и без этого, скорее всего, доберутся. Так какая разница?

– Может, и доберутся, – сказала мама. – А может, и нет. Это было три кампании назад. Новые скандалы вспыхивают один за другим. Эта история в очередной раз всплывет, как бывает всегда, но это еще не значит, что им удастся нас разыскать.

– Ты же сама сказала, что они не знают никаких пределов.

– В политике это вчерашняя новость, – сказала она. – Но для желтой прессы это громкая история. Все, к чему имеет отношение этот парень, становится громкой историей. – Мама повозила последнюю оладью по тарелке. – Как ты не понимаешь? У нас здесь налаженная жизнь. Я работала не покладая рук, чтобы этого добиться. А как только подобная история просачивается в прессу, исправить уже ничего нельзя.

– Но он действительно мне нравится, – севшим голосом сказала Элли.

– Я знаю. – Мама накрыла ладонью ее руку. – Но даже если бы твой отец не был тем, кто он есть, это не то, что тебе нужно. Поверь мне. Никто не захочет утром первым делом видеть фотографов, разбивших лагерь на лужайке у тебя перед домом. Уверена, Грэм Ларкин сказал бы тебе то же самое.

Потом, по пути на работу, Элли задумалась о маминых словах. Когда она спросила Грэма, что он чувствует, если его узнают на улицах, он не захотел говорить на эту тему, хотя фотографов в городе воспринимал с какой-то странной покорностью и относился к ним примерно так же, как к назойливой приблудной собаке, которая отказывается понимать намеки. Она не раз видела в журналах у Квинн его фотографии, сделанные, когда он выходил из спортклуба или пытался спокойно поужинать в ресторане без лишних глаз, и казалось невозможным, что кто-то может полностью привыкнуть к подобным вещам.

Проходя мимо трейлеров на съемочной площадке, она заметила, что народу вокруг толпится меньше обычного, и вспомнила – Грэм говорил, что они будут снимать на воде. И тем не менее чуть в стороне топтался один из фотографов с сигаретой, и Элли ускорила шаг, все еще на взводе после утреннего разговора с мамой. К счастью, сегодня она первую половину дня работала в «Карамельной крошке»; даже если Квинн до сих пор дуется, это все лучше, чем целый день торчать в их тесном магазинчике в обществе мамы, ломая голову над тем, как быть с Грэмом.

Однако когда она вошла в кондитерскую, то, к своему удивлению, увидела за прилавком кудрявую голову Девона.

– Привет, – поздоровалась она, обходя прилавок, и бросила сумку на пол. – А где Квинн?

Он отвел глаза:

– Она попросила меня подменить ее.

– Что случилось? – забеспокоилась Элли. – Она нормально себя чувствует?

Девон кивнул, однако смотреть на нее по-прежнему избегал.

– Она что, не хочет со мной встречаться?

Поколебавшись, Девон поднял глаза.

– Не думаю, – ответил он. – Наверное, у нее просто какие-то другие дела.

Элли кивнула. Она знала Девона с четырехлетнего возраста; он был до безобразия тактичен и болезненно правдив. Если он и сказал ей неправду, то исключительно ради того, чтобы пощадить ее чувства. Элли со вздохом взяла металлическую ванночку, в которой они держали грязные ложки для мороженого, и понесла ее мыть в подсобку. Там можно было побыть в одиночестве.

Бо́льшую часть утра они провели в молчании. В промежутках между покупателями Девон сидел на высоком табурете и читал затрепанный томик «Великого Гэтсби», а Элли боролась с желанием забросать его вопросами.

Когда ее смена окончилась и она уже собирала вещи, Девон опустил книгу.

– Я рад за тебя и того киношника. Элли улыбнулась:

– Наверное.

– Передать от тебя привет Квинн?

– Это было бы здорово, – ответила она. – Спасибо.

Он кивнул и вновь уткнулся в книгу, Элли пошла к выходу, но уже почти у самой двери обернулась.

– Послушай, Девон, – сказала она, и он вскинул голову. Очки при этом съехали у него с носа. – Я тоже рада за вас с Квинн.

Он широко улыбнулся:

– Спасибо.

Пока Элли работала, начался ветер, и, едва выйдя за порог, она остановилась, пытаясь протереть глаза от пыли и песка, которые он поднял в воздух. Вдали виднелся незнакомый катер, входящий в бухту. На носу темнели две мужские фигуры в ветровках, и еще прежде, чем Элли разглядела на борту Грэма с Оливией, она догадалась, что это тот самый катер, на котором должно было происходить действие в фильме. Они уже приближались к буйкам, которыми была отмечена граница бухты, и кто-то заглушил мотор. Катер замедлил ход. Над ним в вышине лениво вились жирные чайки.

С такого расстояния разглядеть лица было невозможно, но Элли видела, что Оливия стоит на корме практически вплотную к Грэму. Наверное, она должна была почувствовать ревность. Скорее всего, любая другая девушка на ее месте уже бы извелась. Впрочем, судя по тому, что она знала об Оливии, нужно было быть шизофреником, чтобы одновременно интересоваться ею и Элли. А их вчерашний поцелуй с Грэмом доказывал, что это не так. Ему была нужна только она.

Это и заставило ее спуститься к морю: воспоминание о том поцелуе. Мама ждала ее в магазине; скоро начиналась смена, и еще предстояло сделать уйму дел. Но катер уже подходил к пристани, и ноги сами понесли Элли к воде, точно под действием какой-то незримой силы.

Она по-прежнему не знала, как быть. В глубине души она понимала, что мама права. И не только в отношении журналистов, но и в отношении всего остального. Одни и те же мысли крутились у нее в голове по замкнутому кругу, точно вещи, забытые в сушильном барабане. Он – слишком известный человек. Его жизнь совершенно не похожа на ее жизнь. Он скоро уедет. Он причинит ей боль.

Но сейчас все это казалось неважным.

Она просто хотела быть рядом с ним.

Когда она добралась до рыболовной лавки на берегу, катер пристал к причалу, и Элли различила название, выведенное краской на корме: «Юркая рыбешка». Грэм выбрался на серый деревянный настил причала. На нем был строгий костюм с галстуком, и у Элли промелькнула мысль, что это довольно странный выбор одежды для выхода в море. Но потом она вспомнила, что по сценарию действие происходит после похорон отца его персонажа, когда Джаспер убегает из церкви и в одиночку уходит на катере в море, а Зоуи пытается его догнать.

Налетевший порыв ветра взметнул волну, и Оливия одной рукой придержала подол платья, а другой ухватилась за протянутую ей ладонь кого-то из желающих помочь ей сойти с лодки. Когда она очутилась на суше, они с Грэмом рядом зашагали по длинному дощатому причалу, сопровождаемые режиссером и несколькими ассистентами. Каждый из них был в наушниках, с папкой в руках и мрачным выражением лица. Два члена съемочной группы задержались на борту, чтобы закрепить оборудование; вчера Грэм упомянул, что съемки будут идти почти до вечера, но Элли подозревала, что им пришлось прерваться раньше запланированного из-за непогоды.

У ограды уже собралась толпа, и при приближении звезд собравшиеся возбужденно завопили. По периметру прохаживались несколько внушительных охранников, но это не мешало туристам записывать все происходящее на камеры телефонов, а две девочки-близняшки перегнулись через ограждение и во все глаза таращились на Грэма. Оливия замедлила шаг и что-то прошептала ему на ухо, прежде чем остановиться, чтобы раздать автографы, и тут словно из-под земли откуда-то появились вездесущие папарацци, чтобы запечатлеть этот миг на свои массивные камеры.

Элли остановилась рядом с домиком администрации порта, на безопасном расстоянии от толпы, но Грэм, направляясь к своему трейлеру, поднял голову и огляделся по сторонам. Его взгляд нашел ее очень быстро, так быстро, словно он знал, что она будет ждать его здесь. Элли машинально улыбнулась ему, но, прежде чем она успела сделать что-нибудь еще – помотать головой или подать ему еще какой-нибудь знак, – он круто развернулся и зашагал к ней, похоже не замечая, что теперь к нему приковано внимание всех собравшихся на причале.

Колени у Элли подкосились, и на краткий миг она застыла на месте, охваченная паникой, не понимая, что делать. Грэм как ни в чем не бывало помахал ей рукой на ходу, с каждым шагом его улыбка становилась все шире. Фотографы у него за спиной перестали снимать, как Оливия раздает автографы, и нацелили объективы своих камер на Грэма. В памяти у Элли пронеслись мамины слова о том, что, как только подобная история попадает в прессу, ничего исправить будет уже нельзя, и ноги сами понесли ее прочь.

«Я не могу», – подумала она, надеясь, что он поймет.

Но он, разумеется, не понял. Элли перехватила его взгляд всего на миг, но этого было достаточно, чтобы увидеть на его лице замешательство, и она почувствовала укол вины. Но было слишком поздно. Она уже завернула за угол магазинчика рыболовных снастей на короткую дорожку, ведущую на пляж. А там, точно заправская фокусница, она исчезла из виду, оставив весь этот балаган позади.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: вторник, 11 июня 2013 12:18

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: Re: и о погоде…

Э, мы закончили раньше времени из-за ветра. Наверное, это он тебя и унес. Сегодня вечером у меня съемки допоздна, но после них я постараюсь забежать…

Г.

12

Весь день Грэма одолевала тихая паника, не давая ни на чем сосредоточиться. Пока они ждали, когда улучшится погода, он делал вид, что внимательно читает сценарий, но мысли его были далеко. За стенами трейлера бушевал ветер, и Грэм потер глаза, приказав себе собраться.

Стихия утихомирилась только через два часа, в мире снова наступило спокойствие, и они поспешили выйти в море, пытаясь наверстать потерянное время, пока еще светло. Грэм спотыкался на каждой реплике, пропускал слова, вставал не туда, путался с такелажем, несмотря на подсказки эксперта из-за кадра. По воде разбегалась зыбь, лизала деревянные борта лодки, и, хотя ветер ослаб, команда парикмахеров по-прежнему вела неравную борьбу за то, чтобы хвост Оливии выглядел безупречно.

Грэм остановился на носу, широко расставив ноги, чтобы не потерять равновесия, а Мик тем временем принялся совещаться с двумя операторами, пытаясь решить, то ли сворачивать съемки, то ли поднажать и попытаться отснять хоть что-то. Лодка покачивалась на сизых волнах, палуба кренилась из стороны в сторону. Грэм был уверен, что, если его сегодняшняя игра хоть сколько-нибудь принимается в расчет, они скоро направятся к берегу. Сцена требовала накала эмоций и выстраданных признаний в любви. Она требовала полных муки взглядов и прерывающихся голосов, но Грэм сейчас был попросту не в состоянии изобразить такую страсть. Не сегодня. Не с Оливией. Не после того, как Элли развернулась и ушла от него прочь.

Он до сих пор должен был пребывать на седьмом небе от счастья после вчерашнего вечера. Когда он поцеловал ее, внутри у него точно чиркнули спичкой. Он и не подозревал, что все это время в нем дремало что-то такое, что ждало этой искры извне.

Но утром, когда он увидел выражение ее лица за миг до того, как она отвернулась и пошла по тропинке прочь, у него словно остановилось дыхание. Он не мог ее винить. Зачем он только помахал ей рукой! Едва он это сделал, как кожей ощутил обрушившееся на него внимание. Кто угодно на ее месте поступил бы так же, очутившись перед лицом такой толпы. Но даже с расстояния он без труда прочитал в ее взгляде слово «прости», так же отчетливо, как если бы она произнесла его вслух. Она умудрилась сказать это, не проронив ни слова.

А потом исчезла.

Скорее всего, это была просто минутная паника. Зря он так переживает. И все же Грэм никак не мог отделаться от чувства, что она не просто сбежала от толпы и камер.

Когда они пристали к берегу во второй раз, солнце уже зашло за шпиль церкви, но день еще был далек от завершения. На вечер была намечена съемка еще одной сцены у входа в один из местных баров, и по дороге в свой трейлер Грэм увидел, что осветители уже устанавливают гигантские софиты, разбивая крохотный оазис искусственных сумерек посреди темной улицы.

Ассистент режиссера окликнул его с другого конца площадки, но его выход был только через двадцать минут, поэтому он сделал вид, что не слышит, и на ходу вытащил из кармана телефон. Не читая, он промотал письма от агента и пресс-секретаря, от менеджера и от девицы, с которой познакомился в спортклубе перед отъездом из Лос-Анджелеса. От Элли по-прежнему не было ни слова, и, поднявшись по ступенькам в свой вагончик, он нажал кнопку вызова. В трубке запищали гудки. Он уже начал складывать в уме сообщение, которое оставит ей, если она не возьмет трубку, – что-нибудь небрежно-веселое, чтобы скрыть растущую тревогу по поводу того, что она не ответила на его письмо, – но когда он открыл дверь, то остановился как вкопанный при виде Гарри, который сидел за маленьким столиком в его трейлере. Грэм опустил телефон и на ощупь нажал кнопку отбоя.

– Кто это был? – поинтересовался Гарри, отодвигая в сторону кипу газет.

Грэм ничего не ответил. Заглянув в мини-холодильник и взяв бутылку воды, он молча сел напротив менеджера.

Гарри улыбнулся, но в его улыбке сквозило предостережение.

– Что это за рыженькая?

Грэм запрокинул голову и принялся крупными глотками пить воду, глядя в потолок. Закончив, он утер рот тыльной стороной руки и каким-то чужим голосом спросил:

– Какая еще рыженькая?

– Брось, – отмахнулся Гарри. – Все видели, как ты вчера за ней гонялся.

– Я не…

– Не вздумай заводить шашни с местными. – Толстяк откинулся на спинку стула и поскреб затылок. – Думаешь, я такое в первый раз вижу? Ты выезжаешь из Лос-Анджелеса, и внезапно вокруг оказываются тысячи девиц, которые выкрикивают твое имя…

– Это не то, что ты думаешь.

– Разумеется, – кивнул Гарри, хотя прозвучало это не слишком убедительно. – Но дело в том, что ты выбрал не самый подходящий момент, чтобы внезапно заделаться бабником.

Грэм фыркнул:

– А что, для таких вещей бывают подходящие моменты?

– Я говорю серьезно. Этот фильм – поворотный момент в твоей карьере, и твой имидж сейчас имеет огромное значение. Не хватало мне только, чтобы тебя каждый вечер видели с новой девицей. – Он вытащил из-под кипы газет, которая лежала перед ним, глянцевый журнал и придвинул его к Грэму. – Вот, полюбуйся.

Грэм с подозрением покосился на него и, к своему изумлению, увидел крупный кадр со вчерашней съемки. Снимок был сделан в тот момент, когда он оторвал Оливию от земли и закружил перед тем, как поцеловать. Глаза у обоих были закрыты, руки сплетены, и, в вырванном из контекста, в этом мгновении с легкостью можно было усмотреть нечто большее, нежели просто игра на камеру. «Магия экрана или реальная любовь?» – вопрошала крупная надпись под снимком.

– Неплохая работа, – сказал Грэм и бросил журнал на столик.

Гарри просиял:

– Именно за это ты платишь мне бешеные бабки, припоминаешь? Хотя ты мог бы очень сильно облегчить мне жизнь, если бы прекратил гоняться за этой рыженькой и просто пригласил Оливию сегодня на ужин.

– Мне кажется, я нанял тебя затем, чтобы ты облегчал мне жизнь, а не наоборот, – заметил Грэм, поднимаясь из-за стола. Он бросил бутылку из-под воды в переполненную мусорную корзину рядом с холодильником, а следом за ней отправил туда и журнал. – Да, кстати, у рыженькой, как ты ее называешь, есть имя.

– И какое же?

Но Грэм уже вышел из трейлера.

На съемочной площадке вновь кипела работа. После неудачи со съемками на воде теперь здесь царила атмосфера какого-то скрытого оживления, все деловито сновали ту да-сюда, вдохновленные идеей начать новую сцену с чистого листа.

Уже почти совсем стемнело, лишь у края воды еще слабо розовела полоса неба. В квартале отсюда мощные софиты заливали ослепительным светом тротуар перед баром, где предстояло снимать сцену срыва Джаспера. Грэм понимал, что ему сейчас необходимо настраиваться на съемку, но все равно в очередной раз вытащил из кармана телефон – проверить, нет ли весточки от Элли. Но вместо письма от нее, к своему изумлению, обнаружил письмо от мамы.

Костюмерша уже махала ему издалека. Но Грэм не стал спешить. Прикрыв экранчик телефона ладонью, он открыл письмо. Быстро пробежал глазами текст: нанизанные одна на другую отговорки, перечень уже имеющихся планов на праздники, опасения по поводу необходимости лететь самолетом и дороговизны билетов, предположения, что они все равно будут не к месту среди его «киношных друзей», извинения и обещания непременно повидаться с ним, когда он вернется в Калифорнию.

Несмотря на все это, ему потребовалось некоторое время, чтобы полностью осознать смысл письма.

Они не приедут.

Этого и следовало ожидать. У него не было никаких оснований считать, что они согласятся. И все-таки, лишь опустив телефон, Грэм, вопреки всякой логике, осознал, что в самом деле надеялся их увидеть.

Костюмерша теперь стояла прямо перед ним. Она громко кашлянула. Грэм вскинул голову; девушка его напугала. Она была низенькая, с покатыми плечами и как минимум лет на десять старше его, но это не мешало ей взирать на него с благоговением, как будто он сделал ей огромное одолжение, наконец-то снизойдя до нее.

– Вас уже ждут, – сказала она.

Он кивнул и сунул телефон обратно в карман, старательно сохраняя нейтральное выражение лица.

Даже потом, когда на него надели костюм, уложили гелем прическу, а его самого признали готовым к выходу, он продолжал сохранять все то же непробиваемое выражение отрешенности. Это был его способ освободить место для совершенно другой личности: Джаспера с его проблемами, Джаспера с его мыслями, Джаспера с его противоречивыми чувствами к Зоуи.

Но и он сам тоже никуда не делся, лишь залег на дно: Грэм с его проблемами, Грэм с его мыслями, Грэм с его противоречивыми чувствами к Элли. И не только с ними. Ко всему этому добавлялись еще его нежелание видеть Оливию, раздражение на Гарри, обида на родителей, желание разделаться наконец с этой чертовой сценой и пойти искать Элли – единственное надежное противоядие от всего того, чем сейчас были заняты его мысли.

Съемки закончились очень быстро. Но на этот раз не из-за погоды и не из-за освещения, и уж точно не из-за того, что Грэм никак не мог изобразить нужную гамму эмоций. Наоборот, как только в последний раз прозвучало: «Снято!» – и появившаяся словно из ниоткуда армия рабочих принялась разбирать декорации, к нему подошел Мик и хлопнул его по плечу.

– Это было сильно, – сказал он. – Как думаешь, у нас есть шансы увидеть то же самое завтра утром?

Грэм хрипло хохотнул:

– Я попробую.

Но на самом деле он сейчас нуждался совершенно в противоположном. Он нуждался в душевном покое. Он нуждался в Элли.

По пути к ее дому он запрокинул голову и загляделся на звезды. На съемочной площадке их не было видно из-за яркого света прожекторов. Здесь же они были густо рассыпаны по темно-синему полотнищу неба, и Грэму вдруг вспомнился ящик в подвале их дома, где они с отцом хранили старинный телескоп. Дерево покрывал затейливый резной орнамент в виде крошечных солнц и лун, и маленькому Грэму страстно хотелось притащить телескоп наверх и, выставив его в окно, поймать в лабиринт изогнутых линз звезды. Но удавалось посмотреть на него лишь раз в году, когда папа расстилал на столе в гостиной мягкую ткань и осторожно, точно умирающего, выкладывал на нее телескоп.

– Ну почему нельзя в него посмотреть? – всегда спрашивал Грэм, прилипая к столу, чтобы поглядеть, как отец полирует дерево и чистит линзы специальной бархоткой.

– Это слишком ценная вещь, – неизменно отвечал тот. – Мы ведь не хотим, чтобы с ним что-то произошло.

Поэтому с ним ничего и не происходило. Насколько Грэм знал, телескоп по-прежнему лежал без дела в пыльном подвале, но теперь то, что всегда казалось ему практичным подходом, внезапно стало выглядеть в его глазах как безумное расточительство.

Когда он дошел до холма, за спуском с которого начиналась дорожка, ведущая к дому Элли, он уже практически бежал. В кухне у них горел свет, и перед крыльцом он заставил себя перейти на шаг и отдышаться. Поднявшись по ступеням, он поднял руку, чтобы постучать в дверь, но обнаружил, что не может этого сделать.

Он прошелся по террасе от одного края до другого, потом вернулся обратно, не понимая, что на него нашло. Его вдруг словно парализовало. Он остановился перед звонком, потом отошел в сторону, опустился на деревянные качели и спрятал лицо в ладонях. Что с ним такое? Он никогда не робел так, когда дело касалось девушек, даже в своей прошлой жизни.

Он долго сидел так, сгорбленный и несчастный, не в силах заставить себя постучаться, когда из-за двери послышались шаги, и у него похолодело внутри. Но когда дверь открылась, на крыльцо вышла мама Элли. Она вскинула брови, но ничего не сказала, и Грэм поднялся с качелей.

– Простите, что потревожил, – сказал он. – Я как раз собирался постучать.

Уголок ее губ дрогнул в зарождающейся улыбке. Точно такую же Грэм видел на лице Элли.

– Я еще десять минут назад так думала, – сказала она. – А потом решила подстегнуть этот процесс.

Грэм кашлянул.

– А Элли дома?

– Да, – ответила она. – Но сейчас уже поздно.

Грэм понимал, что его мягко выпроваживают, и его охватило раздражение. Он расправил плечи, приготовившись отстаивать свои позиции. Никуда он не уйдет. Во всяком случае, пока.

– Нельзя ли увидеть ее на минутку?

– Не думаю, – ответила она, и он с изумлением заметил, что в ее взгляде промелькнуло искреннее сочувствие. До него не сразу дошло, что это значит, а потом понимание бетонной плитой обрушилось на его плечи.

Это не миссис О’Нил преграждала ему дорогу. Это не она говорила ему «нет».

Это была Элли.

Совершенно оглушенный, он не мог выдавить из себя следующий логичный вопрос: «Почему?», или «Что случилось?», или совсем уж жалкое «Что я сделал не так?». Вместо этого он просто уставился взглядом на неровные доски террасы.

– Сегодня не самый подходящий для этого вечер.

Миссис О’Нил положила руку ему на плечо.

Следующий вопрос вырвался у него сам собой, хотя он подозревал, что ответ на него ему тоже не понравится.

– А если я приду завтра?

Она поколебалась, открыла было рот, потом вновь закрыла его. И молча покачала головой.

– Спокойной ночи, Грэм, – сказала она и скрылась в доме, оставив его в одиночестве стоять на крыльце.

Услышав стук закрывающейся двери, где-то в доме гавкнул Бублик. Грэм спустился с крыльца и оглянулся на дом. На втором этаже горело всего одно окно, и Грэм увидел край книжной полки. На мгновение он позволил себе нарисовать в воображении Элли, свернувшуюся калачиком на кровати с псом под боком, и от этой мысли внутри у него что-то оборвалось.

Он перечитал массу сценариев. Он знал, как полагается развиваться подобным историям. Парень знакомится с девушкой. Они друг другу нравятся. Парень целует девушку.

А потом? Число возможных вариантов было бесконечно. Но одно Грэм знал твердо: ни один из этих сценариев не предусматривал того, что произошло сейчас с ним. Ни в одном из этих сценариев он не должен был стоять перед захлопнутой дверью, не имея ни малейшего понятия, что произошло.

Он думал, у них есть будущее. Но она, видимо, передумала, и он был ошеломлен тем, с какой скоростью все рухнуло. Все закончилось, не успев даже по-настоящему начаться. Бедный телескоп его сердца – эту хрупкую и ценную вещь – лучше было бы никогда не доставать из ящика.

Часть 2

Черновики

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: четверг, 13 июня 2013 23:27

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Дорогой Грэм, мне очень жаль.

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: воскресенье, 16 июня 2013 15:02

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Дорогой Грэм,

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: воскресенье, 16 июня 2013 15:05

Кому: thisisquinn@gmail.com

Тема: (без темы)

Квинн, прости меня, пожалуйста. Я и рада бы все объяснить, но не могу.

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: вторник, 18 июня 2013 17:15

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Гр

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: среда, 19 июня 2013 8:07

Кому: thisisquinn@gmail.com

Тема: (без темы)

Квинн… давай поговорим, пожалуйста.

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: четверг, 20 июня 2013 21:29

Кому: cbodine@harvard.edu

Тема: (без темы)

Уважаемая миссис Бодайн, сообщаю Вам, что не смогу присутствовать на поэтическом курсе в августе. К сожалению, я не располагаю средствами, необходимыми для

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: четверг, 20 июня 2013 21:38

Кому: paul_whitman@whitman.senate.gov

Тема: (без темы)

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: пятница, 21 июня 2013 19:18

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Привет, Грэм,

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: воскресенье, 23 июня 2013 10:10

Кому: cbodine@harvard.edu

Тема: (без темы)

Уважаемая миссис Бодайн, к моему огромному сожалению, я не смогу приехать в Гарвард на поэтический курс, поскольку у моих родителей изменились планы и мы с семьей в это время будем в отъезде.

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: понедельник, 24 июня 2013 16:51

Кому: thisisquinn@gmail.com

Тема: (без темы)

Квинн, все это бред какой-то. Нам в самом деле нужно поговорить. Давай как-нибудь встретимся?

Целую, Элли.

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: среда, 26 июня 2013 22:34

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Дорогой Грэм, надеюсь, съемки продвигаются хорошо…

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: четверг, 27 июня 2013 15:40

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Привет.

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: пятница, 28 июня 2013 23:11

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Как дела?

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: воскресенье, 30 июня 2013 7:31

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Доброе утро.

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: понедельник, 1 июля 2013 8:24

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Я скучаю.

13

В таком крохотном городке, как Хенли, было практически невозможно избежать встреч с кем-то. Слишком мало было мест, куда можно было пойти, слишком мало перекрестков, пешеходных переходов и ресторанов. Слишком мало было деревьев такого размера, чтобы за ними можно было спрятаться.

Так что после того, как Элли на протяжении почти трех недель с успехом удавалось избегать встреч с Грэмом, у нее были все основания гордиться собой. Она всего дважды видела его издалека, и оба раза он был окружен плотной толпой из журналистов, членов съемочной группы и поклонников, так что она успевала вовремя его заметить.

На Квинн же, напротив, она натыкалась буквально повсюду. Впрочем, это не значило, что они разговаривали. Наоборот, за последние несколько недель они не обмолвились друг с другом ни полсловом.

– Как дела у Квинн? – рассеянно спрашивала мама каждый раз, когда она возвращалась после смены в «Карамельной крошке», и Элли не оставалось ничего иного, кроме как фальшиво улыбаться.

– Нормально, – говорила она, потому что иначе пришлось бы признаться, что она не имеет об этом никакого понятия, а это приводило ее в уныние.

Размолвка между ними случилась не только по ее вине, и, не будь Квинн такой упертой, они бы уже давным-давно помирились. Но поскольку начала все-таки Элли, ей отчаянно хотелось найти какой-нибудь способ извиниться. Но все написанные ей письма так и оставались неотправленными, а заготовленные речи – невысказанными.

На работе Квинн завела манеру таскать с собой Девона в качестве щита от любого серьезного разговора, и они вдвоем сидели на одном конце прилавка, болтая и смеясь, пока Элли неловко топталась на другом конце, невероятно далекая от них, насколько это вообще было возможно в таком небольшом помещении. Время от времени Квинн все же просила Элли передать ей ложку или чашку, но делала это таким учтиво-ледяным тоном, каким говорят с незнакомцем, о котором не слышали ничего, кроме самых ужасных вещей. Этим все и ограничивалось. Даже в самые жаркие дни, когда солнце яростно поджаривало город, Квинн больше не спрашивала Элли, не забыла ли та намазаться кремом от загара.

Примерно с неделю назад, когда Элли уже начала задаваться вопросом, не превратилась ли она и в самом деле в невидимку, она услышала, как эти двое обсуждают какую-то пляжную вечеринку.

– Собираетесь куда-то вечером? – поинтересовалась она самым небрежным тоном, какой только смогла изобразить, но в ответ на ее вопрос повисло молчание. Когда стало ясно, что Квинн отзываться не намерена, Девон кашлянул.

– Всего лишь барбекю, – сказал он. – Все будет очень скромно.

– Это значит, никаких звезд, – не поднимая глаз, бросила Квинн.

Элли сглотнула. Квинн не могла знать, что произошло между ней и Грэмом. А ведь так просто было бы прямо сейчас взять и выложить ей всю историю и насладиться полной гаммой чувств, сменяющихся на ее лице: сначала виной за то, что в такой момент она изводила по другу еще и своим демонстративным бойкотом, потом сожалением, что ее не было рядом, потом сочувствием к ее переживаниям.

Но Элли не нужна была жалость. Ей нужна была подруга.

И потом, рассказать обо всем Квинн значило, что придется ответить на самый сложный из всех вопросов – почему она вообще разорвала отношения с Грэмом. А это лишь снова вернет их к тому, с чего все начиналось: к секрету, который нельзя открывать.

– На каком пляже это будет? – спросила Элли, и Квинн впервые за все это время в упор посмотрела на нее, сверкнув глазами.

– Секрет, – многозначительно произнесла она.

После этого Элли решила, что не стоит и пытаться. Вместо этого она стала игнорировать Квинн точно так же, как та игнорировала ее, и от этого стена между ними стала еще более непреодолимой, ведь теперь ее воздвигала не одна из них, а обе.

И все равно с Грэмом было тяжелее. Элли знала, что Квинн пусть и не сразу, но все-таки отойдет. Это была не первая их ссора и не последняя.

С Грэмом же Элли подозревала, что разрушила что-то такое, что уже нельзя было восстановить. В тот вечер, когда он пришел к их дому, она сидела съежившись на верхней ступеньке лестницы, слушала голоса, доносившиеся с улицы, и ненавидела себя за то, что не могла найти в себе мужества спуститься и сказать маме, чтобы впустила его, сказать, что все остальное не важно: ни прошлое, ни их секреты и уж точно ни ее отец.

Но она приняла решение. В тот день она ушла от него на пристани, и теперь ей не оставалось ничего иного, кроме как изображать из себя шпионку, изо всех сил стараясь не наткнуться на него в городе.

Потому что, если уж совсем откровенно, она не была уверена, что найдет в себе силы уйти от него во второй раз.

Поэтому сегодня, как обычно, Элли остановилась на пороге «Радостных мыслей» и посмотрела сначала налево, потом направо, прежде чем выйти на улицу. Прошло всего три недели с тех пор, как они наскребли денег, чтобы починить кондиционер дома, а сегодня, в самый разгар летней жары, как назло, сломался и кондиционер в магазине. Затарахтел и со скрипом остановился. После того как все утро они попеременно то обмахивались всем, что попадалось под руку, то барабанили по ржавой металлической бандуре в надежде ее оживить, мама в конце концов отправила Элли за холодным чаем для них обеих.

В скверике кто-то установил поливалку, и по лужайке носились под струями воды несколько ребятишек в мешковатых купальных костюмах. Кроме них, выйти на улицу больше почти никто не отваживался, все пережидали палящий зной в помещениях. И все равно Элли с опаской косилась по сторонам, точно злоумышленница, пока шла через сквер, украдкой поглядывая на магазинчики на противоположной стороне.

Единственная в Хенли кулинария появилась год назад на месте городской достопримечательности, небольшой лавки под названием «Марвз», в которой продавалась всякая всячина, сколько все вокруг себя помнили. Как дань традиции, ее назвали «На месте Марвз». Это название практически немедленно начали сокращать до все того же «Марвз». Едва переступив порог, Элли очутилась в царстве блаженной прохлады и ощутила, как разжимаются удушающие тиски зноя. Щеки ее по-прежнему пылали от жары, а майка липла к телу, но ей немедленно полегчало. Она словно очутилась в холодильнике.

К прилавку стояла очередь, и Элли не стала проходить в зальчик, наслаждаясь возможностью подставить разгоряченное лицо струям холодного воздуха из кондиционера. На низеньком столике рядом с окном лежали свежие газеты; Элли взяла местную и принялась рассеянно ее перелистывать.

– Чего тебе, детка? – спросила ее Мег, хозяйка, подойдя к дальнему концу прилавка с блокнотом в одной руке и карандашом в другой.

– Не беспокойтесь. – Элли помахала газетным листом. В соответствии с неписаным правилом местных обслуживали здесь в первую очередь, но она не спешила возвратиться в «Радостные мысли», где сегодня было жарко как в печке. – Я могу подождать.

