Анатолий Дроздов

Интендант третьего ранга

Herr Интендантуррат

Интендант третьего ранга

Глава 1

Пахло прелью. Было стыло и противно, как после нудного ночного дождя, насытившего влагой не только землю, но и воздух, стены домов, выгнавшего из газонов на тротуар тысячи червей; старайся не старайся, все равно наступишь, и они будут мерзко лопаться под подошвами…

Но червей не было. Не было и тротуара, город пропал — Крайнев стоял на поросшей травой малоезженой лесной дороге. Здесь тоже прошел дождь, трава была мокрой, повисшие на ней капли сияли в солнечных лучах, пробивших кроны придорожных берез и сосен. Запах прели исчез, воздух был напоен ароматом смолы и хвои. Крайнев осмотрелся. По дороге недавно прошли или проехали: капли на траве, росшей вдоль колеи, были сбиты, темный след пропадал за близким поворотом. Густой куст лещины закрывал дорогу далее, но за поворотом кто-то был. Крайнев слышал голоса, громкие, но не отчетливые, за поворотом что-то происходило, и происходило нехорошее. Крайнев сделал шаг и остановился, томимый предчувствием. Ему не следовало туда идти. Совершенно не следовало. Это не его дело. Надо сойти с дороги, затаиться за кустами и подумать, где это он и как вообще здесь оказался? Так будет правильно. Так по уму…

Невдалеке послышались легкие шаги, и Крайнев понял, что не успеет спрятаться. Его увидят, если уже не увидели. Страх затопил его сверху донизу, перехватил горло, сделал тяжелыми ноги… Крайнев замычал от ужаса — и очнулся.

Он сидел в кресле за письменным столом, перед ним светился прямоугольник монитора: среди водорослей и гротов виртуального аквариума плавали виртуальные рыбы. Привиделось… Крайнев вздохнул и придвинул папку с отчетом…

Час спустя он отложил папку и тронул кнопку вызова делопроизводителя. За дверью застучали каблучки, и в кабинет впорхнула блондинка в мини-юбке. «Маша, ее зовут Маша», — вспомнил Крайнев, хмуро глядя на новенькую. Неделю назад управление кадров выпроводило на пенсию Олимпиаду Григорьевну, его прежнего делопроизводителя, толковую и надежную, как автомат Калашникова. Так считал Крайнев. У кадровиков было иное мнение — они бывали на семинарах по управлению персоналом, где постигали заграничный опыт. Олимпиаду отстоять не удалось. Вместо нее прислали Машу. Факультет иностранных языков, курсы делопроизводства и папа — чиновник средней руки в небольшом, но очень важном ведомстве. Крайнева настоятельно просили Машу не обижать.

— Вызывали, Виктор Иванович? — спросила Маша, улыбаясь.

«Нет, просто так кнопку жал!» — хотел сказать Крайнев, но промолчал. Молча сделал приглашающий жест. Маша процокала к столу и склонилась к начальнику. Крепкий запах дорогих духов обдал Крайнева, молочные полушария Машиной груди едва не вываливались из глубокого выреза. Крайнев торопливо двинул к ней папку.

— Отнесите Пищалову.

— Что передать? — Маша многообещающе улыбалась.

— Ничего.

Маша недовольно прижала папку к груди и зацокала к дверям. Юбка, едва прикрывавшая ягодицы, давала возможность оценить длину ее ног.

— Постойте! — не сдержался Крайнев. Маша повернулась к нему вся в ожидании. — Когда с вами заключали контракт, предупреждали о дресс-коде?

Маша кивнула.

— Почему не соблюдаете?

Маша потупилась.

— «Служащий банка всегда выглядит по-деловому и аккуратно, — злорадно процитировал Крайнев. — Женщинам рекомендован строгий костюм, блузка не должна иметь глубокого выреза, а юбка — быть слишком короткой…» Возьмите памятку, которую вам вручили в управлении кадров, и перечитайте. Рекомендую выучить. Инструкции надо знать…

Маша выскочила из кабинета начальника пунцовой.

— Зануда! — сказала, бросая папку на стол Пищалову.

— Иваныч? — улыбнулся Пищалов. Он придвинул к себе папку и, быстро пробегая листы взором, стал перебрасывать их влево.

— Юбка моя ему не нравится! — не унималась Маша. — И декольте…

Пищалов скользнул взглядом за вырез блузки делопроизводителя и с трудом отвел глаза. «Да уж…» — мысленно вздохнул он, продолжая листать отчет. И вдруг замер. Одна из цифр в правой колонке была жирно отчеркнута.

— Блин!

Пищалов схватил мышку компьютера и защелкал ею, открывая файл. Ровные столбцы плавно побежали по дисплею монитора.

— Вот! — Пищалов горестно застонал. — Ошибка в переменной… Как он это чувствует? Ведь не видел исходных цифр…

— Я, может, для него так оделась! — гнула свое Маша.

— Зря… — рассеянно заметил Пищалов, стуча по клавиатуре. — Иваныч — человек строгих правил. Приучили в армии.

— Он был военным? — удивилась Маша.

— Пять лет. Капитан запаса.

— О-о! — Глаза Маши округлились. — Спецназ?

— Военный финансист. Тот же бухгалтер, только в погонах.

— У-у-у… — разочарованно протянула Маша.

— Что «у-у-у»? Комдив рыдал, когда Иваныч отказался продлевать контракт.

Пищалов сказал это так, что стало ясно: комдив, конечно же, не рыдал, но был расстроен.

— Ну? — удивилась Маша.

— Баранки гну! — сердито отозвался Пищалов, включая принтер. — Видишь? — он указал на папку. — Он и в армии так. Каждую цифру нюхом чует. Гений! Сколько инспекций в дивизию приезжали — голяк! Рупь к рублю! Зубами скрежетали…

— Вы много о нем знаете!

— Койки в училище рядом стояли. Потом часть. Служили два товарища в одном и том полке… — фальшиво пропел Пищалов и умолк, поняв, что Маша этот фильм не видела. — Только я в капитаны не вышел. Старлей.

— Почему вы его по отчеству? Если вместе служили…

— С училища пошло. Серьезный парень.

— Ну?! — Маша облокотилась на стол, придвинувшись почти вплотную к Пищалову. Тот в очередной раз нырнул взглядом в ее вырез и сглотнул.

— Тебе лучше его не злить.

— Подумаешь!..

Маша повернулась и пошла к своему столу. Пищалов проводил ее заинтересованным взглядом.

«Ишь, задом вертит! — подумал он. — И эти сиськи… Двух слов связать не может, все „ну“ да „у-у“, а судит! Не дай бог Витя на нее западет! Высосет все! Жизнь поломает…» — Пищалов остановил взгляд на обручальном кольце и вздохнул…

* * *

Въезд во двор преграждал вагончик с надписью «Городские электросети». Крайнев просигналил. Из-за вагончика показалась фигура в спецодежде, недружелюбно глянула в его сторону и скрылась. Но вагончик медленно двинулся и откатился на пару метров, освобождая дорогу. Крайнев тронул педаль газа и, проезжая, заметил, как трое рабочих суетятся у открытого люка, заталкивая вниз толстый силовой кабель. «Опять кому-то напряжения не хватило, — подумал он. — Что на этот раз? Бассейн с подогревом? Или ночной клуб в квартире? Совсем ошалели, уроды…»

Крайнев припарковал мини-вэн на единственном свободном месте у дома и вышел наружу. Среди дорогих автомобилей, стоявших вдоль «сталинки», его букашка смотрелась гадким утенком. Соседи, разъезжавшие на сараеобразных внедорожниках или юрких спорткарах, посматривали на Крайнева презрительно. Он не обращал внимания. Крайнев не уважал пустых людей, а нувориши, сменившие прежних жильцов его дома, большей частью были именно такими. Один, едва поселившись, пришел к Крайневу и ультимативным тоном потребовал продать квартиру. Одной нуворишу было мало, он собирался объединить две и тем самым утереть нос остальным жильцам. Новый сосед держался нагло, по всему было видно, что просто так не отвяжется.

— Пять миллионов долларов! — спокойно сказал Крайнев.

Сосед хватил ртом воздух и побагровел.

— За маленькую трешку с проходными комнатами?!.

— Я владелец этой квартиры и вправе назначить цену, какую пожелаю, — холодно заметил Крайнев. — Если вы не в состоянии заплатить, зачем беспокоите?

В руках он как раз держал «Уолл-стрит джорнал», оригинальную англоязычную версию, сосед бросил взгляд на заголовок газеты и ничего не ответил. С той поры он учтиво здоровался с Крайневым, очевидно, подозревая в нем тайного мультимиллионера. Крайнев вежливо кланялся в ответ. На том их общение и заканчивалось.

Квартира досталась Крайневу от родителей, вернее от бабушки. Сначала в ней жила бабушка с мужем, заместителем министра, затем бабушка с мамой, отец появился позже. Родители Крайнева работали переводчиками в издательстве. Своего единственного сына они обожали и с детства учили языкам: отец говорил с ним только по-английски, мать — по-немецки. Только бабушка предпочитала русский, ворча, что у ребенка от этих выкрутасов случится неладно с головой. Неладно не случилось; у маленького Вити оказалась замечательная память, к пяти годам он отлично болтал на всех языках, в семь его отдали в специализированную школу, где на уроках иностранного он учился по отдельной программе, чтоб не скучать среди безнадежно отставших сверстников. В двенадцать Витя осиротел: самолет, на котором родители летели в санаторий, разбился. Те дни навсегда врезались Крайневу в память: много посторонних людей в квартире, цветы и венки под увеличенными портретами папы и мамы, какие-то речи строгих мужчин и перемежаемые всхлипываниями горькие слова женщин… Гробов не было. Месяц спустя доставили две урны, которые они с бабушкой отвезли в колумбарий. Витя почти не плакал, как и бабушка, они просто окаменели на время. Потом жизнь стала налаживаться, хотя радости и счастья, как было до катастрофы, в ней случалось мало. С тех пор как умерла бабушка, стало и того меньше…

Крайнев бросил ключи на столик в прихожей, переоделся и прошел в кухню. В морозильнике он перебрал пакеты с готовыми блюдами, выбрал куриную грудку с зеленым горошком, сунул ее в микроволновую печку и включил телевизор. За ужином просмотрел выпуск новостей, хмыкнул, услыхав об очередном падении фондовых индексов, и отправился в зал. Там сел к компьютеру и открыл биржевые сводки. Это не входило в круг его обязанностей, но цифры, которые сейчас выстраивались на экране, со временем появятся в отчетах, отчеты проверит внутренний аудит, то есть Крайнев… Он помнил котировки за несколько лет, будь то цена акций или металлов, оправдать потери, сославшись на предшествовавшую дню заключения сделки котировку или более свежую, в банке не удавалось никому.

Рано потеряв родителей, Крайнев пристрастился к чтению. Когда сверстников водили в цирк или театр, подросток Витя сидел за книгами — библиотека в доме оказалась богатой. Уже тогда он обнаружил, что с ходу запоминает цифры, текст и рисунки; он легко мог воспроизвести их потом на бумаге — даже год или два спустя. Учился он легко, как в школе, так и в военном училище. Особенно любил его преподаватель тактики. Наука побеждать не считалась важной в училище войск тыла. Курсанты прекрасно понимали, что их будущее оружие — калькулятор, а не танк или автомат. Крайнев, знавший назубок тактико-технические данные российской и иностранной техники, ходил у «тактика» в любимчиках. К тому же отличник-курсант метко стрелял, уверенно анализировал ошибки в обороне или наступлении и выказывал находчивость в решении неожиданно поставленных сложных задач.

— Тебя бы в строевики! — вздыхал «тактик» после его докладов. — Генерал пропадает! Зачем такого к бумагам?..

Крайнев отмалчивался. Еще в училище он решил: в армии не останется. Страна, которую люди в форме столько раз спасали от беды, перестала относиться к ним с уважением. Офицеры ютились в разваливающихся домах, их денежного довольствия не хватало, чтоб содержать семью, телевидение и газеты воспевали тех, кто больше наворовал. Героями фильмов стали бандиты. Международные и отечественные организации боролись за права заключенных, за улучшение условий их содержания. Крайнев пять лет жил в старом, продуваемом ветрами бараке с удобствами во дворе, никакие общественные организации это не волновало. Барак именовался «офицерским общежитием», зимою в нем было жутко холодно, а летом душно. Не голодал он только благодаря охоте. Тайга начиналась сразу за забором, на дивизионном складе было полно древних винтовок и патронов к ним. Комдив смотрел на браконьерство подчиненных сквозь пальцы — людям надо было есть. Крайневу повезло с наставниками: скоро он сам, в одиночку, мог скрадывать крупного зверя и добывать его. Коренной москвич, выросший в тепличных условиях, он быстро приспособился: мог неделю не мыться, спать на снегу у разведенного костра, свежевать кабана и печь еще теплое от крови мясо на углях. Он научился седлать коня и ездить верхом — иной транспорт для охоты в тайге не годился. Крайнев гордился своим умением, но эта жизнь ему не нравилась. Его одноклассники, учившиеся куда хуже его, получали престижные дипломы за границей; у единственной кормилицы Крайнева — бабушки, не было денег даже для студента московского вуза. Поэтому Крайнев выбрал военное училище. Здесь одевали и худо-бедно кормили…

Покончив со сводками, Крайнев еще немного поблуждал по новостным сайтам, заглянул в электронные библиотеки, где скачал несколько новинок. Память его «ибука» была забита, поэтому он оставил файлы на рабочем столе и выключил компьютер. Большие часы на стене показывали девять. Крайнев сунул диск с фильмом в лоток плеера и перешел к тренажерам. Он давно заметил, что монотонные и трудные упражнения выполняются споро, когда смотришь интересный фильм. Лучше всего про войну. Наблюдая за лихой танковой атакой из фильма «Освобождение», Крайнев с удовольствием крутил педали, затем поднимал и опускал железо, чувствуя, как радуются застоявшиеся за день мышцы. Покончив с обязательным комплексом, он принял душ и прилег на диван отдохнуть. И тут на него пахнуло прелью…

Он снова стоял на той же лесной дороге, светило солнце, впереди за кустом разговаривали, а позади слышались шаги. Крайнев обернулся. С боковой тропинки на дорогу выскочила девчушка в пиджачке и длинной юбке; увидев Крайнева, она испуганно замерла. Крайнев приложил палец к губам и дал знак оставаться на месте. Девчушка закивала, а Крайнев двинулся к кусту лещины, закрывавшему поворот. Мокрая трава вмиг остудила босые ноги, но Крайнев, если и почувствовал это, то не обратил внимания. Осторожно раздвинул гибкие прутья орешника…

На дороге, прямо у куста, стояла телега. Возле нее, спиной к Крайневу, задирая руки, топтался солдат в длинной гимнастерке, замызганных защитных шароварах и обмотках. За спиной солдата болтался карабин. «Мосин, образца 1938 года», — машинально отметил про себя Крайнев. Два всадника верхом на лошадях держали солдата на прицеле винтовок. На всадниках были пилотки и форма мышиного цвета. Немцы?..