Мег пожала плечами.

– Ты вся раскраснелась, – сказала она. – Может, принести тебе пока хотя бы лимонада, или чая со льдом, или еще чего-нибудь?

– Вообще-то, я именно за этим и пришла, – призналась Элли. – Мне два чая со льдом, пожалуйста.

Мег шутливо отдала ей честь и двинулась обратно, а Элли вновь уткнулась в газету. По чистой случайности ей попался раздел недвижимости, и она проглядывала статью о том, как размыв береговой линии на одном из барьерных островов повлиял на цены на огромные тамошние дома, когда краем глаза заметила в узкой колонке в самом низу страницы знакомое имя:

«В преддверии долгожданного отдыха в наступающие праздничные дни сенатор Пол Уитмен сообщил журналистам, что намерен на несколько дней забыть о работе.

„Мы будем праздновать день рождения Соединенных Штатов, – сказал он. – Едва ли можно найти более веский повод для того, чтобы сделать перерыв в работе и насладиться отдыхом в кругу семьи“.

Политик, которого многие считают одним из наиболее вероятных кандидатов на пост следующего президента США, проведет четыре дня в живописном городке Кеннебанкпорт (штат Мэн), который знаменит тем, что там находится летняя резиденция бывшего президента Джорджа Буша-старшего.

Возможно, Уитмен, в настоящее время представляющий в сенате штат Делавэр, намерен пойти по стопам сорок первого президента Соединенных Штатов?

„Поживем – увидим, – пошутил сенатор. – Но в эти выходные – никакой политики. Я собираюсь кататься с сыновьями на лодке, рыбачить и отдыхать“».

Элли опустила газету и часто заморгала.

Кеннебанкпорт находился меньше чем в часе езды от них, и именно от этой близости у нее затряслись руки. Разумеется, она всегда знала, что он где-то есть, ее отец, но всегда думала о нем как о чем-то абстрактном, как думаешь о какой-то далекой планете, постоянно находящейся в движении, постоянно кружащей по своей орбите где-то там, в вышине, но никогда не приближающейся к тебе настолько, чтобы иметь какую-то важность. Всю свою жизнь она ловила упоминания о нем в выпусках новостей, следила за его речами и предвыборными кампаниями, за его семейными вылазками на природу, за его торжественными ужинами и акциями по сбору средств, но знала о его жизни не больше, чем все остальные американцы.

В каком-то смысле он был полной противоположностью Грэму. По логике вещей он был человеком, которого Элли должна была знать лучше, чем кто-либо иной, человеком, который должен был быть для нее кем-то неизмеримо бо́льшим, нежели просто имя в газетах, тогда как в случае с Грэмом Ларкином у нее не было ни одной мыслимой причины знать его лучше, чем десятки людей, которые каждый день стекались к съемочной площадке в надежде заполучить его автограф.

Над дверью звякнул колокольчик, возвещая о появлении нового посетителя. Элли подняла голову – и ахнула от неожиданности. Точно уловив ее мысли на расстоянии, он необъяснимым образом материализовался по ту сторону стеклянной двери, одетый в синюю футболку цвета его глаз, которые сейчас были скрыты за темными очками.

Она настолько не ожидала увидеть его здесь, что безотчетно отступила назад и немедленно врезалась в стойку с жевательной резинкой и конфетами. Громоздкая конструкция пошатнулась, медленно, точно в дурном сне, стала заваливаться набок и с грохотом полетела на пол. От удара один из ящиков распахнулся, и зеленые мятные леденцы разлетелись во все стороны, точно стеклянные шарики.

Все, кто находился в зале, обернулись на грохот. Грэм до конца открыл дверь и поверх темных очков воззрился на разгром. Элли, совершенно ошеломленная, точно приросла к полу, а к ней между тем из-за прилавка уже спешила Мег со шваброй.

– Ничего страшного, ничего страшного, – повторяла она. В наступившей тишине ее слова казались до странности громкими. – Я все равно давно собиралась передвинуть эту стойку.

Протиснувшись мимо Грэма и ничем не выказав, что его лицо ей знакомо, она принялась ликвидировать разгром. Элли по-прежнему стояла столбом посреди разноцветных россыпей на полу. Ей было мучительно стыдно за свою пропотевшую майку и стянутые в небрежный хвост волосы, за тот факт, что все утро она провела, потея в душном магазине в обществе гигантского плюшевого омара. Потом она вспомнила, что до сих пор судорожно сжимает в руке газету, и свернула ее в трубку, не зная, что сказать. Оставалось только глупо разглядывать кафельные плитки под ногами.

Грэм прикрыл за собой дверь и, ни слова не говоря, присел на корточки рядом с Мег и принялся двумя руками сгребать леденцы в кучки. Остальные покупатели, по всей видимости ошарашенные не меньше Элли, во все глаза смотрели на него. Ее взгляд был прикован к его широкой спине, той самой спине, которая мелькала перед ней во время их прогулки по пляжу в тот день, и сердце готово было выскочить у нее из груди. Несмотря на то что она стояла прямо под кондиционером, ее вдруг снова бросило в пот. Глаза защипало, лицу стало жарко. Может, у нее тепловой удар?

– Ну вот, катастрофа предотвращена, – сказал Грэм, распрямляясь.

Мег со шваброй поспешила обратно, а остальные покупатели начали понемногу вспоминать, зачем вообще сюда пришли, и, повернувшись обратно к при лавку, принялись заказывать сэндвичи, и, к облегчению Элли, неестественная тишина, воцарившаяся в зале, рассеялась, сменившись позвякиванием посуды и смехом.

– Спасибо, – произнесла она негромко, не в силах заставить себя взглянуть на него, хотя всей кожей чувствовала на себе его взгляд – как ожог.

Он кашлянул и сдвинул очки на макушку, а потом вскинул бровь, и маленький шрамик в виде полумесяца над ней тоже дрогнул. Элли ощутила, как сердце у нее в груди отозвалось болезненным толчком, словно было тоже связано с ними незримыми хрупкими нитями. Ей хотелось что-то сказать, но язык прилип к нёбу, и прежде, чем она смогла хотя бы попробовать, дверь снова открылась и в зале опять воцарилась гробовая тишина, потому что вошла Оливия, свежая, как утренняя роза, и невыносимо прекрасная.

– Прошу прощения, – произнесла она, направляясь прямиком к Грэму. Потом взмахнула телефоном, так что сверкнули стразы на чехле. – Мой агент. – Она наморщила носик, покосившись на одинокий зеленый леденец, прилипший к его колену. – Ты что, ползал тут по полу?

– У нас здесь случилась небольшая авария, – ответил Грэм, стряхивая конфету. – Пришлось поучаствовать в ликвидации.

Оливия рассеянно огляделась по сторонам:

– У них тут что, нет для этого специальных людей?

– Люди есть, – сообщила Мег, неожиданно вновь появляясь рядом с ними с запотевшим стаканчиком чая со льдом в каждой руке. – Вам нужны сэндвичи или столик на двоих?

– Наверное, и то и другое, – с сомнением в голосе отозвалась Оливия и обвела взглядом крошечный зальчик, в ко тором семьи туристов ели принесенный в корзинках обед.

Элли сунула газету под мышку, стараясь не встречаться взглядом с Грэмом, в глазах которого застыл вопрос, и взяла у Мег стаканчики.

– Большое спасибо, – сказала она. – Мне нужно возвращаться.

– Рад был тебя видеть, – сказал Грэм, и Элли неловко кивнула.

Уже открывая дверь, она услышала, как Оливия поинтересовалась:

– Ты что, ее знаешь?

Дожидаться ответа она не стала.

Очутившись на улице, она на ватных ногах поспешила через сквер обратно в магазин. Дверь была подперта старой ловушкой для омара, и, хотя в лицо ей ударила волна горячего воздуха, густая и душная, Элли охватило немыслимое облегчение.

Мама сидела за прилавком, опустив подбородок на одну руку, а другой промокала взмокший лоб косынкой. При виде Элли она распрямилась:

– У тебя такой вид, как будто ты только что пробежала марафон.

– Почти так оно и есть. – Элли поставила на прилавок стаканы, с которых капало. Она только сейчас заметила, что у нее трясутся руки, и попыталась унять дрожь, украдкой сунув газету, которую держала под мышкой, за одну из корзин с игрушками, стоявших у ее ног, чтобы вернуться к ней потом.

– Тебе нехорошо? – забеспокоилась мама, и Элли мотнула головой.

– Все в полном порядке, – заверила она, но это была не совсем правда. У нее голова шла кругом. Она была потрясена статьей об отце. Она устала бегать от Грэма. Ей было плохо. У нее было разбито сердце. Все было далеко не в порядке.

– Это хорошо, – сказала мама. – Потому что я хочу закончить с витринами.

Элли устало вздохнула. У мамы была утомительная привычка каждые несколько недель менять оформление двух витрин.

– Сегодня? – спросила она, хотя на самом деле ее вопрос должен был звучать как «В такую жару?».

Мама предпочла проигнорировать ее недовольство.

– Сегодня ничем не хуже и не лучше любого другого дня, – пожала плечами она. – Думаю, шахматную доску надо сдвинуть в сторону, вокруг разложить какие-нибудь ракушки, а на освободившееся место повесить твои рамки.

– Ладно, – сказала Элли и, подойдя к витрине, собралась убрать надувные мячи, которые украшали ее с тех пор, как начались школьные каникулы.

– Я сама уберу, – остановила ее мама. – Можешь переписать еще несколько стихов для новых рамок? Готовые уже почти закончились.

Элли потянулась за маленьким томиком стихов, который таскала с собой в сумке. На прошлой неделе они продали две рамки, обе со стихами Элизабет Бишоп, и мама была уверена, что их купили именно поэтому. Женщина, купившая их, перед этим минут пятнадцать читала стихи, выбирая, какие взять.

Элли уселась на табуретку перед прилавком, уже решив, что возьмет Йейтса или Одена. Но когда она открыла томик, оттуда выпорхнул лист бумаги, и она с изумлением поняла, что держит в руках рисунок Грэма.

Ее взгляд скользнул вдоль тонких карандашных линий, таких строгих, геометрически правильных, с прямыми, точно стрелы, краями и четкими углами. Все это было словно во сне. Элли почувствовала, как растворяется в этих линиях, сплетающихся в страховочную сетку, сохраняющую ее от воспоминаний о том дне, когда был сделан рисунок.

Она погладила большим пальцем крохотную дырочку, которую острие его карандаша процарапало в бумаге, когда она отвлекла его. Сквозь бумагу с обратной стороны просвечивали буквы, и Элли перевернула листок и пробежала глазами меню, внезапно перенесшись в то кафе со сладким запахом шоколада, висящим в воздухе. Она долго сидела, держа рисунок за уголки, и мысли ее были далеко. Потом встала и вместе с рисунком пошла в подсобку, где выбрала одну из новых рамок – черную, добротно сделанную – и сняла с нее задник. Вставляя внутрь рисунок, она позаботилась, чтобы не видно было подписи вдоль нижнего края – неровного серого росчерка, который мог выдать автора.

Когда она вынесла готовую рамку в зал, мама нахмурилась.

– Это же не стихи, – сказала она, но Элли ее не слушала.

Она положила в витрину розовую карточку с надписью «Рисунок не продается», а потом установила рамку поверх нее, прислонив к остальным так, чтобы она была обращена к югу, чтобы она смотрела на воду и бухту. Чтобы она смотрела на Грэма.

– Стихи, – сказала она. – Стихи.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: среда, 3 июля 2013 11:44

Кому: EONeill222@hotmail.com

Тема: (без темы)

Привет, Эван.

Похоже, я таки попаду домой на эти выходные. Невероятно, но мы укладываемся в график съемок, так что меня здесь ничто не держит. Думаю, если ты покормишь Уилбура примерно в обед в субботу, он спокойно продержится до вечера.

Спасибо тебе еще раз, дружище. Обними от меня кабанчика.

ГЛ

14

Едва только Грэм увидел ее в кулинарии, как в тот же миг понял свою ошибку.

Он не забыл ее. Но он опустил руки.

И теперь, сидя за столиком напротив Оливии, он отчетливо, с отчаянной обреченностью понял, что был не прав. Надо было проявить упорство. Надо было являться к ее дому каждый вечер, звонить ей каждый день, писать каждый час. Надо было не сдаваться.

Напрасно он тогда ушел.

А теперь уже слишком поздно.

Она даже не взглянула на него. Ни единого разу.

Напротив него Оливия со скептическим выражением лица изучала меню, мелом нацарапанное на доске над прилавком.

– У них тут даже ни одного салата нет! – возмутилась она. В ее голосе звучали капризные нотки, которые исчезали, лишь когда она бывала в образе своей героини.

– Я уверен, они могут накрошить для тебя в тарелку какой-нибудь зелени, – бросил он рассеянно, и она посмотрела на него с таким видом, как будто он предложил ей поесть с пола.

Вот уже почти три недели он пытался представить, что будет, если он снова наткнется на Элли. Но ни один из этих сценариев не предусматривал присутствия Оливии.

– Прошу прощения, – возвысила она голос и сделала знак женщине, которая помогала ему собирать с полу конфеты. – А нет возможности где-нибудь раздобыть рукколу? И грушу? Или козий сыр? – Она с ослепительной улыбкой обернулась к Грэму. – Мне просто до смерти хочется козьего сыра.

Женщина явно с трудом сдерживала смех.

– Мы предлагаем только то, что есть в меню. – Она кивнула на доску с перечнем возможных вариантов, включавшим в себя сэндвичи с ростбифом, индейкой и ветчиной. – И заказ надо делать у стойки.

Грэм поднялся на ноги:

– Я схожу.

– Тогда я, пожалуй, буду сэндвич с индейкой, – сказала Оливия и со вздохом вытащила телефон. – Только без хлеба.

– Какой же это сэндвич! – пробормотала женщина и вернулась за прилавок.

Грэма пытались пропустить вперед, но он вежливо отказался. В ожидании своей очереди он стал смотреть в окно, откуда был виден магазинчик О’Нилов, потом перевел взгляд на Оливию, которая сидела за столом, обмахиваясь рукой с наманикюренными пальчиками.

Гарри не оставлял своих попыток убедить Грэма, что закрутить роман с Оливией – это второй по эффективности шаг, который он может сделать для собственной карьеры. Первым, разумеется, было выбрать следующий проект из кучи сценариев, которые были веером разбросаны на кофейном столике в его гостиничном номере, один хуже другого, про инопланетян, роботов и вампиров. Была среди них и музыкальная версия старого ситкома, в которой Грэму предлагалось сыграть своего собственного брата-близнеца, и комедия о похождениях двух друзей-старшеклассников, которые выдавали себя за студентов колледжа.

– Да знаю я, знаю, – говорил Гарри каждый раз, когда Грэм отвергал очередной сценарий. – Но нам нужно решить, в каком направлении двигаться дальше.

Грэм и сам отдавал себе в этом отчет, но ему хотелось сделать правильный выбор.

В последнюю пару недель он с головой ушел в съемки, выкладывался в каждой сцене, скрупулезно выполнял все указания режиссера, с блеском отыгрывал все свои реплики. По вечерам он засыпал на продавленной гостиничной койке с исчирканной пометками копией сценария на груди, а по утрам прокручивал текст роли в голове, пока принимал душ и чистил зубы.

Все равно ничего другого ему не оставалось. Без Элли этот городок очень быстро начал его душить, он устал каждый день обедать в своем трейлере, а ужинать в номере гостиницы. Гарри уже начинал его утомлять, а Мик не хотел разговаривать ни о чем, кроме работы. Время от времени Грэм развлекался игрой в карты с другими актерами, но большинство из них были старше, поэтому в конце концов он стал проводить время в одиночестве, а мало существует вещей более тоскливых, чем мерцающий экран телевизора и тарелка с недоеденным ужином на смятой гостиничной постели.

Вчера вечером, включив телевизор, он с удивлением обнаружил, что показывают «Убить пересмешника». В прошлый раз он смотрел этот фильм еще в детстве, с родителями, и сейчас мгновенно прилип к экрану, покоренный очарованием этой классической картины. И пусть его ровесники сколько влезет смотрят комедии, нашпигованные шутками ниже пояса, и боевики. Грэм вдруг понял, что хотел бы сняться именно в таком фильме. В чем-то серьезном.

Утром по пути на съемочную площадку Оливия пристроилась рядом с ним. Грэм знал, что она уже дала согласие на съемки в следующих двух картинах: в диснеевском фильме о принцессе наших дней и в комедии о двух соседках по общежитию. И пусть он относился к ее выбору с долей скепсиса, в каком-то смысле он ей даже завидовал. Она точно знала, чего хочет, и точно знала, в каком направлении двигается. О себе он того же самого сказать не мог.

– Какие у тебя планы на Четвертое июля? – поинтересовалась она, поправляя очки, когда они, уже позже, направлялись в сторону нескольких установленных на тележках камер, готовых запечатлеть на пленку их продвижение по улице.

Когда Мик предложил на выходных поработать, актеры и съемочная группа дружно возмутились. Оставалось всего три дня съемок – а у Грэма, у которого последняя сцена была намечена на утро второго дня, и того меньше, – и режиссер хотел поднапрячься и поскорее вернуться в студию в Лос-Анджелес. Но после месяца работы практически без выходных все отчаянно нуждались в передышке, так что он в конце концов сдался. Они получили свои выходные перед окончанием съемок, и теперь все только и делали, что строили планы. Грэм слышал, что кто-то из съемочной группы намеревался снять катер и устроить вечеринку на воде, а остальные собирались присоединиться к празднествам в городе.

– Я вот думаю, не слетать ли мне на денек на Манхэттен, – не дожидаясь ответа, заявила Оливия. – А то в этой глуши я уже начала забывать, что такое цивилизация.

– Круто, – машинально отозвался он, и она бросила на него взгляд искоса:

– Не хочешь смотаться со мной за компанию?

Он вскинул брови:

– В Нью-Йорк?

– На Манхэттен, – ответила она таким тоном, как будто это были совершенно разные вещи. – Согласись, классно было бы вырваться отсюда.

К его удивлению, эта мысль не вызвала у него отторжения, в особенности после многих дней одиночества, и он задался вопросом, пошутила она или нет. Он покосился на нее, пытаясь понять, была ли эта фраза брошена ради красного словца, или она в самом деле рассчитывала, что он может к ней присоединиться. Неужели это все не ради пиара и он в самом деле ей нравится?

Но прежде чем он успел что-либо ответить, Оливия улыбнулась.

– Это, конечно, не Лос-Анджелес, но и там тоже незамеченными мы не останемся, – сказала она, замедляя шаг, поскольку они уже подошли к ее вагончику. – Так как, у тебя уже есть какие-то планы?

Грэм вновь подумал о том Четвертом июля, какое он рисовал в своем воображении: параде и салюте, бенгальских огнях и оркестрах, атмосфере праздника в маленьком городке и шансе провести время с родителями. Он так и не ответил на то мамино письмо, и они тоже не делали никаких попыток связаться с ним, пока на прошлой неделе она не позвонила ему. Минут десять они обсуждали погоду в Калифорнии и книгу, которую она читала в своем книжном клубе. Когда она спросила, как идут съемки, Грэм сменил тему, как делал каждый раз, когда родители поднимали ее, остро чувствуя, что они делают это только из вежливости. Но когда она упомянула барбекю, которое их соседи собирались устраивать на День независимости, Грэм вообще никак это не прокомментировал.

«Милый?» – забеспокоилась мама на том конце провода.

«Наверное, это будет здорово», – отрывисто произнес он, и она вздохнула.

«Прости, что мы не смогли приехать, – сказала она, помолчав. – Ты же знаешь, как папа не любит куда-то выбираться из дому, и потом…»

«Ничего страшного, мама».

«Чем собираешься заниматься?»

«Судя по всему, придется работать», – соврал он, зная, что, скорее всего, будет делать то, чем занимался здесь практически каждый день: отправится на прогулку по городу, будет смотреть на рыбацкие лодки, входящие в бухту, а потом, вернувшись к себе в номер, включит какой-нибудь фильм и будет рисовать или терзать вопросами парня, который приглядывал за Уилбуром (тому это, видимо, так надоело, что в своих ответах он теперь ограничивался исключительно саркастическим «Свин на свободе» или «Свин покинул здание»).

Когда он только приехал сюда, ему так не терпелось вырваться из Лос-Анджелеса, что четыре недели казались ничтожно малым сроком. Но теперь он понимал, что все ожидания, которые он связывал с этим местом, были целиком и полностью завязаны на Элли, и, когда она оказалась вынесена в этом уравнении за скобки, ему внезапно стало совершенно нечего здесь делать. Можно было ехать домой.

Тем не менее работы еще оставалось на несколько дней, и он вдруг осознал, что просто не перенесет еще одного обеда в своем вагончике в компании Гарри.

– Я не смогу, – сказал он Оливии, которая по-прежнему ждала его ответа относительно поездки в Нью-Йорк. – Так что тебе заказать?

Пока они ели – хотя на самом деле ел один Грэм, Оливия привередливо ковыряла вилкой индейку с салатом, – он изо всех сил пытался поддерживать разговор, но это было нелегко. Оливия постоянно поглядывала по сторонам, как будто они находились в одном из модных клубов в Голливуде и в любую минуту на пороге мог по явиться кто-нибудь сногсшибательный. Он пытался задавать ей вопросы, которые казались ему настоящими, – где она выросла, кто ее родители, в общем, не обычную протокольную муть, вроде того, где она собирается сниматься дальше и как пришла в киноиндустрию, – но все время помнил о людях, которые сидели вокруг слишком близко, чтобы можно было говорить о чем-то сколько-нибудь важном. И потом, Оливия все равно слушала его вполуха, то и дело заглядывая в свой телефон.

По правде говоря, он и сам не особенно вникал в разговор – так сильно выбила его из колеи встреча с Элли.

По пути к выходу они дали несколько автографов, и Грэм бросил чаевые в специальную баночку. Едва они переступили порог, как в лицо им немедленно ударили вспышки фотокамер, и Грэм, по обыкновению, надвинул на глаза солнцезащитные очки, опустил голову и торопливо зашагал к съемочной площадке. Оливия же ухватила его под руку, вынуждая замедлить шаг, и он понял, что она искренне всем этим наслаждается. Интересно, она решила воспользоваться тем обстоятельством, что их застали вдвоем, или в самом деле не возражала против внимания? Стиснув зубы, он постарался отойти как можно дальше, прежде чем прошептать:

– Нам пора возвращаться.

– Без нас все равно не начнут, – бросила она вполголоса. – Преимущество звездного статуса.

– Вы теперь вместе? – выкрикнул один из фотографов, подмигнув, и Оливия вместо ответа вскинула брови и одарила его загадочной улыбкой.

Казалось, это не кончится никогда. Подходя к площадке, Грэм неожиданно для себя обрадовался при виде Гарри и поспешил отцепиться от Оливии. Увидев их вдвоем, толстяк прямо-таки засиял.

– Идемте, – сказал он, увлекая их за металлические стойки ограждения, отделявшие съемочную площадку от остальной улицы и толпы репортеров с камерами. Когда они подошли к вагончикам, он с ухмылкой обернулся к ним: – Ну, как обед?

– Просто ресторан высокой кухни, – закатила глаза Оливия.

– А мне понравилось, – сказал Грэм.

Ему почему-то хотелось сказать слово в защиту этого места.

– Не сомневаюсь, – хмыкнула Оливия и повернулась к Гарри. – Когда я туда пришла, он практически ел с полу.

– Одна девушка перевернула стойку с конфетами, – пояснил Грэм. – Я только помог их собрать.

– Сомневаюсь, что ты бы так же бросился ей помогать, не будь она такая горячая штучка, – лениво протянула Оливия и рассмеялась. – Кто бы мог подумать, что ты западаешь на рыжих.

Грэм скрипнул зубами, а когда взглянул на Гарри, то, к своему удивлению, увидел, что тот мрачнее тучи. Впрочем, его неудовольствие вызвала явно не Оливия. Это был он.

– Я, пожалуй, пойду, – произнес он неожиданно, и Оливия оторвалась от своего телефона. – Спасибо за обед.

Гарри молча последовал за ним в его вагончик. На виске у него взбухла вена. Едва за ним захлопнулась дверь, как он скрестил на груди руки:

– Это что, та самая рыженькая?

– Из-за чего весь сыр-бор? – поинтересовался Грэм, отодвигая стул. – Я думал, ты будешь рад моему выходу с Оливией. Можешь быть уверен, она позаботилась о том, чтобы снимков получилось более чем достаточно.

– Послушай, – Гарри взял с дивана портфель и принялся рыться в его содержимом, – ты же знаешь, я просто хочу, чтобы ты был счастлив…

Грэм фыркнул.

– Но тебя не должны видеть с этой девицей.

– С Оливией? – уточнил Грэм, прикидываясь дурачком, и Гарри метнул в его сторону испепеляющий взгляд:

– С Элли О’Нил.

Услышав ее имя, Грэм вздрогнул от неожиданности:

– Откуда ты знаешь…

– Я провел небольшое расследование, – ответил менеджер, вскидывая ладони в умиротворяющем жесте. – Это ведь моя работа, не забыл? – Он вытащил из портфеля плотный коричневый конверт. – Я не собирался нагружать тебя всем этим, поскольку нам здесь осталось находиться всего ничего. Но поскольку ты, как выясняется, до сих пор по ней сохнешь…

– Я не сохну, – возразил Грэм чересчур поспешно.

– …и до сих пор не оставил в прошлом то, что было между вами…

– Ничего между нами не…

– …я хочу, чтобы ты, по крайней мере, был в курсе, – закончил Гарри и протянул ему конверт. Грэм не сделал никакой попытки его взять. – Сейчас далеко не самый подходящий момент, чтобы ввязываться в историю, которая может оказаться… с душком. Цена может получиться слишком высока.

– Тебя это не касается, – сердито сверкнул глазами Грэм.

– Это не пойдет тебе на пользу, – продолжал Гарри, как будто не слышал. – Эта история попадет во все газеты. Это плохо скажется на твоем имидже, а мы сейчас действительно не можем себе этого позволить.

Он по-прежнему держал конверт в протянутой руке. Когда он понял, что Грэм не собирается его брать, он с глухим шлепком бросил конверт на столик и поднялся.

– Поверь мне, это все ради твоего же блага, – сказал он и двинулся к выходу из трейлера.

На ковер лег прямоугольник света, потом дверь захлопнулась, и Грэм остался один.

Он долго смотрел на конверт, разрываясь между желанием вскрыть его и отправить в мусорку. Он даже не представлял, что удалось накопать Гарри, понятия не имел, что заставило его взяться за расследование. И не был уверен, что хочет это знать.

Ему вспомнилось самое начало их переписки, ни к чему не обязывающий словесный пинг-понг, все эти сообщения, которые, по сути, были ни о чем, и при этом в них все-таки крылось что-то большее. Практически целый мир.

До сегодняшней встречи они не виделись несколько недель. И хотя Грэм скучал по ней, хотя ему ничего не хотелось так сильно, как постучаться в ее дверь и снова обнять ее, дело было не только в этом. Он не ожидал, что будет так скучать по переписке с ней. Многие месяцы она была адресатом всех его размышлений, а теперь он потерял ее, и его мысли кружили внутри черепной коробки, точно ошалевшие светляки в банке. Он и не подозревал, как много может значить присутствие в твоей жизни человека, с которым можно вот так поговорить; он не подозревал, что этот человек может стать для тебя чем-то вроде спасательного троса, без которого тебя некому будет спасти, если ты начнешь тонуть.

Грэм погладил пальцем уголок конверта, придвигая его ближе к себе, и внезапно понял, как отчаянно хочет узнать, что там, внутри, получить ту крупицу сведений об Элли О’Нил, которая была ему доступна, в чем бы она ни заключалась, что бы ни означала.

Конверт безмолвно смотрел на него, загадочный и официальный.

В нем была заключена какая-то тайна.

Наверное, не стоило этого делать.

Но Грэм протянул руку и взял его.

* * *

От: EONeill22@hotmail.com

Сохранено: среда, 3 июля 2013 13:21

Кому: thisisquinn@gmail.com

Тема: белый флаг

Может, заключим перемирие? Я знаю, ты все еще на меня сердишься, но мне сейчас очень нужна подруга. (И не просто подруга, а именно ты…)

15

Стояла такая жара, что чем-то заниматься было практически невозможно. Как только они закончили переоформлять витрины, Элли подтащила табуретку к вентилятору и уселась лицом к лопастям, но они лишь гоняли по магазину теплый воздух. Немногочисленные покупатели, у которых хватало мужества заглянуть внутрь, разворачивались и уходили почти сразу же. Духота в зале была еще более невыносимой, чем раскаленное пекло снаружи.

Наконец часа в два мама поднялась со своего места.

– У меня такое чувство, будто я сижу в печке, – сказала она. – Давай закрываться и пойдем отсюда.

– Куда? – отозвалась Элли, по-прежнему глядя на лопасти вентилятора, отчего ее слова странно вибрировали.

Впрочем, она и сама знала ответ. Они пойдут туда, куда ходили всегда.

Полчаса спустя они уже направлялись на пляж. Не на тот пляж в черте города, на котором жарились под солнцем на камнях туристы, похожие на тюленей, и не на детский пляж со спасателями и огороженным местом для купания, и даже не на песчаный пляж у рыболовецкого причала.

Они отправились в бухточку.

Повесив на двери магазина табличку «Окончательно изжарились, вернемся завтра», они забежали домой, чтобы переодеться в купальники, захватить полотенца и взять пса, и теперь направлялись к небольшой отмели поблизости от их дома, на пляж, который был таким уединенным, что они привыкли считать его своим личным. С самого детства Элли они сбегали сюда вдвоем от всех, летом с полотенцами и солнцезащитным кремом, зимой – с сидром и пледами. Они часами бродили по воде, собирали камешки и подглядывали за птицами. Это было их место, и, до того как несколько недель назад она назначила здесь встречу Грэму, она ни разу никого сюда не приводила. Даже Квинн.

Теперь, спускаясь к воде, она поймала себя на том, что разглядывает голыши под ногами: а вдруг найдется второе такое же сердечко? Мама уже разложила на всегдашнем месте полотенца, и Бублик опрометью понесся в воду, смелый, отважный и полный удали, но тут же с позором ретировался, напуганный кротчайшей из волн.

Элли сбросила шлепанцы и зашла по колено в воду, блаженно дрожа от прохлады. Ноги у нее заледенели, а плечам было тепло, она запрокинула голову и закрыла глаза. Утренние события начали подергиваться дымкой и таять в лучах солнца.

– Целых три недели, – произнесла мама, приближаясь к ней. – Мне будет этого не хватать.

Элли не нужно было уточнять, о чем она говорит. За всю жизнь они с мамой не разлучались дольше чем на несколько дней, а мама до сих пор считала, что она скоро уедет в Гарвард на стипендию, которой не существовало. Но дело было не только в этом. Таким образом она готовила себя к куда более длительному расставанию. Когда она отвезет Элли в Бостон и оставит ее там в пустой комнате студенческого общежития, это будет репетицией следующего лета, когда ей придется уехать в колледж по-настоящему. Эта августовская поездка была началом конца. Она знаменовала начало их последнего года вместе.

Поэтому она понимала, что́ мама имела в виду, когда сказала «целых три недели», и понимала, что нужно подойти к ней и взять ее соленую руку и сказать: «Я знаю» или «Я тоже буду по всему этому скучать». Но какая-то крохотная очерствевшая частичка ее сердца не давала ей перестать смотреть прямо перед собой на ту незримую границу, где море перетекает в небо.

– Три недели – это совсем недолго, – сказала она наконец, сдержанно и отчужденно.

Мама кивнула, устремив взгляд куда-то вдаль. Она не могла знать, о чем Элли сейчас на самом деле думает. А думала она о том, что три недели – это целая жизнь и что, может, еще ничего не выйдет. Пока что ей удалось скопить шестьсот двадцать четыре доллара и восемь центов, и если она продолжит работать такими же темпами, то к августу наберется почти тысяча долларов. Но этого было совершенно недостаточно, а при одной мысли о том, чтобы отказаться – упустить такой шанс, или, того хуже, попросить о помощи, – внутри у нее что-то сжималось и на нее накатывала жалость к себе, безысходность и злость.

Бублик носился по берегу туда-сюда, возмущенный тем, что его бросили. Когда Элли свистнула ему, он, поскуливая, плюхнулся в воду и поплыл, высоко держа морду над волнами.

– Послушай, – начала мама, – я знаю…

Но Элли не хотела ничего слышать; она набрала полную грудь воздуха и бросилась в воду. Холод обжег ее, пронизав до костей, так что по всему телу разбежалась дрожь. Сквозь прищуренные глаза она увидела, как Бублик отчаянно работает лапками, кружа вокруг нее в страшном беспокойстве, и несколькими сильными гребками вытолкнула себя из глубины на поверхность воды.

К ее удивлению, мама вынырнула рядом, вытряхивая воду из уха.

– Тебе не удастся так легко от меня отделаться, – сказала она.

Элли ладонью протерла глаза. Дно под ними рез ко пошло под откос, и они обе заработали ногами, взбивая воду.

– Я и не пыталась, – сказала Элли и улеглась на спину. В ушах у нее шумели волны, на губах чувствовалась соль.

– Я знаю, что ты до сих пор злишься на меня из-за Грэма, – сказала мама, и Элли покосилась на нее. На ресницах у мамы повисли бисеринки капель, и лицо на фоне воды казалось очень бледным. – Ты такая молчаливая последние недели, и я понимаю, как ты расстроена. Просто я хотела сказать, что мне очень жаль.

Набежавшая волна мягко всколыхнула их и вновь опустила. В вышине вились чайки. Солнечные блики на воде слепили, и Элли прищурилась, не зная, что сказать. Она в самом деле была расстроена из-за Грэма. Пока она не сталкивалась с ним, ей казалось, что она хорошо держится. Но их сегодняшняя встреча, его близость – это было точно притяжение магнита, могущественное и неотвратимое. Даже сейчас, барахтаясь в воде под висящим в зените солнечным диском, она чувствовала себя выбитой из колеи. С их случайной встречи прошло уже несколько часов, но бо́льшая часть ее души – слишком важная часть, чтобы ее потерять, – осталась там, с ним.

– Все нормально, – произнесла Элли в конце концов севшим голосом. – Ты не виновата.

Мама вздохнула. Ее руки, бледные и призрачные, энергично заработали под водой.

– Все равно он скоро уедет, – сказала она. – Тебе станет легче.

Элли открыла было рот, чтобы ответить, но не смогла выдавить из себя ни звука. Она понимала, что мама хотела ее утешить, но от этих слов ей только захотелось плакать.

«Целых три недели», – снова и снова звучали в голове мамины слова. Именно столько времени было потеряно зря. Именно столько времени прошло с их с Грэмом поцелуя.

Целых три недели.

Далеко в море белела роскошная яхта, неторопливо скользившая на фоне ослепительной небесной синевы, и Элли вспомнилась газетная статья о ее отце и о том, что он приедет на эти выходные в Кеннебанкпорт вместе со своей семьей, возможно, даже на такой же яхте. Наверное, он будет жить на какой-нибудь вилле с видом на океан. По вечерам будет ходить на модные вечеринки с коктейлями, а днем – рыбачить со своими двумя голубоглазыми сыновьями, которые выглядели так, как будто сошли со страниц рекламного каталога, но, судя по тому, что Элли о них читала, едва ли попали бы на Гарвардский курс поэзии, даже если бы попытались.

Она сглотнула, уязвленная такой несправедливостью. И дело было не в том, что она вкалывала как проклятая, чтобы наскрести денег на курс, на который, видимо, все равно не сможет поехать. Дело было в том, что это было только начало. Дальше будет колледж: все эти заявления на ссуду, мама, допоздна сидящая с калькулятором, подбивая цифры. Вечные волнения по поводу дома и магазина, нескончаемые разговоры о том, хватит им денег в этом месяце или нет, ящики, забитые купонами на скидки, все то, что не было бы для них проблемой, если бы Пол Уитмен по-прежнему был в их жизни.

Когда Грэм в тот вечер спросил, сколько денег ей не хватает до нужной суммы, этот вопрос прозвучал как выстрел. Для него, наверное, эта тысяча была суммой, которую он раздавал персоналу гостиницы, прожив неделю на курорте. Он небось за день зарабатывал столько на одних только процентах. Для него это были гроши. Мелочовка. Не деньги.

Для нее же это по-прежнему была заоблачная сумма. С таким же успехом это могли быть и десять тысяч долларов, и миллион. Для нее это было то же самое.

Элли отвела взгляд от яхты, чувствуя, что в горле стоит ком. Бублик поплыл к берегу, смешно загребая лапками, и они проводили его взглядами. Шерстка на голове, покачивающейся в волнах, блестела от солнца.

– Пожалуй, он прав, – сказала мама, слегка махнув ногой в направлении берега. – Я уже слегка поджарилась. Не хочешь на берег?

Элли приподняла голову над водой и помотала ею, потом снова вытянулась в струнку на поверхности воды. Волосы золотистым нимбом плавали вокруг.

– Нет пока, – сказала она. – Ты выходи, если хочешь, а я попозже.

– Ладно, – сказала мама и начала грести в сторону берега. – Не заплывай далеко.

Элли лежала на воде, слушая шелест волн. В вышине перекрикивались друг с другом чайки, солнце клонилось к пляжу. Она давно потеряла счет времени, покачиваясь на волнах и чувствуя себя практически невесомой, несмотря на тяжесть на сердце.

Потом она перевернулась и поплыла к берегу. Выбравшись из воды, она завернулась в полотенце и устроилась на своей любимой скале – плоском камне, который возвышался над бухточкой, точно миниатюрный утес, чувствуя, как, высыхая, на лице проступает соль, как пригревает полусмеженные веки солнце. Она подтянула колени к груди и обхватила их руками, вглядываясь в толщу воды. Ее внимание привлек маленький кружок, застрявший между камнями. Достав его из воды, она почувствовала, как из горла рвется смех.

Это был песчаный доллар[6]. Ей бы сейчас не помешали несколько другие доллары.

Держа его на ладони, она принялась рассматривать скругленные края, смутно угадываемый контур в виде звезды посередине. На горизонте показалась еще одна роскошная яхта, и Элли прищурилась, глядя на нее. В голове у нее зародилась одна идея, мало-помалу принимая четкие очертания. Она распрямилась; затуманенный после купания ум вновь заработал, перебирая возможные варианты, в то время как пальцы продолжали рассеянно крутить песчаный доллар.

Завтра ее отец окажется всего в часе езды от нее.

Весь замысел вдруг показался ей абсолютно простым, как нечто совершенно очевидное. Внутри, точно цемент, начало крепнуть ощущение какой-то уверенности, даже неизбежности, и она так погрузилась в свои расчеты, что не услышала, как кто-то вышел из-за деревьев. Однако когда под ногами у пришельца захрустели камни, она стремительно обернулась, и сердце у нее подскочило при виде Грэма.

Он улыбнулся ей издалека. На нем были шорты цвета хаки и синяя футболка поло, под цвет глаз, а в руке он держал что-то такое, что – она вдруг с уверенностью это поняла – не могло быть ничем иным, кроме камня в виде сердца.

– У тебя задумчивый вид, – произнес он, по-прежнему стоя на краю пляжа.

Элли почувствовала, как ее губы неудержимо растягиваются в улыбке.

– Привет, – сказала она, и он склонил голову набок, весело глядя на нее.

– Ты просто замечталась или что-то замышляла?

– Замышляла, – ответила она, и он, казалось, обдумал ее ответ, прежде чем сделать еще несколько шагов по направлению к ней.

– Что ж, – сказал он, – что бы ты ни затеяла, я тоже в этом участвую.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: среда, 3 июля 2013 16:48

Кому: harry@fentonmanagement.com

Тема: (без темы)

Гарри, спасибо за информацию. Она мне очень кстати.

Грэм

16

Он вернулся к ней, это правда. Это он вышел из леса на пляж, чтобы преодолеть разделявшее их расстояние. Но он не был в этом одинок. Он сразу же увидел это в ее взгляде: она тоже возвращалась к нему.

Едва он распечатал конверт, как все его сомнения растаяли. Гарри явно намеревался предостеречь его, однако эффект оказался противоположный. Сидя в своем вагончике, Грэм разложил перед собой на столе распечатки поисковых запросов в Интернете и статей из старых газет и узнал все о ее прошлом. Но после этого у него не возникло желания держаться от нее подальше. Его не волновало, что она может быть незаконной дочерью того надутого сенатора – а может и не быть. Его не волновало, что вся эта история может отрицательно сказаться на его имидже или повредить его карьере.

Главное было то, что это объясняло все. И выражение ее лица, когда она уходила от него прочь тогда, в бухте, и его оставленные без ответа письма, и то, как она старательно избегала с ним встреч последние несколько недель.

Это все произошло не потому, что он ей был не нужен. Она просто пыталась защитить себя.

Но теперь все это не важно. Они сидели на большом плоском камне, возвышающемся над водой. Солнце уже начинало садиться, и хотя Элли переоделась в шорты с футболкой, она по-прежнему куталась в полотенце, как в одеяло, и дрожала: несмотря на жару. Ее длинные волосы еще не успели обсохнуть после купания, а нос порозовел от солнца.

Она попыталась что-то ему сказать, в то время как он попытался сделать то же самое, и их слова наталкивались друг на друга, как электрические машинки на детском автодроме. В конце концов Элли усадила его напротив себя, и они оба сделали глубокий вдох и принялись смеяться без всякой причины, если не считать таковой радость оттого, что они снова вместе. И пусть не прозвучало ни объяснений, ни извинений, оба ощущали, что это их второй шанс начать все сначала, с чистого листа. Это был дар судьбы, и Грэм не собирался упускать его. Но кое-что сказать все-таки было надо, и Грэм кашлянул и наклонился вперед.

– Я первый, – сказал он, и Элли кивнула, уже без улыбки. Грэм не очень понимал, с чего лучше начать, и по этому медлил. – Я знаю, что произошло, – произнес он наконец. – Я знаю, что это все не из-за тебя и не из-за меня. Это все из-за твоего отца.

Она отшатнулась:

– Откуда ты…

– Гарри выяснил, – ответил он. – Мой менеджер. Он никому не расскажет. Просто он понял, что ты мне нравишься, и попытался защитить меня…

– Защитить тебя? – переспросила она, сверкнув зелеными глазами.

– Это его работа, – пожал плечами он. – Но суть не в этом. Это все было не из-за тебя и не из-за меня, так? Значит, теперь это все не имеет значения. Ведь я все знаю.

Элли нахмурилась.

– Имеет, и еще какое, – сказала она. – Это ничего не меняет.

– Это меняет все, – возразил Грэм. – Меня не волнует ни твое прошлое, ни кто твой отец. Ты просто не хотела публичности, так ведь? Не хотела, чтобы тебя фотографировали? – Он расправил плечи. – Ну так мы будем держаться подальше от журналистов.

– Грэм, – произнесла она строгим голосом, хотя уголки губ у нее подрагивали в попытке не улыбаться, – ты сам подумай. Держаться от них подальше не так-то легко. Они – часть твоей жизни.

– Никакая они не часть, – сказал он, начиная слегка горячиться.

– Я не это имела в виду, – сказала она и, к изумлению Грэма, протянула руку и погладила его по щеке. Прикосновение ее горячей ладони было невероятно нежным, но, прежде чем он успел как-то на него откликнуться, она со смущенным видом убрала руку. – Я имела в виду, что это слишком рискованно. Я рада, что ты все знаешь. Я никогда никому об этом не рассказывала. Но ты слишком публичный человек. Я просто не могу поступить так с мамой. – Она умолкла и устремила взгляд на воду. – К тому же Гарри, наверное, прав. Для тебя это тоже не лучшая реклама.

– Мне плевать, – отрезал он. – Это не важно.

– Важно, – возразила она, с легкой грустью глядя на него. – И потом, дело не стоит такого риска. Ты все равно через несколько дней уезжаешь.

– Вот именно. – Он придвинулся ближе. – Мы попусту потеряли целых три недели.

Она опустила глаза:

– Я знаю.

– Это очень много, – сказал он. – С тех пор как мы начали переписываться, я трех часов не мог прожить, не зная, чем ты занята.

Элли улыбнулась, но ее улыбка почти сразу же угасла.

– Мы не должны этого делать.

– Из-за репортеров?

Элли кивнула.

– Ты ведь понимаешь, что едва стоит нам вернуться в город…

– Ладно, – сказал Грэм и обвел взглядом пляж. Солнце наконец-то скрылось за верхушками деревьев, и вода казалась подсвеченной изнутри. – Тогда мы просто останемся здесь.

Она рассмеялась:

– Навсегда?

– Разумеется, – ответил он. – Чем не место для жизни?

– Прекрасный вид на воду.

– Много света.

– Близость к пляжу. И никаких репортеров.

Он кивнул:

– Никаких репортеров.

Она нащупала его ладонь, и ее теплые пальцы сплелись с его пальцами.

– Я не хочу больше терять ни минуты, – произнесла она тихо, и, когда он наклонился поцеловать ее, губы у нее оказались соленые на вкус. То, что было между ними, было сродни силе земного притяжения, сродни волне, сметающей все на своем пути, и не походило ни на одно другое чувство, которое ему доводилось испытывать в жизни. Он шутил, когда сказал, что мог бы остаться здесь навсегда, но внезапно эти слова стали правдой.

Она отстранилась, но он еще не готов был ее отпустить, поэтому обнял за плечи, и она прижалась к его груди, свернувшись в клубочек. Они сидели так долго-долго, молча глядя на воду, чувствуя, как заходящее солнце пригревает им спину.

– Это сюда ты ходишь встречать рассвет? – спросил он. – Классное место.

Элли запрокинула голову и посмотрела на него со смущенным выражением:

– Вообще-то, я ни разу его не встречала.

– Как! Что ты такое говоришь?

– В это время я обычно сплю, – призналась она. – Я знаю, это ужасно.

– Но это же был пункт из твоего списка.

– Из какого списка?

– Списка вещей, которые делают тебя счастливой.

– А-а, – вспомнила она. – Точно. Наверное, это скорее мои фантазии о счастье. И потом, ты тоже соврал.

Он вскинул брови:

– Когда?

– Ты сказал, что любишь встречаться с новыми людьми…

Ей не нужно было договаривать. Он понял, что́ она имеет в виду. И это было правдой – во всяком случае, до того, как он познакомился с Элли. Но теперь все изменилось.

– Я не врал. – Он уткнулся подбородком ей в макушку. – Я говорил о тебе.

– Это хорошо, – сказала она, и он по голосу понял, что она улыбается. – Потому что мне тоже понравилось с тобой встречаться.

– Надеюсь, это понравилось тебе больше, чем встречать рассветы.

– Учитывая, что я никогда их не встречала, – уточнила она, и он кивнул:

– Именно. Так откуда ты знаешь, что это делает тебя счастливой, если ты никогда этого не пробовала?

– Есть несколько видов счастья, – заметила она. – Некоторые из них не нуждаются в доказательствах.

– Как рассветы?

– Именно, – подтвердила она. – Я и так знаю, что рассвет – это счастье. В рассвете нет ничего печального.

– В отличие от заката.

– Да мне и закаты не кажутся особенно печальными.

– А мне кажутся, – признался Грэм. – Закат – это конец дня, а конец – это всегда грустно.

– Закат – это начало ночи, – возразила она. – Это уже что-то.

– Да, но все знают, что ночью страшнее, чем днем.

Элли рассмеялась:

– Тогда, наверное, нам стоит развернуться в другую сторону.

– Это еще зачем?

– Затем, что когда видишь, как что-то приближается, оно перестает казаться таким пугающим.

И тем не менее ни один из них не сделал никакой попытки развернуться. Солнце по-прежнему светило им в спину, клонясь к деревьям, домам и всему городку Хенли, а перед ними расстилалось море, кишащее лодками, возвращающимися в гавань. Они проводили взглядом большущий парусник. Ветер трепал белые стяги на мачтах. Грэм закрыл глаза.

– Мои родители не приедут, – сказал он, и Элли шевельнулась в его объятиях.

– На Четвертое?

– Я думал, они все-таки соберутся, – сказал он, потом покачал головой. – Наверное, это не совсем правда. Они никогда никуда не ездят. С другой стороны, я никогда их и не приглашал.

– Вы с ними близки?

– Были когда-то, – ответил он. – Раньше.

– До всего этого? – спросила она, и он кивнул, без слов поняв, что она имеет в виду.

Оба умолкли, глядя на парусник, потом Элли снова взяла его за руку:

– Они многое упускают.

– Они не понимают всего этого, – сказал он. – Всей этой киношной суеты.

– Ты на них злишься?

– Да нет, наверное, – произнес он негромко. – Половину времени я и сам ее не понимаю.

– По крайней мере, у тебя есть Уилбур, – сказала она, и он рассмеялся:

– Это правда.

– И я.

Он наклонился и поцеловал ее в макушку:

– И это тоже правда.

Теперь парусник казался всего лишь черным силуэтом на фоне жидкого золота воды. Теплый бриз взъерошил Грэму волосы.

– Мне жаль, что с твоим отцом все так вышло, – сказал он, хотя думал сейчас о своем собственном.

Элли ответила не сразу.

– Я не могу сказать, чтобы когда-то сильно из-за этого переживала, – сказала она наконец. – Мне очень повезло с мамой. Просто этим летом все стало сложнее.

– Из-за меня? – спросил он, но она ничего не ответила, лишь молча отодвинулась и повернулась к нему лицом, решительно глядя на него своими блестящими глазами.

– Он приезжает на праздники в Кеннебанкпорт.

Грэм озадаченно посмотрел на нее, не очень понимая, какое это имеет ко всему отношение.

– А где это?

– Чуть к северу от нас. Он будет там с семьей, и я собираюсь завтра поехать с ним повидаться.

– Так вот что ты замышляла? – спросил Грэм. – А он знает, что ты собираешься приехать?

Она покачала головой.

– И ты не видела его с самого детства?

– Ну да, – кивнула она.

– А твоя мама в курсе?

– Нет, – буркнула Элли.

Грэм вздохнул и почесал затылок:

– По-твоему, это хорошая идея?

– Разве кинозвездам не положено вести себя безрассудно и безответственно? – Она попыталась улыбнуться, но у нее не очень получилось.

– Мне не кажется…

– Мне все равно, – твердо заявила она. – Я уже приняла решение.

Грэм немного поколебался, потом кивнул.

– Ладно, – сказал он. – Тогда я еду с тобой.

Этого она явно не ожидала.

– Нет, ты никуда не едешь.

– У нас завтра выходной, так что мне все равно нечем больше заняться, – сказал он. – Поехали покатаемся.

– Ты будешь слишком бросаться в глаза.

– Я законспирируюсь.

Она против воли расхохоталась:

– Не выйдет.

– Вот увидишь, – уверил он ее. – Я надену ковбойскую шляпу и накладные усы.

– Что за склонность к театральным эффектам?

– Профессиональная деформация, – ухмыльнулся он.

– Давай знаешь как договоримся? – сказала Элли, поднимаясь на ноги, по-прежнему закутанная в полотенце. – Дай мне время подумать до утра.

– Ладно, – произнес он и тоже встал. – Но я на всякий случай приготовлю мой конспиративный костюм.

Они зашагали по пляжу, и он взял ее за руку. Оба молчали, лишь камешки похрустывали у них под подошвами да волны с плеском набегали на берег у них за спиной.

«Еще три дня», – подумал Грэм.

Он не желал пропустить ни одного из них.

– Значит, ты на сегодня уже закончил со съемками? – спросила Элли, не глядя на него; она смотрела себе под ноги, чтобы не споткнуться.

– Угу, – подтвердил он. – А ты сегодня вечером свободна?

– О да, – произнесла она, и он различил в ее голосе смешок. – Предлагаю прогуляться по городу, поужинать в «Омаровой верше», а потом еще потусоваться в скверике…

– Очень смешно, – сказал он; они между тем уже дошли до узкой песчаной полосы, отделявшей каменистый пляж от деревьев, и начали подниматься по склону. – Может, устроим небольшой пикник? Встретимся здесь же, только попозже.

Она кивнула:

– Отличная идея.

В роще было темнее, под пологом деревьев уже царил голубоватый сумрак, и Грэм, доверившись Элли, бездумно шел за ней следом, время от времени спотыкаясь о корни. Все было как во сне – эта тишина, нарушаемая лишь звуком шагов да их дыханием, ее маленькая ладошка в его руке, тянущая за собой. Всего в нескольких ярдах позади лежал пляж, а в нескольких ярдах впереди – дорога, но тут, в этой роще, казалось, что от остального мира их отделяет миллион миль. Поэтому когда впереди сверкнула первая вспышка, Грэм даже не сразу сообразил, что это такое.

Будь они в Лос-Анджелесе, или Нью-Йорке, или даже в центре Хенли, до него дошло бы быстрее, но здесь, в сгущающихся сумерках, мыслями находясь все еще на безлюдном пляже, он осознал смысл происходящего не так быстро, как мог бы. Элли, шедшая первой, остановилась как вкопанная и выпустила его руку. Но в ту же секунду полыхнула вторая вспышка, мимолетно выхватив из темноты все подробности сцены: блестящий мотоцикл, поспешные шаги, новая вспышка, – и он оказался способен лишь стоять столбом на месте, хлопая глазами.

– Грэм! – послышался первый оклик, и он почувствовал, как напряглась стоявшая рядом с ним Элли. – Грэм, улыбочку, пожалуйста! Как насчет поцелуя на камеру?

Их было всего трое, а казалось, что неизмеримо больше, казалось, они окружали со всех сторон.

– Как тебя зовут, цыпочка? – спросил Элли один из них, бритоголовый верзила, который ошивался в городе с тех пор, как съемочная группа только приехала. Он сделал шаг вперед, преграждая им выход на дорогу. Грэм с Элли пока еще не вышли из рощицы, но другого пути в город не было. – Всего один снимок, пожалуйста!

На этот раз Грэм отреагировал быстрее. Он обернулся к Элли, сдернул полотенце, которое она несла на плече, и взмахнул им перед ней. Когда она поняла, что он задумал, она схватила у него полотенце и спрятала лицо за махровым полотнищем в морских коньках. Он обнял ее за плечи и, несмотря на сопротивление, потянул вперед, спотыкаясь о корни и камни.

Теперь щелкали затворами уже все три фотографа. Они находились на тихом участке дороги, вокруг больше не было ни души, и ситуация стала казаться угрожающей. Видя, что Грэм вышел на дорогу, репортеры попятились, и он, прижимая к себе Элли, торопливо повел ее в противоположном направлении, ни слова не говоря.

– Ну же, Грэм, – не сдавался бритоголовый, труся рядом с ними, потом притормозил.

Камера подпрыгнула у него на груди. Двое других взяли их в клещи, двигаясь вдоль обочины, и Грэм метнул в того, что был слева от не го, сердитый взгляд.

– Всего один снимок, – произнес тот. – Один хороший снимок, и мы оставим вас в покое.

– Проваливайте, – процедил Грэм сквозь зубы.

Фотограф опустил камеру, и Грэм наивно решил, что этим все и кончится. Но тот подскочил к Элли и попытался выдернуть у нее из рук полотенце. Она вскрикнула от неожиданности, и в тот же миг в лицо ей полыхнула вспышка. Не думая, Грэм бросился на репортера и выбил у него из рук камеру. Она грохнулась об асфальт, задребезжал металл, и фотограф, чертыхаясь себе под нос, принялся собирать с мостовой свое добро.

Остальные на миг замешкались. Полотенце выпало у Элли из рук, и, увидев такую возможность, один из папарацци – тот самый бритоголовый – заступил им дорогу. Но прежде чем он успел хотя бы вскинуть камеру, Грэм вплотную приблизился к нему.

– Убери камеру, – произнес он негромко и отчетливо.

Верзила заколебался, правда всего на миг, косясь на третьего репортера, который нерешительно поднял камеру и нацелил ее на Элли, которая в этот момент наклонилась за полотенцем.

Миновало мгновение, за ним другое; все стояли неподвижно, вскинув камеры, точно оружие, на изготовку. Потом Элли снова распрямилась, и в темноте вновь сверкнула вспышка, такая яркая, что все заморгали, – и как будто два этих события были взаимосвязаны, как будто одно повлекло за собой другое, рука Грэма сложилась в кулак, он замахнулся и врезал бритоголовому в глаз.

* * *

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: среда, 3 июля 2013 22:24

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Ты был прав. Надо было остаться на пляже навсегда.

17

Свет и тот едва ли мог перемещаться быстрее. Льющаяся вода. Скорый поезд. Ничто из этого, как казалось Элли, не могло бы опередить зернистую фотографию и сопровождающий ее текст, которые разлетелись по бесчисленным интернет-сайтам в тот же вечер.

Наутро, сидя на кровати с ноутбуком на коленях, она беспомощно смотрела на экран с раскрытой на нем статьей. Впрочем, мысли ее сейчас занимала вовсе не изложенная журналистами версия этой истории, которая весьма отдаленно напоминала то, что произошло на самом деле. Перед глазами у нее снова и снова вставала сама эта картина: как отлетел назад репортер, получивший удар, мотнувшись из стороны в сторону, точно марионетка.

Его голова ударилась о землю со звуком, который прозвучал слишком глухо, чтобы он мог исходить от живого существа, и Элли застыла, потрясенно глядя на него, на несколько секунд парализованная ужасом, пока репортер не заморгал и не зашевелился. Грэм, пришедший в себя первым, виновато покачал головой и протянул руку, чтобы помочь ему подняться. Но в лицо ему вновь сверкнула вспышка, и он обернулся к одному из двух других фотографов с угрожающим видом.

– Ах ты, сволочь! – выдохнул бритоголовый.

Протянутую руку Грэма он проигнорировал, пытаясь подняться на ноги без посторонней помощи. Глаз у него уже превратился в щелку и продолжал стремительно заплывать, наливаясь краснотой, которая грозила в самое ближайшее время превратиться в полновесный багровый фингал. По морщившись, он приложил к глазу два пальца, потом ощупал череп с той стороны, которой приложился об асфальт. Когда его взгляд сфокусировался на Грэме, в нем проскользнуло нечто настолько неожиданное – какое-то самодовольство или, скорее, злорадство, – что Элли даже попятилась.

– Ну все, готовься, – бросил он Грэму. – Теперь ты со мной до конца жизни не расплатишься.

Но Грэм уже схватил Элли за локоть, развернул в другую сторону и потащил прочь от этой троицы. Она поспешила за ним под аккомпанемент стрекота камер. Однако, к ее облегчению, шагов за спиной не послышалось, а вскоре угасли и вспышки.

– У тебя все в порядке? – спросил он ее, когда они очутились на безопасном расстоянии.

Элли кивнула, хотя запястье у нее до сих пор саднило от резкого рывка, которым фотограф пытался выдернуть у нее из рук полотенце, и она поняла, что само полотенце осталось валяться на дороге. Почему-то, несмотря на все, что только что с ними произошло, именно при мысли о том, что ее полотенце с морскими коньками, которое было у нее с детства, сейчас валяется на асфальте посреди пустой дороги, у нее сжалось горло.

За это время уже почти стемнело, и они быстро зашагали по дороге, низко опустив голову и сгорбившись, подгоняемые смесью страха и гнева. Зубы у Элли стучали, хотя было вовсе не холодно. В голове крутились вопросы, большие и маленькие, но она запретила себе задавать их вслух. Эта троица, обложившая их, точно стая гиен, этот наглый стрекот их камер… никогда в жизни еще она не чувствовала себя такой уязвимой. Даже сейчас она не могла избавиться от чувства, что их преследуют, и постоянно озиралась по сторонам, чтобы убедиться, что там никого нет.

Когда они уже почти дошли до ее дома, Грэм замедлил шаг и обернулся к ней. Их глаза на краткий миг встретились в темноте, и она увидела в его взгляде бесконечную тревогу. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, потом снова закрыл его. В глазах у него промелькнула боль.

Элли уже рисовала в уме картины того, что неминуемо должен был принести с собой завтрашний день, понимая, что он сейчас наверняка занят тем же самым: позвонить пресс-агентам и адвокатам, приготовиться к разговору с менеджером, обдумать негативные последствия для репутации. Мало что так интересовало мир, как сорвавшаяся с катушек знаменитость, мало что так возбуждало, как публичная потеря самообладания. И кому какое дело, что репортеры преследовали их и вели себя чересчур агрессивно. Все, что будет их волновать, – это что Грэм ударил одного из них.

Элли посмотрела на дом. Даже сквозь частокол деревьев она видела, что на кухне горит свет. Казалось, с тех пор, как мама оставила ее бултыхаться в воде, прошла целая жизнь; она наверняка уже волнуется, куда Элли запропастилась. При мысли о том, что придется рассказать обо всем маме, Элли стало тошно.

Когда она снова взглянула на Грэма, он все еще смотрел на нее.

– Прости, пожалуйста, – сказал он, немного помолчав.

Она смотрела, как шевелятся его губы, и ей вспомнился их поцелуй на пляже. А ведь они сейчас должны были быть на пикнике, промелькнула вдруг у нее мысль, но сама эта идея теперь казалась немыслимо далекой, как будто ее придумали два совершенно других человека.

Элли покачала головой:

– Ты не виноват.

– Но я испортил все еще больше, – ровным голосом произнес Грэм. – Теперь они раздуют эту историю до небес.

– Все в порядке, – сказала Элли, хотя понимала, что ничего не в порядке.

Она приняла решение держаться от него подальше, чтобы не вляпаться именно в такую ситуацию, но снова подпала под его чары, бесповоротно и, пожалуй, неотвратимо. И теперь ей казалось нечестным, что все ее душевные метания были только ради того, чтобы вновь окончиться ничем.

Сколько можно было так терзать их обоих?

– Пожалуй, мне пора, – сказала она, оглядываясь на дом.

Между ними в воздухе висела какая-то напряженность, и Грэм выдавил из себя улыбку. Но это была ненастоящая, актерская улыбка, кривая и натянутая, и она померкла, едва она взяла его за руку.

– Послушай, – сказал он, сжимая ее пальцы в своих. Вид у него был решительный. – Я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы замять всю эту историю. Ты веришь мне?

Она кивнула, пытаясь сделать вид, что верит, и, развернувшись, зашагала по дорожке, ведущей к дому, а он остался стоять на улице. Лишь уже очутившись на крыльце, она привалилась к двери и сделала несколько глубоких вдохов, прежде чем повернуть ручку. Мама хлопотала на кухне, и Элли вдруг отчетливо поняла, что если заговорит с ней, то не выдержит и разрыдается, а к этому она сейчас была не готова – к объяснениям и признаниям, ко всем тягостным последствиям этого вечера, – поэтому она лишь хрипло крикнула: «Привет!» – и поспешила подняться к себе.

Очутившись в комнате, она схватила ноутбук и, устроившись с ним на кровати, стала смотреть, что пишут в Интернете про Грэма. Самые свежие ссылки были на его сегодняшние фотографии в обществе Оливии перед кулинарией и на немногочисленные статьи с рассуждениями о том, в каком фильме он будет сниматься дальше. Ни о репортере с подбитым глазом, ни о разбитой камере, ни о загадочной рыжеволосой девушке, незаконной дочери потенциального кандидата в президенты, пока нигде не было ни слова.

Остаток вечера она провела в кровати, уверяя маму из-за двери, что не хочет есть, и без конца нажимая на кнопку «обновить», так что в конце концов слова и строчки стали расплываться и сливаться друг с другом, превращаясь в бессмысленный набор букв.

Элли понятия не имела, во сколько заснула, но, когда она проснулась, за окнами было еще темно. Не сразу нащупав телефон, она взглянула на экран и увидела, что сейчас только самое начало шестого. На нее немедленно нахлынули воспоминания о событиях предыдущего вечера, и она в панике схватилась за ноутбук.

На этот раз поиск выдал ей то, что она искала. Все до мельчайших подробностей. С упавшим сердцем она пробежала глазами заголовки. «Грэм идет вразнос»; «Ларкин зажигает „фонари“»; «Истинное лицо Ларкина». Она прокручивала статью за статьей, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и задавалась вопросом, видел ли уже все это Грэм. Самые первые из них появились в Сети уже в одиннадцать вечера – видимо, практически сразу же после того, как Элли уснула. Некоторые сопровождались фотографией Грэма за миг до того, как был нанесен злосчастный удар: локоть за ухом, точно у лучника, натягивающего тетиву, лицо мрачнее тучи. На заднем плане Элли различила валяющееся на земле полотенце с морскими коньками, а рядом с ним свою собственную бледную руку и несколько прядей рыжеватых волос.