— Кто это? — спросил ближний к солдату всадник, указывая дулом. Крайнев присмотрелся и различил сквозь ограждение бортика телеги человека, лежавшего на охапке сена. Виднелись забинтованная голова и безжизненно свисавшая с телеги рука.

— Кто это? — сердито повторил всадник, и Крайнев вдруг сообразил, что тот говорит по-немецки. Солдат, которого допрашивали, стоял неподвижно, и Крайнев понял, что тот не понимает.

— Брось, Эрих! — сказал второй всадник. — Один большевик везет второго. Все ясно.

— Вдруг кто важный? — возразил Эрих. — Гауптман велел брать «языка».

— Если и важный, то дохлый, — сказал второй, заглядывая в повозку. — Такой «язык» гауптману не понравится.

— Возьмем этого? — спросил Эрих, указывая на солдата дулом винтовки.

— Что он знает? — презрительно отозвался второй немец. — Не видишь, обозник, из мобилизованных, даже не ефрейтор. В лагере их полно. Тащить еще одного? Гауптман послал нас разведать, а не собирать пленных.

— Как скажешь, — пожал плечами Эрих и сердито ткнул пленного стволом. — Оружие!

В этот раз солдат понял. Осторожно, одной рукой стащил с плеча карабин и за ремень протянул немцу. Тот забросил свою винтовку за спину, взял карабин и слегка оттянул рукоятку затвора.

— Патрон в стволе! — удивленно сказал он напарнику. — Обозник собрался воевать!

— Ну и покажи ему войну! — хмыкнул второй.

Эрих направил карабин на пленного. Крайнев увидел, как гимнастерка на спине солдата мгновенно потемнела. Но выстрела не последовало.

— Не получается! — удивился Эрих, поднимая карабин.

— Сними с предохранителя, — посоветовал напарник.

Эрих шутливо шлепнул себя по лбу и повернул пуговку затвора. Ствол карабина опустился… Крайнев не услышал выстрела. Только увидел, как из спины пленного вылетел красный фонтан — солдат ничком рухнул в траву. Эрих передернул затвор и выстрелил в человека, лежавшего на телеге. Затем дернул затвором еще дважды — патроны выскакивали из магазина и падали в траву, после чего вытащил затвор и швырнул его в куст.

Крайнев успел. Затвор, пробив кружево листьев и тонких веток, тяжело лег в ладонь. Крайнев вновь раздвинул ветви — немцы неспешно удалялись. Крайнев перевел взгляд на убитого обозника. Тот лежал как ворох тряпья. «Он ведь поднял руки! — подумал Крайнев. — Сдавался…»

Он вышел на дорогу и разыскал в траве выброшенные Эрихом патроны. Подобрал валявшийся на дороге карабин и затолкал патроны в магазин. Затвор мягко клацнул, запирая ствол. Крайнев выдохнул воздух и поднял оружие.

Пока он возился, немцы успели отъехать шагов на сто. Крайнев поймал в прорезь прицела мушку и навел ее в середину темного пятна на куртке Эриха. Как это всегда бывает, он не услыхал собственного выстрела — только приклад жестко двинул в плечо. Не глядя вперед (и без того знал, что попал), Крайнев передернул затвор и вновь вскинул карабин к плечу.

Второй немец оказался не из трусов. Развернув коня, он скакал к нему, на ходу целясь из винтовки. Крайнев видел над мордой лошади насупленное лицо, приникшее к прикладу, и черный зрачок направленного в его сторону винтовочного ствола. «Патрон, у меня последний патрон, — одернул он себя. — В голову не целить!» Из ствола немца вылетел дымок, над головой Крайнева тоненько вжикнуло. «Высоко! — спокойно подумал Крайнев. — На скаку попадают только в кино». Немец мгновенно перезарядил винтовку и свесился влево, чтоб голова лошади не мешала целиться. Крайнев быстро навел ствол ему в грудь и спустил курок. Опустив карабин, он молча смотрел, как выронивший винтовку немец сползает с лошади и повисает в стременах. Конь, почуяв смерть всадника, остановился и недоуменно глянул на стоявшего впереди человека, словно вопрошая: «Ты что это, а?»

Крайнев бросил разряженный карабин на телегу, сходил и подобрал винтовки немцев. Заодно разобрался с трупами. Эрих валялся посреди дороги, и Крайнев стащил его на обочину. С другим довелось повозиться: сапог убитого застрял в стременах, пришлось выдирать. Приученный к войне конь стоял спокойно, и Крайнев наконец справился. Когда он вернулся к телеге, давешняя девчушка стояла там. Глаза у нее были по блюдцу, Крайнев понял: все видела.

— Надо бежать! — испуганно заговорила она. — Счас другие прискачут!..

— Не прискачут! — буркнул Крайнев. — Это разведка, другие далеко. Тебя как звать?

— Настя.

— Куда шла?

— Домой, в деревню.

— Как называется?

— Долгий Мох…

— Далеко отсюда?

— Близко! Километра не будет.

— Кладбище с какой стороны?

— У нас нет кладбища.

— Почему?

— Деревня молодая, двадцати лет нет. Когда умирают, везут туда, где родственники лежат.

«Теперь будет кладбище!» — хотел сказать Крайнев, но не стал.

— Покойников боишься? — спросил, разглядывая обозника. Убитый был тяжел даже на взгляд.

— Не-а-а! — закрутила головой Настя. — Когда мамка померла, я одевала ее.

— Бери за ноги! — велел Крайнев, подхватывая убитого под мышки.

Вдвоем они с трудом уложили обозника на телегу (Настя, несмотря на браваду, морщилась и отворачивалась). Раненого, что лежал в телеге до обозника, Крайнев не стал проверять — выстрел в упор пулей калибра 7,62… Он взял под уздцы запряженную в телегу лошадку и повел, куда указала Настя. По пути они погрузили трупы немцев. Трофейных лошадей Крайнев привязал к телеге. Они шли по пустынной лесной дороге, светило солнце, и щебетали птицы, поскрипывали плохо смазанные колеса груженой телеги — идиллическая картина летнего дня. Только ремень винтовки оттягивал ему плечо, Настя испуганно жалась сбоку, а в телеге лежало четыре трупа…

Лес впереди стал редеть, и за стволами сосен показались недалекие дома. Крайнев свернул на тихую поляну.

— Сбегай за лопатой! — велел он Насте. — И не рассказывай в деревне, что видела.

Девчушка испуганно закивала и припустила по пыльной дороге. Крайнев спохватился было — а разгрузить? — но потом решил, что сам справится. Он вытащил из железных проушин опоры бортика — верхний немец сразу скатился на траву, с другими убитыми затруднений тоже не возникло. Немцев Крайнев сволок в дальний угол поляны, обыскал, снял амуницию и вернулся к телеге. В немецких подсумках обнаружился полный боезапас, Крайнев дозарядил оба «маузера» и положил их под рукой. Затем занялся своими. Подсумок обозника был пуст, как и его карманы, — только красноармейская книжка. Крайнев не стал ее листать — не хотелось. Раненый, которого спасал обозник, оказался офицером, на петлицах его гимнастерки было по красному прямоугольнику. Капитан… В нагрудном кармане убитого Крайнев нашел удостоверение личности и отложил его к красноармейской книжке. Солома, укрывавшая дно телеги, сползла, когда он стаскивал тело, Крайнев увидел под ней кожаную офицерскую сумку-планшет и деревянный ящик. В сумке была карта, плоская бензиновая зажигалка, в отделениях для карандашей — три медных трубочки-взрывателя. Крайнев открыл ящик и присвистнул — аккуратные бруски взрывчатки, упакованные в бумагу, заполняли его снизу доверху. Под соломой в телеге нашелся и большой моток огнепроводного шнура.

— Куда ж ты ехал, капитан? — спросил Крайнев вслух, как будто убитый мог ему ответить. Он раскрыл удостоверение личности. «Брагин Савелий Ефимович, интендант 3-го ранга, в/ч…». С черно-белой фотографии на него смотрело немного усталое молодое лицо. Крайневу оно показалось знакомым. Он не стал гадать почему и отложил удостоверение.

Возясь у телеги, он обнаружил подвешенную снизу большую саперную лопату с остро отточенным штыком и крепкой рукоятью — зря он послал Настю в деревню. Могилу Крайнев разметил посреди поляны, предварительно на глаз прикинув размер. Нажимать босой ногой на край стальной лопаты было больно — поляну укрывал толстый слой дерна. Крайнев немного поколебался и стащил с убитого офицера сапоги. Новые, яловые, они хранили тепло ног прежнего владельца. Крайнев поморщился, ощутив его босой ногой, но пересилил себя. Теперь работа пошла споро. Крайнев порубил на отмеченном прямоугольнике дерн на квадраты, снял его и сложил в сторонке — для обкладки холмика. Под дерном оказался песок, он поддавался легко. Крайнев углубился по колено, когда увидел сквозь редкие деревья шагавшего от деревни человека. Бросив лопату, он выскочил из ямы и схватил винтовку.

Незнакомец подошел ближе, Крайнев разглядел средних лет мужчину, небритого, с уже заметной сединой в густых, некогда черных волосах. Незнакомец был одет в рубаху из грубого полотна, такие же штаны и старые сапоги. В руках у него была лопата. Подойдя к опушке, незнакомец остановился.

— Не стреляй! — сказал он вполголоса. — Я отец Насти, Семен. Сказала: лопата нужна…

Крайнев опустил винтовку и выбрался из-за телеги. Семен подошел, бросил взгляд на убитых.

— Где немцы?

Крайнев указал на дальний край поляны.

— Копаю им! — сказал Семен. — Ты здесь заканчивай…

Крайнев не стал спорить и вернулся к могиле. Работая, он время от времени бросал взгляд в сторону Семена. Тот рыл не передыхая — только штык мелькал в воздухе, и получалось у него споро — они закончили одновременно. Выбравшись из могилы, Крайнев стал шарить глазами по сторонам.

— Шинель немецкая сгодится, — сказал подошедший Семен, поняв, что он ищет. — Сукно у них дрянное — только в могилу…

Семен снял вьюк с лошади, с шинелью в руках спрыгнул в яму, расстелил одну полу в головах, другую присобрал у стенки. Крайнев подтащил к яме сначала обозника. Семен принял его и, удержав под мышки, бережно уложил на дно. Когда интендант занял место рядом, Семен аккуратно укрыл лица убитых свободной полой шинели.

— Погоди! — окликнул Крайнев, видя, что Семен вознамерился выбраться. Он стал стаскивать сапог.

— Оставь! — прикрикнул Семен. — Ему, — он кивнул на интенданта, — уже не надо, а ты босой.

Крайнев спорить не стал, и они вдвоем быстро забросали могилу песком. Семен ловко сформировал могильный холмик, затем они обложили его дерном. Пошли к немцам. С обоих Семен предварительно стащил сапоги. Крайнев, спохватившись, расстегнул на убитых мундиры, вытащил наружу круглые жетоны с личными номерами и разломил каждый по просечке. Отломанные половинки забрал себе.

— Немцы так делают, — пояснил в ответ на немой вопрос Семена. — Если вдруг вздумают раскопать, подумают: хоронили свои.

Семен кивнул, с любопытством рассматривая отломанные половинки. На одной пуля вырвала с краю кусок металла.

— Метко стреляешь! — заключил Семен. — Две пули — два немца!

Крайнев понял, что Настя проговорилась.

— Только две пули и было, — буркнул, как будто это объясняло его меткость.

— Как звать тебя? — вдруг спросил Семен.

— Брагин, Савелий Ефимович, — ответил Крайнев, вспомнив имя убитого офицера. — Интендант 3-го ранга…

— В ту войну интенданты не воевали… — недоверчиво хмыкнул Семен, но спорить не стал. — Спасибо тебе за дочку!

Крайнев глянул на него удивленно.

— Не случись ты, прямо б на немцев выскочила! — пояснил Семен.

— Она ж не солдат…

— Зато девка! Не знаешь, что солдатня с ними делает?..

Крайнев кивнул. Вдвоем они быстро закопали немцев, бросив на лица трупов оставшуюся шинель. Укрывать их, как своих, Семен и не подумал. Покончив с работой, он воткнул лопату в холмик (дерном обкладывать его тоже не стали) и вытащил из кармана штанов кисет. Свернул махорочную цигарку и предложил кисет Крайневу. Тот покачал головой.

— Спички забыл! — растерянно вспомнил Семен.

Крайнев сходил к телеге, нашел среди изъятого немецкого барахла никелированную зажигалку и отдал Семену. Тот крутанул колесико и с наслаждением затянулся.

— Куда ты теперь? — спросил, выпуская дым.

Крайнев пожал плечами. Он и в самом деле не знал ответа.

— Пойдем ко мне! — предложил Семен. — Пообедаем… Покойников помянуть надо…

Крайнев задумчиво посмотрел в сторону деревни.

— Не увидят! — понял его по-своему Семен. — Я с краю живу, к тому же люди по хатам сидят, даже к окнам подходить боятся. Днем немцы через деревню проехали. Вот эти, — он кивнул в сторону могилы. — На них тот командир с солдатом и выскочили…

Крайнев кивнул и забрался в телегу. Семен по-хозяйски взял вожжи, и они тронулись. Поскрипывали колеса, недовольно фыркали привязанные к телеге кони, Крайнев сидел, свесив ноги, и пытался осмыслить происшедшее. Это был не сон. Не было странности, характерной для сновидений, все вокруг было реально и зримо. Он поднес к глазам ладони и увидел под подушечками пальцев свежие мозоли от лопаты. Потрогал. Мозоли отзывались легкой болью — как и должны отзываться свежие мозоли. Все было реально: пыльная дорога, телега, солома, на которой он сидел, успокаивающая тяжесть винтовки в руке и спина Семена, маячившая впереди. Реально было все, оставалось только понять, как он здесь очутился?

— Какое сегодня число? — спросил Крайнев.

— Второе августа 1941 года, — ответил Семен, не оборачиваясь. — Праздник, Ильин день…

Глава 2

Настя углядела их издалека: ворота ближнего к лесу дома отворились, как только телега подъехала. Пока Семен с дочкой распрягали, расседлывали и заводили в сарай лошадей, Крайнев отнес в сени оружие и вещи. Только ящик со взрывчаткой сволок на огород от греха подальше. Затем подошел к жестяному рукомойнику, подвешенному на заборе. Вместо мыла в аккуратной коробочке рядом с рукомойником желтел мелкий песок.