Судя по всему, им не удалось сделать ни одной сколько-нибудь пригодной к использованию ее фотографии, хотя во всех статьях упоминалась «неизвестная спутница». Похоже, это было все, что им удалось раскопать, во всяком случае на данный момент, но Элли понимала, что радоваться рано. Она отдавала себе отчет, какой громкий будет скандал, и осознавала весь масштаб последствий. Сердце у нее сжималось от беспокойства за Грэма. В нескольких статьях упоминался возможный судебный иск, в то время как другие просто выставляли его как неожиданно показавшего свое истинное лицо дебошира, как будто он был каким-то зверем, который все это время находился в спячке, а теперь пробудился. Она понимала, что, даже если иска и не будет, эта история может нанести огромный урон его имиджу, его карьере, его фильму, и ей отчаянно хотелось найти какой-нибудь способ защитить его, объяснить, как все обстояло на самом деле, что на его месте кто угодно мог бы повести себя так же.

Но она понимала, что не может этого сделать, как понимала и то, что в любой момент кто-нибудь может сложить кусочки пазла воедино и раскрыть ее секрет: какой-нибудь турист, который видел их вдвоем, кто-нибудь из местных, польстившийся на легкие деньги, или репортер, у которого хватит ума задать правильный вопрос. Все остальное – лишь дело времени.

Ей очень хотелось проверить свой почтовый ящик, не пришло ли письмо от Грэма, но она не была уверена, чего страшится больше – того, что она может там прочитать, или возможного отсутствия письма. Вместо этого она оторвалась от клавиатуры и выглянула в окно, где уже начинал светлеть горизонт, исчирканный темными силуэтами ветвей деревьев.

Сегодня же четвертое июля, вспомнила Элли, день, когда она намеревалась встретиться со своим отцом. Впрочем, теперь она уже не была уверена в том, что это такая уж хорошая идея. А вдруг за то время, пока она будет до него добираться, они выяснят ее имя, эти ушлые анонимные блогеры и журналисты? А вдруг она появится у него на пороге лишь для того, чтобы узнать, что он в курсе новостей? И что он зол на нее за то, что по ее милости вновь всплыла на свет давняя неприглядная история, мина замедленного действия, которая способна была отвлечь внимание публики от его программы и негативно сказаться на его следующей предвыборной кампании?

Вздохнув, она нажала кнопку «Обновить», и на экране появились шесть новых статей про Грэма Ларкина. Элли сглотнула и снова посмотрела в окно, где небо уже начинало розоветь по краям. Где-то вдалеке кричали чайки, а в конце коридора загудел водонагреватель: мама пошла в душ.

Вся эта затея была чистой воды безумием. Нужно было найти способ взять машину без ведома мамы. Нужно было позаботиться, чтобы ее не хватились на городском празднестве. Нужно было точно выяснить, где ее отец остановится, и набраться смелости попросить у него денег. Нужно было надеяться, что эта история не нагонит ее прямо там и у нее ничто не откажет: ни ноги, ни язык, ни мужество.

И если она в самом деле собралась это сделать – вопреки всему, что подсказывало ей благоразумие, отправиться в эту поездку в отчаянной попытке все исправить, – нужно было делать это сейчас.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: среда, 3 июля 2013 23:01

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Еще не слишком поздно. С тебя крекеры, с меня накладные усы.

18

Грэм знал, что не стоит ничему удивляться, но, когда он открыл дверь в свой номер в гостинице и обнаружил в кресле у окна Гарри, все равно против воли схватился за грудь, как будто это могло помочь унять бешено заколотившееся сердце.

– Господи, – выдохнул он.

Гарри молча поднял палец, давая понять, что говорит по телефону, и бросил в сторону Грэма мрачный взгляд. Грэм присел на постель и потер глаза ладонями.

По отрывистым репликам Гарри понять практически ничего было невозможно, и когда он наконец опустил трубку, оба некоторое время молчали. Грэм склонил голову набок, устремив взгляд поверх моря грязных носков и разбросанной одежды, коробок из-под пиццы и подносов, на которых ему приносили еду в номер, на своего менеджера, устало поникшего в кресле. Его редеющие волосы были всклокочены, вместо всегдашних контактных линз он был в очках. На столике перед ним стоял ноутбук, и Грэм, даже не глядя на экран, понял, что он ищет, хотя трудно было поверить, что информация способна распространяться с такой скоростью.

Однако же Гарри определенно был полностью в курсе всей ситуации, которая произошла от силы час назад. А если он знал обо всем, то и весь остальной мир, скорее всего, знал тоже.

– Как ты вообще сюда попал?

Гарри помассировал переносицу.

– Сказал портье, что ты напился до отключки.

– Откуда вдруг такая версия? – нахмурился Грэм.

– Потому что я не смог выдумать никакой другой причины, по которой тебе вдруг стукнуло в голову пойти на улицу бить морды фотографам, – сказал Гарри, и хотя было ясно, что он шутит, когда его взгляд встретился со взглядом Грэма, в нем явственно читалось раздражение при мысли о том, что́ неминуемо должно было разразиться: полномасштабный скандал в прессе.

– Ты же видишь, что я не пьян, – сказал Грэм и кивнул в сторону компьютера. – Уже началось?

– Пока нет, – сказал Гарри.

– Тогда откуда ты…

– Мне позвонил Митчелл.

Грэм ответил ему непонимающим взглядом.

– Помреж, который вечно тусуется с репортерами, – пояснил Гарри. – Эта новость разнесется быстро.

Телефон в руке у Гарри зазвонил, он взглянул на номер и отложил трубку. Судя по шуму в коридоре, семейство, занимавшее соседний номер, возвращалось к себе. Они заселились несколько дней назад, и когда Грэм в первый раз прошел мимо них, они разом замерли как вкопанные, не отдавая себе в этом отчета. Первым пришедший в себя отец поспешил увести свое семейство прочь, в то время как одна из дочерей, зажимая рот рукой, потрясенно повторяла восторженное: «Обалдеть! Обалдеть! Обалдеть!» Даже после того, как они все четверо втиснулись в лифт в конце коридора и двери за ними закрылись, до Грэма еще некоторое время доносился восторженный визг и писк обеих девиц, и он против воли не смог сдержать улыбку.

Теперь он пытался не думать о том, что они скажут, когда увидят его фотографию на первой полосе одной из местных газет, которые всегда валялись в вестибюле. Если это не случится завтра, значит случится послезавтра, и снимок непременно будет темным и зернистым, снабженным каким-нибудь идиотским мелодраматическим заголовком вроде «Ларкин нокаутирует фотографа».

– Тебе что, разбитой камеры показалось мало? – спросил Гарри, и Грэм со стоном запрокинул голову. – Обязательно надо было вдобавок дать ему в глаз?

– Я все понимаю, – сказал он. – Но этот парень буквально тыкал своей камерой мне в лицо. Они все трое тыкали. Они нас натуральным образом обложили.

При слове «нас» Гарри вскинулся.

– «Нас»? – переспросил он, подняв бровь. – Ну-ка, дай-ка угадаю…

– Не трудись, – сказал Грэм, твердо встречая его взгляд.

Гарри с мрачным видом взъерошил волосы на затылке. Грэм практически видел, как он пытается проглотить слова, которые отчаянно рвались наружу: «Я же тебя предупреждал». Впрочем, эти же самые слова были отчетливо написаны у него на лбу. Грэм и сам понимал, что Гарри был прав. Ему следовало держаться от Элли подальше. Только он переживал вовсе не из-за того, из-за чего страдал Гарри. Его не волновала дурная слава. И даже возможная реакция Мика не могла заставить его беспокоиться. Все, о чем он сейчас мог думать, была Элли. Единственной его заботой было сделать так, чтобы это никак не сказалось на ней.

– Ну и что мы будем делать? – спросил он, наклоняясь вперед. – Можно как-то замять это дело? Или представить его в каком-нибудь другом свете?

– Я пытаюсь, – развел руками Гарри. – Если бы это были только снимки…

Грэму не нужно было спрашивать, на что он намекает.

– Ты хочешь сказать, если бы я ему не врезал.

Телефон Гарри снова зазвонил, и на этот раз он поднес его к уху.

– Да! – сказал он в трубку и умолк, слушая.

Грэм поднялся и вышел в ванную. Он пустил холодную воду и принялся умываться, пытаясь таким способом изгладить из памяти события этого вечера.

Опершись обеими руками о края раковины, он качнулся вперед, злясь на себя за то, что вообще отправился на этот пляж. Но когда он заметил в витрине магазинчика ее матери свой рисунок в рамке, окруженный всеми этими стихами, ноги сами понесли его в бухточку. И он ни на секунду не пожалел о том, что там произошло. В том месте на груди, где к нему прижималась голова Элли, он до сих пор чувствовал тепло.

В тусклом свете лампочки под потолком он стал осматривать костяшки пальцев, ободранные о скулу бритоголового верзилы, прислушиваясь к сердитому голосу Гарри в комнате.

– Информация уже всплыла, – произнес тот, мгновение спустя появляясь на пороге ванной. – Это уже у всех на устах.

Грэм вскинул голову.

– А про нее там что-то есть? – спросил он, пытаясь говорить ровным тоном. – Им удалось сделать четкий снимок? Узнать имя?

Гарри покачал головой:

– Неизвестная спутница. Во всяком случае, на данный момент.

Грэм выдохнул.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Можно как-нибудь сделать, чтобы это так дальше и оставалось?

– Я постараюсь сделать все, что будет в моих силах.

– В тебе я не сомневаюсь, – сказал Грэм, закручивая кран и берясь за полотенце. – И я понимаю, что зря это сделал. Это целиком и полностью моя вина.

– Чья же еще, – хмыкнул Гарри, но в его взгляде, когда он прислонился к дверному косяку, промелькнула несвойственная ему мягкость. На памяти Грэма ему случалось выходить из себя по куда более пустяковым причинам: из-за штрафа за парковку в неположенном месте, из-за нерадивого пресс-агента, жадного продюсера, а однажды даже из-за юного актера со склонностью к дурацким розыгрышам.

До сегодняшнего вечера Грэму удавалось избегать серьезных скандалов, и сейчас у Гарри имелись все причины быть вне себя. Это ему предстояло улаживать все с адвокатами и попытаться умаслить обиженного фотографа, чтобы не подавал иск. Следующие несколько дней он будет постоянно на связи с пресс-агентами и сладкоречивыми репортерами. Он будет убеждать Мика, что Грэм по-прежнему сосредоточен на фильме. Он будет прикладывать усилия к тому, чтобы секреты Элли не выплыли наружу, стараться скрыть всю нежелательную информацию, которая просачивалась во все щели, точно вода. Отчасти в его сжатых челюстях и подергивающемся веке угадывался гнев, кипящий в душе. Однако вел он себя непривычно сдержанно, и Грэм был ему за это благодарен.

– Ты только скажи, я сделаю все, что надо, – сказал он, впервые за долгое время чувствуя, что их связывают не только чисто деловые отношения, что они – одна команда.

– Пойди приложи к руке что-нибудь холодное, – сказал Гарри, кивнув на разбитые костяшки Грэма. – И предоставь мне делать свою работу.

Телефон у него в руке снова зазвонил, он подмигнул Грэму, прежде чем поднести его к уху, и с выражением напряженного внимания на лице вышел обратно в комнату. За неимением никакого другого занятия Грэм взял со столика рядом со шкафом ведерко для льда и вышел в коридор.

Прежде чем двинуться дальше, он некоторое время стоял, прижавшись спиной к двери. Он знал, что были актеры, которые все время влипали в подобные истории, и им даже в голову не приходило чувствовать себя виноватыми перед менеджером, которому предстояло разгребать последствия, не говоря уж о тех, кому от них доставалось. Но, несмотря на то что никаких других вариантов развития у той ситуации не было, Грэму никогда еще прежде не доводилось никого бить, и звук удара – хруст соприкасающихся костей – до сих пор стоял у него в ушах.

Взяв пустое ведерко для льда под мышку, точно футбольный мяч, он поплелся по коридору. Добравшись до автомата, он дождался, когда ведерко с дробным стуком наполнилось кубиками льда, от которых немедленно повеяло морозным воздухом, и сунул в него кулак, морщась от холода.

Когда он вернулся в номер, Гарри сидел, уткнувшись в экран компьютера. Телефон, переключенный в режим громкой связи, лежал рядом, и Грэм узнал знакомый голос Рейчел, его пресс-агента. Она зачитывала список новостных сайтов.

– Что, все сразу? – охнул Гарри.

– И часу не прошло, – сказала Рейчел. – Разбитая камера тоже не пошла на пользу делу.

– Извини, – сказал Грэм, плюхнувшись на край кровати, и даже не почувствовал, а буквально услышал, как разом изменилась сама ее манера говорить, точно реагируя на какой-то незримый камертон.

– Привет, пупсик, – сказала она. – Я не знала, что ты тоже там.

– Угу, – подтвердил Грэм. – Я тут.

– Что произошло? – с напускным легкомыслием поинтересовалась она. – Ты же всегда был самым необременительным моим клиентом.

Неготовность отвечать на этот вопрос, видимо, отразилась у Грэма на лице, потому что на помощь ему немедленно пришел Гарри.

– Мы перезвоним тебе, Рейч, ладно? – сказал он. – Держи нас в курсе.

– Ладно, – отозвалась она коротко. – Только постарайтесь ни во что больше не влипать.

Когда она повесила трубку, Гарри взглянул на Грэма.

– Ты просто кошмарно выглядишь, – сказал он. – Сходи-ка прими душ. Ночь будет длинная.

Ополоснувшись, Грэм натянул те же шорты и футболку, в которых был на пляже и от которых все еще пахло морем. Когда он вышел из ванной, Гарри разговаривал по телефону еще с кем-то, и Грэм упал на постель, в полудреме прислушиваясь к односторонним репликам менеджера. Несмотря на шум – волнообразно возвышающийся и понижающийся голос Гарри, пиликанье телефона на столе, мерный гул компьютера, – очень скоро он провалился в глубокий сон.

Когда он проснулся, за окнами по-прежнему было темно, а Гарри все так же сидел в другом конце номера с ноутбуком на коленях. На его лицо падал беловатый отблеск экрана. Грэму было ни капли не интересно узнать, что там появилось нового, что еще всплыло за ночь. Ему было наплевать, что пишут про него; единственной его заботой была Элли.

– Ну как, есть что-нибудь? – спросил он, усаживаясь на постели и принимаясь тереть глаза.

– Про тебя? – уточнил Гарри. – Уйма всего. Хочешь взглянуть?

Грэм покачал головой.

– А про нее?

– По-прежнему ничего, – устало улыбнулся Гарри.

Грэма охватило безмерное облегчение.

– Ты – чудо.

– Не зря же ты платишь мне бешеные бабки.

– Определенно не зря, – подтвердил Грэм.

Он ускользнул в ванную и остановился перед раковиной. Глаза у его отражения в зеркале были красные, как у кролика, а на щеках проступила щетина, придававшая ему слегка угрожающий вид, как будто он и в самом деле был человеком, который только и делал, что разгуливал по улицам, направо и налево раздавая затрещины фотографам. Он внезапно почувствовал, что ему не хватает воздуха.

– Ты не против, если я ненадолго выйду пройдусь? – спросил он, вернувшись в комнату, и Гарри кивнул, не отрываясь от компьютера.

– Конечно иди, – сказал он. – На данный момент у меня все под контролем.

– Потрясающе, – сказал Грэм и потянулся взять толстовку. – Я быстро.

Он с негромким щелчком прикрыл за собой дверь и поспешил по коридору к лифту, потом, не глядя по сторонам, пересек вестибюль и вынырнул в еще только начавший просыпаться мир. Стоя на тротуаре, он сделал огромный глоток воздуха, чтобы унять норовящее выскочить из груди сердце.

Отель располагался в дальнем конце сквера в центре города, откуда открывался вид на сувенирные лавки и пристань, и когда Грэм вскинул глаза, он с удивлением отметил, что жизнь в городе уже кипит вовсю. Он ожидал увидеть на улице в такой час разве что немногочисленных рыбаков да пару-тройку любителей здорового образа жизни, вышедших на пробежку, но люди были буквально повсюду; они расставляли столы вокруг павильона и выгружали из машин какие-то коробки. На лужайке крутились несколько сонных ребятишек, а привязанный к одному из фонарных столбов пес громко выл. До Грэма не сразу дошло, что это Бублик.

Он принялся оглядываться по сторонам в поисках Элли, охваченный неожиданной паникой. Зря он не стал читать новости перед тем, как выйти; может быть, тогда он сейчас не чувствовал бы себя так, как будто все посматривают на него исподтишка. А теперь у него было такое чувство, как будто всему миру известно что-то такое, что неизвестно ему, какие-то подробности вчерашних событий, появившиеся в блогах и на страницах газет.

С другой стороны сквера какая-то женщина пыталась побороть скатерть, которую ветер рвал у нее из рук, и сочетание ярко-красного, белого и голубого цветов стало для Грэма неожиданным напоминанием.

Было Четвертое июля.

Мимо него торопливо прошла группа женщин с подносами, нагруженными печеньем и кексами; они были слишком заняты своим делом, чтобы обратить внимание на Грэма, застывшего в нерешительности. Он понимал, что нужно вернуться обратно в номер, поговорить с Гарри, выяснить, какие именно подробности вчерашней истории просочились в прессу и насколько серьезные неприятности ему грозят. Надо было просмотреть фотографии, позвонить родителям, чтобы для них это не стало неожиданностью – при этой мысли у него подкосились ноги, – и вместе с пресс-агентом разработать план действий. Нужно было объяснить Мику, что произошло, извиниться перед фотографом и принять на себя ответственность за свои действия.

Но ему сейчас больше всего хотелось убежать совершенно в противоположном направлении.

При виде миссис О’Нил – она прибивала конец праздничной растяжки к столбу беседки, стоя на стуле, – его обожгло воспоминание о том, что собиралась сегодня делать Элли, и, не дав себе времени передумать, он двинулся по улице. Натянув на голову капюшон толстовки, чтобы скрыть лицо, и сунув руки в карманы, он прошел мимо занятых приготовлениями людей. Дойдя до конца улицы, он свернул на дорогу, ведущую вдоль пристани, и зашагал мимо рядов лодок, слабо покачивавшихся на спокойной воде. Все омары, которым суждено быть поданными на стол на сегодняшних празднествах, уже выловлены, и на причале, где обычно в такое время кипела жизнь, тихо и пусто. Ближе к вечеру люди, без сомнения, выйдут в море, чтобы посмотреть салют с воды, но в такую рань даже «Юркая рыбешка» сонно колыхалась на приколе, освобожденная от съемок по случаю праздников, прямо как Грэм.

Когда он добрался до дома Элли, от утренней прохлады не осталось и следа. Он ожидал, что она еще спит, или занята чем-то в доме, или уже в пути, поэтому, когда, свернув на подъездную дорожку к дому, увидел ее на пороге гаража, это стало для него неожиданностью. В одной руке она держала небольшой рюкзачок, а другой дергала за дверцу машины, насквозь проржавевшего древнего седана.

– Привет! – окликнул он ее, и она поспешно обернулась, глядя на него огромными глазами и залившись виноватым румянцем. Однако, увидев, что это всего лишь Грэм, она явно выдохнула с облегчением и издала дрожащий смешок.

– Я думала, это мама, – сказала она, открывая дверцу машины и бросая рюкзак на заднее сиденье. На ней были джинсы и фиолетовая майка, солнцезащитные очки она подняла на лоб, а щеки ее после вчерашнего дня на пляже украшала примерно тысяча новых веснушек.

– Да, меня все вечно принимают за маму, – пошутил Грэм и, подойдя к машине, облокотился на багажник. – Типаж такой.

Элли улыбнулась, но улыбка быстро сползла с ее лица.

– Ты уже видел?

Необходимости уточнять, что именно он должен был видеть, у него не было.

– Нет, – покачал он головой. – Я не смог себя заставить. Но Гарри сказал, что твое имя они не узнали.

Элли опустила глаза:

– Во всяком случае, пока.

Оба немного помолчали, потом она кашлянула:

– Мне нужно ехать.

Грэм кивнул:

– Я еду с тобой.

Она вскинула на него взгляд:

– Нет, не едешь.

– Когда мы выезжаем? – спросил он, как будто и не слышал, но она лишь нахмурилась и сощурила глаза.

– Я все понимаю, – сказала она. – Я понимаю, что ты хочешь куда-нибудь уехать отсюда на сегодня. Но вчерашний вечер все изменил. У меня важное дело, а ты слишком бросаешься в глаза.

– Я же тебе говорил, – попытался он пустить в ход улыбку. – Я законспирируюсь.

Элли снова покачала головой:

– Прости.

Она развернулась и двинулась к дому, но Грэм пошел следом за ней без приглашения.

– Что, по-твоему, может случиться?

Элли обернулась и смерила его взглядом своих зеленых глаз.

– Вариантов миллион, – сказала она. – Мы можем заехать на заправку, и там тебя кто-нибудь узнает. Какая-нибудь двенадцатилетняя соплюшка увидит тебя из окна соседней машины и начнет рассылать эсэмэски всем своим подружкам. За нами могут увязаться фотографы на мотоциклах. – Она умолкла и покачала головой. – За тобой. Фотографы на мотоциклах могут увязаться за тобой. Вся эта затея – чистой воды авантюра и без Грэма Ларкина на хвосте.

Грэма задело то, как она произнесла его имя, как будто он был кем-то, кого она даже не знала, однако же он отказывался сдаваться. Они находились на кухне, и Элли открыла дверцу холодильника и принялась оглядывать полки с таким видом, словно забыла, зачем вообще туда полезла. Он подошел и встал у нее за спиной, чувствуя, как поток воздуха холодит его голые ноги.

– Я должна сделать это в одиночку, – произнесла она негромко.

Со своего места Грэм видел россыпь веснушек на ее бледном плече и чувствовал запах ее шампуня – пахло чем-то сладким, похожим на лаванду. Он с трудом сглотнул, но ничего не сказал.

Элли тоже молчала, потом покачала головой.

– Ты слишком бросаешься в глаза, – повторила она снова, но на этот раз без прежней убежденности, и Грэм приблизился к ней на шаг.

– Так давай поедем не на машине, – сказал он, и в голове у него начала обретать очертания идея.

Она повернулась к нему, совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы она оказалась зажата между Грэмом и дверцей.

– А на чем тогда? – спросила она и улыбнулась.

– На лодке.

* * *

От: EONeill22@hotmail.com

Отправлено: четверг, 4 июля 2013 7:18

Кому: GDL824@yahoo.com

Тема: (без темы)

Я на несколько минут опоздаю, встретимся прямо там. Надо полагать, тебя я узнаю по усам?

19

Они договорились встретиться на пристани через час.

Грэм отправился взять кое-какие вещи, в том числе ключи от «Юркой рыбешки», хранившиеся в трейлере с реквизитом, пока Элли копалась в своем компьютере, пытаясь проложить курс из Хенли в Кеннебанкпорт. По ее расчетам выходило, что, если они будут идти на хорошей скорости, то смогут добраться туда за два с небольшим часа. Сейчас не пробило еще и семи, так что, даже если новость будет в утренних газетах, они успеют раньше.

Ясное небо за окном предвещало изумительный летний день; морская гладь бескрайним голубым ковром раскинулась от одного края горизонта до другого. Элли отправилась в город, чувствуя, как оттягивает плечи увесистый рюкзак, но мысли ее были заняты поиском преимуществ их плана. Так она подсчитывала плюсы от лишнего съеденного стаканчика мороженого (кальций) или нескольких дополнительных минут сна (энергия). Она могла бы придумать с десяток причин, по которым им стоило взять лодку, но самой главной была та, что они избегали главного камня преткновения в предыдущем плане Элли: необходимости каким-то образом позаимствовать мамину машину. Она как раз пыталась придумать, как решить этот вопрос, когда появился Грэм, воплощенная уверенность и убежденность, и она позволила себе поддаться на его доводы.

Но правда заключалась в том, что не важно было, каким способом она туда попадет: на машине, на катере или на воздушном шаре. Как бы она ни добиралась, конец будет одним и тем же: ей придется встретиться с отцом лицом к лицу. Она представила себе, как будет стоять перед ним, пока он пытается сообразить, кто она такая, с выражением замешательства – или, того хуже, раздражения – на лице, и от этой картины ей стало почти физически больно.

Причина, толкнувшая ее на этот шаг, была проста: она собиралась попросить у него денег. Однако она отдавала себе отчет в том, что на самом деле все несколько сложнее.

Дорога, все это время тянувшаяся вдоль деревьев, свернула к воде. Обычно в это время воздух здесь оглашал шум лодок – низкий раскатистый звон рынд, рев гудков, – но сегодня тишину нарушал лишь нестройный гул оркестра, разыгрывающегося в скверике на главной площади. Элли различила вдали мазки красного, белого и голубого – обычную кутерьму из угощения, музыки и игр, сопровождавших празднование. Она очень рассчитывала, что все это отвлечет маму от мыслей о том, куда запропастилась ее дочь, когда она в конце концов хватится Элли.

Она вышла на длинный дощатый настил, тянувшийся вдоль берега, и поспешила мимо лавки, торгующей рыболовными снастями, вперед, вытягивая шею в попытке увидеть, ждет ли уже ее Грэм на лодке или нет. На время съемок киношникам выделили лучшее место на причале, и Элли понимала, что сложнее всего будет выскользнуть из гавани незамеченными. Конечно, в честь праздника весь город соберется на площади, но уже скоро многие отправятся снаряжать свои лодки и катера. Погожий день как нельзя лучше располагал к тому, чтобы выйти в море и там наслаждаться свежим воздухом и жарким солнцем до самого вечера, пока на потемневшем небе не расцветет праздничный салют. Элли успокаивала себя тем, что даже если их кто-то и увидит, они ни за что не раскусят их план; беспокойство вызывала только мама.

Когда Элли приблизилась к воротам, она с изумлением увидела впереди на дороге Квинн. Надо же было наткнуться на нее именно сейчас! Эта встреча застала Элли врасплох. Квинн была еще достаточно далеко, чтобы можно было сделать вид, что она ее не заметила. Но когда их глаза встретились, Квинн еле заметно сбилась с шага, точно наткнулась на какую-то невидимую стену. Элли нерешительно улыбнулась, и Квинн неохотно остановилась в нескольких шагах от нее. Друг от друга их отделяла клумба с какими-то желтыми цветами, разбитая между настилом и параллельной ему дорогой.

– Привет, – сказала Элли, и Квинн выдавила вежливую улыбку.

На ней была голубая футболка из «Карамель ной крошки», и Элли почти сразу поняла, что это за футболка.

– Ты все-таки вывела пятно, – сказала она с ухмылкой, и в глазах Квинн что-то вдруг дрогнуло, оттаивая.

– Не до конца, – сказала она, оттягивая край, чтобы осмотреть его. – Но все остальные были в стирке. – Когда она вновь подняла глаза, в них промелькнула какая-то мысль. – А твою я тебе так и не отдала.

– Оставь ее себе, – сказала Элли, и Квинн улыбнулась – на этот раз по-настоящему. – Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать как твой консультант по костюмам.

– Надо же было устроить такой дурдом, – сказала Квинн, и Элли поняла, что она имеет в виду не только историю с коктейлем. Она говорила обо всем, что произошло после того, как в городе появились киношники.

– Послушай… – начала Элли, но Квинн не дала ей договорить.

– Ты ведь идешь сегодня на праздник? – спросила она небрежно.

Они с самого детства каждый год ходили на День независимости вместе, ели кексы и жгли бенгальские огни. Когда им было по десять, они стащили целый ящик петард, сбежали с ним на пляж и там одну за другой взорвали их все, и с тех пор это стало их традицией. Из-за всех событий этого лета Элли думала, что в нынешнем году традиция соблюдена не будет, но теперь, глядя в глаза Квинн, она не была уже так в этом уверена.

Она покосилась на лодки.

– Я не знаю, – произнесла она негромко.

К ее собственному изумлению, у нее перехватило горло. Как ей хотелось бы рассказать Квинн, куда она едет! Они поддерживали друг друга всегда и во всем – в каждом приключении и в каждой затее. А теперь между ними пролегла непреодолимая пропасть, и Элли старалась не думать обо всем том, чего они лишились с размолвкой, обо всех тех мелочах и более крупных вещах, которые произошли за последние несколько недель в жизни каждой из них без ведома другой.

Квинн нахмурилась:

– Как это ты не знаешь?

– Мне нужно кое-куда съездить по делу, – сказала Элли уклончиво; это объяснение было настолько приближено к правде, насколько она могла себе позволить. – Но я очень надеюсь, что успею вернуться вовремя.

Краем глаза она заметила, что с противоположной стороны показался Грэм; к счастью, он не стал подходить к ним, а свернул к причалу. Элли вновь взглянула на Квинн:

– А ты идешь?

Та кивнула.

– С Девоном?

– Естественно, – бросила та резко, но потом, спохватившись, немного поколебалась и склонила голову набок. – А Грэм будет?

– Я не знаю, – честно ответила Элли.

Квинн задумчиво кивнула; в лице ее больше не было той резкости, которая в последнее время появлялась там всякий раз, когда они оказывались вместе.

– Ладно, тогда, возможно, увидимся там.

– Очень надеюсь, – отозвалась Элли, стараясь, чтобы ее голос не прозвучал слишком восторженно. Однако ее охватило внезапное и непреодолимое желание, чтобы все вновь стало так, как было когда-то. Ей хотелось стоять на пляже и смотреть, как сверкают в темноте петарды. И что бы рядом была Квинн. Только не эта, теперешняя, а та, прежняя Квинн. Ей нужна была ее лучшая подруга.

– Я уже опаздываю, – сказала Квинн, и для Элли ее слова были как ушат холодной воды. – Мне пора.

– Ладно, – отозвалась она. – Была очень рада тебя видеть.

Лицо Квинн было непроницаемо, и она долго ничего не говорила, так долго, что Элли уже решила, что не дождется ответа.

– Твое письмо… – произнесла она наконец. – Я как-то закрутилась и так тебе и не ответила…

– Ничего страшного, – поспешно отозвалась Элли, и Квинн снова надолго заколебалась, прежде чем кивнуть. Взгляд ее смягчился.

– Сегодня будет жаркий день, – сказала она. – Не забудь намазаться кремом от загара.

Элли улыбнулась.

– Обязательно, – произнесла она вслух, но в голове у нее крутилась мысль: «Добро пожаловать обратно».

Она двинулась к входу в гавань, ощущая переполняющее ее ликование, какую-то легкость во всем теле, которая несла ее к лодке. Приглушенный плеск волн перекрывали крики чаек, и все вокруг блестело в солнечных лучах. Это утро было точно миска, ждущая, когда в ней смешают все ингредиенты грядущего дня; оно было буквально пропитано ощущением того, что все возможно, обещанием чего-то большего.

Она толкнула створку ворот и увидела, что Грэм уже ждет ее на причале у лодки, головокружительно красивый даже во вчерашней мятой одежде. Элли вгляделась в его лицо в поисках признаков того, что он за это время успел переговорить с Гарри и узнать что-то новое, но не обнаружила ничего, кроме его удивительной улыбки, которая, казалось, была предназначена ей одной.

– Эй, на берегу! – Он вскинул ладонь вместо приветствия. – Готова к плаванию?

– Они там были не против, что ты ее берешь? – спросила Элли, когда он протянул ей руку, чтобы помочь забраться в лодку.

Она перескочила с берега на борт, неуклюже приземлившись на дощатую палубу. Вживую лодка оказалась намного больше, чем выглядела с расстояния, и намного старше – не состаренной, как она подозревала раньше, но по-настоящему старой. Элли ожидала, что лодка будет производить впечатление ненастоящей, больше похожей на бутафорскую, нежели на настоящую лодку для ловли омаров, но за исключением нескольких металлических креплений на бортах, предназначенных для фиксации видеокамер во время съемки, ничто больше не выдавало ее принадлежности к киноиндустрии.

– Нет, ни капли, – весело произнес Грэм, перебираясь в лодку за ней следом.

Море казалось спокойным, но Элли чувствовала, как колышется палуба у нее под ногами, и ухватилась за плечо Грэма, а рюкзак бросила на деревянную скамью-рундук, тянувшуюся вдоль левого борта. На носу возвышалась небольшая застекленная кабинка и старинного вида штурвал. На корме громоздились одна на другой несколько пустых клеток для ловли омаров. На воде покачивались красные буйки.

Элли переступила через одну из многочисленных веревок, надежно смотанных в бухты там и сям на палубе. Ветер доносил до них шум оркестра. Элли знала, что они будут играть весь день напролет, и если у нее получится заглянуть на праздник днем или даже вечером, они по-прежнему будут исполнять свои песни с тем же воодушевлением, бравурные, вдохновляющие и патриотические, – в точности то, что нужно, когда отправляешься в морское путешествие.

– Ну как, ты готов? – спросила она Грэма, который оглядывал многочисленные приборы на панели рядом со штурвалом.