— Кончилось мыло! — вздохнул Семен, подходя. — А купить негде — война. Ни постирать, ни помыться…

К удивлению Крайнева, песок легко оттер грязь с его ладоней. Сполоснув руки, он умылся. Настя подала льняной рушник. Утираясь, Крайнев разглядывал девчушку. Нашел, что она старше, чем показалось вначале, лет семнадцати. «Просто невысокая и худенькая, — понял Крайнев, — но симпатичная… Немцы б такую не минули…» Настя, смущенная его взглядом, закраснелась. На запунцовевшей коже щек проявились мелкие веснушки.

Семен позвал его в дом. Внутри изба была небольшой, но чистой. Дощатый пол, выскобленный добела, лавки у стен, крепкий стол… У порога Семен скинул сапоги, Крайнев последовал его примеру. Ступать босиком по прохладным, гладким доскам пола было приятно. Они сели на широкую лавку, Настя, выхватив из печи, поставила на стол большую чугунную сковороду, где скворчала яичница с салом.

«Это ж сколько канцерогенов!» — подумал Крайнев, разглядывая толстые, зажаренные до коричневой корочки ломти свинины.

— Богато живем! — хмыкнул Семен, по-своему поняв его интерес. — Власть бежала, люди колхозный свинарник растащили. Порезали поросят на радостях…

На столе появилась бутылка, заткнутая бумажной пробкой, и два граненых стакана. Семен разлил прозрачную жидкость из бутылки.

— Помянем рабов божьих! — сказал, беря свой стакан. — По правилам полагается молитву прочесть… — Семен вопросительно глянул на гостя.

Крайнев понял это по-своему, встал и повернулся к иконе в углу. Перекрестился.

— Отче наш, иже еси на небесех…

Краем глаза он увидел изумленное лицо Семена. Помедлив, хозяин поднялся. Напротив отца застыла Настя.

— Благословен еси, Господи, научи мя оправданием твоим… — читал Крайнев православный канон, заученный со времени смерти бабушки. Ему никто не вторил. Закончив, Крайнев перекрестился и сел. Семен и Настя последовали его примеру. Мужчины, не чокаясь, подняли стаканы. Самогон слегка отдавал сивухой, но был мягок и приятен на вкус. Осушив стакан, Крайнев почувствовал зверский голод и, не думая о канцерогенах, набросился на еду. Тарелок не было, вилками таскали яичницу прямо из сковороды, подставляя под горячий жир толстые ломти черного, как земля, домашнего хлеба. Было вкусно, просто невероятно, как вкусно. Молодая парная свинина таяла во рту, яичница нисколько не напоминала пресные омлеты, которые Крайнев готовил в пароварке. Семен и Настя не отставали от гостя; видно было, что проголодались. Сковорода пустела быстро. Спохватившись, Семен разлил по стаканам остатки самогона. В этот раз они чокнулись («За знакомство!» — сказал Семен) и быстро приговорили остатки яичницы. Настя налила в глиняные кружки прохладного, пахнувшего луговой свежестью молока. Крайнев осушил свою и решил, что никогда в жизни не ел так вкусно.

Пока Настя прибирала со стола, Семен свернул цигарку, сходил к печи за угольком и закурил. Крайнев не выносил табачного дыма, но махорка пахла так приятно, что он даже порадовался.

— В первый раз вижу, как красный командир молится! — хмыкнул Семен, выпустив дым. — Беспартийный?

— Мобилизованный, — отозвался Крайнев, не зная, как правильно ответить. — В банке работал…

— Одежа на тебе странная, — заметил Семен. — Как белье… Форму не успел получить?

Крайнев кивнул.

— Воевать умеешь… — продолжал Семен, хитро посматривая на него из-под кустистых бровей. — Стреляешь лучше кадрового.

— Охотник. Приходилось. — Крайнев кивнул на карабин, стоявший в углу.

— Это где из винтаря охотятся? — сощурился Семен.

— В Сибири, — ответил Крайнев и встал. Ему не нравился разговор.

Сходив в сени, он принес офицерскую сумку Брагина, достал карту и разложил ее на столе. Это была военная километровка. Внимательно рассмотрев ее, Крайнев нашел в правом верхнем углу Долгий Мох. Деревню широко окружали хвойные леса. Лес тянулся чуть ли не до райцентра, который на карте назывался Город. «Это ж какая область?» — подумал Крайнев, не вспомнил и решил выяснить позже. Город после войны могли переименовать, и не однажды, как это водилось в советские времена. Заинтересовало его другое. На палец ниже Долгого Мха красным карандашом был помечен маленький прямоугольник — как «шпала» в петлице убитого интенданта. От деревни к прямоугольнику вела помеченная пунктиром то ли тропа, то ли лесная дорога.

— Что это? — спросил Крайнев Семена.

— Балка, старая, заросшая, — ответил тот, сориентировавшись.

— А в балке что?

— Ничего! — пожал плечами Семен. — Наши там не ходят — ни грибов, ни ягод… Сплошной бурелом.

— А военные через деревню не ездили? В ту сторону?

— Неделю назад были какие-то… Приказали по хатам сидеть. Даже в огород было нельзя. Туда они ездили или не туда, кто знает?..

Крайнев сложил карту, сунул ее в сумку.

— Седла далеко?

— Я с тобой? — предложил Семен. — Вдруг опять патруль…

Крайнев помедлил и кивнул.

* * *

Скоро Крайнев убедился, что поступил правильно. Деревенский житель Семен знал дорогу лучше, чем составитель попавшейся ему карты. В одиночку Крайнев заблудился бы сразу. Семен уверенно ехал впереди, одной рукой управляя поводом, второй придерживая лежавший поперек седла «маузер». Крайнев видел, как перед поездкой Семен умело приоткрыл затвор, проверяя, есть ли патрон в стволе, а потом перекинул флажок предохранителя вправо. Винтовку Семену явно приходилось держать в руках.

— Долго еще? — внезапно спросил Крайнев по-немецки.

— Скоро! — на том же языке же отозвался Семен, улыбнулся и перешел на русский: — Немецкий я знаю. Три года в плену был — в двадцатом вернулся. У бауэра работал… Сволочь! Но кормил…

— Пехота?

— Артиллерист, дивизион трехдюймовок. Разбил нас немец под Сморгонью… Как дал из «берты», очухаться не успели — немецкие гренадеры!.. — Семен горько усмехнулся.

Крайнев не заметил, как с тропы они выехали на широкую лесную дорогу. По всему было видно, что ее недавно приводили в порядок: вырубали кусты, подсыпали ямы… Колеи, продавленные колесами грузовиков, были глубокие — по дороге прошла не одна колонна тяжело груженных машин. По лицу Семена было видать, что ему это в диковинку: он с удивлением рассматривал дорогу и крутил головой по сторонам. Не сговариваясь, они подогнали коней, перейдя с неспешного шага на рысь. Но за ближайшим поворотом натянули поводья — путь преграждал шлагбаум. Рядом виднелся большой шалаш.

Некоторое время Крайнев и Семен стояли, ожидая окрика, но вокруг было тихо. Крайнев слез с коня и подошел ближе. Шалаш был пуст. Внутри валялись пустые консервные банки, противогазные сумки, обрывки бумаг и другой мусор — по всему было видать: люди покинули это место спешно. Крайнев подошел к шлагбауму, отвязал веревку и поднял еловую жердь, преграждавшую путь. Семен спешился и, держа на поводу обоих коней, подошел.

— Удрали, защитнички! — сплюнул зло.

«Что, интересно, защищали?..» — подумал Крайнев, но Семен прервал его мысль, указав вперед:

— Вот она, балка. Рулинка, по-местному…

Крайнев зашагал в указанном направлении, с недоумением поглядывая перед собой. Балки не было. Чуть холмистое, сплошное пространство, покрытое высокой травой и редким кустарником. От шлагбаума сюда тянулась глубокая колея, присыпанная скошенной травой; трава уже подсохла и пожелтела. «Зачем понадобилось маскировать колею?» — недоумевал Крайнев, как вдруг ахнул, едва успев остановиться. Он стоял на обрывистом берегу. Но глубокого провала перед ним не было. Балку по самые края заполняло нечто большое, укрытое маскировочной сетью. Неловко оскальзываясь по влажной траве, Крайнев сполз ниже и приподнял сеть. Это были ящики. Деревянные, большие и поменьше, сложенные высокими штабелями. «Калибр 7,62 мм…» — прочел Крайнев, уже понимая, что обнаружил. Он стащил ящик, поддел крышку штыком от немецкой винтовки, оторвал. Внутри оказались две металлические коробки с такими же надписями. Тем же штыком он вскрыл жестянку. В картонных коробках, заполнявших ее, масляно поблескивали винтовочные патроны.

«Будет чем заряжать карабин!» — обрадовался Крайнев и, приподнимая сеть над головой, пошел вдоль штабеля. Ящики с винтовочными патронами сменили другие — длинные, с надписями на незнакомом языке. Крайнев недоуменно остановился.

— Снаряды для трехдюймовки, — услыхал он за спиной голос Семена. — Французские. Шрапнель. Порт отправки Марсель… — Семен незаметно появился рядом и читал надпись. — Стреляли мы такими. Гильза у них дрянная — в казеннике застревает. Но рвутся хорошо…

— Почему французские? — удивился Крайнев.

— По заказу русского правительства выделывали во Франции. Своих-то не хватало. Пароходами везли…

— Остались с Первой мировой? Они же не годные!

— Снаряд хранится двадцать пять лет. Может, и больше, но проверять надо. Эти делали в шестнадцатом. Как раз…

— Здесь одна шрапнель?

— Похоже на то, — сказал Семен, проходя вдоль штабеля. — Навезли много — дивизиону в неделю не расстрелять. А еще винтовочные патроны… Полковой склад…

— Неподалеку шли бои?

— Гремело за лесом два дня, — подтвердил Семен. — Вчера затихло.

— Едем! — решительно сказал Крайнев.

К местам боев вела та самая подновленная дорога, но Семен при первой же возможности свернул в лес. Крайнев спорить не стал — встреча с немецким патрулем была еще свежа в памяти. Продираясь сквозь ельник, они проехали версты три, прежде чем лес отступил.

Вырубка. Лес здесь свалили давно, вырубку успели раскорчевать и даже вспахать для будущих саженцев. Голое пространство плавно сбегало вниз к проходящей в метрах трехстах дороге. Далее простирался широкий луг. «Идеальное место оседлать дорогу!» — понял Крайнев. Другие тоже поняли. Вдоль опушки тянулась густая цепь окопчиков, кое-где виднелись и блиндажи. «Полк не полк, но батальон оборонялся!» — решил Крайнев, трогая бока лошади каблуками.

Они медленно ехали вдоль линии обороны, разглядывая окопы. Первого убитого красноармейца увидели с Семеном одновременно: он сидел, скорчившись на дне окопчика, откинув голову на стенку. Нижняя челюсть отвисла, виднелись белые зубы. Затем убитые стали попадаться чаще и чаще. В окопах, просто на земле, застреленные, посеченные осколками, раздавленные гусеницами танков. Некоторые лежали у самого леса — встретили смерть, убегая. Никогда ранее Крайнев не видел столько покойников и во всем безобразии смерти: почерневшие на солнце лица, торчащие из разорванных тел белые кости, сизые внутренности, облепленные клубками жирных мух… Его замутило, и он перевел взгляд на дорогу. Вдоль нее чернело не менее десятка разбитых машин, некоторые сгорели до остовов. Убитых не было видно: ни у дороги, ни на вырубке. Немцы или увезли своих мертвых, или похоронили. Внезапно Крайнев услыхал бормотание. Он скосил взгляд — Семен крестился.

«Как они держались два дня? — подумал Крайнев. — Против танков?»

Он проехал до конца позиции. Левый фланг линии обороны упирался в топкий берег тихой реки. Через реку был переброшен мост. Оборонявшиеся либо не успели его взорвать, либо не сумели. Деревянный мост вряд ли выдержал бы танк. Присмотревшись, Крайнев увидел черные следы гусениц, выползавшие из реки чуть пониже моста. Брод… Мост взрывать было бесполезно. Командир, организовавший эту оборону, знал дело. Колонну грузовиков пропустил через реку, а затем накрыл огнем. Укрыться на ровном лугу негде, немцев ждал полный разгром… Но потом подошли танки…

Крайнев повернул коня. Он увидел, как Семен неподалеку спешивается, и поскакал к нему. Это была позиция артиллеристов, вернее то, что осталось от нее. Батарею вначале разбили из танковых пушек, а потом проутюжили гусеницами. Семен пнул ногой пустой ящик из-под снарядов.

— Шрапнель! Та самая, французская! Трубку снаряда на «гранату» поставишь, а танк не возьмет…

«Зато грузовики на дороге горели!» — хотел сказать Крайнев, но промолчал. На Семена тяжко было смотреть. Он бродил меж раздавленных пушек и погибших артиллеристов, трогал орудия руками и что-то бормотал себе под нос. Крайнев не решился заговорить и спустился в блиндаж.

Это была скорее землянка: наспех отрытая яма, перекрытая жиденьким накатом из одного ряда бревен. На лучшее укрытие артиллеристам, видать, не хватило времени. Вход в землянку-блиндаж прикрывала плащ-палатка. Внутри стоял сумрак, приглядевшись, Крайнев понял, что блиндаж пуст. Валялись брошенные противогазы, пустые консервные банки, примитивный стол из жердей был перевернут. Скорее всего, это сделали немцы, разыскивая живых. Крайнев повернулся, чтоб уйти, и внезапно увидел на стене деревянную кобуру. Немцы ее не заметили. Он снял ремешок с сучка, открыл кобуру и извлек «маузер». Магазин пистолета был пуст. Крайнев понюхал ствольную коробку — из оружия не стреляли. «Не было патронов! — догадался он. — Поэтому и бросили…»

Снаружи светило солнце, и ему стало спокойнее на душе. Семен все еще топтался у пушек, Крайнев подошел и сунул ему кобуру:

— Подарок!

— Хорошая вещь! — оценил Семен, доставая пистолет. — На германской войне был у меня…

— Патронов нету! — предупредил Крайнев.

— В Рулинке поищем! Там много всего…

«Были бы, так привезли бы!» — хотел сказать Крайнев, но промолчал.

— Трехдюймовки Путиловского завода, образца 1902-го! — сказал Семен, указывая на покалеченные пушки. — С такими мы на германской воевали. Вот когда пригодились.

— Уже не пригодятся!

— Одна целая, — сощурился Семен. — На боку лежит — только и всего. Даже панораму не повредило!

Крайнев смотрел на него вопросительно.

— На опушке есть передки, а у нас — два коня! — продолжил Семен. — Упряжь по штату…

— Ехать по дороге… — нерешительно произнес Крайнев. — Вдруг опять патруль?

— Отобьемся! — махнул рукой Семен. — Оружия здесь — вагон! Можно даже пулемет сыскать…

Отговаривать его было бесполезно, и Крайнев сдался. Вдвоем они поставили пушку на колеса (пришлось поддеть оглоблями), прицепили к передку и запрягли коней. Затем бросили седла на передок и примостились сами. Пулемет они и в самом деле нашли, даже два, но оба оказались разбитыми. Крайнев подобрал несколько винтовок, зарядил (патроны он прихватил в Рулинке) и сложил в ногах. Семен управлял парой, а Крайнев сидел рядом, напряженно поглядывая по сторонам.

— Похоронить бы солдат! — сказал Крайнев, когда они отправились в обратный путь. — По-человечески…

— Завтра приведем деревню! — пообещал Семен. — Вдвоем за неделю не справиться…

* * *

В Долгий Мох они вернулись затемно. Никто не встретился им на пути, но Семен побоялся тащить пушку к дому. Поэтому вначале долго искали место в лесу: чтоб недалеко, но укромно, потом маскировали орудие. Топора не было, идти за ним в деревню Семен поленился; рубили ветки саперной лопаткой, найденной в передке. Веток понадобилось много. Потом повели коней на лужок у деревни, где Семен расседлал их, спутал и оставил пастись. В дом ввалились уже совсем без сил. Оба отказались от ужина. Составили винтовки в углу, выпили по кружке молока и повалились спать. Семен — на печке, а Крайневу постелили на той самой лавке, где он сидел за обедом. Матрас был набит сеном, мягким и душистым, Крайнев, как упал на него, так сразу и уснул.

…Проснулся он от тишины. В его городскую квартиру, несмотря на двойные стеклопакеты, всегда доносился уличный шум. Как всякий городской житель Крайнев привык к нему. Сейчас в доме стояла полная тишина. Свет полной луны, вливаясь в окошко, наполнял избу холодным мерцанием, делая все нереальным: стол, лавку, печь в дальнем углу, висящие на шестке у печи рушники… Крайнев не сразу понял, где это он, а вспомнив, резко сел на постели. Это был не сон. Он явственно ощущал под умявшимся матрасом твердую лавку, пахло сеном и — от стоявших в углу винтовок — оружейным маслом и сгоревшим порохом. Он спустил ноги вниз. Половицы были твердыми и холодными. Крайнев сунул ноги в сапоги, взял со стола офицерскую сумку Брагина. Помедлив, прихватил давешний карабин обозника — в этот раз магазин его был полон. Тихо скинув крюк с двери, он вышел во двор и сел на лавочку у крыльца. Карабин примостил между ног. Хотелось курить — до звона в ушах. К табаку Крайнев приобщился поздно, уже в воинской части, до этого бабушка запрещала, а ослушаться было стыдно. Сняв погоны, он решительно отказался и от курева, даже дыма табачного не переносил, но сейчас тянуло так, что сил не было! Крайнев заерзал на лавочке и вдруг услышал тихие шаги в сенях. Скрипнула дверь, и во двор вышел Семен. Он был в одной рубахе и бос.

— Что вспоролся? — спросил, присаживаясь рядом.

— Не спится.

— Мне тоже, — вздохнул Семен. — Всем вчера хватило… Человека убить — не кабанчика резать, да и кабанчика по первости муторно. Дочка трусится… Говорил ей: «Не ходи!» Нет… «Именины у тетки, как не поздравить?!» Вот и поздравила… С другой стороны, родни у нее — только я да тетка…

— Почему? — спросил Крайнев. Спрашивать было не деликатно, но он чувствовал — можно.

— Была у меня семья, — заговорил Семен, доставая кисет и сворачивая цигарку. — Жена, детей четверо… Жена на десять лет моложе. Я пока воевал, а потом в плену горбатился, сверстники поженились, детей завели. Вернулся, старый уже, под тридцать, девки только смеются, хоть ты вдову какую ищи. А тут Дуня… Шестнадцать лет, одна дочка у родителей, не хотели за меня отдавать — только крик стоял! Потому в Долгий Мох переехали, не дали бы там жить…

Крайнев так жадно глядел на цигарку в руках Семена, что тот почувствовал его взгляд и молча отдал. Себе свернул другую. Чиркнул спичкой. Крайнев блаженно затянулся ароматной махрой и с наслаждением выдохнул дым.

— Вот… — продолжил Семен, в свою очередь выпуская дым. — Все было ладно, а тут менингит… Настя в Городе жила, школу заканчивала, поэтому не заразилась, а Дуня за детьми ходила… Она и трое детей, один за другим… В деревне тогда много народу умерло, но ни у кого столько, как у меня…

Крайнев скосил глаз и увидел на небритой щеке Семена мокрую дорожку. «Антибиотиков у них еще нет, — вспомнил он, — а без них менингит — смерть… Как туберкулез, воспаление легких, дизентерия… Каменный век!»

— Что теперь будет, Ефимыч? — спросил Семен, бросая потухшую цигарку. — В ту войну мы германца дальше Сморгони не пустили, но Ленин ему в восемнадцатом полстраны отдал. Сейчас немец под Смоленском…

— Наполеон и в Москве был…

— Думаешь, будет, как с Наполеоном?

— Будет!

— Но пока обратно погонят, горя хлебнем, — заключил Семен. — Мыла нет, соль, спички и керосин кончаются… Хоть бы немец не трогал. В германскую он не особо…

— Так то в германскую! — сказал Крайнев, вставая.

— Ты куда?

— Пройдусь!

— Иди! — согласился Семен. — Все равно никого вокруг. Немец по ночам не воюет…

Крайнев вышел за ворота и зашагал по пыльной дороге. Сапоги вязли в мягком песке, босые ноги болтались внутри, идти было неудобно. Но он упрямо шагал вперед. Подойдя к кладбищу, где вчера хоронили убитых, он бросил взгляд — свежий могильный холмик явственно темнел посреди залитой лунным светом поляны. Крайнев пошел дальше, больше всего опасаясь заплутать в ночном лесу. Не заплутал. Это был тот же поворот, тот куст лещины, за которым он стоял менее суток назад. Крайнев нашел место, где очутился в самом начале, поправил поудобнее ремень карабина на плече. Вздохнул. И запахло прелью…

Он лежал на любимом диване в своей квартире. Горела люстра, работал включенный телевизор. На больших стенных часах было 22.13. Примерно столько же, как он провалился. Крайнев поморщился — ложе карабина жестко упиралось в спину — и встал. Сапоги громыхнули о ламинат. Он стащил их и швырнул в угол. Затем отнес туда же карабин и сумку. И только после этого, внутренне сжимаясь, взял в руки электронные часы со столика. День был тот же. Он поочередно проверил числа на карманном компьютере, затем на большом, дождался упоминания даты в сводке телевизионных новостей. Они совпали. В августе 1941-го он провел часов двадцать, но в квартире отсутствовал несколько минут. Или один миг…

Крайнев вернулся к сложенным в углу вещам, взял карабин. Оружие было тяжелым, металл рукоятки затвора — холодным. Крайнев повернул и потянул ее, ловко поймал выскочивший из ствольной коробки патрон. На кухне он пассатижами вывернул пулю из гильзы, высыпал порох на полированный металл мойки, поднес кухонную зажигалку. Порох взорвался ослепительной вспышкой. «Из карабина можно стрелять! — подумал Крайнев. — Почему бы и нет? Взрывчатка не портится. Если не держать ее в агрессивной среде…»

Внезапно ему захотелось спать. Выбросив гильзу и пулю в мусорное ведро, он пошел в ванную, принял душ (время в квартире не изменилось, но прошедшие двадцать часов он на себе ощущал). Затем быстро разобрал постель и провалился…

Глава 3

Без десяти девять Крайнев вошел в свой кабинет. До обеда он поучаствовал в двух совещаниях: на одно пригласили его, второе он собрал сам. Между совещаниями он выпил чашку кофе, в 12.30 отправился обедать. Не доверяя столичному общепиту, банк содержал собственную столовую, где персонал вкусно и сытно кормили за символическую плату. После обеда Крайнев изучал материалы проверок, иные утверждал, другие возвращал на доработку. В 15.00 он выпил вторую чашку кофе со свежими сушками (сладкое не любил) и продолжил работу с бумагами. Все шло как обычно. Даже Маша не раздражала. Она сменила юбку и блузку — первая была длиннее, вторая — без декольте. Но оба предмета одежды так туго обтягивали Машино тело, что выглядела она соблазнительнее, чем вчера. Крайнев хмыкнул про себя, заметив эту уловку, но воспитывать делопроизводителя не стал. В банке было кому следить за соблюдением дресс-кода. Если у них нет претензий, зачем вмешиваться?

С бумагами удалось разобраться вовремя, Крайнев покинул кабинет ровно в 18.00. На стоянке он немного потоптался у машины, борясь с искушением. «Этого не может быть! — уговаривал он себя. — Мне просто померещилось!» Тут он вспомнил про карабин и планшет в стенном шкафу, заботливо перепрятанные поутру, и решил сменить направление мыслей. «Что мне там нужно? Это их поколение, их судьба, я не имею права вмешиваться! К тому же можно не вернуться — неизвестно, как все это действует!»

Последняя мысль Крайневу совсем не понравилась, он обругал себя «трусом» и перестал бороться с искушением. Вмешиваться было необязательно. Ничего страшного не случится, если просто навестит новых знакомых и поблагодарит за гостеприимство. Крайнев сел за руль и свернул к гипермаркету. В магазине он провел много времени: изучал товар, подзывал продавца, спрашивал, спорил и в результате добился своего — из подсобки ему притащили картонную коробку дешевого хозяйственного мыла. Коричневого, памятного Крайневу по детским годам, в гипермаркете не нашлось — такого не выпускали. Выбранное мыло оказалось китайским, белого цвета, зато без всяких букв и цифр на брусках — он проверил, разорвав упаковку. Спички покупать Крайнев не стал — все коробки были с годом выпуска на этикетках. На стоянке он погрузил мыло в багажник и отправился в магазин «Ткани». Здесь с ходу заказал два метра плотной бязи и кусок мешковины. Из последней прямо в магазине ему сшили два мешка. Без звука — в магазине видали и не таких чудаков. В аптеке немного удивились, но за дополнительную плату согласились слить йод из маленьких пузырьков в один большой с притертой стеклянной пробкой (его нашли в подсобке) и завернуть широкие нестерильные бинты в большой лист упаковочной бумаги. Плотные цилиндры хлопковой ваты Крайнев сам освободил от упаковки — ее завернули с бинтами. Таблетки аспирина и анальгина требовали большей работы, ее он оставил на дом. Шприцы в аптеке продавались только разовые, но несколько коробок с ампулами он все же купил. Подумав, взял упаковку мощного антибиотика. В аптеке ему ко всему прочему продали пять небольших пузырьков темного стекла — пустых, но чистых.

Дома Крайнев сложил покупки в прихожей и первым делом плотно поужинал. Затем принялся за работу. В домашней аптечке нашелся рулончик обычного пластыря. Крайнев отрезал несколько кусков одинаковой длины и налепил их на чистые пузырьки. На получившихся этикетках, простым карандашом написал: «Жаропонижающее», «Болеутоляющее», «От инфекции». Для двух пузырьков лекарств не было, он оставил их про запас. В остальные поочередно сыпал выдавленные из упаковок таблетки. Ваткой, смоченной в уксусе, стер с ампул все буквы, кроме названия, затем завернул их в кусок ткани. Оставшуюся бязь Крайнев порвал на портянки — вышло ровно три пары. Кроме бязи и мешковины он купил в магазине два куска шерстяной материи (покойная бабушка называла такие «отрезами»). С детских лет он помнил два названия — «габардин» и «шевиот», к его удивлению в магазине такие нашлись. Стоила ткань недешево, но Крайнев велел отрезать по два с половиной метра каждой — с запасом. От предложенной продавцом подкладки отказался — выглядела современно. Габардин и шевиот он просил потемнее, но даже такая ткань смотрелась веселенькой. В последнюю очередь Крайнев занялся мылом. Каждый брусок пришлось освободить от упаковки, и к концу работы ее собрался целый ворох. Он ссыпал мыло в мешок, завернул свободные края и получившийся тяжелый пакет уложил на дно второго. Следом поместил лекарства и отрезы. Завязанный мешок он отнес в зал и занялся собой. В антресоли обнаружил свой «тревожный» чемоданчик, заброшенный туда несколько лет назад и благополучно забытый. В чемоданчике нашлась пара армейского белья — синие трусы и голубая майка, алюминиевый станок для бритья с лезвиями, зубная щетка. Станок и щетку Крайнев сунул в офицерскую сумку и отправился в душ. Сменив белье, он надел спортивный костюм, в каком вернулся из Долгого Мха, и присел к компьютеру. Скоро он убедился, что в Интернете есть все, кроме того, что нужно. Выключив компьютер, Крайнев обул сапоги, перед этим тщательно навернув на ступни портянки, перебросил через плечо ремень офицерской сумки, взял карабин, мешок и присел на диван.

…Ничего не произошло. Он сидел, сжимая одной рукой цевье карабина, второй — горловину мешка, и не ощущал никакого запаха. Прошла минута, другая, третья… Ничего. Подумав, Крайнев неохотно выпустил мешок — не помогло. Достал из офицерской сумки бритву и зубную щетку — тот же результат. Менять белье ему расхотелось. Зато захотелось курить. Крайнев встал и как был — в спортивном костюме и яловых сапогах — вышел из квартиры. В маленьком магазинчике за углом он купил трубку и большой пакет голландского табака. Вернувшись, прошел на кухню, набил чубук, затянулся и стал задумчиво пускать дым в пластиковый потолок. Офицерская сумка все еще висела на его плече. Скуки ради он открыл ее и в одном из отделений нашел не замеченные сразу листки серой бумаги. На всех стоял штамп «Воинская часть №…», а внизу красовалась подпись командира и лиловая печать. Пространство между штампом и подписью было пустым. Сюда можно было вписать любой текст.

«Зачем они понадобились интенданту? — думал Крайнев, пряча листки обратно. — Для расписок об изъятии продовольствия, коней и другого имущества для нужд армии? Но на листке можно написать любой приказ или справку. Каким доверием командира надо пользоваться, чтоб получить такой карт-бланш? Или это обычное дело того времени?..»

Он еще размышлял о находке, когда почувствовал примешавшийся к запаху голландского табака аромат прели. Сломя голову он рванулся в зал и на бегу успел схватить карабин и мешок…

* * *

Сказать, что Семен обрадовался подаркам, означало ничего не сказать. Когда Крайнев появился на рассвете и без долгих предисловий вывалил содержимое мешка на стол, глаза у старого артиллериста блеснули.

— Откуда? — спросил Семен, трогая белый брусок.

— Трофей! — коротко ответил Крайнев.