К связке ключей, которую он держал в руке, был прикреплен мягкий оранжевый поплавок на тот случай, если они каким-то образом окажутся за бортом.

– Угу, – отозвался он, протягивая ей ключи.

– Я думала, ты будешь управлять, – опешила Элли.

– Что?!

Она кивнула на связку ключей, которая покачивалась у него в руке.

– Ты что, не умеешь управлять лодкой? – поразилась она. – Это же была твоя идея.

Грэм покачал головой.

– Это же лодка для ловли омаров, – сказал он, а когда она ничего не ответила, он сделал большие глаза, как будто это было совершенно очевидно. – Это ведь ты из штата Мэн.

– И поэтому ты решил, что я непременно должна уметь управлять лодкой для ловли омаров?

– Ну да, – пожал плечами он. – А что, ты не умеешь?

– Я что, похожа на ловца омаров? – нахмурилась она. – Я думала, ты умеешь. Я видела, как ты это делал.

Он в замешательстве посмотрел на нее:

– Когда?

– На съемках.

– Это же кино, – простонал он. – Я играл.

Элли вздохнула:

– Зачем тогда ты одолжил лодку, если не умеешь ею управлять?

– Я не говорил, что я ее одолжил.

До Элли не сразу дошел смысл его слов, но когда она осознала, что Грэм имеет в виду, она ткнула его кулаком в плечо:

– Ты что, украл ключи?!

– Я же тебе сказал, – объяснил он, потирая ушибленное место. – Они не будут против, если мы возьмем ее напрокат.

Элли открыла было рот, потом снова закрыла. Развернувшись, она ушла на корму и встала там, глядя на город в попытке решить, не слишком ли еще поздно поехать на маминой машине.

Она по-прежнему стояла там, когда к ней подошел Грэм.

– Ничего страшного, – сказал он. – Моих познаний должно хватить.

– Откуда? – спросила она, не глядя на него.

– Перед съемками мне дали несколько уроков. Этого хватит, чтобы мы смогли сплавать туда и обратно. Просто я думал, что ты можешь лучше в этом разбираться.

Она повернула к нему голову:

– Потому что я из штата Мэн.

– Потому что ты из штата Мэн, – подтвердил он.

– Ну, я уже много лет вожу моторку Квинн, – сказала она. – Но тут все не очень похоже.

– Значит, придется разбираться, – сказал он. – Совместными усилиями.

– Совместными усилиями? – переспросила она, и он ответил ей лучезарной улыбкой.

– Ну, главным образом твоими.

Она протянула руку, и он опустил ключи в ее раскрытую ладонь.

– В таком случае должна тебе сказать, что ты играл очень даже талантливо, – сказала она ему, – потому что выглядел ты как заправский капитан.

– Ну, тогда тебе не о чем беспокоиться, – заметил он, переходя вместе с ней на нос. – Если бы ты смотрела остальные мои фильмы, то знала бы, что я по совместительству еще и волшебник.

* * *

– Тьфу ты!

– Что такое?

– Я забыл телефон.

– И что?

– И как мы с тобой теперь будем переписываться?

– Наверное, придется по старинке разговаривать.

20

Как только они вышли из гавани, миновав замысловатый лабиринт из бакенов и доков, Грэм расслабился. Перед ними расстилался бескрайний водный простор, ветер взбивал на кончиках сине-зеленых волн белую пену, похожую на сахарную пудру на поверхности гигантского торта. Там, далеко впереди, более светлое небо в идеальной симметрии смыкалось с более темным океаном. Все сияло и переливалось в ослепительных лучах солнца, и Грэй закрыл глаза, защищаясь от ветра и морских брызг, разлетавшихся в обе стороны из-под киля.

Рядом за штурвалом стояла Элли, держа его одной рукой и время от времени слегка подруливая, так что лодка уверенно летела вперед, оставляя за кормой белый пенистый след. Поначалу они не разговаривали – слишком громко свистел в ушах ветер. Но даже без слов они ощущали общую сопричастность к этому мгновению, которая звучала громче, чем все остальное. Они вдвоем совершили побег.

– Вот видишь? – крикнул Грэм, перекрывая шум ветра, и Элли склонила голову в его направлении, чтобы лучше слышать. – Ты – профи.

Она пожала плечами:

– Это почти ничем не отличается от управления моторкой.

Когда он в прошлый раз выходил в море, рядом с ним была Оливия, и между дублями она смахивала с лица соленые капли и недовольно хмурилась. У них оставалось всего два съемочных дня, и он знал, что ей не терпится поскорее вернуться в Лос-Анджелес. Для нее пребывание в Хенли было всего лишь проходным эпизодом, досадным перерывом в ее нормальной жизни, которая представляла собой калейдоскоп фотосессий, гламурных вечеринок, посещений салонов красоты и тусовок.

Но теперь, когда Элли вернулась к нему, Грэм ощущал приближение последнего дня как неотвратимо надвигающуюся катастрофу. Он будет скучать по рыбачьим лодкам, каждое утро покидающим гавань, по первым лучам солнца в скверике в центре, по шепоту волн, который, казалось, преследовал тебя в любом уголке города. И разумеется, он будет скучать по Элли. Он еще не готов был с ней проститься, и мысли об этом ему приходилось гнать от себя с пугающей частотой.

– Можно мне тоже попробовать? – попросил он, и Элли отступила в сторону, двумя пальцами придерживая штурвал, пока не убедилась, что Грэм перехватил его. Он сквозь стекло устремил взгляд вперед, на нос лодки, который покачивался вверх-вниз, точно кресло-качалка.

– Да ты прирожденный моряк, – сказала она и, к его изумлению, прильнула к нему, пристроившись под его свободной рукой, которой он обнял ее за плечи.

Его поразило, каким высоким он почувствовал себя сразу, каким взрослым, держа одной рукой штурвал, а другой обнимая свою девушку. Он распрямил плечи, вздернул подбородок и счастливо вздохнул.

– Пожалуй, я нашел свое новое призвание, – сообщил он ей, и она, рассмеявшись, вывернулась из его объятий, юркая, точно рыбка.

Порывшись в своем рюкзаке, она вытащила бутылку с водой, сделала глоток и протянула бутылку Грэму. Тот покачал головой.

– Я чувствую себя капитаном Ахавом, – сказал он, – который отправляется на поиски новых приключений.

– Надеюсь, в этот раз поиски будут более успешными.

– Непременно, – заверил ее он.

– А если и не будут, мы, по крайней мере, нашли для тебя запасной вариант карьеры, – поддразнила его она. – Бороздить моря и океаны.

– Это не самая плохая идея, – подхватил он. – Во всяком случае, повеселее Лос-Анджелеса.

Элли уселась на рундук, расположенный вдоль каждого из бортов судна и использующийся для хранения оснастки, сетей и бакенов.

– Не знаю, не знаю, – отозвалась она. – Когда циркачи останавливаются в маленьких городках, им, наверное, тоже никогда не приходит в голову, что там не жизнь, а тоска.

– Ты хочешь сказать, что я циркач?

Она ухмыльнулась:

– Клоун, если уж быть более точной.

– Ну спасибо! – расхохотался он, не отрывая взгляда от береговой линии.

Изрезанное скалами побережье было застроено гигантскими виллами. Мимо них на полном ходу прошел парусник, и пара на борту приветственно зама хала им. Грэм вскинул руку в ответ.

– Это только все усугубит, да? – спросила Элли, и он взглянул на нее. – То, что мы взяли лодку?

– Не исключено, – пожал плечами Грэм. – Но мы же не везем на ней наркотики или еще что-нибудь в этом роде.

Она покосилась на него:

– А шоколад считается за наркотик?

– Нет, можешь спать спокойно.

– Это хорошо, – сказала она, вытаскивая из рюкзака пакет с конфетами и бросая ему.

Грэм поймал его свободной рукой, потом зажал штурвал локтем, чтобы вскрыть пакет. Шоколад успел подтаять на жаре и плавился на языке. В груди у него разливалось тепло, и он пожалел, что нельзя вот так находиться в море весь день. Но у их поездки была цель, и он видел это в каждом движении Элли: мрачную решимость.

– Ну что, волнуешься? – спросил он ее, протягивая вскрытый пакет ей обратно.

Она кивнула, плотно сжав губы.

– У тебя есть какой-нибудь план?

На этот раз она ничего не ответила, и Грэм заподозрил, что его вопрос унесло ветром; такое впечатление, что она его не слышала. Но потом она сдвинула солнцезащитные очки на лоб, и он увидел устремленный на него взгляд зеленых глаз, от которого сердце у него подпрыгнуло, точно нос их лодки на волнах.

– Помнишь тот поэтический курс в Гарварде? – спросила она, но ответа дожидаться не стала. – Туда очень сложно попасть. И я очень хочу поехать.

Он наморщил лоб:

– Я думал, ты и так едешь.

– Я и еду, – с излишней горячностью произнесла она. – Но мне по-прежнему не хватает денег. А стипендий у них не предусмотрено.

Грэм ахнул, но вслух ничего не сказал, дожидаясь продолжения. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не задать ей вопрос, который ему очень хотелось задать, но он понимал, что это будет неправильно; слишком тонкий был момент, слишком хрупко ее доверие, поэтому он молчал.

– Я хочу попросить у него недостающую сумму, – сказала она, и тут ее точно прорвало. – Я не могу просить такие деньги у мамы, а для него это не такая уж и большая сумма.

– Сколько… – начал он, не в силах больше сдерживаться, но она перебила его, как будто не слышала.

– Я думаю, это самое меньшее, что он может для меня сделать, – сказала она, ковыряя ногтем углубление в дереве. – Он столько лет никак не участвовал в моей жизни. И потом, мне эти деньги нужны не на какую-нибудь глупость вроде машины или татуировки.

Грэм поднял брови:

– Это так.

– Мне они нужны на учебу, – продолжала она. – На Гарвард.

Против своей воли Грэм кашлянул.

– Сколько тебе нужно?

Она заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Тысячу долларов, – произнесла она негромко, так что он едва расслышал ее слова сквозь свист ветра, и снова принялась ковырять щель в дереве.

Тысячу долларов, подумал Грэм, пристыженный тем, какой ничтожной по его меркам была эта сумма. Ему вспомнилось, как его родители отказывали себе во всем, чтобы отправить его в частную школу, какой неподъемной тогда казалась ему плата за обучение. И как теперь все изменилось. Тысяча долларов. Только в прошлом месяце он заплатил подрядчику вдвое большую сумму, чтобы соорудить для Уилбура загон в углу прачечной. Он видел, как его коллеги по съемкам оставляли такие суммы в ресторане, и не сомневался, что любая из сумочек Оливии, раскиданных по ее трейлеру, стоила столько же, если не больше.

Он взглянул на поникшие плечи Элли, сидевшей на рундуке. Для нее эта тысяча была непреодолимым препятствием. И чтобы справиться с ним, она готова была пуститься в плавание на украденной лодке на поиски своего блудного отца. Ему ничего не стоило выписать ей чек, принести толстую пачку купюр, отослать эти деньги прямо в Гарвард, ни слова не говоря ей. Но это была жизнь, а не кино, и он успел изучить ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что она не будет считать его героем и не бросится ему на шею с изъявлениями благодарности. В ней была какая-то хрупкая гордость, которая никогда не позволила бы ей принять от него такого рода помощь. Для нее это было дело чести.

– А что, если… – начал Грэм, развернувшись перпендикулярно стеклу. – А что, если он скажет «нет»?

Элли опустила руку за борт и подставила пальцы соленым брызгам.

– Тогда я никуда не поеду, – ровным голосом произнесла она. – Но как он может сказать «нет»?

Грэм не стал говорить вслух о том, что отлично понимали они оба, – что он совершенно точно скажет «нет», если благодаря вчерашнему эпизоду попадет в желтую прессу как раз в тот момент, когда запускает кампанию по сбору средств на участие в президентской гонке. Теперь Грэм понимал, почему она так торопилась отправиться в путь. Она пыталась опередить новости.

Элли встала и потянулась сменить его у штурвала. Грэм отошел в сторону, пуская ее за руль, и она переключилась на более высокую передачу. Взревел двигатель, лодка присела, вздернув нос кверху, и они начали набирать скорость.

Грэм выглянул за борт и увидел под водой темные силуэты рыб. Если бы все сложилось по-иному, он сейчас мог бы находиться на этой лодке с отцом. Сидели бы, закинув удочки, в уютном молчании и ждали, у кого первого начнет клевать.

Берег стал более диким, роскошные виллы уступили место маленьким рыбачьим хижинам, и Грэму подумалось обо всех отцах с сыновьями, которые в этот самый момент могли собираться на рыбалку, готовясь провести праздник в тесной компании. Они все казались такими мирными, такими безмятежными, эти домишки, там и сям видневшиеся вдоль побережья. Как здорово было бы тоже иметь здесь маленький домик – ничего шикарного, просто скромную хижину на берегу, куда можно было бы наведываться, устав от пластиковых пейзажей Лос-Анджелеса, способ сохранить при себе этот кусочек мира даже после того, как он уедет отсюда.

– Эй! – позвал он Элли, оборачиваясь и указывая на берег. – Ты знаешь, что это за городок?

Элли повернулась, чтобы посмотреть, потом покачала головой.

– А что?

– Да так, просто красиво.

– Посмотри в Интернете, – предложила она, и он машинально сунул руку в карман в поисках телефона и лишь тогда вспомнил, что оставил его в своем номере в отеле. Он сделал это не нарочно и хватился, лишь когда они уже выходили из гавани, но это был не самый худший день, чтобы лишиться связи с остальным миром. Ему сейчас не хотелось говорить ни с кем – ни с Гарри, ни с Рейчел, ни с Миком, ни с кем-либо еще. Он думал, что без телефона будет чувствовать себя как без рук, а на деле оказалось, что он почувствовал себя свободным.

– Я же забыл свой, помнишь? – сказал он. – Можно мне взять твой?

Телефон лежал на приборной панели перед Элли, и она подтолкнула его к Грэму. Он открыл карту, дождался, чтобы радар определил их положение. На экране начала медленно разворачиваться картинка. Ветер растрепал ему челку, и он сощурился на шпиль церкви, возвышающийся над деревьями на берегу, чувствуя, как идея о будущем доме мало-помалу пускает корни в его голове.

Он уже совсем было собрался поделиться своими мыслями с Элли, когда они угодили в волну в кильватере другой лодки, их суденышко подпрыгнуло, точно запущенный сильной рукой «блинчик», телефон выскочил у Грэма из руки и, кувыркаясь, точно в замедленной съемке, полетел за борт и беззвучно плюхнулся в воду. Вспененная вода проглотила его без единого всплеска, и через несколько секунд они уже оставили далеко позади то место, где шел ко дну серебристый прямоугольник.

– Э-э-э… – протянул он, по-прежнему стоя к Элли спиной.

– Что случилось? – спросила она.

– Твой телефон…

– Лучше не продолжай.

– Боюсь, он отправился на корм рыбам, – сказал он, приближаясь к ней с достаточно виноватым, как он надеялся, видом. – Прости, пожалуйста. Он выскользнул у меня из рук.

Она простонала.

– Я куплю тебе новый.

– В данный момент это меня не слишком утешит, – сказала она. – Я по нему ориентировалась.

Грэм огляделся вокруг. Впереди маячило несколько парусников и катер с лыжником на прицепе, а слева, ближе к берегу, на волнах покачивались буйки, на каждом из которых сидело по чайке. Городок, в который он всего несколько мгновений назад так жаждал перебраться, остался далеко позади, без всякой надежды его идентифицировать.

– Мы ведь увидим отсюда этот твой Кеннебанкпорт?

Элли пожала плечами:

– Это не совсем то же самое, что ехать на поезде. На городах не написано, как они называются. Не знаю, как мы теперь догадаемся, какой из них какой.

– Там наверняка должна быть куча больших домов.

– Наверное, – произнесла она, но уголки губ у нее поползли вниз, а глаза выдавали тревогу.

– Мы всегда можем спросить у кого-нибудь.

– Каким образом? – осведомилась она. – Будем подавать дымовые сигналы?

– Помашем им руками.

Элли со вздохом взглянула на него.

– Сейчас всего одиннадцать, – сказала она. – Нам все равно еще довольно долго плыть.

– Ладно, – сказал он. – Тогда будем смотреть в оба глаза.

– Ладно, – эхом отозвалась она, и в небе над их головой пронзительно закричала чайка.

Грэм запрокинул голову, задавшись вопросом, как они выглядят с высоты, десятки лодок, разбросанных там и сям в море, зеркальное отражение птиц, реющих в небесной вышине. И посреди всего этого были они с Элли на лодке, уверенно несущей их вдоль берега мимо похожих друг на друга как две кап ли воды городков, оставляя за собой пенный след, призванный, точно рассыпанные хлебные крошки из сказки, указать им обратный путь.

* * *

– Ты знаешь какие-нибудь морские анекдоты?

– Знаю только одну морскую примету.

– Валяй, рассказывай.

– Если чайка летит задом наперед, что это значит?

– И что же?

– Что ветер очень сильный.

21

Солнце катилось за ними по небу, точно глаз прожектора, так что в его лучах все становилось нестерпимо сверкающим. Элли чувствовала, как припекает плечи, шею, кончик носа и бледный кусочек лба, резко контрастирующий с рыжими волосами. Прошло уже больше двух часов, а они все плыли и плыли.

Грэм почесал лоб, который уже начинал саднить. С утра он забыл намазаться солнцезащитным кремом, а теперь у них еще ко всему прочему кончилась вода. Время от времени они переключались на пониженную передачу, замедляя ход настолько, чтобы можно было помахать очередной проносящейся мимо лодке и прокричать вопрос. Иногда ветер доносил до них ответ – «еще максимум с полчаса» или «городка через четыре», – но чаще ответом был такой взгляд, как будто они в первый раз слышат это название, или пожатие плечами.

Элли пыталась унять беспокойство, которое вздымалось и опадало внутри ее, точно парашют. Ей хотелось снова очутиться в Хенли, выпить розового лимонада из одноразового звездно-полосатого стаканчика. Но если она хотела это сделать – а она должна была это сделать не только из-за денег, но и в силу прочих причин, из-за всего того, что все эти годы оставалось несказанным, – то нужно было сделать это сейчас.

Позади нее что-то застучало, и Элли обернулась к Грэму, который одной рукой придерживал штурвал. Он с хмурым видом рассматривал что-то на приборной панели, а потом постучал пальцем по одному из циферблатов. Эл ли почувствовала, как глубоко в чреве лодки под палубой что-то застонало и судно, точно нехотя, начало замедлять ход.

– Что случилось? – спросила она, подходя ближе.

Положив руку на рычаг, она толкнула его вперед, но двигатель лишь негромко чихнул, потом что-то пугающе затарахтело, и он окончательно заглох, а стрелка, которую гипнотизировал взглядом Грэм и которая, как лишь теперь запоздало поняла Элли, была указателем уровня топлива, безжалостно и неумолимо упала до нуля.

Грэм посмотрел на нее. Рот у него слегка округлился от удивления, и на краткий миг Элли почувствовала, как в горле у нее встал ком. Глаза у нее щипало от соли, кожу уже начинало саднить от солнца, такого жгучего, что ее пробила дрожь. Они находились посреди моря на украденной лодке, в баках которой не осталось ни капли горючего. Позади оставались репортеры, фотографы и последствия. Там были мама Элли, менеджер Грэма и кошмарные воспоминания о событиях вчерашнего вечера. Впрочем, то, что их ждало впереди, было немногим лучше, а теперь они еще и застряли где-то между первым и вторым. Глаза у Элли защипало от бессильных слез.

Она чувствовала, что Грэм ждет ее реакции, замерев, точно олень, попавший на прицел. Но когда она наконец нашла в себе мужество оглянуться на него, то, к своему изумлению, поняла, что он изо всех сил пытается не рассмеяться.

– Это не смешно, – произнесла она.

Он попытался сохранить серьезное лицо, но не выдержал и все-таки расхохотался, немедленно став похожим на кинозвезду со своими синими, как окружавшая их со всех сторон вода, глазами, и подсвеченными солнцем волосами, которые в его сияющем ореоле казались волнистыми и расплывчатыми, как все вокруг. Ее вдруг охватило неудержимое желание подняться на цыпочки и поцеловать его. Одного его взгляда оказалось достаточно, чтобы паника, охватившая ее, начала отступать. В конце концов, казалось, говорил этот взгляд, разве могли они рассчитывать на лучший повод, чтобы вот так бесцельно болтаться посреди моря, только вдвоем, покоряясь воле волн?

– А по-моему, все-таки немного смешно, – сказал он и придвинулся к ней, взяв ее руки в свои.

– Разве что совсем немного, – признала она, но ровно в ту же секунду, когда он опустил голову, за миг до того, как она успела встать на цыпочки и поцеловать его, воздух прорезал оглушительный вой сирены, и они, обернувшись как по команде, увидели патрульный катер береговой охраны, на всех парах несущийся в их направлении.

Грэм опустил руки, и Элли отстранилась от него, во все глаза глядя на приближающийся катер. Нос его был высоко задран, по сторонам разбегался пенный след. В этом стремительном приближении было что-то пугающее.

– Как по-твоему, каковы шансы на то, что они догадались, что у нас кончился бензин, и поспешили к нам на помощь? – поинтересовался Грэм?

– Не слишком велики, – отозвалась Элли, чувствуя, как болезненно бухает в груди сердце.

Ни разу в своей жизни она не украла даже пачки жвачки, не стащила ни одной сигареты и не списала ни одной контрольной, и пожалуйста – сейчас ее задержат за кражу лодки. И не суть важно, что она лично ее не крала. Все равно она соучастница, потому что Грэм украл эту несчастную лодку ради нее. Она почти физически чувствовала, как по ее лицу расплывается виноватое выражение, тем сильнее, чем больше сокращалось разделявшее две лодки расстояние. Впрочем, патрульный катер куда больше напоминал настоящий корабль, белый, огромный и угловатый, с красными мигалками на крыше. Когда они приблизились на достаточное расстояние, мужчина в темных очках и ярко-оранжевой ветровке, который стоял на борту, поднес ко рту мегафон.

– Пожалуйста, оставайтесь на месте! – прогремел трескучий механический голос. – Не пытайтесь скрыться!

– Да у нас и не получилось бы, даже если бы мы попытались, – пробормотал Грэм.

– Дело дрянь, – прошептала Элли. – Да?

– Да, хорошего мало, – признал он, но при виде ее лица немедленно взял куда более бодрый тон. – Не волнуйся, все будет хорошо. Это просто недоразумение. Мы сейчас со всем разберемся.

Когда патрульный катер развернулся и остановился параллельно их лодке, офицер опустил мегафон.

– Эта лодка объявлена в розыск! – крикнул он. – Вы об этом знаете?

Грэм приставил руки ко рту рупором, чтобы ответить.

– Это моя вина, сэр, – ответил он. – Это я ее одолжил.

Офицер снял очки и, щурясь, пригляделся к Грэму.

– Вы – тот самый парень, – произнес он в замешательстве. – Который играл в тех фильмах.

– Точно, – подтвердил Грэм и в подтверждение своих слов несколько раз энергично кивнул. – Я здесь на съемках нового фильма, и часть съемок проходит на этой лодке. Это ведь кто-то из съемочной группы заявил о пропаже, да? Я просто взял ее на время, а предупредить забыл.

Элли поразилась той непринужденности, с которой он все это объяснил, небрежности, с которой он списал все происходящее на обычное недоразумение. Но еще больше ее удивила реакция офицера, который внимательно его слушал. Будь Элли на месте Грэма, она принялась бы путаться в словах, краснеть и запинаться. Она всегда умудрялась выглядеть виноватой, даже когда говорила чистую правду.

– Так, минуточку, – вскинул палец офицер. – Мне нужно проверить ваши слова.

Он исчез в кабине катера, и Элли обернулась к Грэму. Прежде чем она успела что-либо произнести, он ободряюще сжал ее плечо.

– Все будет хорошо, – заверил он ее. – Иногда это бывает действительно очень кстати. Я имею в виду мою известность.

И все же они ждали в напряженном молчании. Мимо пронеслось несколько человек на водных мотоциклах в ярких желтых спасательных жилетах, бросающихся в глаза, и один самолет, летевший почти над самой водой. Элли была без часов, а ее телефон в данный момент покоился где-то на дне Атлантики, так что она понятия не имела, который сейчас час, но, судя по тому, что солнце успело миновать зенит, времени было уже прилично за полдень.

Наконец офицер береговой охраны вернулся. На этот раз он был без очков и потирал шею.

– Я переговорил с человеком, который заявил о пропаже лодки, – сказал он и заглянул в какую-то бумажку, которую держал в руке. – Он не знал, что это вы ее взяли. Он сказал, что раз так, то все нормально, главное, чтобы вы вернули ее обратно в целости и сохранности.

Грэм ослепительно улыбнулся и благодарственно махнул рукой.

– Спасибо, сэр! – крикнул он. – Прошу прощения, что доставил всем столько беспокойства.

Офицер кивнул и уже собирался развернуться, когда его окликнула Элли.

– Вообще-то, у нас кончился бензин, – поспешно сказала она, и он вскинул брови, явно не в восторге от перспективы решать еще одну проблему, вызванную заезжей кинозвездой на взятой без спроса лодке. Никакого варианта решения он не предложил, лишь молча стоял, глядя на нее, поэтому она кашлянула и предприняла еще одну попытку. – Что нам делать?

Сорок пять минут спустя патрульный катер на буксире притащил их на лодочную заправку в маленьком городке под названием Гамильтон. Оба офицера были с ними безупречно приветливы, хотя Элли подозревала, что под маской профессиональной доброжелательности оба задавались вопросом, какими же идиотами нужно быть, чтобы не проверить перед выходом в море уровень топлива, и Грэм даже подписал автограф для дочери одного из них.

Передав их с рук на руки усатому заправщику, который немедленно принялся заливать в бак бензин, офицеры охраны распрощались, щегольски приподняв свои форменные фуражки. Элли проводила патрульный катер взглядом, радуясь, что наконец очутилась на твердой земле. Желудок у нее до сих пор трепыхался, точно выброшенная на берег рыба.

– Далеко отсюда до Кеннебанкпорта? – спросил Грэм, когда служитель подошел взглянуть на указатель уровня топлива.

– Десять минут на автобусе, – бросил тот, не отрываясь от циферблата, который разглядывал, приблизив свое морщинистое лицо к самой приборной панели.

– Зачем нам автобус?

– Затем, что у вас полетел бензомер, – отозвался служитель, распрямляясь. – Я только что заправил вас под завязку, а стрелка по-прежнему на нуле. Придется чинить. Тут работы от силы на час.

Грэм протянул ему свою кредитку, и они договорились, что заберут лодку вечером. В Кеннебанкпорт каждые полчаса ходил автобус, делавший остановку в каждом прибрежном городке, и служитель махнул рукой в сторону трехполосной дороги, где прямо напротив местного туристического бюро останавливался автобус.

После нескольких часов в море ноги у обоих были как чужие, и они нерешительно двинулись к дороге. Элли с облегчением увидела, что до турбюро – а точнее, до крохотного деревянного строения, походившего скорее на охотничью хижину, – рукой подать, а остановка, представлявшая собой красную пластмассовую скамейку с практически нечитаемым расписанием движения на обратной стороне знака остановки, располагалась прямо перед ним.

Грэм напряг глаза, вглядываясь в расписание.

– Еще двенадцать минут, – сказал он, потом посмотрел на здание туристического бюро.

Внутри, уткнувшись в какую-то толстую книгу, сидела за конторкой пожилая женщина с облаком пушистых волос вокруг головы. Элли принялась бродить по крохотной комнатушке, уставленной стойками с буклетами обо всем подряд, начиная от морских прогулок и экскурсий на китобойных судах до вылазок в лес за черникой, а Грэм направился прямиком к конторке.

– С праздником вас, – произнес он весело, и женщина вскинула на него глаза, не демонстрируя ни намека на то, что его лицо ей знакомо.

Если по долгу службы ей и полагалось быть приветливой, то она об этой обязанности ничего не знала. Она даже не подумала осведомиться, нужна ли им помощь, лишь поджала губы и продолжала молча взирать на них поверх очков.

Грэм кивнул на компьютер у нее за спиной.

– У нас сегодня выдалось тяжелое утро, – сказал он голосом, в котором, на вкус Элли, было многовато патоки, – и я подумал: может, вы будете так любезны и на минутку пустите нас за свой компьютер кое-что проверить. Всего на одну минуточку.

Элли, стоявшая перед стойкой с буклетами, рекламировавшими разнообразное связанное с омарами времяпрепровождение, усмехнулась. Она понятия не имела, зачем ему понадобился компьютер, но даже она не могла поверить, что Грэму удастся уговорить эту женщину исключительно благодаря силе своего обаяния, потому что та определенно не имела ни малейшего представления, кто стоит перед ней, и смотрела на него с явным замешательством.

Однако же Грэм одарил ее ослепительной улыбкой, застенчиво пролепетал «пожалуйста», и женщина, ни слова не говоря, сунула книгу под мышку и подвинулась, чтобы он мог сесть за компьютер, как будто он отвечал за всю информацию для туристов в городке Гамильтон.

Потом, когда они уже шли к остановке, она повернулась к нему и закатила глаза.

– Что? – усмехнулся он. – Не верила, что мне это под силу?

Элли фыркнула и покачала головой.

– Что тебе так понадобилось там посмотреть?

– Я просто хотел убедиться, что за это время не всплыло что-нибудь новое, – пояснил он. – До того, как ехать встречаться с твоим отцом.

Элли захлопала глазами, поражаясь тому, что он об этом подумал.

– И как?

– Да все то же самое, – отмахнулся он. – Грэм Ларкин – бандит, Грэм Ларкин – убийца. Ничего такого, чего бы ты обо мне не знала, – пошутил он, но в его голосе прозвучали напряженные нотки, и Элли вспомнила, что он не заглядывал в Интернет перед отъездом. То, что он пошел на это ради нее, тронуло ее до глубины души, и ровно в тот миг, когда из-за угла, скрипя, показался автобус, она положила ладонь ему на локоть.

– Спасибо, – сказала она, и он кивнул.

Они поднялись в салон, Грэм протянул водителю несколько купюр, и они устроились на одном из передних сидений, поодаль от немногочисленных пассажиров, которые смотрели в окна в хвосте автобуса.

– Значит, когда эта женщина в следующий раз откроет браузер, – сказала Элли, прислоняясь к окну, – она увидит в истории поиска что-то вроде «Грэм Ларкин бьет фотографа».

Он рассмеялся:

– Вообще-то, я искал «Грэм Ларкин вырубает идиота, который слишком близко подобрался к нему с камерой».

Чем ближе они подъезжали к Кеннебанкпорту, тем больше и внушительнее становились дома за окном, огромные особняки с балконами, выходящими на воду, каждый из которых украшал американский флаг, гордо развевающийся на фоне безоблачного неба.

С утра перед выходом из дому Элли выяснила адрес особняка, в котором остановился ее отец; это оказалось не такой уж сложной задачей. Этому поместью далеко не впервые доводилось давать временный приют важному политику, и журналисты, у которых уже вошло в привычку рыскать поблизости, накропали о нем немало статей, что и позволило ей выйти на след. Она просмотрела столько фотографий, что даже сейчас, несколько часов спустя, могла с легкостью представить его серую дощатую обшивку и террасу, опоясывающую весь дом. Чего она представить не могла, так это того, как она пройдет по выложенной бетонными плитами дорожке и постучится в красную двустворчатую дверь. И как окажется лицом к лицу с Полом Уитменом.

Она обернулась к Грэму, который с трудом подавил зевок.

– Так, – произнесла она деловым тоном. – Мне нужен план наступления.

– Значит, мы идем на войну, да?

– Не могу же я взять и заявиться к нему на порог, не зная, что буду делать дальше! – сказала она, поворачиваясь к нему уже всем корпусом. – А вдруг там окажется его жена? Или сыновья?

– Они, между прочим, твои единокровные братья, – напомнил ей Грэм, и Элли пожала плечами:

– Наверное.

– Ну и как, ты уже придумала, что ему скажешь?

– Приблизительно, – ответила она, хотя это была неправда.

Она понятия не имела, что хочет ему сказать. Да и с чего бы ей было это знать, если она не могла даже толком разобраться в своих чувствах? Многие годы она вглядывалась в его фотографии, смотрела его интервью, издалека наблюдая за той жизнью, которую он себе построил, и гадала, каково это – быть ее частью. Теперь же, когда их пути готовы были вот-вот пересечься, мысль о том, что он может не обрадоваться этой встрече, оказалась для нее слишком сокрушительной.