Семен кивнул и стал рассматривать подарки. Каждую вещь бережно брал тонкими пальцами (руки у него не походили на крестьянские), подносил к глазам, мял, щупал и даже нюхал.

— Трофей, а надписи русские! — удивился он, добравшись до пузырьков.

— У наших взяли, — пожал плечами Крайнев.

— Так даже лучше! — согласился Семен. — Будем знать, от чего какое…

Отрезы Семен развернул, набросил на стол, оценивая рисунок ткани, затем снова бережно сложил.

— Худая у немцев материя — тонкая, — заключил в итоге. — Но красивая. Мужику не пойдет, бабе в самый раз. Дочке на платье… Спасибо тебе, Ефимыч!

— Из «спасибо» шубу не сошьешь!

Семен вопросительно глянул на Крайнева.

— Нужна одежда. Эта, — он хлопнул себя по штанам, — не годится.

— У меня только простое, домотканое, — развел руками Семен.

— Такое и нужно.

Вернувшаяся Настя (выгоняла корову на пастбище) принесла Крайневу льняную рубаху и штаны, которые он тут же окрестил «портами», затем подсела к столу и занялась подарками. Лицо ее светилось от счастья.

— Пахнет как! — сказала, нюхая мыло. — Будем умываться! Постирать и в щелоке можно.

«Это дешевое китайское мыло с химическим запахом!» — хотел крикнуть Крайнев, но сдержался.

— Стирай! — велел сердито. — Мыла еще принесу. Лучшего…

Пока Настя занималась подарками, Крайнев переоделся за ширмой. Ткань его новой одежды приятно легла на тело. Рукава оказались чуть коротковаты (Крайнев был выше Семена), но по летнему времени — в самый раз. Крайнев обулся, затянул на себе офицерский ремень с портупеей, ранее принадлежавший Брагину, и вышел к хозяевам.

— Хоть и в сермяге, но командир! — оценил Семен.

Настя ничего не сказала, только опять покраснела.

Отец велел ей накрывать на стол. Настя бережно прибрала подарки, достала из печи чугун с вареной картошкой, принесла огурцы, перья зеленого лука и уже привычный кувшин с молоком. Они неспешно поели. Картошка, сваренная целиком, в печи зарумянилась и была очень вкусной. Настя положила на стол тоненькие палочки; ими натыкали картошку и несли в рот, запивая свежим молоком. Семен сворачивал перья лука в продолговатые рулончики, макал в солонку и аппетитно хрустел. Крайнев свернул себе — понравилось. Покончив с едой, Семен полез за кисетом, но Крайнев остановил его. Сходил за ширму и принес пакет с табаком.

Голландский «Капитан» дал такой дух, что Настя заулыбалась.

— Немецкий? — удивился Семен, разглядывая пакет.

— Голландский! — сказал Крайнев, пытаясь сунуть пакет в карман своих «портов». Не получилось.

— Кисет нужен! — снисходительно улыбнулся Семен. — Попроси Настю, сошьет!

Настя согласна закивала, едва Крайнев глянул на нее…

Полчаса спустя они ходили по домам, собирая людей. Вернее, ходил Семен. Крайнев просто встал посреди улицы, показывая, где собираться. В окошках мелькали любопытные лица, детишки повисли на заборах, но к нему не шли. Семен, пройдя деревню из конца в конец, сам подошел к Крайневу, и только тогда к ним потянулись люди. Мужчины. Женщины, хоть и показались в калитках, там и остались. Крайнев считал: подошло девять мужиков, не считая Семена. Все примерно лет сорока — сорока пяти. В двух домах мужчин не оказалось: либо ушли по делам засветло, либо их не было там вовсе.

— Дело простое, мужики, — сказал Семен, когда все собрались. — Мы с командиром, — он кивнул на Крайнева, — вчера были за Рулинкой, бой там шел. Много наших лежит. Надо похоронить по-божески.

— Ближе деревень нет? — недовольно сказал худой, костистый мужик. — Почему мы?

— Креста на тебя нет, Пилип! — рассердился Семен. — Это ж наши дети! А если б твоего там?! Сколько им лежать? Жара…

— Я… Ничего… — смешался Пилип.

— Тогда слушай! У нас с командиром — три коня и телега. Кони и телеги — у Василя и Степана. Найдем еще две телеги, все поедем, легче будет. У кого бабы покрепче, пусть тоже собираются — убитых много. Берите еду, воду…

— Что за кипеж? — раздалось позади.

Все удивленно обернулись. По улице вихлястой походкой приближалась странная фигура. Одет незнакомец был по-городскому: в пиджак и брюки навыпуск. Только пиджак был наброшен на голое тело, между широкими, мятыми лацканами виднелась большая, во всю грудь, татуировка — церковь с куполами.

— Зачем хай? — вновь спросил незнакомец, подойдя. — Об чем толковище?

— Солдат наших едем хоронить! — сердито буркнул Семен. — Присоединяйся!

— Я? — незнакомец ощерил гнилые зубы. Там-сям среди них мелькнули золотые фиксы. — Закапывать вертухаев? Ты че, отец, в натуре? Пусть лежат, где легли!

— Как хочешь! — пожал плечами Семен. — Мы поедем.

— Не поедете!

— Почему?

— Я запрещаю!

Семен нахмурился.

— Пусть большевички гниют! — закричал татуированный. — Воняют, как падлы! Мало они народ по этапам да тюрьмам гноили?!. Эти свое получили, теперь черед других! Немцы с ними разберутся! Покажут «меру социальной защиты»!.. А я помогу! Кончилось комиссарское время!.. — фиксатый выплевывал слова, брызгая слюной. Глаза его, налитые кровью, горели безумным блеском.

Семен пожал плечами и хотел отвернуться, как фиксатый вдруг выхватил пистолет.

— Стоять, дед! Дырка в башке — и прямо тут закопают!

Крайнев увидел, как побелело лицо Семена. Зрачок дула смотрел ему прямо в глаза. Пистолет в руках фиксатого плясал, казалось, вот-вот грянет выстрел.

«ТТ», — определил Крайнев и вздохнул. Семен посоветовал ему не брать карабин — чтоб не пугать людей. Вот и не взял! С другой стороны, пока стащишь оружие с плеча… Он присмотрелся и вдруг решительно раздвинул притихших мужиков. Заметив его, фиксатый шагнул в сторону и сменил прицел; теперь зрачок дула смотрел в лицо Крайневу.

— Стоять, падла! Ты кто?

— Интендант третьего ранга.

— Командир, значит? Тоже хочешь дырку?

— Хочу!

— Счас! — ухмыльнулся фиксатый. — Командиру первая честь!

Он надавил на курок, но пистолет не выстрелил. Фиксатый недоуменно посмотрел на оружие, но больше ничего не успел — Крайнев пнул его между ног. Фиксатый согнулся и зашипел. Крайнев выкрутил пистолет из ослабевших пальцев, не удержался и добавил пинком под зад. Фиксатый сунулся лицом в дорожную пыль и засучил ногами, мыча.

— Кто привел?! — Лицо Семена стало красным от злости. — Чей?

— Ничей! — буркнул Пилип. — Приблуда… Заявился вечером, достал пистолет, велел кормить, самогону дать…

— Откуда он?

— Рассказывал, гнали зэков по Смоленской дороге — тюрьму эвакуировали, налетели немецкие самолеты, они и разбежались. Многих охрана побила… Долго сюда через лес шел. Хвалился, что задушил командира, забрал у него пистолет…

— Что не прибил ночью?

— Он дочку с собой положил! — шмыгнул носом Пилип. — Пистолет взял. Сказал: если что, ее первую. А сам с ней… Вернется зять с фронта, что скажу?

Семен махнул рукой и подошел к зэку. Тот уже пытался встать. Семен молча дал ему затрещину, затем быстро обыскал. За поясом зэка нашлась финка, в карманах — запасная обойма к пистолету и сложенная вчетверо потрепанная бумажка. Финку Семен забрал, бумагу и обойму протянул Крайневу.

— Подходят к маузеру! — сказал Крайнев, возвращая обойму.

Глаза Семена радостно вспыхнули. Крайнев развернул бумагу. Это была копия приговора Особого Совещания, уже порядком затертая. Брови Крайнева поползли вверх.

— Статья 58, пункт 6?.. Шпионаж?..

— Не моя бумага! — прохрипел зэк, приподымаясь. — У мертвого забрал. Глянь, как звали!

— Кернер Эдуард Эрихович… — прочел Крайнев.

— А я Николай. Гляди! — зэк протянул правую руку ладонью вниз. На пальцах большими буквами было вытатуировано: «Коля». — Не шей 58-ю, командир! Я по уголовке, социально близкий…

— Кто только что хаял большевиков? — зло спросил Семен. — Кто немцам помочь собрался? Пистолетом грозил?

— И забыл затвор передернуть! — хмыкнул Крайнев. — Это тебе не наган, Коля, нажатием на спуск не взводится! Не учили в тюрьме?

Зэк в ответ только сплюнул.

— Что скажете, мужики? — повернулся Семен к мужикам. — Отпустим?

Все молча покрутили головами.

— Командир?..

— По законам военного времени… — Крайнев оттянул затвор «ТТ» и резко отпустил, курок встал на боевой взвод.

— Не марайся, Ефимыч! Сам… — Семен забрал «ТТ» у Крайнева и рывком поднял Колю за шиворот. — Шагай, сволочь!

— Ты что, дед? — заверещал зэк, но, подгоняемый пинками, послушно побежал к ближней опушке. Едва двое скрылись за кустами, как сухо треснул пистолетный выстрел.

Вернувшись, Семен отдал пистолет Крайневу.

— Собирайтесь! — сказал хмуро. — Кто в армии служил — айда за мной! Винтовки дам… Одного с оружием здесь оставим. Кто знает, сколько сволочи по лесам?..

* * *

Семен распоряжался и на поле боя. Отмерив шагами длинную яму, он поставил женщин копать, а трупы велел собирать мужикам. Крайнев поначалу удивился, но потом понял. Еще на опушке он почувствовал сладковатый запах, который усилился, стоило им отойти от леса. Его опять замутило, он с трудом преодолел позыв рвоты. Семен велел подобрать несколько шинелей и плащ-палаток, на них носили и таскали убитых. Ошметки человеческого мяса не трогали.

— Отмечайте ветками! — велел Семен. — Потом пройдем с лопатами и прикопаем!

…Тела таскали полдня. Их оказалось больше пятидесяти. Еще двадцать убитых лежали в ряд за опушкой, все в бинтах — немцы обнаружили полевой госпиталь. Среди тел застреленных была женщина, немолодая, с прямоугольником-«шпалой» в петлице — военврач. Видимо, пыталась встать на защиту раненых, но немцы слушать не стали… Тащить расстрелянный госпиталь к общей могиле было далеко, и Семен прислал четверых мужчин выкопать могилу на месте. На опушке Крайнев нашел большой холм из свеженасыпанной земли — братская могила, вырытая самими солдатами в первый день боя. По всему выходило, что батальон потерял у дороги не менее четверти состава; остальные солдаты или отступили, или попали в плен.

— Придется класть в три ряда, — заметил Семен, когда трупы собрали. — Большую яму день копать. Ничего, в германскую и не так бывало! Столкнешь в воронку и присыплешь…

У каждого убитого проверили карманы, забрали документы и вещи. Часов и обручальных колец не было. Крайнев вначале удивился, но потом вспомнил: в то время часы были роскошью. Что говорить про кольца… Мужчины стали укладывать мертвых в могилу, Крайнев повел женщин собирать оружие и снаряжение. Брали все: шинели, плащ-палатки, вещевые мешки, ремни, упряжь, патроны… Грузили на телеги. В одном из блиндажей Крайнев обнаружил два плотно набитых вещмешка. Распустил узлы — большие коричневые бруски. Мыло… А он так старался, сдирая обертки с китайского! У женщин, когда увидали находку, загорелись глаза.

— Разделим по справедливости! — успокоил их Крайнев.

Прочесав опушку, Крайнев обнаружил полевую кухню. Она была новенькая, даже бак оказался пуст. Кухня не пригодилась: батальону, который здесь оборонялся, не успели подвезти продукты. Семен находке обрадовался.

— Хорошая вещь! — оценил. — Один бак чего стоит!

Деньги они тоже нашли. В карманах убитых их было немного — денежное довольствие. Немцы, судя по всему, советскими рублями погнушались. Впечатлила другая находка. В большой сумке, найденной под мертвым телом, оказалось много денег — десятки тысяч. Плотные пачки были упакованы в брезентовые инкассаторские сумки, погибший богач носил синюю гимнастерку и такие же галифе. «Инкассатор!» — догадался Крайнев. Эвакуировал ценности, по пути присоединился к воинской части и погиб, как солдат, в бою: рядом с убитым лежала винтовка с опустошенным магазином. Крайнев и Семен, обнаружившие сумку, по молчаливому уговору не стали говорить о ней деревенским — от соблазна подальше. Бросили в телегу и прикрыли шинелями…

Когда тела укладывали в могилу, к Крайневу подошел Семен.

— На одном командире гимнастерка и галифе хорошие, — сказал вполголоса. — Убило осколком, в голову, обмундирование чистое. Настя постирает. Твоего роста…

— Оставь! — велел Крайнев.

— Брезгуешь? — удивился Семен.

— Форму носить опасно. Немцы кругом.

— Но сапоги с ботинками можно! — не согласился Семен. — Люди в лаптях ходят!

Крайнев молча кивнул…

Опять он читал православный канон, затем мужики и женщины быстро забросали яму. Семен отлучился ненадолго, принес из леса еловые жерди и ловко срубил три креста, уставив их поочередно на каждом из трех захоронений. Обратно тронулись поздно — солнце уже садилось. Шли пешком — телеги по борта завалили скарбом. К одной прицепили полевую кухню. Несмотря на усталость, шагалось легко, как после тяжелой и грязной, но нужной работы. Женщины то и дело поглядывали на груженые телеги. Крайнев понял: мысленно делят имущество. Его это не сердило. Все женщины были одеты в простые платья домотканого полотна, в лаптях… Только на головах у них белели фабричные платочки, да и те выцветшие, многократно стираные-перестираные…

— Сколько добра на войну идет! — вздохнул Семен, заметив эти взгляды. — Оружие, одежа, обувь… А люди босыми ходят.

— Дашь каждому по паре сапог или ботинок, одной шинели, одной плащ-палатке, — сказал Крайнев. — Раздай мыло и деньги — которые были в карманах. Не забудь охранника, оставленного в деревне.

— В двух хатах мужиков нет — на войну забрали, — посмотрел на него Семен. — Бабы и детишки. Оттуда хоронить не ходили. Им что?

— Решай сам! — махнул рукой Крайнев. — Чтоб те, кто работал, не обиделись…

Они прошагали полпути, как на дорогу выскочила странная фигура. На ней был длинный, до самой земли, брезентовый плащ и старая шапка-ушанка. В руках у фигуры было охотничье ружье.

— Стой! — закричала фигура, наводя ружье. — Кто такие?

Голос у незнакомца был сиплым, все сразу поняли, что перед ними старик. Семен, ругнувшись, лапнул кобуру «маузера», Крайнев выхватил из-за пояса «ТТ», но еще раньше сориентировались шедшие позади мужики: Крайнев услышал, как за спиной залязгали затворы.

— Не двигаться! — скомандовал старик, оценив суету. — Буду стрелять!

— Только попробуй! — пригрозил Семен. — Чего надобно, дед?

— Кто такие? Отвечай!

Крайнев заметил, как Семен потащил «маузер» из кобуры, и шагнул вперед.

— Интендант третьего ранга Брагин! В чем дело?

— Правда интендант? — радостно спросил старик.

— Могу удостоверение показать.

— Не надо! — заторопился старик. — Вижу, что командир. Коров моих забери!

— Каких коров?

— Колхозных. Неделю стадо гоним, чтоб немцам не досталось, а немцы везде кругом. Сто восемь голов. Их же доить надо. А у меня три девки да я… Три дня хлеба не видели…

Крайнев вопросительно глянул на Семена.

— Колхозная ферма стоит пустая, — сказал тот, прищурившись. — Стадо угнали, остальное есть. Сепаратор, маслобойка… Я там сторожем работал, закрыл на замок, да еще скобами ворота забил…

— Забираю! — решительно сказал Крайнев.

— Расписку дашь? — заторопился старик. — Только справную, с печатью?

— Немцам будешь показывать? — ухмыльнулся Семен.

— Наши вернутся, спросят! — насупился дед. — Что ж мне, в Сибирь? Старый я…

— Дам расписку! — подтвердил Крайнев. — Гони коров следом! Накормим, отдохнете…

Поздним вечером, когда все распоряжения были сделаны, оставшееся после раздачи имущество сложено в сарае, а на лужке перед деревней мычали коровы, ожидая очереди на дойку, Крайнев устало сидел за столом, ожидая Семена. Хозяин запаздывал, и Настя не отходила от окошка — выглядывала. Наконец отскочила и стала греметь чугунами.

— Мужики просят по корове, — сказал Семен, заходя. — По одной в каждый двор. Собрались на дороге, ждут. Ругаются. У всех винтовки. Что скажешь? Стадо-то ничье…

— Государственное! — возразил Крайнев.

— Где теперь государство? — не согласился Семен.

— Значит, поделить? Тогда почему по одной? Пусть берут всех!

— Столько не прокормить! Одного сена сколько надо! Одна своя, одна новая — в самый раз. А, Ефимыч?

— Завтра! — сухо сказал Крайнев. — Когда уйдут дед с девками. Не то и они захотят… Коров пусть выберут, какие нравятся, но не даром. За трудодни. Оставшихся отвести на ферму, пасти, заготавливать им сено, ухаживать, доить, бить масло… Отрабатывать.

— Если б в колхозе так платили! — ухмыльнулся Семен, поворачиваясь, но Крайнев остановил.

— С сегодняшнего дня деревню по ночам охранять! Выставь посты с обоих концов, пусть сменяются, как устав велит.

Семен выскочил из хаты и вернулся, ухмыляясь.

— Чуть не передрались, кому первому на пост! — сказал, усаживаясь за стол.

— Почему? — удивился Крайнев.

— Коров будут выбирать! Тайком. Тряпочки на рога повяжут.

— Так темно!

— Городской ты, Ефимыч! — вздохнул Семен, разливая самогон. — Не знаешь, что для крестьянина корова! Они на ощупь…

Молча выпили. Настя поставила перед каждым полную миску щей, все набросились на еду. Крайнев заметил, что отец и дочь, несмотря на голод, ели аккуратно: не «сербали», с шумом втягивая щи с ложки, а бесшумно вкладывали ее в рот.

«Странные тут крестьяне, — думал он, старательно орудуя деревянной ложкой. — Говорят по-немецки, читают по-французски… Пушке радуются больше коровы… Разберемся…»

Глава 4

Комендант Города, гауптман Эрвин Краузе проснулся от боли. Огонь полыхал под ребрами справа и жег так, что хотелось выть. В пищеводе скребло, в рот отдавало кислым. Краузе, не открывая глаз, пошарил рукой, нашел на тумбочке сложенный конвертиком пакетик с содой, привычно развернул и высыпал порошок в рот. Запил из стакана, подождал. В животе забурчало, газы расперли желудок, и благословенная отрыжка пришла быстро. Жжение в пищеводе исчезло, но боль под ребрами осталась. Краузе повернулся на левый бок, затем на спину — боль не унималась. Надо было вставать.

Краузе спустил худые ноги на прохладный пол, морщась, натянул армейские галифе. Затем обулся и накинул подтяжки на плечи. Топнул несколько раз, давая знать денщику, что проснулся. Клаус не появился. Краузе сердито заглянул в соседнюю комнатушку — пусто.

«Сбежал к своей русской! — рассердился Краузе. — Наверное, и не ночевал! Погоди, вот отправлю на фронт!..»

Краузе кипятился, прекрасно понимая: ни на какой фронт он Клауса не пошлет. Услужливый берлинский проныра спасает ему жизнь. Без него в этой глуши он получит прободную язву — и капут. До военного госпиталя полдня пути, а в Городе немецких хирургов нет.

«Может, раздобудет сливок?» — подумал Краузе, присаживаясь на кровать. Эта мысль на мгновение облегчила боль. Свежие, жирные сливки — лучшее лекарство от язвы. В этой варварской стране их не умеют делать. Клаус говорил, что русские ставят молоко в погреб, а наутро ложкой собирают вершки. Сливки успевают прокиснуть. Русские называют их «сметана» и очень любят, но от кислых сливок желудок болит еще больше. Приходится пить молоко. Еще помогают сырые яйца. Свежие. Клаус, когда их приносит, уверяет, что только-только из-под курицы. Тогда почему болит живот? Боже, какие чудные взбитые сливки делала Лотта!..

Главной удачей в жизни Эрвин Краузе считал женитьбу. Когда он, молодой гауптман, в восемнадцатом году вернулся с Западного фронта, будущее представлялось безрадостным. Выполняя условия Версальского договора, Германия сокращала армию, тысячи лейтенантов, обер-лейтенантов, гауптманов, майоров оставались без средств к существованию и растерянно толкались на переполненных биржах труда. Некоторые нанимались простыми рабочими к своим бывшим подчиненным, и те покровительственно хлопали по плечам некогда строгих офицеров. Краузе такого не хотел, он проедал последние марки, когда судьба свела его с Лоттой. Она понравилась ему сразу, позже выяснилось, что и он ей. С армейской прямотой Краузе признался в любви и не скрыл своего бедственного положения.

— Я поговорю с отцом! — решила Лотта.

Это прозвучало многообещающе, но Краузе не поверил. Они познакомились с Лоттой в дешевой пивной (позже выяснилось, что Лотта зашла в нее случайно), как мог помочь ему отец бедной девушки? Краузе обещали содействие люди влиятельные, но даже в полицию не сумели устроить.

Следующим утром к подъезду его обшарпанного дома подкатил черный «Кадиллак», и шофер в кожаной тужурке сообщил потрясенному Эрвину, что господин Леманн приглашает господина Краузе в свое поместье. Отставной гауптман облачился в парадный мундир, нацепил ордена и отправился к отцу Лотты.

— Дочь сказала, что любит вас, — без долгих предисловий сказал ему низенький, пухленький Леманн. — Я ей верю.

— Я тоже люблю ее! — поспешил заверить Краузе.

— Похоже на правду, — согласился Леманн, пронзив его цепким взглядом. — Лотта уверила: вы не знали, чья она дочь. Я сомневался, но теперь вижу: она права. Это хорошо характеризует вас, Краузе. Я человек простой, богатства достиг трудом, поэтому ценю в людях честность. Лотта сказала: вы ищете работу. Я могу предложить ее. Но мундир придется снять…

— Я ничего не умею! — смутился Эрвин. — Меня учили воевать…

— Большое поместье — это большое хозяйство. Бывший ротный командир сможет управлять сотней работников. Или я не прав?

Краузе горячо подтвердил, что господин Леманн абсолютно прав, и вне себя от радости побежал разыскивать Лотту. Через месяц они объявили о помолвке, через полгода поженились. Это были счастливые двадцать лет. Появление в Германии фюрера не слишком огорчило Краузе — хватало других забот. Даже с началом польской войны он не озаботился: вермахту хватало молодых, честолюбивых офицеров, а ему шел сорок пятый год. Но перед восточной кампанией о нем вспомнили…

Влияния тестя не хватило, чтоб уберечь Краузе от мобилизации, но престарелый Леманн сумел выпросить зятю место в тыловой части. Он поступил мудро. Дорога на Восток была усеяна могилами поседевших гауптманов, которых Германия забыла в 1920-м и вспомнила, когда фюреру понадобилось пушечное мясо. К счастью, не только оно. Германия захватывала территории и города, ими следовало управлять. В маленькие и большие города хлынули районные и окружные комиссары, все они были питомцами НСДАП. Краузе в партии не состоял, но Город находился в тылу действующей армии, комендантов здесь назначал вермахт…

Грохот сапог оторвал Краузе от воспоминаний. Клаус показался в двери и сделал подобострастный вид.

— Где ты шлялся, болван? — буркнул гауптман. — Подавай умываться!

Клаус исчез и появился с тазиком и кувшином. Он аккуратно наполнил таз подогретой водой, затем сходил за бритвой. Через пять минут умытый и чисто выбритый Краузе застегивал мундир.

— Что на завтрак? — спросил, все еще демонстрируя недовольство. Комендант не должен ждать своего денщика.

— Смею просить господина гауптмана погодить с завтраком, — ответил Клаус. — У ворот дожидается русский. Он просит принять его.

— Я должен делать это натощак? — разозлился Краузе.

— У русского большая корзина с продуктами, — невозмутимо сказал Клаус. — Я видел там яйца, шпиг, коровье масло и глиняный кувшинчик со сливками. Русский уверяет: они свежие.

— Так хорошо знаешь русский язык, что понял это? — все еще сердито сказал гауптман.

— В этом нет нужды. Русский говорит по-немецки…

Сливки были свежими. Краузе понял это сразу. В поместье Леманнов он каждое утро лил в чашку густую белую жидкость и навсегда запомнил, как выглядит только что сепарированное молоко. Вкус русских сливок был такой же: горьковатый, маслянистый. Краузе физически ощущал, как густая жидкость, проходя пищевод, растекается по стенкам желудка, гася боль… Краузе промокнул губы салфеткой и обернулся. Русский и Клаус стояли у порога.

— Гут! — не сдержался гауптман.

Клаус довольно ухмыльнулся, русский вежливо наклонил голову.

— Прошу господина коменданта попробовать другие продукты, — сказал он по-немецки с еле заметным акцентом. — Все свежее, лучшего качества.

— Потом! — махнул рукой Краузе.

Денщик подскочил и забрал корзину. Русский остался. Краузе сделал жест, чтоб подошел ближе. Русский повиновался. Остановившись в двух шагах, он смотрел на коменданта, ожидая, когда хозяин заговорит. Краузе не спеша рассматривал гостя. Русский был молод, не старше тридцати. Выше среднего роста, лицо продолговатое, волевой подбородок. Серые, умные глаза смотрят без страха. Одет как простой селянин, но явно не из их числа. Да и одежда с чужого плеча — рукава полотняной рубахи коротковаты…

— Откуда знаете немецкий? — спросил Краузе (он сам не заметил, как употребил «вы»). — Учили в школе?

— В этом не было нужды. Мой отец немец.

— Вы можете это доказать?

— Только такой документ, — русский достал из кармана штанов потертую бумагу и протянул ее коменданту. Краузе развернул. Машинописная копия с подписью и печатью. На русском.

— Что здесь написано?

— Это приговор, — пояснил гость. — Кернер Эдуард Эрихович, то есть я, приговорен Особым Совещанием СССР к 25 годам лагерей за шпионаж в пользу Германии.

— Вы были нашим шпионом?

— Нет, господин комендант. Я ничем не провинился перед большевиками. Для того чтобы стать шпионом в России, не нужно что-либо делать. Достаточно быть немцем.

«Не врет! — мысленно отметил Краузе. — Это хорошо. Но разобраться следует».

— Клаус! — позвал он. — Пригласи Ланге! — велел, когда денщик показался в двери. — Садитесь, герр Кернер! — предложил гостю. — Так зачем вы пришли?

— В первую очередь показать вам продукцию местных селян, — ответил Кернер, присаживаясь на самый дальний от стола стул. «Знает свое место, — отметил Краузе. — Его хорошо воспитали». — Во-вторых, если продукты понравятся, договориться о поставках.

— Сколько вы можете предложить?

— Я знаю лишь возможности деревни, где сейчас живу. Тридцать килограммов коровьего масла ежедневно, к примеру.

— Тридцать? — изумился Краузе.

— Близ деревни расположена ферма, сотня коров. Удои и жирность молока у русских не такие, как в Германии, зато есть сепаратор и маслобойка.

«Клаусу с большим трудом удается раздобыть немного масла офицерам к завтраку, — лихорадочно размышлял Краузе. — Солдаты едят маргарин. Они будут благословлять меня. Излишки масла можно солить и отправлять в Германию. Жиры в фатерланде по карточкам, а тут такое богатство…»

— Что хотите взамен? — сердито спросил Краузе, заметив, что Кернер внимательно наблюдает за его мимикой.

— Я слышал, господин комендант, немецким командованием установлены твердые закупочные цены…

— Русские не спешат ими воспользоваться! — возразил Краузе.

— Большевики отучили крестьян доверять деньгам. При старой власти в сельской местности была широко развита меновая торговля. Они называли это потребительской кооперацией. Селянин относил в специальный пункт излишки продуктов и получал взамен товары по своему выбору: мыло, соль, спички, ткани, керосин…

— Вы предлагаете организовать нечто подобное? — понял Краузе.

— Именно, господин комендант! Надеюсь, у армии великой Германии накопилось много трофеев. Большевики бежали так быстро! Если вы доверите, я стану посредником в этом обмене. Буду привозить в Город продукты, забирать товары… Сами понимаете, мы можем установить цены, какие наилучшим образом вознаградят нас за труд…

«Проще говоря, он предлагает грабить селян и делиться со мной прибылью, — понял Краузе. — Почему бы и нет? Даже в Германии такое сходит с рук, а здесь Россия…»

— Разумеется, господин комендант будет каждый день получать кувшин свежих сливок, и совершенно бесплатно, — добавил гость, по-своему истолковав молчание гауптмана. — Селяне, приютившие меня, будут счастливы…

— Вы, случайно, не еврей? — не удержался Краузе.