Он ведь никогда не открещивался от своего отцовства – во всяком случае, на официальном уровне, – но, с другой стороны, и не признал его. А это означало, что в глазах общественности у нее не было отца, а у него – дочери. И предсказать, как он поведет себя, когда она явится к нему на порог, было совершенно невозможно. Существует ли хотя бы малейшая вероятность того, что он может ее узнать? Узнает ли она его? И не так, как она узнавала его на фотографиях в газетах, а на каком-то более глубинном уровне. Всколыхнется ли в ее душе что-то, скажет ли ей о том, что они с ним одной крови, а не просто два чужих человека, стоящие по разные стороны порога? Что они родня?

Элли не была в этом уверена. Ее утешала мысль, что он не в курсе вчерашних событий и что, по крайней мере пока, его имя не мусолит пресса по ее милости. Но все равно оставалось слишком много вопросов, ответы на которые она не знала.

– Потренируйся на мне, – предложил Грэм, приосаниваясь и выпячивая грудь. Он изогнул одну бровь и изобразил на лице преувеличенную серьезность. – Здравствуйте, юная леди, – произнес он, так потрясающе спародировав ее отца, что Элли ткнула его кулаком в плечо.

– Хватит, – сказала она. – Это как-то глупо выглядит.

Грэм снова расслабился, нимало не расстроившись.

– Ладно, как тогда?

– Наверное, я просто постучусь, а там буду действовать по обстоятельствам.

– По крайней мере, на твоей стороне элемент неожиданности. – Он скрестил руки на груди. – У него не будет времени подготовиться, и это даст тебе возможность сориентироваться на ходу.

– Наверное.

Она снова уткнулась в окно.

Они уже подъезжали к самому городу. В воздухе висел аппетитный запах жарящихся морепродуктов, просачивающийся сквозь открытые окна автобуса. Впереди виднелись запруженные людьми улицы, и Элли на миг кольнуло сожаление о том, что она пропускает праздник дома, в Хенли. Над длинными столами были натянуты ряды флажков, а в воздухе над магазинами поднимались струйки дыма.

Грэм потянул носом воздух.

– Пахнет печеными моллюсками, – сказал он.

Автобус между тем уже затормозил перед туристическим бюро. Выглядело оно гораздо солиднее, чем в Гамильтоне; оставалось надеяться, что и прием там ждал более радушный. Элли не слишком улыбалось пробираться сквозь толпу в обществе Грэма, который неминуемо должен был привлечь к себе ненужное внимание, и, едва выйдя из автобуса, она протянула ему темные очки, забытые им на сиденье.

– Это, конечно, не усы, – сказал он, надевая их, – но за неимением таковых тоже сойдут.

На остановке висела большая карта, и Элли посмотрела, что до дома, расположенного на небольшом полуострове к северу от главного торгового района, не так уж и далеко. Нужно было пройти через центр города, но, как только они оставят позади людные улицы, идти останется всего ничего. Шагая следом за Грэмом по направлению к гуще веселящегося народа, она представляла себе красную двустворчатую дверь, как нападающий с мячом представляет себе ворота соперника, пытаясь сосредоточиться вопреки шуму, музыке и запахам еды.

– Я бы, пожалуй, сперва съел ролл с омаром, – заметил Грэм, когда они очутились в сердце праздника, этом море красных, белых и голубых рубашек.

Вдоль главной улицы тянулись в обе стороны сдвинутые в одну линию столы с закусками, но веселье уже выплеснулось на тротуары и в магазины. Повсюду были ребятишки – в колясках и на велосипедах, с водяными бомбочками и с печеньем в руках, в большинстве своем предоставленные самим себе, в то время как их родители присматривали за едой или раз за разом прикладывались к бутылке с пивом, сознательно забыв обо всем на свете.

Элли попыталась вспомнить, что они ели в последний раз, и, когда до нее дошло, что это были растаявшие шоколадки еще на лодке, в животе у нее тоже заурчало.

Грэм остановился перед самым первым столом, накрытым скатертью в клетку.

– Ну прямо как мираж, – пошутил он. – Сколько времени мы блуждали по морю?

Голубая клетчатая скатерть была практически полностью заставлена подносами с едой: моллюсками, устрицами и креветками, хот-догами, гамбургерами и чипсами, картофельным салатом, вареной кукурузой и шоколадными кексами. Грэм направился прямиком к огромному подносу с роллами, и мужчина, стоявший на раздаче, – на нем был точно такой же фартук с омарами, какими они торговали у себя в магазине, – вооружился щипцами и вопросительно посмотрел на Грэма.

– Будете брать? – спросил он, и Грэм с умоляющим видом посмотрел на Элли.

– Да возьми уж, – смилостивилась она. – Только навынос.

– Не волнуйся, я вполне могу идти и есть одновременно, – заверил он ее и добавил: – Я вообще очень талантливый.

– Я в этом не сомневаюсь, – отозвалась она, но тут слева от нее над толпой пролетел взволнованный шепот.

Элли приподнялась на цыпочки, чтобы посмотреть, что там такое, и сердце у нее заколотилось как сумасшедшее. Она бросила отчаянный взгляд на Грэма, но тот что-то говорил мужчине в фартуке с омарами, который пытался разлепить две одноразовые тарелки.

С пересохшим от волнения ртом Элли повернулась обратно. Там, едва ли в десятке шагов от нее, стоял ее отец. Он с улыбкой обменивался рукопожатиями с окружающими, одетый в обычную красную футболку поло и легкие светлые брюки. Ветер ерошил его темные с проседью волосы. Высокий и худощавый, он возвышался над толпой, сквозь которую продвигался. Следом за ним шел фотограф, принимавшийся щелкать затвором всякий раз, едва стоило сенатору остановиться, чтобы потрепать за щечку какого-нибудь малыша или с теплой улыбкой пожать чью-нибудь руку. Но если не считать фотографа, он был один: без помощников с репортерами и без жены с детьми.

Толпа, разделявшая их, поредела, и у Элли подогнулись колени. Он, очевидно, вышел пообщаться с народом, невзначай появиться на публике, и не вступал ни с кем в долгие разговоры, лишь обменивался парой дежурных фраз с каждым, кто попадался ему на пути. Сенатор был уже совсем рядом, и ум ее лихорадочно заработал, пытаясь хоть за что-нибудь уцепиться. Но внезапно Элли поняла, что не может вспомнить ровным счетом ничего: ни зачем приехала, ни что хотела сказать, ни как собиралась себя вести.

Теперь их отделяли друг от друга всего несколько шагов, и эта близость была пугающей; до этой минуты он, пожалуй, был для нее чем-то вроде плода ее фантазии, быть может, из-за того, сколько раз она рисовала в своем воображении сценарий, как две капли воды похожий на то, что происходило сейчас. Но в своих мечтах она всегда подходила к нему вплотную, они смотрели друг на друга совершенно одинаковыми зелеными глазами, и он немедленно понимал, кто перед ним стоит.

Так вот зачем она приехала сюда.

Не ради денег. И даже не ради того, чтобы увидеть его.

А ради того, чтобы он увидел ее.

Теперь между ними стоял всего один человек – мужчина в бейсболке с эмблемой «Ред сокс», который выглядел совершенно обалдевшим. Сенатор похлопал его по плечу и с неподдельным энтузиазмом произнес:

– Славный сегодня денек, правда?

В ответ тот лишь молча вскинул в неловком приветствии недоеденную куриную ножку; рот у него был слишком набит курятиной, чтобы он мог что-то ответить.

Сенатор рассмеялся и перевел взгляд на Элли. Она замерла, готовясь – к чему? Она сама этого не знала. Его глаза, такие знакомые, зеленые, точно обкатанное морем бутылочное стекло, остановились на ней с благожелательным интересом, и она различила в уголках расходящиеся лучики морщинок, такие крохотные, что на фотографиях их нельзя было разглядеть.

– С праздником! – произнес он, протягивая ей руку.

Элли непонимающе уставилась на нее, потом запоздало пожала протянутую ладонь, смутно ожидая ощутить какой-то толчок. Но не почувствовала ничего, кроме тепла его руки. Ладонь у него была немного потная.

Все заготовленные слова разом полопались у нее внутри, точно пузыри, одно за другим – все то, что она так хотела ему сказать. На мгновение она забыла о маме и о Гарварде, забыла о его красавице-жене и сыновьях, с которыми он ездил на охоту и на рыбалку, она забыла о политике, о его работе, – обо всех тех причинах, которые разлучили их.

Единственная мысль, которая неотступно стучала у нее в голове, была: «Неужели ты не видишь, что это я?»

Однако его лицо не выражало ничего, кроме вежливой улыбки, целиком и полностью профессиональной и почти равнодушной. Когда он убрал руку, под ложечкой у Элли похолодело, и она опустила глаза, рассеянно удивившись тому, что стоит на твердой земле. Точно из ниоткуда рядом с ней появился Грэм с одноразовой тарелкой в руке. Лежащий на ней ролл с омаром покачнулся, точно маленькая лодочка, когда Грэм потянулся пожать сенаторскую руку.

– И вас тоже с праздником! – произнес тот, и Грэм неуверенно улыбнулся, глядя на Элли.

Она по-прежнему не сводила глаз с отца. Нельзя сказать, чтобы он узнал Грэма, – скорее, он смотрел на него так, как смотрят на бывшего однокашника, с которым не виделся сто лет и не вполне понимаешь, с кем именно имеешь дело, – но, по крайней мере, это было хоть что-то.

Это было определенно больше, чем полное равнодушие, с которым он смотрел на Элли.

Она захлопала глазами, чувствуя, что голова у нее идет кругом, но он лишь сверкнул чересчур белоснежной улыбкой и устремил взгляд поверх их головы на следующего в бесконечной череде рукопожатий и приветствий.

– Хорошего вам дня, – бросил он, уже двигаясь дальше.

Его фотограф, шедший на несколько шагов позади, нацелил на них камеру – не только на Элли с Грэмом, но и на мужчину в бейсболке с эмблемой «Ред сокс», и на лоточника в фартуке с омарами, и еще на нескольких человек, которые стояли поблизости, но Грэм весь напрягся и выметнул перед собой руку. Фотограф пожал плечами, выражая недоумение и равнодушие, и потрусил следом за сенатором в гущу потенциальных избирателей.

– Прости, – сказал Грэм, оборачиваясь к Элли. – Наверное, у меня до сих пор шалят нервы после вчерашнего.

Но она ничего не ответила. Она стояла и смотрела вслед своему отцу, которого уже почти поглотила толпа почитателей. Потом она опустила глаза на свою руку, которая до сих пор хранила воспоминание о прикосновении его ладони, а когда она вновь подняла голову, его уже не было видно.

* * *

– Тебе будет легче, если я расскажу еще один анекдот?

– Вряд ли.

– Ну ладно.

– Но… все равно спасибо.

22

Лодку они решили оставить на заправке.

Ее наверняка уже можно было забрать, но ни один из них не чувствовал в себе сил проделать весь обратный путь до Хенли по воде, и хотя Грэму давненько уже не доводилось трястись столько времени в автобусе, этот вариант в данный момент казался куда более предпочтительным. И дело было не в том, что его замучила морская болезнь – если такое вообще было возможно на суше, – просто океан по-прежнему не отпускал его; несмотря на то что прошло уже несколько часов, внутри его по-прежнему что-то зыбко вздымалось и опускалось, и от этого было немного не по себе. Даже когда они уже возвращались к автобусной остановке, слушая, как затихает вдали шум гуляний, Грэму казалось, что земля покачивается у него под ногами.

– Ничего страшного, – заверил он Элли, которая смотрела прямо перед собой. – Я уверен, кто-нибудь из команды сможет забрать ее завтра с утра пораньше, и потом, они сами сказали, что она нужна им в целости и сохранности, а на это куда больше шансов, если за штурвалом будем не мы.

Она в очередной раз за последние десять минут безучастно кивнула, по-прежнему глядя перед собой невидящими стеклянными глазами, которые упорно не желали смотреть на него.

Не зная, что еще предпринять, Грэм продолжал без умолку сыпать шутками, которые даже ему самому казались чересчур нервозными.

– И вообще, кто знает, вдруг ролл с омаром запросится обратно в море, – сказал он, похлопав себя по животу. – Ну то есть сам ролл-то был отличный. Но с таким волнением никогда не знаешь наверняка…

– Грэм… – произнесла она, и он взглянул на нее:

– Да?

– Давай не будем говорить про ролл с омаром, хорошо? – попросила она, хотя и без раздражения.

Он засмеялся:

– Как скажешь.

На автобусной остановке они уселись на деревянную скамейку напротив того места, где их высадили раньше. Казалось, это было несколько часов назад, хотя Грэм понимал, что с того момента никак не могло пройти больше часа, а то и меньше. Они были по-прежнему уставшие и обгоревшие на солнце, но если по дороге сюда их вела железобетонная решимость, то сейчас они направлялись в Хенли, где ни ее, ни его не ждало ничего хорошего.

Грэм боялся даже подумать о том, как он будет смотреть в глаза Гарри, который вчера вечером был так терпелив с ним и которому наверняка уже рассказали про лодку. Он понимал, что должен был остаться в Хенли. Остаться, чтобы принять на себя последствия и помочь исправить положение. А он вместо этого поступил так, как поступал всегда, – сбежал.

В обычной жизни он скорее даже не сбегал, а прятался. Это просто вошло у него в привычку. Он начал избегать всего, чего только можно: вечеринок, встреч с прессой и людей вообще, предпочитая затворничество в компании поросенка. Когда его жизнь переменилась и он внезапно оказался один на один со всем миром, он отреагировал единственным известным ему способом: возвел барьер между собой и всеми остальными, отмежевался от всех и даже для собственных родителей не сделал исключения.

Проще всего было бы возложить всю вину на них. Но правда заключалась в том, что в этом была и доля вины Грэма тоже. Он сказал себе, что они ничего не понимают в его новой жизни, а затем, вместо того чтобы впустить их туда, закрылся от них. Он принял одиночество за независимость и так преуспел в своем окукливании, что понадобилось письмо от Элли, чтобы напомнить ему, что такое настоящий разговор с живым человеком.

Он восхищался отвагой, с которой она отправилась в незнакомый город на встречу с отцом, которого она не помнила и который, как выяснилось, тоже ее не помнил. Родители Грэма жили всего в нескольких часах езды от него, но ему пришлось уехать на другой конец страны, чтобы он наконец созрел что-то с этим сделать, но, похоже, было уже слишком поздно. И дело было не в географии; где бы они ни находились, их разделяло слишком большое расстояние.

Но сегодняшняя встреча Элли с ее отцом задела какую-то глубинную струну в его душе; какую-то всеобъемлющую пустоту, о присутствии которой он даже не подозревал. На ее лице была написана такая неприкрытая надежда, что ему было больно, что он не смог защитить ее, не смог уберечь от того, что произошло. Грэм и представить себе не мог, каково это, когда твой родитель смотрит на тебя в ответ полным абсолютного безразличия взглядом. Он понимал, что в этом нет вины сенатора, – откуда ему вообще было знать, что эта случайная девушка в толпе на самом деле не кто иная, как его дочь? И все равно его охватил приступ внезапного гнева. Сколько бы времени ни прошло, как бы далеко тебя ни унесло, насколько бы неузнаваемым ты ни стал, по меньшей мере два человека в мире обязаны были увидеть тебя, отыскать, узнать тебя и вернуть обратно. Вопреки всему.

Он осторожно придвинулся к ней на скамейке. Повисшее между ними молчание, обычно полное смысла, сейчас было опустошенным и натянутым, и он не понимал, как это поправить. На дороге показался автобус; он с протяжным шипением подкатил к остановке и затормозил. Кроме Грэма с Элли, на остановке никого не было, и они медленно поднялись по ступенькам, усталые путники, чье долгое путешествие уже подходило к концу.

– Может, это и к лучшему, – сказал он, когда они устроились на своих местах и автобус тронулся.

Теперь, когда они ехали обратно на юг, океан был слева от них, и Элли уткнулась лбом в стекло. Грэм пожалел, что они не сели по другую сторону прохода, тогда Элли положила бы голову ему на плечо, вместо того чтобы смотреть в окно, но он понимал, что сейчас ее лучше не трогать. Он понимал это, как никто другой.

– Наверное, ты прав, – отозвалась она безжизненным голосом. – Просто это так странно, понимаешь? С самого детства я постоянно рисовала в своих мечтах, каково это – быть дочерью сенатора. Но, наверное, на самом деле я никогда по-настоящему не считала себя его дочерью. – Она умолкла и покачала головой. – Глупо, наверное, звучит, да?

– Совсем не глупо, – сказал Грэм. – Ты знаешь, сколько девчонок мечтают обо мне? – Элли закатила глаза, и он замялся. – Нет, я серьезно, – с полуулыбкой продолжил он. – Но правда заключается в том, что на самом деле они мечтают не обо мне. Они мечтают об образе. Поэтому реальность всегда становится большим разочарованием.

– В случае с моим отцом – да, – согласилась она. – Но в случае с тобой…

– Не большим, а маленьким? – с надеждой в голосе спросил он, и она улыбнулась.

– Не большим, а маленьким, – подтвердила она. – Но, пожалуй, ты прав. Это и к лучшему. И потом, если бы мама узнала, что я обратилась к нему за деньгами, не сказав ни о чем ей…

– Послушай, – начал Грэм, – я с радостью…

– Нет! – резко оборвала его она, но тут же поняла, как это прозвучало. – Но спасибо тебе, – сказала она уже более мягко и печально ему улыбнулась. – И вообще, деньги во всей этой затее были не главное.

– Главное было увидеться с ним, – произнес он, и она кивнула.

– Я всю жизнь представляла себе этот момент, – сказала она. – Вот уж не думала, что все выйдет именно так.

– В самом деле? – притворно поразился Грэм. – Ты никогда не представляла, что обменяешься с ним рукопожатием на пикнике в честь Дня независимости?

Элли рассмеялась, и Грэм, который уже не мог больше терпеть, поднял руку и притянул ее к себе, так что ее голова легла на его плечо и они оба оказались вполоборота повернуты в сторону океана, волнистой голубой лентой бегущего за окнами.

– Думаешь, надо было все-таки попросить у него денег? – спросила она, и Грэм молча покачал головой в ответ, скользнув подбородком по ее волосам. – Или хотя бы сказать ему, кто я такая?

– Момент был неподходящий, – сказал он. – Ты сделала то же самое, что делали все остальные.

– То есть ничего не сделала.

– Начать надо с того, что ты вообще туда поехала, – возразил он. – Это уже кое-что.

– Мне так не кажется, – сказала она и издала хриплый смешок. – А ведь я в самом деле поверила.

– Во что?

– В то, что найду его.

Грэм устремил взгляд за окно. Сквозь кроны деревьев пробивались лучи солнца. Ему снова вспомнилось выражение лица, с которым сенатор посмотрел на свою дочь, его дежурное приветствие и отсутствующая улыбка. Потом он подумал о своем собственном отце, который сейчас, наверное, праздновал День независимости у кого-нибудь в гостях у себя в Калифорнии. Интересно, сложилось бы у них все по-другому, если бы Грэм сейчас готовился к поступлению в колледж, переживая за свои итоговые отметки, вместо того чтобы зубрить тексты ролей? Или то, что произошло, просто неизбежная часть взросления и, вырастая, ты отбрасываешь прочь свою прежнюю жизнь, свое прежнее «я», все то, что надежно привязывало тебя к прошлому?

– Я очень тебе сочувствую, – сказал он вслух, и Элли, прижимавшаяся к его груди, замерла:

– По поводу чего?

– По поводу всего, – сказал он. – И по поводу Гарварда.

– Ничего страшного, – с напускной небрежностью произнесла она. – Не так уж и сильно мне туда хотелось поехать.

– Я уверен, что твоя мама нашла бы способ отправить тебя туда.

– И я тоже уверена, что нашла бы, – согласилась Элли, – но я просто не могу об этом ее просить.

Деревья за окном закончились, и снова стал виден океан, на котором по-прежнему покачивались лодки.

– Тебе повезло, – сказал он. – У тебя классная мама.

– Я уверена, что у тебя мама тоже классная.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что она вырастила такого классного сына, – ответила Элли, и Грэм улыбнулся. – Если, конечно, не считать его склонности бить морды фотографам. И закрыть глаза на тягу к краже лодок.

– Знаешь, – сказал он, – до того как я бросил школу, мои друзья вечно шутили, что если бы выбирали того, кто с наименьшей вероятностью угодит за решетку, то я занял бы первое место. А теперь я меньше чем за сутки чуть было не загремел туда дважды.

– В самом деле? – поддразнила его Элли. – Я бы вы двинула тебя на звание «Всеобщий любимчик», или «Улыбка года», или еще что-нибудь в этом духе.

Он засмеялся:

– А какое звание завоевала бы ты? «Наибольшая вероятность бросить вызов системе путем угона лодки в один прекрасный день»?

Элли на миг задумалась.

– «Наименьшая вероятность запасть на кинозвезду».

– Да, – Грэм притянул ее ближе к себе, – тут бы они просчитались.

Какое-то время они ехали в молчании. Автобус время от времени останавливался, чтобы дать пассажирам сойти. Негромкое урчание мотора убаюкивало, и Грэм почти уже уснул, когда из полудремы его вырвал голос Элли.

– И что теперь? – спросила она.

Грэм не был уверен, к чему именно относился этот вопрос. У него могла быть тысяча различных толкований. «Что мы будем делать, когда вернемся обратно в Хенли?», или «Может, стоит еще раз попробовать с отцом?», или «Что случится, когда через два дня ты уедешь обратно?». А может: «Чем это все обернется?». Или так: «Пусть мы трясемся в автобусе посреди штата Мэн, и хотя сегодня был худший день на свете, а вчера – худший вечер на свете, мы ни за что не согласились бы сейчас очутиться где-нибудь в другом месте, так что нельзя ли сделать так, чтобы эта поездка длилась вечно?»

– Что ты имеешь в виду? – спросил он хрипло, и она подняла голову и с серьезным видом посмотрела на него.

Ее зеленые глаза казались очень большими, а волосы спутались от ветра, и она была такая красивая, что Грэм почувствовал, как сердце у него вдруг стало похоже на надутый воздухом шарик, такой невесомый, что, казалось, вот-вот утянет за собой ввысь всего его целиком.

– Я имею в виду нас с тобой, – пояснила она, и каждое слово прозвучало в ушах Грэма точно удар, потому что ответа он не знал; он не знал, что произойдет, и, хуже того, он не знал, что может ей предложить.

Через два дня он уедет из Хенли. Через две недели закончит съемки в этом фильме. А через три недели в прокат выйдет заключительная часть трилогии. Грэм будет мотаться по всему миру с приклеенной улыбкой на лице и раз за разом повторять, что́ именно они хотели сказать своим фильмом: в Лос-Анджелесе, в Токио, в Сиднее, в Лондоне и снова в Лос-Анджелесе. И снова здравствуйте, толпы народу и ночная жизнь, бесконечные ток-шоу и пресс-конференции.

И никаких больше рыбачьих лодок и прогулок по каменистым пляжам.

И никакой больше Элли.

– Я не знаю, – признался он честно, потому что в самом деле не знал этого.

Вопрос казался слишком серьезным для однозначного ответа. Сейчас, сидя с ней рядом, он представить себе не мог, как будет жить без нее. Но в его реальную жизнь она тоже не вписывалась. Такое впечатление, что существовало два отдельных друг от друга Грэма Ларкина, и пусть один из них был более настоящим, более реальным – пусть даже он был более счастливым из них двоих, – второй все равно занимал больше пространства, и никаких перемен в этом отношении не предвиделось.

Грэм беспомощно посмотрел на нее.

– Я не знаю, – повторил он снова, не отваживаясь встретиться с ней взглядом. А когда все-таки отважился, то увидел, что она кивает.

Похоже, его слова ничуть ее не ранили, не оскорбили и даже не удивили. На ее лице застыло какое-то задумчивое, даже выжидательное выражение, и сердце его заныло от сомнений. Она снова кивнула.

– Что ж, пара дней в запасе у нас с тобой все-таки есть, – произнесла она наконец, и теперь настал черед Грэма кивать. – Так что будем делать?

Он улыбнулся:

– Будем бродить босиком по воде.

– Мое любимое занятие.

– Я знаю.

– А еще что?

– Есть мороженое в жаркий день, – произнес он негромко и прикрыл глаза. – Слушать шум волн вдалеке. Гулять по вечерам. Ходить купаться. Читать стихи. Возиться с Бубликом.

Элли потрясенно смотрела на него.

– Это же мое письмо, – сказала она, качая головой. – Как ты все это запомнил?

– Разве это можно было не запомнить?

Теперь она тоже улыбалась.

– Слишком много всего, – произнесла она вслух. – У нас не хватит времени на все сразу.

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещал он ей, твердо зная, что так оно и будет.

Но чем ближе они подъезжали к Хенли, тем более острая тоска охватывала Грэма. Каждый раз, когда кто-то сходил с автобуса, он становился все более напряженным, предчувствуя тот миг, когда им самим придется сойти. От сидений исходил запах затхлости, окна были все в соляных разводах; в раскаленном автобусе было жарко как в печке, и, если бы его когда-нибудь спросили о том, как бы он хотел провести Четвертое июля, едва ли все это попало бы в перечень его желаний. И тем не менее при одной мыс ли о том, что скоро им обоим придется вернуться обратно в реальный мир, ему становилось тошно.

Когда автобус свернул с шоссе, проложенного вдоль берега, Элли уселась прямо и потянулась.

– У нас еще есть немного времени до начала салюта, – сказала она. – Я обещала Квинн встретиться с ней на празднике. – Она закусила губу, и Грэм понял, что она пытается понять, как ей поступить. Она пристально посмотрела на него, потом, похоже, пришла к какому-то решению. – Ты хочешь…

– Что?

– Ты хочешь пойти со мной?

– Спасибо тебе за этот вопрос, – сказал он, понимая, какое значение она в него вкладывала, чего это могло ей стоить. Оба отдавали себе отчет в том, что это не простое приглашение. Это был выбор, который она сделала. Она выбрала его.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Но, боюсь, это не слишком хорошая идея.

Она печально улыбнулась:

– Из-за фотографов?

– Из-за них тоже, – отозвался он. – Мы слишком далеко зашли в попытках сохранить секретность. Не имеет смысла сейчас ломать тебе жизнь.

Она кивнула:

– Значит, я так и останусь «неустановленной девушкой».

– Если нам повезет, то да, – сказал он и улыбнулся. – А звучит даже неплохо, ты не находишь?

Автобус свернул на дорогу к гавани, и их глазам открылась городская площадь, так сильно запруженная народом, что людские потоки выливались на улицы перед магазинами. Грэм и представить себе не мог такое количество людей: они были повсюду, они ели гамбургеры, хот-доги и роллы с омарами, пили пиво, танцевали под музыку и запускали петарды, которые с хлопком взлетали из травы и распускались в вышине разноцветными спиралями, прежде чем растаять в воздухе. Все это практически ничем не отличалось от праздника всего в часе езды отсюда, только среди гуляющих вместо отца Элли была ее мама. И еще, возможно, Гарри.

– Как бы мне хотелось позвать тебя к себе, – сказала Элли, когда автобус затормозил перед самой гаванью, где стояла зеленая скамья и небольшой знак с расписанием.

– Мне все равно нужно разобраться с лодкой, да и проверить, что там с этим фотографом, тоже, – сказал он. – Может, увидимся вечером?

– Под покровом темноты, – ухмыльнулась Элли.

Они сошли на тротуар, пока еще скрытые от гуляющих неповоротливой тушей автобуса, но он совсем уже скоро должен был продолжить свой путь, оставив их без прикрытия.

– Ладно, увидимся, – сказала Элли и, поцеловав его в щеку, зашагала в сторону гуляющих, высоко вытягивая шею и оглядывая толпу.

Грэм понимал, что ему тоже надо идти в отель, причем желательно закоулками, чтобы обойти людское море, но сдвинулся с места не сразу. Слишком важным ему казалось проводить ее взглядом, и лишь когда дверь автобуса, зашипев, закрылась, он захлопал глазами, огляделся по сторонам и только тогда зашагал прочь.

Подходя к отелю, он увидел, что вход украсили огромными связками красных, белых и голубых воздушных шаров, рвущихся ввысь, точно залпы салюта. Неподалеку продолжались гулянья, и Грэм, натянув пониже капюшон толстовки, никем не замеченный, проскользнул в вестибюль.

Не глядя по сторонам, он прошел мимо пустых кресел и акварельных полотен, которые украшали фойе, и направился прямиком к лифту. Его окликнул портье, но Грэм сделал вид, что ничего не слышал, и, надвинув капюшон еще ниже, нетерпеливо ткнул кнопку вызова. Ему сейчас ни о чем не хотелось слышать, никаких сообщений ни от Гарри, ни от его адвоката, ни от кого бы то ни было еще. Но портье настойчиво повторил:

– Мистер Ларкин?

Грэм в конце концов с раздражением обернулся. Это был парнишка примерно его возраста, тощий и нервный. Перегнувшись через стойку, он махал листком бумаги. Грэм со вздохом стащил темные очки и вскинул брови.

– Прошу прощения, сэр, – сказал парень, – но у меня для вас несколько сообщений. – Он взглянул в свою бумажку и кашлянул. – Сорок три, если точно.

Грэм застонал:

– Все от Гарри?

– От него только двадцать семь, мистер Ларкин.

– Можешь звать меня Грэм, – сказал он, подходя к стойке. – А остальные от кого?

– От некой Рейчел, которая не стала называть фамилию…

– Мой пресс-агент.

– От адвоката по имени…

– Брайан Эшер.

– Да, сэр.

– Грэм.

Парнишка кивнул, протягивая ему листок со списком имен и количеством звонков напротив каждого из них. Грэм пробежал его взглядом, потом нахмурился и вновь посмотрел на портье.

– А мои родители не звонили? – спросил он, и портье покачал головой:

– Мне очень жаль, сэр.

– Ничего страшного, – сказал Грэм, хлопнув по стойке ладонью. – Наверное, они пытались дозвониться мне на мобильный. Думаю, они даже не знают, где именно я остановился.

– Эх, неужели и я когда-нибудь доживу до того времени, когда родители не будут знать, куда я уехал, – сокрушенно улыбнулся парнишка. – Это, наверное, здорово. – Он закашлялся и покраснел, а потом добавил: – Сэр.

– Да, – отозвался Грэм, пряча листок в карман и разворачиваясь, чтобы идти обратно к лифту. – Еще как здорово.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: четверг, 4 июля 2013 19:38

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: (без темы)

Я официально воссоединился с моим телефоном. Еще раз прошу прощения за то, что твой по моей милости сейчас мокнет на дне океана. Завтра же с утра ты получишь новый. А можешь забрать мой, я с радостью препоручу тебе отвечать вместо меня на звонки Гарри, поскольку это уже больше похоже на полноценную работу…

23

Квинн, ожидавшая Элли на краю сквера, была совсем не той Квинн, с которой она сегодня утром столкнулась на дороге у гавани. И определенно не той Квинн, вокруг которой она ходила на цыпочках последние несколько недель. Даже с расстояния Элли видела это по ее позе, в которой явственно читалась смесь тревоги и озабоченности; она стояла чуть поодаль от толпы, уткнувшись в свой телефон, и вся ее фигура практически излучала нетерпение.

Солнце уже начало опускаться за верхушки деревьев в дальнем конце города, и музыканты решили сделать перерыв. Звон инструментов сменился нестройным гулом голосов. Элли никак не могла найти маму. Мысли ее по-прежнему крутились вокруг событий этого дня, и ей сейчас ничего не хотелось так сильно, как уединиться с мамой с чем-нибудь вкусненьким на покрывале для пикника и провести остаток вечера, болтая о чем угодно, лишь бы это был не ее отец и не Грэм, жуя и смеясь, пока в ночном небе вместо звезд не расцветут огни праздничного салюта.

Но на площади, в стороне от общего веселья, стояла Квинн, такая непривычно серьезная и испуганная, что когда Элли встретилась с ней глазами, то немедленно все поняла.

– Не хочешь прогуляться? – спросила Квинн, и Элли кивнула, позволив увести себя прочь от людей, сгрудившихся вокруг беседки, прочь от магазинов, от еды и от шума. На нее нашло странное оцепенение, она пыталась осмыслить то, что произошло, но мысли путались. Квинн не нужно было ничего ей говорить; все было написано у нее на лице, в очертаниях губ, сжатых в тонкую линию, в полных тревоги глазах.