— Кто здесь еврей? — послышался веселый голос, и в комнату вкатился офицер в черной форме — оберштурмфюрер Ланге. Вопреки своей фамилии (Ланге — большой), глава СД Города был мал, зато кругл и подвижен. Его румяное лицо светилось постоянной улыбкой. С такой же улыбкой, вспомнил комендант, Ланге неделю тому назад расстреливал пойманных в Городе коммунистов. При появлении эсэсовца Кернер встал и поклонился.

— Господин комендант имеет в виду меня.

— Не похож! — бросил Ланге и протянул руку. — Документ!

Копию приговора он изучал тщательно (гость понял: эсэсовец знает русский).

— Подлинник! — заключил Ланге, но бумагу не вернул. — Откуда это у вас?

— Вручили в тюрьме. У большевиков так принято.

— Как вы сбежали?

— Нас эвакуировали в Смоленск. Пешком. На колонну налетели немецкие самолеты, заключенные стали разбегаться. Охрана стреляла, но мне повезло…

— Это правда! — подтвердил Ланге, поворачиваясь к Краузе. — Я был там спустя пару дней. Дорога усеяна трупами. Сказали: никто не уцелел!

— Некоторым удалось. Мы ушли вдвоем: я и уголовник по имени Коля.

— Где он?

— В лесу мы разделились. Коля не хотел идти со мной дальше: уголовники не любят политических. Позже я слышал: его убили селяне.

— За что?

— Грабил…

— Правильно сделали, — заключил Ланге. — Чтоб грабить на этой территории, надо спросить разрешения. Почему селяне не тронули вас?

— Я не грабил…

— Но они дали вам одежду, продукты, повозку… Это ваша лошадь привязана к забору?

— Моя, герр офицер! Селяне напуганы и растеряны: одна власть исчезла, новой они опасаются. Я убеждал их, что немцы — культурная нация, что они, в отличие от большевиков, не будут угнетать простых людей. Нужно лишь повиноваться и соблюдать порядок…

— Вы слушали речи Геббельса?

— Нет. Но я предполагал…

— Правильно полагали!

— Словом, они накормили и одели меня. Поручили съездить в город и договориться о сотрудничестве.

— Что вы предложили коменданту?

— Поставку продуктов.

— И только?

— Другое не в моей компетенции.

— Вы слишком долго жили с большевиками! — рассердился Ланге. — Они приучили вас бояться. Вкусно кормить немецких офицеров — это правильно, но мало. Вермахт, сокрушающий большевиков на полях сражений, нуждается в продовольствии. Вокруг города созрели хлеба. Их нужно убрать, обмолотить и привезти на склад. Центнер зерна с каждого засеянного гектара, четыре курицы и сто яиц со двора — обязательные поставки. Остальное можно продавать… Вы хотите быть гражданином Великой Германии?

— Да!

— Берите в свои руки управление заготовками! Вы жили в этой стране, знаете язык, людей, обычаи…

— Мне нужны полномочия.

— Получите!

— Понадобится вооруженная охрана. В лесах скрываются разбитые большевики.

— Наберите в селах достойных людей и приведите в Город. Принесут присягу фюреру, мы дадим им белые повязки с надписью «Полиция» и оружие. Склад забит трофейными винтовками… Разумеется, вы будете нести полную ответственность за тех, кого отберете. Право зваться немцем надо заслужить. Согласны?

— Да, герр офицер!

— Тогда запоминайте! Наш фотограф уехал в округ, но через улицу живет еврей, который делает снимки для документов. Берет дорого, но делает быстро. Мы пока разрешаем. К обеду принесете два фото, получите аусвайс и документ о полномочиях. Через день я жду ваших добровольцев. Потом последуют более подробные инструкции. Идите!

— Слушаюсь!

— Вдруг он шпион? — вздохнул Краузе, когда гость ушел.

— Шпион предъявил бы безукоризненные документы, — хмыкнул Ланге. — Разумеется, с большевистской точки зрения безукоризненные. Мне приходилось их видеть. Русские не умеют шпионить. Они прозевали начало войны, их армии бегут, солдаты и офицеры сдаются в плен. Коммунисты на допросах показывают, что еще несколько лет назад у них была создана отличная система противодействия оккупации страны. Приготовлены склады оружия, амуниции и продовольствия для партизанских отрядов, назначены руководители подполья, проводились учения… Но потом Сталин решил, что это не патриотично — допустить врага на свою территорию. Склады ликвидировали, систему разрушили…

— Но дать полномочия первому встречному…

— Наша армия стоит у Ленинграда и Смоленска. Через месяц-другой война закончится. У нас нет времени. Вы читали приказ о поставках? Чем быстрее хлеб, мясо, молоко и яйца начнут поступать на склады вермахта, тем больше почета будет тем, кто это организовал. Если Кернер нас подведет, мы расстреляем его — только и всего. Вам, Краузе, нет нужды делать карьеру, вас ждет поместье тестя. Мне нужно заслужить расположение командования…

Комендант не ответил.

— Не обижайтесь, Эрвин! — усмехнулся Ланге. — Я человек простой, говорю, что думаю. Кстати, ваш денщик, разбудив меня спозаранок, пообещал отличный завтрак из свежих продуктов. Где они?

— Клаус! — позвал Краузе…

* * *

Кернер-Крайнев, выйдя от коменданта, отвязал вожжи от забора. Часовой у крыльца сделал ему знак, Крайнев достал из корзины, прикрытой соломой, два яйца и отдал их солдату. Часовой тут же разбил носики о приклад, выпил яйца, пустую скорлупу бросил в палисадник. Подмигнул Крайневу.

— Приезжайте чаще!

— Теперь буду! — пообещал Крайнев.

Из дверей выскочил Клаус, сунул Крайневу пустую корзину.

— Данке! — поблагодарил Крайнев.

— Ваш деревенский шнапс — высший класс! — довольно сказал Клаус. — Привозите еще! И шпиг! Мужчине, чтоб быть сильным в любви, надо хорошо питаться! — Он довольно захохотал.

Крайнев попрощался и сел в телегу. На перекрестке он свернул налево, на следующем — направо и остановился у деревянного домика. На потемневшей от времени стене висел плакат, изображавший плутовато прищуренную рожу, вписанную в шестиугольную звезду. Надпись сверху, почему-то на украинском, утверждала: «Жид — це ваш відвічний ворог!» Крайнев заинтересованно подошел. Ниже звезды в трех столбцах текста, как понял Крайнев, скрупулезно перечислялись еврейские грехи, а в самом низу большими буквами подводился итог: «Сталін та жиды — це банда злочинців!» «Еще у них была листовка для красноармейцев: „Бей жида-политрука, рожа просит кирпича!“» — вспомнил Крайнев. Левее плаката в окне домика виднелась самодельная вывеска: «Фото на документы. 1 снимок — 3 рубля или 2 яйца». Крайнев пожал плечами и постучал в окошко. Показалась лохматая, всклокоченная голова, исчезла, спустя мгновение ворота отворились. Крайнев заехал внутрь, бросил вожжи и взял корзину, прикрытую полотном. Спрыгнув на траву, он заметил в огороде молодую женщину с мотыгой. Она с любопытством разглядывала гостя.

— Прошу господина в дом! — сказал фотограф, молодой худощавый еврей.

Крайнев прошел за ним. В большой комнате на одной из стен белел экран из простыни, под ним стоял стул.

— Садитесь! — пригласил хозяин.

— Как вас звать? — спросил Крайнев, проигнорировав приглашение.

— Давид…

— Меня — Эдуард. Я не могу сниматься в этом рядне, Давид, у меня будут серьезные документы. Нужна рубашка и костюм. Могу купить, если есть лишний. Заплачу рублями или продуктами. Есть сало, масло, яйца…

— Минуточку!

Давид исчез и скоро появился с женщиной, замеченной Крайневым в огороде.

— Вот, Соня! — робко сказал Давид, пропуская женщину вперед. — Товарища интересует костюм…

— Покажите продукты! — строго сказала Соня.

Крайнев поставил корзину на стол, откинул полотно. Соня наклонилась и некоторое время тщательно рассматривала продукты, затем понюхала их.

— Яйца свежие?

Крайнев взял одно яйцо, разбил носик о спинку стула, отломил скорлупу.

— Пробуйте!

Соня поднесла яйцо ко рту. Давид смотрел на нее жадным взглядом. Соня отпила немного и передала яйцо ему. Давид высосал содержимое в один миг. Соня прошла за ширму и скоро вернулась с черным строгим костюмом в руках.

— Как раз на вас! Два раза надели. Пятьсот рублей!

— Разрешите примерить?

Крайнев взял костюм и скрылся за ширмой. Подскочивший Давид дал ему чистую белую рубашку с мягким воротничком, галстук. Крайнев переоделся. В комплекте к костюму шли не брюки, а галифе из черного плотного габардина. Соня оказалась права — костюм будто на него шили. Крайнев вышел в комнату, покрасовался перед зеркалом.

— Беру! Сколько за все?

— Семьсот!

Крайнев достал из кармана пачку сотенных купюр, отсчитал семь листов.

— А продукты? — растерянно спросил Давид.

— Продукты отдаю так. При условии, что накормите обедом. Проголодался…

Полчаса спустя они втроем сидели за столом и хлебали горячий борщ. На второе Соня подала яичницу с салом, хозяева смотрели на нее так жадно, что Крайнев взял себе совсем немного. Ели по-городскому — из тарелок, с приборами. Самогон Крайнев разливал по хрустальным стопкам.

— Вы странный человек, — сказала Соня, ставя перед ним стакан с компотом. — Получаете от немцев важный документ, а не гнушаетесь сидеть за одним столом с евреями. И не просто сидеть, а кормить их. Видели плакат? Немец повесил! Запретил снимать…

— Соня! — застонал Давид.

— Пусть говорит! — успокоил его Крайнев. — Я отвечу вам, Соня. Евреи не сделали мне ничего плохого.

— Они и немцам не сделали!

— Немцы с этим не согласны.

— Мы с ними тоже!

Давид вцепился себе в волосы. Крайнев рассмеялся. Затем достал из кармана кисет, набил трубку.

— Невеста вышивала? — спросила Соня, с любопытством рассматривая красивый кисет.

— Просто знакомая.

— Знакомым так не вышивают! — не согласилась Соня. — Могу я спросить?

— Разумеется.

— Чем будете заниматься у немцев?

— Заготовкой продуктов.

— Работники нужны?

— Хорошие.

— Мы будем хорошо работать!

— Так у вас есть дело! — сказал Крайнев, выпуская дым. — Два яйца за снимок…

— Никто не фотографируется! — сердито сказала Соня. — Дорого! Голодаем…

— Снизьте цену.

— Немец запретил! Тот самый, что вешал плакат. Это фотограф, он берет яйцо за снимок, а нам велел брать два. Цену снижать нельзя, поэтому все снимаются у немца. К нам приходят, когда он уезжает в округ. Приходят редко — люди предпочитают подождать день-другой. Вы сегодня первый и, наверное, единственный клиент.

«Классический пример недобросовестной конкуренции! — подумал Крайнев. — С антисемитским душком…»

— Что умеете делать, кроме фото? — спросил.

— Я окончила мединститут, стажировалась как хирург, — печально сказала Соня. — Диплом получить не успела.

— Почему не работаете в больнице?

— Немцы запрещают евреям лечить! Даже к пленным не пустили!

— Здесь есть пленные? — удивился Крайнев.

— Лагерь в совхозном дворе за городом… — вмешался Давид. — Человек двести.

— Уже меньше, — вздохнула Соня. — Их почти не кормят и совсем не лечат. Там было много раненых. Недалеко от Города шел бой на дороге, там их взяли…

Крайнев молча докурил, встал. Давид сбегал в чулан, принес слегка влажные снимки. Крайнев сунул их в карман.

— Присмотрите за конем! — попросил, выходя во двор.

Соня вышла проводить.

— Спешите? — спросила за порогом.

Крайнев бросил взгляд на часы:

— Нет.

— Тогда расскажу. Немцы, заняв город, нашли и арестовали несколько коммунистов. Затем согнали жителей на стадион — смотреть на расстрел. Рядом с коммунистами поставили Яшу…

— Кого?

— Яшу Соркина. Наш городской дурачок. Его отец рисовал на щитах афиши к кинофильмам, а Яша разносил их по городу. Он высокий, сильный, только ум как у трехлетнего. Все время улыбался. Встретишь, спросишь: «Яша, фильм хороший?» — «Ха-а-роший!» — отвечает. У него все были «хорошие»… Безобидный дурачок, его даже дети не трогали. Он стоял у стенки рядом с коммунистами и улыбался — не понимал, что происходит. Немец в черном мундире заулыбался в ответ и скомандовал…

Крайнев молча пошел к калитке, Соня не отставала.

— Чей это костюм? — спросил Крайнев, берясь за щеколду.

— Мужа.

— А Давид?

— Это мой брат, младший. Ему только девятнадцать. После школы окончил курсы, работал в быткомбинате фотографом. Когда все ушли, забрал аппаратуру и материалы домой, все равно бы растащили. Здесь такое было! Магазины грабили, из учреждений мебель выносили… Власти-то нет… Немцы, как пришли, велели все вернуть. Кто не подчинится, угрожали расстрелять. Мы не подчинились.

— Где ваш муж?

— В армии. Мы учились вместе, только он на два курса старше. Военврач третьего ранга. Поженились перед войной, через неделю его мобилизовали… — Соня смотрела на него умоляюще.

— Я вернусь через час, — сказал Крайнев, открывая калитку. — К этому времени все вещи должны лежать в телеге, а вы — сидеть рядом. — Ничего громоздкого с собой не брать — одежда, обувь, ценности. Возьмите медицинские инструменты и лекарства, фотоаппарат и материалы…

Соня встала на цыпочки и поцеловала его в губы.

Глава 5

Танк полз прямо на него. Саломатин отчетливо видел смотровую щель механика-водителя, содранную ударом снаряда краску на корпусе под башней, блестящие стальные траки. С траков летели вперед комья земли. Рева мотора, грохота выстрелов и лязга гусениц он не слышал.

«Оглох! — понял Саломатин. — Контузило…»

Он хотел откатиться с пути движения танка, но тело не повиновалось. Он рванулся изо всех сил, но остался недвижим. Танк тем временем подполз совсем близко, нижняя кромка днища проплыла над лицом Саломатина, и стальная махина закрыла для него свет. Стало совсем темно. Саломатин ждал, что танк пройдет дальше, и он снова увидит небо. Но над ним по-прежнему было темно — танк остановился. Саломатин явственно ощущал запах бензина, жар, исходящий от двигателя. Жар становился все сильней, вот уже все тело его охватил огонь. Саломатин замычал, пытаясь стронуть с места отказавшееся повиноваться тело, и ощутил на своем лбу прохладную ладонь.