К изумлению Элли, сделав большой крюк, они вышли к «Карамельной крошке». Квинн вытащила из кармана шорт ключ, и они молча юркнули внутрь. Магазин был официально закрыт на выходной, хотя для праздничных торжеств они пожертвовали несколько огромных бадей с мороженым, которые были выставлены на столах вместе с остальным угощением. Но внутри было тихо и прохладно; косые лучи солнца, проникающие в окна, прямоугольными пятнами лежали на кафельном полу. Элли двинулась следом за Квинн в подсобку, где в окружении штабелей картонных коробок, наполненных добавками к мороженому и разнообразными сладостями, стоял небольшой столик и несколько складных стульев.

Они уселись, и Элли тяжело облокотилась на стол, чувствуя накатившую на нее волну усталости.

– Значит, все выплыло наружу? – спросила она. – И мое имя тоже?

– Да, – буднично кивнула Квинн, и Элли поймала себя на том, что для нее огромным облегчением было узнать эту новость от подруги.

Квинн всегда была бескомпромиссно честной; это было одно из качеств, которые Элли любила в ней больше всего. Даже сейчас, после размолвки, затянувшейся на несколько недель, Квинн, казалось, инстинктивно поняла, что должно беспокоить подругу больше всего, и подошла к оценке ситуации по-деловому, хотя у нее наверняка была к Элли тысяча других вопросов.

– Там упомянут и твой отец тоже, – добавила она, и в ее глазах промелькнуло понимание, хотя она вряд ли могла что-либо понимать.

Когда они были детьми, Элли сказала Квинн, что ее родители развелись. Это почему-то казалось ей более приемлемым объяснением, нежели правда, даже если бы ей было позволено ее рассказать. «Он в нашей жизни не присутствует», – объяснила она тогда, повторяя слова матери, когда та была вынуждена что-то ответить на вопрос одной из жительниц города в случайном разговоре в кафе. И он действительно не присутствовал в их жизни, во всяком случае в их с Квинн.

Элли не знала, запретила ли мать Квинн своей чересчур любопытной дочери лезть к подруге с расспросами, или Квинн, несмотря на детский возраст, сама поняла, что не стоит затрагивать эту тему. Как бы там ни было, все эти двенадцать лет они тщательно избегали разговоров об отце Элли, а теперь – когда у Квинн были все основания возмущаться и недоумевать по поводу этой зияющей дыры в их дружбе, этой темной тайны между ними – она вместо этого демонстрировала спокойное понимание. Им случалось ссориться по куда менее значительным поводам, и Элли не стала бы винить ее за такую реакцию. Но все-таки они не зря были лучшими подругами: стоило произойти чему-то действительно серьезному, как все их мелкие разногласия и пустяковые обиды были забыты, и Элли была благодарна за это Квинн.

– Все не так страшно, как ты, наверное, думаешь, – попыталась утешить ее Квинн. – Честное слово.

И все равно при упоминании ее отца у Элли ухнуло сердце. Она сделала глубокий вдох и попыталась унять трясущиеся руки. Она знала, что этим все и кончится, с самого утра, когда только увидела первую статью, с самого вчерашнего вечера, когда Грэм только занес кулак, если вообще не с того момента, когда он почти месяц назад появился у нее на крыльце. И все равно оказалась к этому не готова.

Она подумала об отце, таком неотразимом в своей яркой футболке и со своей ослепительной улыбкой, вспомнила его рукопожатие и неожиданно порадовалась, что у нее тогда не хватило мужества. Так было лучше. В конце концов, если он про нее не знает, он не сможет на нее разозлиться. Если бы сегодня утром все пошло так, как она планировала – если бы она постучалась к нему в дверь и он впустил ее, усадил за стол, чтобы они могли поговорить, если бы им удалось навести мосты через провал этих лет между ними, если бы она вышла от него не только с чеком, но и с номером телефона, с памятью о том, что было, и обещанием новых встреч, – теперь все это все равно растаяло бы как дым, как только «неизвестная девушка» стала бы известной.

Быть может, когда-нибудь потом, сегодня, завтра или послезавтра, он взглянет на фотографии, которыми, без сомнения, проиллюстрируют статьи, зацепится взглядом за что-то смутно знакомое, всмотрится в ее лицо – лицо собственной дочери, которую он бросил на произвол судьбы, – и будет ломать голову, кажется ли она ему знакомой благодаря голосу крови или благодаря чему-то еще. Он станет перебирать в памяти все улыбки, которые повидал, и все руки, которые пожимал, пытаясь выудить из нее девушку с рыжими волосами и веснушками, которая с невысказанной мольбой в глазах смотрела на него на празднике в тот день, безмолвно прося его, чтобы он почувствовал их связь, все понял, открыл глаза. Но даже тогда он, скорее всего, не сможет этого сделать.

– Я весь день пыталась до тебя дозвониться, – сказала Квинн и потянулась вскрыть одну из коробок, громоздившихся повсюду вокруг. Сморщив нос при виде содержимого, она проделала все то же самое со следующей и вытащила оттуда пакет тянучек. – Как только я увидела эту новость, я подумала, что ты должна об этом знать. Кстати, где ты пропадала?

– У меня телефон… сломался, – пробормотала Элли. Квинн протянула ей тянучку в зеленой обертке, Элли взяла ее и принялась теребить в руках. – Как там мама? Она очень…

На языке у нее крутились слова «рассердилась», «ругалась» и «расстроилась», но она понимала, что мамина реакция описывается всеми этими словами сразу, и не смогла заставить себя закончить фразу. Она представила себе, как мама открывает газету, заходит в электронную почту или слышит эту новость от кого-то на улице. Ее могли спросить о дочери, или о мужчине, с которым у нее когда-то был роман, или о Грэме и фотографах, величайшем скандале, равного которому их сонный городок, наверное, не видел со времени своего основания. У нее было столько поводов рассердиться, что выделить какой-то один из них было очень сложно.

– Я думаю, она просто волновалась за тебя, – сказала Квинн. – И я тоже.

Элли, уже некоторое время сидевшая с закрытыми глазами, вскинула голову.

– Спасибо тебе, – сказала она, закусив губу, и почувствовала, как владевшее ей напряжение самую малость ослабло.

На нее навалилось столько всего сразу – вся эта всплывшая на свет история и ее возможные последствия для мамы, вежливое рукопожатие с отцом, которого ей так и не довелось узнать поближе, невозможность попасть на поэтический курс в Гарвард, неотвратимо надвигающееся расставание с Грэмом (при одной мысли об этом у нее перехватывало горло и начинало щемить сердце), – что избавиться хотя бы от одного повода для беспокойства было облегчением. Что бы ни произошло между ней и Квинн этим летом – обиды, ревность, недопонимание, – все это, казалось, теперь было забыто. Их дружба была как тянучка: ее можно сколько угодно крутить, мять и растягивать, но сломать ее совсем было не так-то просто.

– Прости, что не говорила тебе об отце, – сказала Элли. – Я хотела. Ты себе не представляешь, как я хотела. Но мама всегда боялась, что этим все и кончится.

Квинн склонила голову набок:

– Чем именно?

– Что журналисты докопаются до правды и она станет известна всем и каждому, – объяснила Элли. – О том, кто мы такие на самом деле. И кто он такой. И откуда мы приехали.

– Элли, брось, – с легкой улыбкой сказала Квинн. – Да всем плевать на это с высокой горки. Сколько лет вы уже здесь живете? Ты думаешь, всех, кто вас знает, заинтересует какой-то скандал, который случился миллион лет назад?

– Ну заинтересовал же, – напомнила ей Элли. – Ты сама сказала, что все всплыло наружу. Все эти статьи…

Квинн расхохоталась.

– Да это там вскользь упомянуто, – сказала она. – Честное слово. Всех интересует исключительно Грэм.

Элли во все глаза уставилась на нее:

– Что?

– Как думаешь, о чем людям интереснее читать – о дочери Пола Уитмена или о девушке Грэма Ларкина?

– Я не его де…

– Поверь мне, – перебила ее Квинн и забросила в рот конфету. – Ты – она самая.

Элли откинулась на спинку стула и покачала головой в полном изумлении. Ее отец всю жизнь маячил грозной тенью где-то на горизонте. Его отсутствие в ее жизни ощущалось так остро, что превратилось практически в присутствие. И теперь мысль о том, что Грэм, с которым она только что познакомилась, оказался способен затмить его, поразила в самое сердце. Все это время она считала, что известность Грэма может разрушить ее жизнь, а он умудрился спасти ситуацию одним фактом того, что он – Грэм Ларкин. Для всего остального мира он был куда более важен, нежели отец Элли. И у нее ушел всего лишь миг на то, чтобы понять – и это понимание стало для нее некоторым потрясением, – что и для нее самой он тоже более важен.

Квинн запустила по столу еще одну тянучку, и Элли поймала ее.

– Мама все равно меня убьет.

– Возможно, – весело отозвалась Квинн, вновь став собой прежней. – Как ты смотришь на то, чтобы, когда она закончит тебя убивать, взять петарды и пойти запускать их на пляж? Можешь даже прихватить с собой своего ненаглядного, раз уж вас все равно вывели на чистую воду.

– Только если ты прихватишь своего, – сказала Элли, и улыбка Квинн стала еще шире.

Они убрали остатки тянучек обратно в коробку, встали из-за стола и бок о бок вышли в зал. Небо уже золотилось по краям, отблески последних солнечных лучей сверкали на музыкальных инструментах. Элли заметила на тротуаре перед кулинарией Мег – та готовила граниту[7], а чуть подальше Джо из «Омаровой верши», в заломленном набекрень поварском колпаке, вооружившись лопаткой, жарил что-то на гигантском гриле.

Казалось, этим вечером здесь собрался весь город; толпа расступилась, освободив неровный пятачок для танцев, и первые самые отважные парочки уже лихо отплясывали в середине. Вдали поблескивал темный океан, и Элли подумала о «Юркой рыбешке», которая осталась стоять на приколе в городке под названием Гамильтон, и о тех первых мгновениях, которые она провела на носу лодки рядом с Грэмом, перед тем как все пошло наперекосяк.

Элли вновь взглянула на гуляющих и увидела маму. Она пробиралась вдоль длинной очереди ребятишек, выстроившихся к киоску с мороженым. При виде ее у Элли дрогнуло сердце, и она обернулась к Квинн, которая вдруг притихла.

– Мне нужно пойти к ней и поговорить, – сказала Элли. – Но мы обязательно встретимся позже.

Квинн кивнула:

– Как всегда.

Выйдя из магазина, Элли торопливо, чтобы не струсить, зашагала по улице. Она собралась с духом, готовясь ловить на себе любопытные взгляды. Она сама была свидетельницей того, как молниеносно и широко разлетелась история с Грэмом и фотографом, и если прессе стало известно и ее имя, не говоря уж об имени ее отца, надеяться на то, что во всем городе осталась хотя бы одна живая душа, которая была бы не в курсе, явно не стоило.

Ее действительно провожали взглядами. Однако она заметила одно странное обстоятельство: казалось, все эти взгляды были нацелены не столько на нее, сколько в пространство рядом с ней; полные надежды и ищущие, они словно огибали ее. Всех интересовала не она, поняла вдруг Элли. Всех интересовал Грэм.

Она с трудом подавила желание расхохотаться. Квинн была права. Никого не волновало, кто ее отец и почему они приехали в этот городок. Всех будоражил тот факт, что знаменитый актер, которого волей судьбы занесло к ним, выбрал одну из них. И теперь они хотели увидеть это собственными глазами.

Мама, остановившись перед одним из столиков спиной к Элли, подлила себе в стакан лимонада. Когда она обернулась, рука, державшая кувшин, слегка дрогнула, но вместо заслуженного гнева, который Элли ожидала увидеть на ее лице, на нем не отразилось ничего, кроме огромного облегчения.

– Где ты была? – спросила она, ставя кувшин на стол. – Я повсюду тебя ищу. – В ее глазах застыл еще один вопрос, но вслух она его задавать не стала. Вместо этого она развернулась и взяла из стопки на столе картонную тарелку со звездно-полосатым узором. – Пойди возьми себе чего-нибудь поесть. Нам нужно доделать кое-какие дела.

В животе у Элли заурчало. Она плюхнула себе в тарелку щедрую порцию картофельного салата и макарон, водрузила поверх всего этого хот-дог и кекс, потом прихватила стакан с лимонадом и двинулась следом за мамой к клетчатому покрывалу, которое они использовали каждый год.

– А где Бублик? – спросила она, усевшись с поджатыми ногами на покрывало и расставив перед собой еду.

– Я отвела его домой, после того как он стащил второй гамбургер.

Элли рассмеялась, крутя в руках кексик с белой глазурью, поверх которой был нарисован крошечный американский флаг.

– Ты была здесь весь день?

Мама ничего не ответила. Она устроилась напротив Элли, обеими руками держа голубой стаканчик с лимонадом.

– Ты свой телефон хоть изредка проверяла? – спросила она с серьезным видом.

Элли покачала головой:

– Я его потеряла.

Она понимала, что последует дальше, и понимала, что́ должна сказать, но простое «извини» не казалось ей даже отдаленно достаточным. Она выдала секрет, который красной нитью проходил сквозь их жизнь. И теперь события начали развиваться в точности так, как предсказывала мама, и не в силах Элли было это изменить. Возможно, то, что весь упор в новостях делался на Грэма, должно было смягчить удар, а возможно, и нет. Но она понимала, что это не главное, и сглотнула, ожидая продолжения с забытым кексом в руке.

– То, что произошло вчера вечером, – начала мама, тщательно подбирая слова, – с Грэмом и тем фотографом… Ты уже знаешь, что это попало в новости?

Не смея поднять на нее глаза, Элли кивнула, внимательно разглядывая смазанный краешек флага на глазури кекса. Она не знала, что ответить, но откуда-то изнутри вдруг поднялась волна слов, и Элли поняла, что слишком устала, чтобы сдерживаться.

– Прости, мама, – прошептала она, и слова полились из нее сами, хриплым сдавленным потоком, сметя солоноватый ком в горле, душивший ее. – Это моя вина. Ты предупреждала меня, что так все и будет, но я просто не смогла… не смогла этому сопротивляться. Я ведь не все это время с ним встречалась. Я перестала. Но не видеться с ним было ужасно. Я была совершенно раздавлена. А потом все началось снова. Но в этой истории с фотографом почти нет его вины. Он лишь пытался защитить меня от них. Они вели себя ужасно. Как ты и говорила.

Она уже почти плакала, обессиленная эмоциями. Мама сидела напротив и с напряженным лицом смотрела, как Элли изливает ей душу. Элли не могла понять, что это – гнев, беспокойство или что-то совершенно иное. Она перевела дух, прежде чем продолжать.

– Это было ужасно, – сказала она. – У него не было выбора. Сегодня утром они еще не разнюхали, что это я была с ним, и я думала, что все обошлось, но, как выяснилось, все-таки не обошлось, и мне очень жаль, что так вышло. Я понимаю, что теперь начнется настоящий дурдом и что я, наверное, все испортила, но я не нарочно, и мне действительно очень жаль.

В первое мгновение не последовало никакой реакции. Мама просто сидела молча, глядя на Элли. На картонных тарелках между ними стыла нетронутая еда. Потом мама наклонилась вперед.

– Ничего ты не испортила, – произнесла она негромко, и Элли открыла было рот, чтобы возразить, но мама покачала головой. – Предпочла бы я, чтобы этого скандала не было? Разумеется. Этой страницей моей жизни я не слишком горжусь, и когда я уехала из Вашингтона – от твоего отца, – у меня было такое чувство, как будто я спасаюсь бегством, а это не слишком достойная вещь.

Мама с задумчивым видом умолкла. Небо потемнело еще на несколько тонов, и за спиной у нее, моргнув, зажглись рыжие фонари по краям скверика.

– Но посмотри, что произошло, – сказала она, обведя рукой вокруг себя. – Мы перебрались сюда. А самый важный итог этой истории – это то, что у меня есть ты. Разве я могла бы об этом сожалеть?

Элли закусила губу. Весь день она провела в поисках отца, точно Ахав, охотящийся за китом. И лишь сейчас поняла, что все это время искала не то, что было ей нужно. На самом деле у нее было куда больше общего с Дороти из «Волшебника из страны Оз». И искала она всего-навсего свой дом.

Она опустила глаза, пытаясь решить, стоит ли признаваться, где она провела сегодняшний день, или нет. Проще всего было сделать вид, что ничего этого никогда не было, начисто стереть из памяти образ отца. Думать об этом было больно даже сейчас, а уж обсуждать эту тему – рассматривать ее со всех сторон, анализировать и спорить о ней – было последним, чего ей хотелось.

Но вокруг было уже нагромождено столько лжи – про Грэма, про Гарвард и про лодку, – к тому же этот вопрос был слишком серьезным, чтобы его скрывать, слишком важным, чтобы его утаивать. Она опустила голову и принялась разглядывать тарелку с нетронутой едой.

– Я видела его сегодня, – произнесла она негромко.

Она уже собралась продолжить, уточнить, кого имела в виду под «ним», но по выражению маминого лица поняла, что это излишне. Она сидела по-турецки напротив Эл ли с картонной тарелкой с кукурузным початком на коленях, и, когда она распрямилась, цепенея, кукуруза скатилась на покрывало. Мама не сделала ни малейшей попытки ее подобрать, и тогда Элли сама подняла ее, стряхнув крошки с покрывала, и с виноватым видом положила обратно на тарелку.

– Ты его видела? – переспросила мама. Глаза у нее были стеклянные.

– Вот куда я сегодня ездила.

– В Кеннебанкпорт?

Элли ошарашенно замерла. Ей никогда не приходило в голову, что мама тоже может следить за его жизнью, вести учет его достижениям примерно так же, как это делала она сама. Она всегда считала, что его имя никогда не упоминалось в их разговорах потому, что мама не желала об этом говорить. Теперь же впервые она поняла, что могла ошибаться. Возможно, все это было потому, что это она не хотела говорить о нем; возможно, это молчание было способом сдержать поток воспоминаний, точно повязка на кровоточащей ране.

Возможно, она тогда ушла от него вовсе не потому, что ненавидела его, а потому, что любила.

Мгновение спустя Элли кивнула.

– Грэм ездил туда со мной, – сказал она, умолчав об истории с лодкой. – Я не знаю, о чем я думала. Мне просто хотелось его увидеть.

Мамино лицо по-прежнему оставалось странно отрешенным.

– Ну и как, увидела?

Элли снова кивнула.

– Он вышел в город пообщаться с народом, – сказала она, и тут, к ее собственному изумлению, голос у нее сорвался. – Он не понял, кто я такая. Он меня не узнал.

– Ох, Элли. – Мама придвинулась к ней ближе. – Я не знала. Я понятия не имела, что тебе хочется с ним познакомиться.

– Я и сама не имела об этом понятия, – сказала Элли жалобно. – Наверное, глупо было воображать, что он может понять, кто я такая.

Оркестр на противоположном конце площади завершил очередную песню оглушительным крещендо и стих. Вокруг воцарилась атмосфера всеобщего ожидания. За многие годы празднеств все успели уже уяснить, что если небо окрасилось в мягкие тона индиго, а оркестр доиграл свою последнюю песню и аплодисменты затихли в теплом вечернем воздухе, значит скоро начнется салют.

– Знаешь, как я впервые заговорила с ним много лет назад? – спросила мама, и Элли кивнула в ответ:

– Ты была официанткой в закусочной, куда он приходил завтракать.

– Верно, и я всегда принимала у него заказ, и этим все ограничивалось, – сказала она. – Но однажды дождь лил без перерыва целую неделю. Он каждое утро появлялся промокший до нитки и устраивался в кабинке, из которой вечно торчали его длиннющие ноги. А потом в одно прекрасное утро дождь перестал.

– Совсем?

Мама кивнула.

– Когда я принимала у него заказ, я посмотрела в окно и сказала что-то в том духе, что случилось настоящее чудо. И знаешь, что он ответил?

Элли покачала головой.

– Он сказал: «Никаких чудес здесь не будет». Помнится, мы еще оба огляделись по сторонам, и я подумала, что он прав. Ну то есть это была третьесортная забегаловка. Вокруг пахло пережаренной яичницей, повсюду были пятна от воды, сиденья с разорванной дерматиновой обивкой и заветренные пироги. Но когда я спросила его, что он имел в виду, он рассказал мне об одном городке во Франции, в котором в семнадцатом веке якобы стали твориться всякие чудеса. Туда немедленно хлынули толпы людей в надежде исцелиться, и тогда власти вывесили знак: «Никаких чудес здесь не будет».

В воздух со свистом взмыл первый фейерверк, крошечное светящееся пятнышко на фоне ночного неба; чем выше он поднимался, тем тише становился свист, и Элли совершенно потеряла его из виду. Но мгновение спустя он с треском расцвел в вышине, пролившись обратно на землю снопом золотистых брызг.

– Но в том-то все и дело, – сказала мама; в шуме и грохоте ее голос казался совсем тихим. – Чуду все-таки суждено было свершиться. Мы тогда просто об этом не знали. – Она улыбнулась. – Этим чудом стала ты.

– Мама… – начала Элли, но та не дала ей договорить.

– Да, сегодня он тебя не узнал, – сказала она, качая головой. – Но он тебя любит. Я видела, как он смотрел на тебя, когда ты была маленькой. Он всегда хотел иметь дочку. – Она протянула руку и сжала пальцы Элли. – А то, что он исчез из нашей жизни… Ему это тоже нелегко далось. Ты должна об этом знать. Это было мое решение. Это я порвала с ним. Он готов был публично признать тебя, хотя это могло стоить ему карьеры. Но я не разрешила ему этого сделать.

– Но почему?

– Это была совсем не та жизнь, которой я хотела для нас с тобой, – сказала мама. – Чтобы он жил с женой и детьми в Делавэре, отправляя нам чеки, а мы с тобой остались торчать в Вашингтоне под колпаком у прессы. Я хотела, чтобы у тебя была настоящая жизнь. Такая, как сейчас.

Она обвела рукой их друзей и соседей, завороженно следящих за салютом, и у Элли стало тесно в груди при виде этого города, который она так любила и который никогда ни на что бы не променяла, особенно на жизнь дочери сенатора.

Все это время она задавалась вопросом, не проще ли ей было бы жить, будь она частью его семьи, но теперь осознала, что на самом деле все обстояло ровно наоборот. Это не она была обделена. Может, у нее в детстве никогда не было денег на летний лагерь, поездку в Европу или новую машину каждый год. Зато он никогда не любовался закатом из бухточки рядом с их домом. Он никогда не проводил зимнее утро в «Радостных мыслях», грея ноги в носках на батарее. Он никогда не ел в «Омаровой верше» и не пробовал апельсинового шербета из «Карамельной крошки». Он был лишен возможности порадоваться ее победе в футбольном матче или в соревновании по орфографии. Он в глаза не видел Бублика и ни разу не ужинал в семейном ресторане «У О’Нилов».

– Он не бросал нас, – сказала мама. – Он сделал нам подарок.

– Он отпустил нас, – негромко произнесла Элли.

Мама кивнула.

– И мы отлично справляемся вдвоем, – сказала она. – Но поверь мне: он по-прежнему тебя любит. Мне не нужно общаться с ним, чтобы знать такие вещи.

В темноте становилось все труднее разглядеть что-либо, и люди, пытающиеся отыскать местечко, где можно было бы сесть, казались смутными силуэтами на фоне фонарей. Мимо со смехом пронеслась стайка ребятишек со светящимися ожерельями, и Элли, прищурившись, различила неподалеку от их покрывала одинокую фигуру, устраивающуюся на траве. У нее замерло сердце.

Это был Грэм.

Он сел на газон, поджал ноги и запрокинул голову, глядя в ночное небо, и она поняла, что он прижимает к уху телефон. Ей очень хотелось надеяться, что он говорит не с менеджером, не с адвокатом и не с пресс-агентом. Впрочем, что-то в его позе, в расслабленном выражении его лица говорило о том, что, возможно, разговор был не с ними. Он был один, как всегда; ему каким-то образом удавалось даже в самой густой толпе быть отдельно от всех, и сегодняшний вечер не был исключением.

Фейерверки один за другим взмывали в воздух и таяли в чернильной синеве ночи. Элли закрыла глаза, но светящиеся полосы отпечатались у нее на сетчатке и продолжали рдеть в темноте. Она думала о сегодняшнем дне, о рукопожатии отца, память о котором до сих пор хранила ее ладонь, о теплом мамином присутствии рядом, но главным образом – главным образом – о том, кто сидел едва ли в десятке шагов от нее, глядя в то же самое небо.

Ей вспомнились слова, сказанные ее отцом много лет назад: «Никаких чудес здесь не будет».

Он был не прав, подумала она и сама подивилась горячности этой мысли. Даже в той закусочной не могло не быть ощущения возможности. Нужно просто знать, где искать. Даже мутное окно или заветренный яблочный пирог могут быть чудом.

– И что теперь будет? – спросила Элли. – Если во всех новостях только об этом и трубят, он тоже узнает, что мы здесь. Думаешь, он попытается нас разыскать?

– А тебе бы этого хотелось?

– Я не знаю, – призналась она честно. – Может быть, как-нибудь потом. А может, и нет. Не знаю.

– Ничего страшного, – успокоила ее мама. – У нас будет время с этим разобраться.

– Мне в самом деле очень жаль, – снова повторила Элли.

На этот раз она и сама не знала, за что именно извиняется; слишком большой у нее был выбор.

– Эй… – Мама протянула руку и погладила ее по щеке. – Все образуется.

– Каким образом? – тонким голосом спросила Элли.

– Нам с тобой очень повезло, – сказала мама. – Похоже, всех куда больше интересует другая часть истории. По всей видимости, Грэм Ларкин куда интересней людям, чем Пол Уитмен. – Она с улыбкой покачала головой. – Этого я точно предусмотреть не могла.

Элли снова покосилась на спину Грэма. Он уже договорил по телефону и теперь сидел, глядя в небо.

– Это очень кстати, – сказала она. – Отвлекает на себя внимание.

– Только пока он здесь, – согласилась мама, отклоняясь назад. – Но через пару дней он уедет, и тогда все закончится.

В вышине расцвел очередной фейерверк. На сей раз это было фиолетово-зеленое кольцо, но Элли его не видела. Все ее внимание было поглощено Грэмом, и, когда он обернулся, его глаза сразу нашли ее взгляд. Они долго сидели так, пока с неба дождем сыпались искры. Ночное небо озарил следующий залп, потрясший Элли откуда-то изнутри, точно волна жара и пламени, точно свеча, точно лихорадка, точно ожог.

«И тогда все закончится», – вспомнила она слова мамы, по-прежнему глядя на Грэма.

* * *

– Привет! – одними губами произнес он со своего места.

– Привет! – немедленно отозвалась она.

24

К утру ровным счетом ничего не напоминало о празднике, словно и не было ни оркестра, ни салюта, ни еды, ни игр. Сквер, мимо которого в золотистых рассветных сумерках шел на съемочную площадку Грэм, выглядел в точности так же, как и всегда, – пятачок зелени в самом центре города, тихий, пустынный и весь в капельках росы. Не осталось ни брошенных стаканчиков, которые гонял бы ветер, ни опаленных петард и обгоревших бенгальских огней, разбросанных по обочинам, ни даже проплешин примятой травы там, где вчера вечером, точно яркие кусочки гигантского квилта, были разложены покрывала.

Осторожно, стараясь не разлить, Грэм сделал глоток кофе, который прихватил из отеля; улица пошла под уклон к морю. Впереди он увидел Мика; заспанный и небритый, тот шел через дорогу, держа в руке бадью с кофе, которая была раза в два больше, чем у Грэма.

– Никак это наш местный чемпион по боксу? – протянул он, остановившись, чтобы подождать Грэма. Тот собрался с духом, готовясь к выволочке, но, к его изумлению, Мик, похоже, вовсе не сердился. Наоборот, он с трудом сдерживал смех. – Не зря говорят, в тихом омуте черти водятся, – покачал головой он. – Впрочем, судя по тому, что я читал, ты одним ударом уложил плохого парня и завоевал сердце девушки, верно?

– Мне в самом деле очень жаль, Мик, – начал Грэм. – Я вовсе не хотел так всех подвес…

Мик отмахнулся от его извинений.

– Все в порядке, – сказал он. – Я с утра уже говорил с Гарри. Он настоящий волшебник. Скандал замят.

Грэм воззрился на режиссера:

– Каким образом?

– Я же говорю, – пожал плечами Мик, – волшебство. Он представил всю историю совершенно в ином свете. Думаю, ему даже адвокаты не понадобились.

Впервые за два последних дня Грэм почувствовал, как расслабились его сжатые челюсти, и выдохнул с облегчением, изумленно качая головой.

– Но вся эта шумиха? – сказал он. – Наверняка она некстати для…

– Она всегда для чего-нибудь да кстати, – перебил его Мик. – Первое правило бизнеса. И потом, исполнителю главной роли никогда не помешает добавить образу толику брутальности.

Грэм опустил глаза на свою руку, которая до сих пор так и не прошла.

– Наверное, – сказал он. – Но мне все равно очень жаль. Правда.

– Две минуты, Ларкин, – простонал Мик.

– А?

– Ты и двух минут не продержался в новом образе.

– Прости, – снова сказал Грэм, и Мик закатил глаза.

– Послушай, если ты сможешь выдать этот образ сегодня на площадке, мы без проблем уложимся в график.

Он хлопнул Грэма по плечу и зашагал к фургону службы развозки питания.

Едва Грэм показался на площадке, как ему замахала ассистентка и немедленно потащила его в гримерку. Время уже поджимало, всем хотелось закончить съемки по графику, и атмосфера общей спешки придавала всему происходящему сходство с последним днем в летнем лагере. Уже в понедельник им всем предстояло снова встретиться в Лос-Анджелесе: последние две недели съемок должны были пройти именно там. И все равно сегодняшний день казался прощальным аккордом. И как в любом прощальном аккорде, в нем радость мешалась с грустью.

Грэм уже уселся на раскладной брезентовый стульчик; гримерша с пуховкой склонилась над ним, с недовольным выражением лица глядя на его облупившийся от солнца нос, но тут он заметил Гарри, направляющегося к ним через площадку. Он разговаривал по телефону, жестикулируя свободной рукой, и на его плечах тяжким грузом лежала усталость. Но когда он вскинул глаза и увидел Грэма, его губы дрогнули в улыбке. Он остановился и показал ему большой палец, но, когда Грэм начал подниматься со стула, замахал руками, делая ему знак сесть обратно, и ткнул в свой телефон. Еще какое-то время он постоял на месте, широко улыбаясь и вновь показав Грэму большой палец, потом пошел дальше своей дорогой.

Оливия устроилась на соседнем стульчике рядом с Грэмом; гримерша принялась обрабатывать его лицо пуховкой, и он, не выдержав, чихнул. Женщина отстранилась, недовольно нахмурившись, потом начала все сначала, неодобрительно качая головой.

– Я слышала, он добился, чтобы тебя выпустили под залог, – протянула Оливия, кивнув вслед Гарри, когда толстяк скрылся за углом трейлера. – Даже я должна признать, что это был впечатляющий поворот дела. Он умудрился представить тебя героем, защищающим любовь всей своей жизни от страшного злого папарацци. – Она округлила глаза. – Неплохо.

– За это я и плачу ему бешеные бабки, – заметил Грэм с улыбкой.

– Думаешь, у него еще есть свободное местечко под крылышком?

– Для тебя ни у кого никакого места не хватит, – поддразнил он ее.

– Да уж, свою минуту славы ты получил, – закатила она глаза, хотя в ее голосе слышалось легкое восхищение. – И твоя подружка тоже. У меня такое чувство, что я угодила в альтернативную реальность, где всех интересуешь исключительно ты.

– Не переживай, – со смехом утешил ее Грэм. – Через несколько дней ты вернешься в свою привычную реальность к своим клубам и магазинам.

– А ты вернешься домой к своему поросенку.

– Ну да, а пока, если тебе нужна консультация на тему того, как привлечь к себе внимание прессы, обращайся, – сказал он, вскидывая руки. – Я с радостью тебе помогу.

– Твои методы оставляют желать лучшего, – отбрила она, но он видел, что этот разговор ее забавляет, и, когда гримерша отступила назад, чтобы оценить результат своего труда, он сделал глубокий вдох.

Члены съемочной группы готовились к сегодняшним съемкам, и кипучая деятельность наполняла предстоящий день ощущением предвкушения чего-то хорошего. Именно в такие минуты, вдали от фанатов, когда на него еще не были направлены камеры, он чувствовал в себе пульсацию какой-то странной энергии, которая наполняла его несокрушимой уверенностью, что впереди ждет хороший день.

Грэм вышел из гримерки и двинулся туда, где его ждал Мик. По пути он поднял голову и посмотрел на небо, бледно-голубое, все в черных запятых птичьих крыльев, точь-в-точь негатив вчерашнего салюта. Он перевел взгляд на отель и поймал себя на том, что вспоминает вчерашний вечер, когда он стоял на этом самом месте и смотрел, как стайки детворы шныряют в толпе, размахивая бенгальскими огнями, точно волшебными палочками.

Все было в точности так, как, по его представлениям, должны были праздновать здесь Четвертое июля, в точности так, как праздновали его в тех краях, где он вырос, но все равно где-то в глубине души у него возникло желание пройти мимо всего этого, просто пойти куда глаза глядят и посмотреть, куда он выйдет. День выдался насыщенный и успел вместить в себя и морское путешествие, и поездку на автобусе, так что отправиться куда глаза глядят – не важно, на север или на юг, на запад или на восток, пока он не заплутает, – казалось достойным завершением его пребывания в Хенли.

Когда оркестранты отыграли последние ноты своей мелодии и опустили инструменты, толпа затихла в ожидании. Грэм запрокинул голову, глядя на небо, хотя на нем ничего не было видно, кроме слабого мерцания звезд. От созерцания звездного неба его оторвал телефон, завибрировавший в руке. Грэм сунул его в карман по пути к выходу, но не смог найти в себе сил перезвонить ни одному человеку из тех, кто пытался дозвониться до него весь день. У него просто не было настроения сейчас разговаривать с адвокатами, агентами и пиарщиками. Все это было частью его лос-анджелесской жизни. А он пока что находился здесь, в Хенли.

Он собирался уже отключить телефон вообще, когда понял, что звонит мама.

– Привет, – произнес он, поднося трубку к уху, и запоздало сообразил, что она может звонить потому, что видела его в новостях.

Такая возможность сразу даже не пришла ему в голову; родители и актерская карьера существовали практически на противоположных полюсах его жизни, и пытаться совместить их друг с другом было все равно что стараться навести размытую картинку на резкость.

– Привет, – сказал он, и тут в трубке зашуршало.

– Погоди секунду, – сказала мама Грэму, который двинулся между покрывалами, там и сям разложенными на лужайке, к краю сквера. В темноте можно было не опасаться, что его узнают, хотя кое-кто из отдыхающих провожал его взглядом прищуренных глаз. В трубке послышался смех, потом что-то щелкнуло, и слышимость стала лучше; похоже, мама включила громкую связь. – Папа тоже хочет с тобой поговорить.

Грэм закрыл ладонью свободное ухо, чтобы лучше слышать, и опустился на прохладную траву в дальнем конце сквера.

– У вас там все в порядке? – спросил он, хотя не был уверен, что хочет знать ответ.

Однако, к его изумлению, мама лишь вновь рассмеялась.

– Салют уже идет? – спросила она громко, перекрикивая шум на заднем плане.

Они, похоже, были на барбекю у соседей. Грэму так и представилось, как отец, в его любимой голубой рубашке поло, и мама, в белой в красную полосочку футболке, вдвоем приникли к телефону.

– Где? – бестолково спросил Грэм. – У вас?

– Нет, – сказал папа. – У тебя. Мы специально утром посмотрели, в какое время темнеет в штате Мэн. Салют уже идет?

– Нет еще, – ответил Грэм, и в ту же секунду первая петарда, точно метеор, взмыла в воздух. – А вот теперь идет. Только начался.

– У нас салют будет еще только через несколько часов, – сказала мама. – Но мы хотели посмотреть его с тобой.

Грэм улыбнулся, не зная, что сказать. Мысль о том, что они узнали, в какое время в Мэне темнеет, дождались этого времени, а потом улизнули с праздника, чтобы позвонить ему, оказалась для него такой неожиданностью, что он не знал, как на это реагировать.

– Помнишь тот год, когда мы смотрели салют из парка? – спросил папа. – Ты тогда еще обжег палец об антикомариный фонарь?

Грэм рассмеялся:

– А помните, как мы ходили смотреть салют на пляже?

– И папа уронил со скалы арбуз? – давясь смехом, спросила мама.

– Эй! – возмутился папа шутливо. – Я же не виноват, что та чайка так незаметно ко мне подкралась!

В небе с треском расцвели еще два фейерверка, переливающиеся разными цветами.

– Жаль, что вы сейчас не со мной, – произнес Грэм негромко, но даже это виртуальное присутствие, даже их приглушенное дыхание в трубке было радостью. Он смотрел, как в небо один за другим взлетают фейерверки, каждый непохожий на предыдущий и одновременно перекликающийся с ним; они были эхом всех тех салютов, которые он видел в прошлом, когда ходил на праздники вместе с родителями. Грэм кашлянул. – Тут за последние дни столько всякого произошло…

– Мы знаем, – сказала мама. – Мы пытались дозвониться до тебя, когда только увидели газеты.

– Мне очень жаль, что так случилось, – сказал ей Грэм. – Я просто…

– Эти папарацци – настоящие стервятники, – заявил папа тем особенным тоном, который появлялся у него, стоило ему заговорить о республиканцах и о соперниках их местной бейсбольной команды. – Поделом им.

– Спасибо, – сказал Грэм. – Но мне все равно ужасно стыдно, что так вышло.

– Ты слишком много работаешь, – сказала мама. – Сначала натурные съемки, потом не успеешь вернуться, как придется еще снимать павильонные сцены, а потом еще рекламный тур…

Грэм расхохотался:

– Откуда ты все это узнала?

– Мы выписываем «Вэрайети», – похвасталась она. – И «Голливуд репортер».

– В самом деле? – поразился Грэм, безуспешно пытаясь представить, как его мать проглядывает ежедневные новости из жизни голливудских обитателей.

– Ну разумеется, – ответила она таким тоном, как будто это была самая естественная вещь на свете. – Нам нравится быть в курсе того, что происходит в твоей жизни.

– И потом, всегда интересно заглянуть одним глазком в мир цветных кинокартин, – пошутил папа, и Грэм засмеялся:

– Мы обычно называем их просто фильмами.

– Ну, тогда в мир цветных фильмов, – сказал папа. – Твое имя в последнее время часто упоминают. В связи с разными интересными ролями…

– Не верь ни единому слову, – сказал Грэм. – Я пока что еще не решил, чем займусь дальше.

– Ну, думаю, у тебя получится все, за что бы ты ни взялся, – сказала мама. – Помнишь, как он отлично сыграл в «Парнях и куколках»? – Этот вопрос был адресован отцу, который угукнул в знак согласия. – Мы так тобой гордимся.

Грэм сглотнул:

– Спасибо, мама.

– Когда ты возвращаешься?

– Послезавтра, – сказал он, разглядывая небо. – Как-то быстро все пролетело.

– Если не считать этого, все было хорошо?

Он кивнул, хотя и понимал, что они не могут его видеть. Но, к его изумлению, при мысли об отъезде в горле у него застрял тугой ком, и он сглотнул.

– Угу, – произнес он наконец вслух. – Все было очень хорошо.

– Я сегодня пекла пирог с лаймом, – сказала мама. – Я оставлю тебе кусочек, так что придется тебе заехать, когда вернешься.

– Ладно, – сказал он. – Обязательно.

– Думаю, тебе не помешает небольшой отдых, – сказал папа. – Надо запланировать что-нибудь на выходные. Ты работаешь в воскресенье? Может, сходим в боулинг или в парке поиграем в бейсбол.

В вышине расцвела огненная звезда, и даже после того, как она растаяла в темноте, ее смутные очертания еще долго виднелись в ночном небе, точно исполинская печать.

– Или на рыбалку, – добавил Грэм, и папа негромко рассмеялся.

– Да, давненько мы не бывали на рыбалке, – сказал он. – В последний раз нам не слишком-то повезло.

– Неправда! – возмутился Грэм и почувствовал, как по спине у него побежали мурашки. Он повернулся вполоборота и, вглядевшись в темноту, с изумлением узнал в одной из темных фигур на покрывале по соседству Элли. Он поудобнее перехватил в руке телефон, не сводя с нее взгляда. – Мы наловили кучу рыбы, ты что, забыл?

Рядом с Элли ее мама что-то горячо ей твердила, размашисто жестикулируя, а в трубке его отец продолжал предаваться воспоминаниям об их прошлой рыбалке, в то время как в ночном небе продолжали рваться фейерверки.

А Грэм по-прежнему продолжал смотреть на Элли, как будто вокруг них воцарилась полнейшая тишина, как будто вокруг них не было больше ничего и никого.

– Мы почти уже готовы были сдаться, – продолжал отец. – До того последнего дня мы не поймали ни единой рыбешки.

Грэм улыбнулся.

– Это, – по-прежнему не сводя глаз с Элли, сказал он, – единственное, что имеет значение.

* * *

От: GDL824@yahoo.com

Отправлено: пятница, 5 июля 2013 8:18

Кому: EONeill22@hotmail.com

Тема: дубль два

Давай попробуем еще раз…

Ты не согласишься поужинать сегодня со мной в «Омаровой верше»?

25

Грэм уже ждал ее под деревянной вывеской, когда она подошла. Для начала июля вечер выдался неожиданно прохладным, и на нем была рубаха с длинными рукавами и светлые брюки. Волосы не успели еще до конца просохнуть после душа. Он пока не увидел ее, и Элли тянула время и шла нога за ногу, изо всех сил пытаясь запечатлеть его облик в памяти, как будто это могло как-то помочь отсрочить конец.

Монтажники уже разбирали декорации после съемок. Вдалеке возвращались в бухту рыбачьи лодки, и звяканье снастей мешалось с лязгом металлических конструкций, загружаемых в трейлеры. Назавтра предстоял еще один съемочный день, но Грэм освобождался в первой половине дня, и Элли знала, что сразу же после этого он летит обратно. Завтра к этому времени улицу освободят, заграждения уберут, фургоны уедут, и жизнь в городке вернется в нормальное русло, как будто ничего и не было.

Днем она решила отправиться к морю, чтобы посмотреть, как будут проходить съемки на пирсе. Это оказалось далеко не так увлекательно, как она думала. Бесконечные «Мотор!» и «Снято» следовали друг за другом; снимали один дубль за другим, причем, на взгляд Элли, ничем существенным они не отличались. Грэм что-то говорил Оливии, вскинув руки в примирительном жесте, а она склоняла голову, после чего разворачивалась и уходила прочь, снова и снова оставляя его стоять на краю причала.

Элли была слишком далеко, чтобы расслышать, что они говорят, но даже с такого расстояния у нее захватило дух при виде Грэма, вдохновенно играющего свою роль. Ей вспомнился тот день на пляже, когда она вышла из рощи, чтобы взглянуть на него новыми глазами, когда Грэм Ларкин – кинозвезда отступил в тень, оставив на своем месте мальчишку с улыбкой, которая предназначалась лишь ей одной.

Вот и сейчас происходило то же самое; он отбросил часть себя, превратившись в кого-то совершенно иного, пусть даже на долю секунды. И Элли впервые увидела, что значит быть актером, что это нечто большее, нежели красные дорожки и папарацци, что это своего рода искусство. И он был в нем мастером.

Она долго стояла на берегу, не в силах оторваться. Ассистент режиссера узнал ее по фотографиям из газет и замахал рукой, приглашая на площадку, но Элли лишь с улыбкой покачала головой. Ей проще было наблюдать за ним издалека. Это помогало морально подготовиться к неизбежному. Завтра он уедет, и ей останется, вместе со всеми остальными, лишь видеть его на экране и в журналах, в Интернете и на страницах газет.

Стоя в толпе его поклонниц, она почувствовала, как изнутри ее поднялась какая-то волна, и поняла, что прощается с ним. Разумеется, у нее еще будет возможность сделать это, сегодня вечером за ужином, а может, и завтра утром, перед самым его отъездом; попрощаться как полагается, сказать друг другу все положенные вещи: «Не пропадай», «Я буду по тебе скучать» и «Спасибо за все».

Здесь же Элли прощалась с ним по-своему, и она долго еще стояла на месте, хотя ей давно уже нужно было быть в «Карамельной крошке». Конечно, Квинн все поймет. Вчера вечером, когда отгремел салют, они вдвоем отправились на пляж, вывалили на песок полный ящик петард и одну за другой взорвали их все, глядя, как они вспыхивают над черной водой.

Все было в точности так, как и все прошлые годы. Даже еще лучше.

Подходя к «Омаровой верше», она увидела, как Грэм обернулся, и сердце у нее забилось быстрее. Все-таки она оказалась не готова с ним прощаться. Ни в малейшей степени не готова. Ей вспомнились слова, которые она написала ему в тот самый вечер, когда завязалась их переписка: «Я не уверена, что я уже закончила здороваться». И вновь ее накрыло это чувство, такое острое, что она даже не представляла себе, что такое возможно.

– Отлично выглядишь, – сказал он, и она взглянула на свой зеленый сарафанчик:

– Это тот же самый, который был на мне…

– Я знаю, – сказал он и поцеловал ее в щеку. Он только что побрился, и его кожа показалась ей удивительно мягкой. – На этот раз ты в нем еще красивей.

– Спасибо, – сказала она, потом кивнула на его рубашку. – Ты тоже неплохо выглядишь.

Они смущенно переглянулись. Несмотря на многие часы, проведенные вместе, это был первый раз, хотя бы отдаленно напоминающий настоящее свидание, и на обоих внезапно обрушилась необходимость говорить друг другу всякие вещи, которые положено говорить, когда встречаешься с человеком за ужином, а не когда спасаешь его от папарацци, угоняешь с ним вместе рыбачьи лодки или просто гуляешь по пляжу.

Дверь в «Омаровую вершу» распахнулась, и на пороге вырос Джо.

– Ну что, готовы? – обратился он к Грэму, потом взглянул поверх их голов на улицу, где в сгущающихся сумерках прогуливались люди. – Что, неужели мне даже никого не понадобится спроваживать?

Грэм пожал плечами:

– Похоже, нет.

– Ты, наверное, их всех распугал, – с плохо скрытым удовольствием сказал Джо и повел рукой, приглашая внутрь.

Грэм переступил порог первым, Элли двинулась следом за ним, но перед вешалкой в виде гигантского рыболовного крючка оба остановились. При их появлении все как по команде уставились на них; вилки были отложены, недоеденные омары забыты. Все взгляды были устремлены исключительно на пару у входа. Первым побуждением Элли было нырнуть за стойку для официанток или выскочить обратно за дверь; после всех страхов перед именно таким развитием сценария странно было смотреть в эти лица – как знакомые, так и нет – и не делать ничего, чтобы ее не видели с Грэмом. Но то, что было между ними, уже ни для кого не было секретом, и причин прятаться больше не осталось.

Джо указал им на столик в самом дальнем углу, все остальные столики вокруг которого пустовали, так что никто не должен был помешать им говорить. Но Элли вышла из своего оцепенения лишь после того, как Грэм взял ее за руку и повел за собой. Она двинулась за ним, глядя в пол. Грэм отодвинул для нее стул, потом сам уселся напротив. Джо вытащил из кармана коробок спичек, зажег свечи и, подмигнув Элли, удалился.

– Ну вот, – сказал Грэм, наклоняясь вперед, и Элли против воли улыбнулась:

– Ну вот.

– Как ты, держишься?

Накануне вечером, как только закончился салют, Элли подошла к тому месту, где сидел Грэм. Повсюду вокруг семьи сворачивали свои покрывала и собирали сонных детей. Она опустилась на траву рядом с ним, и они долго сидели молча.

– Ты уже слышал? – спросила она наконец, и он кивнул. – Похоже, про нас с тобой теперь все знают.

По лицу Грэма медленно расплылась улыбка, и он ткнул куда-то в темноту пальцем.

– И он тоже знает? – спросил он, указывая на первого подвернувшегося мужчину, который тащил через лужайку кулер. – И она тоже? – кивнул он на беременную молодую женщину, после чего немедленно перевел взгляд на пожилого мужчину с тростью. – И он тоже?

Элли рассмеялась.

– Да, – с притворной досадой отозвалась она. – Он, скорее всего, тоже.

Грэм склонился к ней, так что их лица оказались в считаных дюймах друг от друга.

– Значит, мы теперь с чистой совестью можем сделать вот так? – спросил он и поцеловал ее.

Когда они спустя, казалось, целую вечность оторвались друг от друга, она ухмыльнулась:

– Наверное.

– Тогда это не такая уж и плохая новость.

– Да, пожалуй, под этим углом я на нее не смотрела.

– Если, конечно, тебя это не смущает, – добавил он, и она кивнула.

– Не смущает, – сказала она. – А тебя?

– Ни капельки, – сказал он. – Странно, правда?

Она улыбнулась:

– Не-а.

Сейчас он склонился к ней через стол, с беспокойством глядя на нее. Стену за спиной у него украшала старая морская карта.

– Я в полном порядке, – сказала она. – Честное слово. Хотя до сих пор не прочитала ни одну из статей. Я просто исхожу из предположения, что теперь все девушки в стране, наверное, хотят меня убить. Но все могло быть намного хуже.

– Это как?

– Твое скандальное поведение умудрилось затмить новость о моем отце. – Она взяла меню и улыбнулась Грэму поверх него. – Можешь себе вообразить?

– Значит, твоя мама нормально все восприняла?

– С ней все будет хорошо, – пообещала Элли. – С нами обеими.

Грэм кивнул:

– Я очень рад.

– Она восприняла это лучше, чем я ожидала. Если бы ты вчера меня спросил, я предположила бы, что сегодня буду сидеть дома под замком.

Грэм взмахнул рукой.

– Я пришел бы к тебе на выручку, – заверил он ее. – Белого коня у меня, конечно, нет, зато имеется весьма упитанный поросенок.

– Как романтично, – протянула Элли, и Грэм раскрыл меню.

– Ну, что здесь есть хорошего? – спросил он. – В прошлый раз до ужина так дело и не дошло. Мне нужно было отыскать одну девушку.

– Значит, это что-то вроде дубля-два?

– Нет, – отозвался он с неожиданной серьезностью. – Этот определенно первый.

Элли смотрела на меню, которое держала в руках, и ничего не видела. Они были знакомы всего несколько недель, но у нее было такое ощущение, что они уже столько раз прощались друг с другом, что у нее просто не было сил сделать это еще раз.

Она отложила меню.

– Я знаю, это ужасно, – сказала она, – но на самом деле я совершенно не голодна.

К ее изумлению, Грэм кивнул:

– Вообще-то, я надеялся, что ты это скажешь.

– В самом деле?

Грэм снова кивнул.

– Думаю, нам стоит перейти сразу к десерту, – сказал он с широченной улыбкой, которая зародилась в глазах и озарила все лицо. – Пожалуй, я возьму вупис.

Элли закатила глаза:

– Очень смешно.

– Я серьезно.

– Я хожу в этот ресторан с самого детства, – сказала она и взялась за меню. – Поверь мне, у них нет никаких вуписов.

Грэм откинулся на спинку стула, крайне собой довольный.

– Ты считаешь, что знаешь это место лучше меня?

– Я знаю, что это так. – Она с подозрением посмотрела на него. – Если только…

Ей давным-давно уже не требовалось заглядывать в меню, чтобы сделать заказ, но на этот раз она его открыла. Мелкий шрифт в полумраке расплывался у нее в глазах. Она придвинула свечку ближе. Маленькое озерцо воска колыхнулось в стеклянном подсвечнике.

– Если только что?

– Если только ты не подстроил какую-нибудь хитрость, – сказала она. – Что объясняет, почему ты так странно себя ведешь. – Она тоже откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. – Теперь мне кажется, что ты сговорился с Джо…

– Я? – самым невинным тоном осведомился он. – Думаешь, у меня в перерывах между съемками и разъездами по всему штату Мэн в твоем обществе еще осталось время выяснить, где достать вуписы, потом еще устроить, чтобы они в определенный день оказались здесь, на тот маловероятный случай, что ты не перестанешь разговаривать со мной после всего, что произошло, и согласишься поужинать со мной здесь сегодня?

Элли бесстрастно посмотрела на него:

– Да.

– Спорим?

– Обязательно, – сказала она. – Только я в этом споре ставлю на тебя.

Он вскинул брови:

– То есть?

– Я думаю, что ты действительно это сделал, – сказала она. – Я думаю, что мне предстоит попробовать первый в моей жизни вупис.

– Несмотря даже на то, что его нет в меню?

Она кивнула, хотя и без прежней уверенности.

– Ладно, – сказал он и, облокотившись на стол, посмотрел на нее долгим взглядом. – Если это так, я буду должен тебе тысячу долларов.

На мгновение Элли замерла. Она сидела и смотрела на него большими глазами.

– Ну что, спорим?

– Нет, – произнесла она севшим голосом. Потом отложила меню и покачала головой. – Грэм…

Он по-прежнему улыбался:

– Это всего лишь пари.

– Я не могу.

– Еще как можешь, – произнес он негромко. На его лице играли отблески свечи.

Она прекрасно понимала, что он затеял. Еще бы ей не понимать. Ее охватила внезапная уверенность, что все на самом деле так и было: он выяснил, где можно купить вуписы, и попросил, чтобы их отправили в «Омаровую вершу». Видимо, он заранее договорился обо всем этом с Джо, подстроил так, чтобы в споре она поставила на то, что ему было нужно. И все это он сделал ради нее.

Сердце так оглушительно бухало у нее в ушах, когда она посмотрела на Грэма, что она не заметила, что Джо снова появился рядом с их столиком, пока тот не кашлянул.

– Что будем заказывать? – спросил он, держа наготове ручку и блокнот.

Но ни один из них ничего не ответил. Взгляд Грэма был по-прежнему прикован к Элли.

– Спорим? – повторил он снова, и слово «нет» застряло у Элли в горле, так что она могла лишь моргнуть. Восприняв это как знак, Грэм повернулся к Джо, сияя улыбкой. – Думаю, мы перейдем сразу к десерту.

– Разумеется, – сказал Джо, и Элли заметила, как дернулся у него ус. – Что-то конкретное?

Грэм с трудом сдерживался.

– Два вуписа, – произнес он чересчур громко, и Элли осталось лишь большими глазами смотреть, как Джо склонил голову набок, захлопнул блокнот и стремительным движением забрал у них меню.

Когда он удалился, Грэм снова обернулся к Элли.

– Нет, ты подумай, – с выражением комического отчаяния на лице произнес он. – Кажется, я продул.

Она покачала головой:

– Актер из тебя никудышный.

– Эй, – сказал он, по-прежнему широко улыбаясь, – я просто пытаюсь держаться молодцом.

– Грэм, – сказала Элли, глядя в свою тарелку, – я не могу.

– Не можешь съесть вупис?

– Ты ведь понимаешь, что я имею в виду.

– Нет, не понимаю, – сказал он. – У меня есть эти деньги. А тебе они нужны. Все просто, как дважды два.

– Я не могу позволить тебе сделать это, – покачала головой она.

– Вот что, – сказал он. – Накропаешь стихотворение, и мы с тобой в расчете.

Она непонимающе посмотрела на него.

– В конце курса я хочу получить одно из твоих стихотворений.

– Я не пишу стихов, – сказала она. – Я просто люблю их читать.

– Ладно, – сказал он весело. – Тогда я удовольствуюсь творением кого-нибудь из мертвых знаменитостей. Из тех, что стоят у вас в магазине в рамках. Как тебе такой вариант?

– Грэм, – срывающимся голосом сказала она, – это не твоя проблема.

– Это касается тебя, – сказал он с легкой улыбкой, как будто это была достаточная причина, как будто это все объясняло.

На Элли нахлынула волна благодарности, и она почувствовала, как последний оплот упрямства в ее душе мало-помалу поддается. Как бы она ни старалась думать о чем угодно другом, все ее мысли упорно возвращались к фотографиям Гарварда, которые она видела в Интернете: красные кирпичные здания и утопающие в зелени дорожки, аудитории, в которых ей будут рассказывать о ее любимых поэтах. Очень просто было представить себя там, и она почувствовала, как поддается этой притягательной силе.

– И потом, пари есть пари, – продолжал Грэм, – так что все честно.

Джо снова материализовался у их стола, на этот раз с двумя тарелками. На каждой из них возвышалась элегантная пирамидка из трех вуписов, и Элли даже привстала на своем стуле, чтобы лучше ее разглядеть. Они походили на великанские «Орео» и представляли собой два внушительных размеров шоколадных печенья, склеенные друг с другом слоем густой белой глазури. Пока Джо ставил перед ними тарелки, Элли пыталась представить, на что пришлось пойти Грэму, чтобы организовать это все. Он дал ей слово, и он его сдержал. Как и обещал.

– Ну, – полюбопытствовал Джо, – кто выиграл пари?

– Она, – сказал Грэм, и Джо легонько стиснул плечо Элли, прежде чем удалиться обратно на кухню.

Когда он исчез, она снова вскинула глаза.

– Грэм… – начала она, и он ответил ей таким пронзительным взглядом, что у нее перехватило дыхание.

– Все, отказываться уже поздно, – сказал он. – Я обо всем договорился сегодня утром.

– Серьезно?

– Серьезнее не бывает. Ты едешь в Гарвард.

Она улыбнулась.

– По крайней мере на пару недель.

– Для начала.

– Спасибо тебе, – сказала она, хотя эти слова не могли выразить полностью всего того, что ей на самом деле хотелось ему сказать. Но ей показалось, что он все понял и что ему этого было достаточно.

– А теперь ешь давай, – сказал он и взялся за один из своих вуписов. – А то какая из тебя жительница штата Мэн, если ты даже никогда не пробовала фирменное блюдо своего штата.

Когда с вуписами было покончено, они вместе вышли из ресторана на темную улицу. Еще не было девяти, но город уже почти обезлюдел. Должно быть, все еще не пришли в себя после вчерашних гуляний. И все равно это оказалось неожиданно восхитительное чувство – находиться на людях вместе, и когда Грэм протянул руку, Элли взялась за нее, и они зашагали по улице.

– Готова биться об заклад, что ты рад-радешенек вернуться обратно в центр географии, штат Калифорния, – сказала она, когда они шли через сквер.

– Есть немножко, – сказал он. – Но я буду скучать по краю географии, штат Мэн.

– Может быть, ты когда-нибудь к нам вернешься, – сказала Элли, искоса глядя на него.

Она ожидала, что он отшутится в ответ, но он, казалось, задумался над этим предложением, прежде чем с серьезным видом кивнул.

– Может быть, – произнес он. Они прошли мимо того места, где сидели накануне, глядя друг на друга, как будто, кроме них двоих, вокруг не было больше ничего: ни рвущихся фейерверков, ни грохота музыки. – А может, мы с тобой увидимся где-нибудь еще.

– Стоит ли рассчитывать на то, что твое мировое турне занесет тебя в Бостон?[8]

– Мне не помешало бы свериться с графиком, – сказал Грэм. – Но это не исключено.

– Уверена, мы с тобой смогли бы и там тоже вляпаться в массу неприятностей.

Грэм ухмыльнулся:

– Всегда мечтал украсть тамошнюю лодку с лебедями[9].

– Ну и будем переписываться, – сказала Элли, не глядя на него.

– Ну и будем переписываться, – согласился он.

– Только не перепутай мой адрес.

– За кого ты меня принимаешь?! Я никогда ничего не путаю, – с улыбкой отозвался он.

Они двинулись дальше, проходя мимо одного знакомого места за другим, словно проигрывая в ускоренном темпе все события нескольких прошлых недель: место рядом с беседкой, на котором они стояли, когда Грэм бросился догонять ее в одних плавках; закрытая ставней витрина кулинарии, где она рассыпала конфеты; место, где она увидела его в самый первый день, отстраненного и до странности печального, настолько печального, что она тогда даже остановилась, глядя на него.

Теперь эта печаль исчезла из его глаз.

Ее место заняло нечто более светлое, более спокойное.

Они не договаривались заранее, куда пойдут, но каким-то образом понимали друг друга без слов, и ничуть не хуже, чем если бы говорили вслух. И когда они дошли до рощицы, отделявшей дорогу от пляжа – не простого пляжа, а их пляжа, – оба, не сговариваясь, свернули к ней. На входе Грэм заколебался. Но всего лишь на миг, а потом Элли легонько потянула его за руку и повела туда, где дорога сменялась деревьями, а потом деревья – камнями, а потом наконец камни уходили под воду.

Элли почувствовала, как сердцу тесно стало в груди при виде океана, по которому, точно мерцающий след за кормой корабля, тянулась лунная дорожка. Ветер терпко пах солью, в вышине ярко светили звезды. Они сбросили шлепанцы и вошли в воду. Черные, как небо, волны сомкнулись вокруг их щиколоток.

– Как же я все это люблю, – вздохнула Элли и поболтала в воде ногой.

Грэм улыбнулся.

– Я знаю, – сказал он. – Это было в твоем списке.

В темноте трудно было найти скалу, на которой они сидели позавчера. Плоская и широкая, она выступала над водой, точно специально предназначенная для этого. Они уселись на краю и свесили ноги. Соленые брызги щекотали им пятки, а они сидели и смотрели на луну, на темно-синий морской простор, на россыпь звезд на чернильно-фиолетовом небе.

– И что теперь? – спросила Элли, и Грэм взглянул на нее.

Она затаила дыхание, ожидая, что он произнесет вслух то, о чем каждый из них думал про себя: что завтра он уедет. Что им придется попрощаться.

– Теперь? – переспросил он и взял ее за руку. – Теперь мы будем ждать.

– Чего?

– Завтра.

Она покосилась на него, и он ухмыльнулся:

– Когда видишь, как что-то приближается, оно перестает казаться таким пугающим.

– Это правда, – с улыбкой согласилась Элли. Они снова умолкли, и через миг она обернулась к нему. – Мы что, в самом деле будем ждать здесь до завтра?

Грэм даже не подумал оторваться от созерцания воды. Ветер ерошил волосы у него на лбу, и вид у него был совершенно безмятежный.

– Ты же сказала, что всегда просыпаешь рассветы, – сказал он ей. – А так ты его точно не проспишь.

– Ты серьезно? – расхохоталась она.

Он кивнул.

– Но тебе же завтра утром работать?

– И тебе тоже, – напомнил он.

– Да, но мне не нужно быть красивой.

– Ты все равно будешь красивой, – сказал он, притягивая ее к себе.

Вечерний воздух дышал прохладой, и она с радостью притулилась в кольце его рук, вслушиваясь в его ровное дыхание.

– До рассвета еще долго, – предупредила она.

– Около восьми часов.

– Когда ты так говоришь, кажется, что это совсем немного.

– Думаешь, ты сможешь продержаться это время без сна?

Она кивнула, прижавшись к его груди.

– А ты?

– Смогу, – заверил ее он.

Но ее веки уже отяжелели – так убаюкивающе действовал плеск волн. Она несколько раз сморгнула, думая о восьми часах, которые им предстояло провести на этой скале, которая казалась островком, таким маленьким, что места на нем хватило бы только им двоим, и таким большим, что весь остальной мир остался где-то далеко-далеко.

Когда она зевнула, Грэм слегка подтолкнул ее, и ее глаза вновь распахнулись.

– Я не сплю, – пробормотала она, хотя уже впала в зыбкую полудрему.

Вместе они дожидались, когда небо распахнется, как перевернутая страница, и луна цвета слоновой кости уступит место ослепительному солнцу, предвестнику нового дня, и Элли с удивлением поймала себя на том, что думает о крохотном городке во Франции, том самом, где происходили чудеса. Ей очень хотелось надеяться, что в месте, где чудеса были явлением регулярным, люди по-прежнему не утратили способности радоваться чему-то столь же поразительному и обыденному, как то, что происходило сейчас вокруг них.

* * *

– Приветствую! – произнес он, и она улыбнулась.

– Доброе утро.

– Да, – отозвался он. – Оно действительно доброе.

Сноски

1

«Паутина Шарлотты» — роман Элвина Брукса Уайта, в 2006 г. экранизированный Гари Виником. – Здесь и далее прим. перев.

2

День поминовения – день памяти павших во всех войнах США, в большинстве штатов отмечается 30 мая.

3

Вилли Вонка – герой сказки Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

4

«Парни и куколки» – музыкальный фильм Джозефа Манкевича (1955), экранизация одноименного мюзикла.

5

Ахав – персонаж романа Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит».

6

Песчаный доллар – одно из названий плоских морских ежей.

7

Гранита – колотый фруктовый лед с сахаром.

8

Гарвардский университет расположен в городе Кембридж, который является пригородом Бостона.

9

Многоместные лодки, украшенные гигантскими фигурами лебедей, являются одной из достопримечательностей Бостона.

Content

Дженнифер Смит
На что похоже счастье

Пролог

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть 2

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Сноски