— Лихоманка у вас, таварыш камандир…

Саломатин узнал голос Артимени, вестового. Открыл глаза — над ним по-прежнему было темно. Он с усилием поднял руку — ладонь ощутила прохладный металл. Это не танк. Сеялка. Единственное укрытие от солнца и дождя на совхозном дворе. Под ее железным днищем вчера прятались трое раненых. Остался он один.

Саломатин скосил взгляд. В рассветном полумраке были видны лежавшие прямо на земле тела спящих бойцов. Это мехдвор. Плен…

Артименя исчез и вскоре появился с пилоткой в руках. В пилотке была вода — холодная, с явственным запахом бензина и солидола. Воду пленные берут из большого бака, предназначенного для технических нужд. До войны его использовали для мойки техники. Другой воды здесь нет…

Артименя поднес край пилотки к губам Саломатина, дал ему глотнуть, затем зачерпнул воду рукой и щедро омыл Саломатину лицо и грудь. Стало легче. Саломатин тихо поблагодарил, Артименя вздохнул и пристроился рядом — досыпать. Саломатину не спалось. Шея ныла, но рану уже не рвало и не дергало, как несколько дней назад. Просто горело огнем, и это было хуже всего. День-другой — и его погрузят в телегу. В полукилометре от мехдвора есть старый скотомогильник, трупы возят туда. Когда дно заполняется, немцы заставляют присыпать ряд землей — чтоб не так воняло. Иногда трупы лежат незасыпанными неделю. Семь дней он будет смотреть застывшими глазами в небо. Или глаза выклюют птицы? Надо будет попросить бойцов, чтоб кинули лицом вниз…

Первых убитых их полк оставил на пути к Городу. Погибших было так много, что никому в голову не пришло хоронить. Бросили на дороге, как и сгоревшие грузовики. После того как налетевшие пикировщики вкупе с истребителями в пять минут разгромили колонну, Саломатин оказался старшим по должности. Командир полка, начальник штаба, комбаты один и два — все погибли вместе с большей частью полка прямо в машинах. Саломатина более всего поразили убитые бойцы, сидевшие плечом к плечу в кузовах грузовиков. Прошитые очередями авиационных пулеметов, они ничего не успели понять. Саломатин увел уцелевших бойцов в лес и там пересчитал: четыреста тридцать семь человек. Из них три молоденьких лейтенанта, военврач, пожилая женщина из мобилизованных, интендант третьего ранга Брагин. Интендант и вывел их к полковому складу боеприпасов — они не доехали каких-то пять километров. У склада их ждала батарея трехдюймовок под командованием пожилого седоусого капитана. Он сумрачно выслушал рассказ Саломатина.

— Будем воевать? — спросил сердито. — Или по домам?

— Воевать! — жестко отрезал старший лейтенант.

— Снаряды только шрапнельные. Танк не возьмет, даже при трубке на «гранату». Заряд-то пороховой…

— Будем стрелять по пехоте…

Саломатин кипел от злости и жажды мщения. Гибель большей части полка поразила его не столько своей бессмысленностью, но какой-то неправильностью. Погибнуть в бою — это понятно и объяснимо. Но когда тебя, как куропатку, расстреливает сверху неуязвимый враг… Было обидно до слез: на своей земле они пробирались лесами, как воры, а наглый враг катил по дорогам. Что ж… Он, комбат-три, выполнит боевую задачу полка: перережет дорогу, ведущую в тыл обороняющейся Красной Армии, оседлает ее и задержит продвижение противника на два-три дня. После чего можно уходить на соединение со своими частями…

Он сам выбрал позицию. Та, что была определена штабом полка на карте, оказалась на открытом месте, поредевшего батальона не хватало, чтобы прикрыть столь протяженный участок. На новой позиции удлинялось плечо подвоза боеприпасов, но батальону их требовалось меньше, чем полку. Каждый солдат взял на плечо по ящику с патронами, для снарядов мобилизовали в деревне несколько телег — доставили! Зато позиция у сонной речушки была хороша. Подумав, Саломатин не стал взрывать мост: немцы сразу заподозрят неладное и станут прочесывать окрестности. Удар должен быть внезапным. Пусть только выедут на дорогу! У них были самолеты, у нас — шрапнель…

К полудню успели отрыть окопы, а разведка привела к нему задержанных на том берегу реки инкассатора и сопровождавшего его бойца с повозкой. Оба следовали из Города. Саломатин проверил документы и разрешил им держать путь дальше.

— Можно с вами?! — попросился инкассатор. — На телеге мы далеко не уйдем, у немцев машины. Вас здесь много, со мной деньги… Я умею стрелять!

Саломатин разрешил, и инкассатор побежал занимать место в цепи. Сумку с деньгами он прихватил с собой. Пожилого бойца с повозкой взял под свое покровительство интендант Брагин, на ней они до вечера возили боеприпасы со склада.

Колонна грузовиков появилась на следующий день. Сначала прикатила разведка на мотоциклах. У реки она остановилась, немцы деловито обследовали мост, убедились, что не заминирован, и один мотоцикл затарахтел обратно. Остальные рванули по дороге. Старой вырубкой они не заинтересовались (Саломатин лично проверял маскировку окопов) и скоро скрылись за лесом. Только затем на том берегу появились грузовики. Огромные, тупорылые, они осторожно подъезжали к мосту, медленно переваливали через него и вновь выстраивались на дороге. Некоторые тащили за собой легкие противотанковые пушки. Грузовиков было много, Саломатин насчитал десяток на этой стороне, а к мосту подъезжали еще и еще… Надо было открывать огонь — передние машины уходили из сектора обстрела. И он скомандовал…

Артиллерия не подвела. Накануне она провела пристрелку и ударила точно по реперам. Облачка разрывов раскрылись над брезентовыми кузовами, осыпав немцев градом каленой шрапнели. Трехдюймовки били еще и еще… Три «максима» плотными строчками прочертили борта грузовиков, добивая тех, кому не досталось шрапнели. Немногие уцелевшие немцы соскакивали на дорогу и попадали под дружный огонь винтовок.

«Так вам! — зло шептал Саломатин, наблюдая, как валятся в пыль фигуры в мышиных мундирах. — Получите! Земли нашей захотелось? Жрите!..»

Немцы на той стороне сориентировались мгновенно. Батальон Саломатина еще добивал последних врагов, когда из-за реки прилетели снаряды. Следом застрочили пулеметы. Трехдюймовки перенесли огонь за реку, и скоро огонь ослабел, затем и вовсе стих. Шрапнель делала свое беспощадное дело. Из-за реки послышался гул моторов — враг отступал. Высланная комбатом разведка это подтвердила. Сколько они положили за рекой, узнать не удалось — немцы унесли как раненых, так и мертвых. Зато на дороге перед вырубкой осталось одиннадцать тупорылых «манов», в кузове каждого — с полсотни трупов. За гибель товарищей батальон рассчитался сполна. Саломатин велел собрать оружие убитых. У леса выросла гора винтовок, автоматов, красноармейцы принесли два десятка ручных пулеметов. Саломатин обрадовался и до вечера осваивал с отобранными бойцами трофейное оружие. Огневая мощь батальона в результате возросла многократно. Он еще не догадывался, что все это напрасно… Захваченные пушки пришлось взорвать — к ним не было снарядов. Бойцы разжились трофеями: часами, губными гармошками, едой и выпивкой. Саломатин потратил вечер, проверяя, чтоб не перепились на радостях. Но веселиться не мешал. После расстрела полка у красноармейцев был подавленный вид, скоротечный бой на дороге окрылил всех. Даже похороны бойцов, погибших от скоротечного немецкого артналета, не остудили общую радость. У костров пели песни, играли на губных гармошках и даже пытались плясать.

Пленных не было, немцы не сдавались. Даже легкораненые воевали до конца, стреляя из-за колес, их пришлось добивать. Раненных тяжело Саломатин велел оттащить на тот берег и оставить — свои подберут. Военврач настояла, чтоб каждого предварительно перевязали. Среди трофеев оказались йод, бинты и вата, поэтому Саломатин не препятствовал. Он запомнил, с каким сосредоточенным видом врач обрабатывала раны немцев, а те благодарно шептали: «Данке!» По-настоящему немцы отблагодарили врача на следующий день, когда расстреляли ее вместе с ранеными…

Тяжелораненых надо было добить. Или оставить на своей стороне. Они поведали своим то, что упустила разведка на мотоциклах. Чистоплюйство его подвело. Это война… Батальону следовало уйти в тот же вечер. За спиной лес, раствориться в нем не составило бы труда. Но у них так хорошо получился первый бой… А приказ держаться два-три дня?..

Разрывы разбудили их на рассвете — разведка прозевала сосредоточение немцев. В этот раз это били не малокалиберные пушки, а тяжелые орудия — враг их зауважал. Пока они прятались от снарядов в окопчиках, реку форсировали танки и развернулись на лугу… Саломатин видел, как артиллеристы повернули трехдюймовки и били по танкам прямой наводкой. Те содрогались от попаданий, но упорно ползли вперед. Саломатин хотел отдать приказ отступать, но в этот момент пуля ударила его в шею…

Очнулся он уже на дороге. Двое бойцов, в том числе верный Артименя, держали его под руки. Болела шея, гимнастерка слева была залита кровью, Саломатина шатало, но он постарался стоять самостоятельно. Вокруг были немцы, они держали их на прицеле. Ждали. Скоро Саломатин понял, кого. Объезжая разбитые машины, к пленным подкатила легковая машина. Из нее вышел высокий седой генерал. Саломатин узнал его.

— Кто командир? — спросил генерал, обращаясь к пленным.

— Я! — ответил Саломатин, стараясь не упасть. Ему это удалось.

— Говорите по-немецки? — удивился генерал. — Хорошо. — Он шагнул ближе, всмотрелся, но, как понял Саломатин, не узнал. — Ваше имя, звание?

— Старший лейтенант Василий Саломатин.

— Всего лишь обер-лейтенант? — вновь удивился немец. — Сколько у вас было людей, герр Саломатин?

— Четыреста тридцать семь… И батарея пушек.

— Мне доложили, что дорогу оседлал по меньшей мере полк! — генерал бросил уничтожающий взгляд на сопровождавшего его тучного полковника. Тот побагровел. — Какой у вас был приказ? — повернулся генерал к Саломатину.

Старший лейтенант хотел промолчать, но почему-то не смог:

— Остановить продвижение противника на два-три дня.

— Вы выполнили его! К тому же проявили гуманность в отношении раненых немецких солдат. Это делает вам честь! Немцы — культурная нация, мы ответим тем же. Вам окажут необходимую медицинскую помощь…

Генерал уехал, но приказ его подействовал: Саломатина и других раненых перевязали. Затем отвели на этот мехдвор. «Их гуманизм в том, чтобы заставить умирать долго и в муках! — подумал Саломатин, наблюдая из-под сеялки за редеющим сумраком. — Лучше б пристрелили сразу! Сволочи!..»

Когда рассвело совсем, Артименя вытащил командира наружу и прислонил спиной к сеялке. Так велел Саломатин. При виде командира люди вспоминали, что они бойцы. Вчера чуть не случилась драка из-за еды — кучки кормовой свеклы, сваленной немцами прямо на землю. У Саломатина еще достало силы крикнуть… Свеклу разрезали на куски заточенной о камень полоской железа, поделили по справедливости. Бойцы, ворча, забирали свою долю. Старший лейтенант поймал на себе несколько ненавидящих взглядов. Сегодня он уже не сможет прикрикнуть, Артименя и несколько поддерживавших его сержантов не справятся. От голода люди звереют. Может, немцы добиваются этого? Будут смотреть, как они передушат друг друга?

Пленные проснулись, потянулись к баку с водой — пить и умываться. Несколько человек остались лежать: мертвые или доходяги, как он. Саломатин попросил Артименю проверить. Тот скоро вернулся — за ночь умерло двое. Трое, как и Саломатин, были совсем плохи. «Всего восемьдесят два живых, — мысленно подвел итог Саломатин. — Завтра останется семьдесят девять. Пригнали сто тридцать шесть. Пятьдесят четыре человека за три недели…»

Напившись, пленные рассаживались на земле, ловя ласковые утренние лучи. Через час-другой будут искать хоть краешек тени — солнце в этом году немилосердное. Люди молчали: обо всем переговорено за эти дни, все слова сказаны. К тому же надо беречь силы. Еду привезут не раньше полудня… Саломатин прислонился головой к прохладному металлу сеялки…

Два года назад он носил две «шпалы» в петлице и командовал стрелковым батальоном. «Шпалы» были новенькими, Саломатина произвели в майоры прямо из старших лейтенантов. Нещадно прополотая НКВД Красная Армия нуждалась в командирах, люди росли в званиях и должностях, перешагивая сразу через две-три ступеньки. 17 сентября дивизия Саломатина перешла границу с Польшей. Поляки почти не стреляли. Дивизия дошла до Буга и встала на левом берегу. На той стороне были немцы. Саломатина вызвали к комдиву.

— В личном деле написано, что знаешь немецкий, — сказал тот. — В самом деле?

— Когда родители умерли, воспитывался в семье немца, — ответил Саломатин и добавил, заметив поднявшиеся домиком брови комдива: — В Саратове. Немец сапожником был…

— Будешь переводить! — велел комдив.

Саломатин перешел мост и договорился о встрече. Она состоялась на следующий день. С нашей стороны был командующий армией, с немецкой — тот самый седой генерал, не узнавший Саломатина на дороге из Города. Генералы жали друг другу руки, улыбались. Скалили зубы и сопровождавшие немца офицеры. Улыбки были искренние — немцев переполняла радость. Они были счастливы, что завоевали большую страну всего за три недели и малой кровью. Русские в отличие от поляков не были врагами — фюрер заключил с ними пакт о ненападении. Командарм пригласил немцев на свой берег, где их провели в расположение одной из дивизий, познакомили с офицерами и солдатами, показали технику. Затем пригласили за стол. Интенданты командарма расстарались: столы были накрыты белоснежными скатертями, густо уставлены блюдами с жареным и вареным мясом, овощами, бутылками с водкой… Командарм, как и Саломатин, был из назначенцев, армию получил после полка и упивался своей властью. Саломатину почти ничего не удалось попробовать — переводил. Тост за фюрера — тост за Сталина, тост за победоносную немецкую армию — тост за не менее победоносную Красную… Пили за офицеров и солдат, их оружие, стойкость, храбрость, дисциплинированность… Чем далее, тем более запутанными и витиеватыми становились тосты, запомнить и перевести их точно было невероятно сложно, Саломатин и не старался. Любое слово немцы и наши встречали дружным ревом и звоном фужеров. Скоро немцы надрались так, что не смогли на своих ногах уйти. Саломатин сбегал через мост, договорился, и дежурный немецкий офицер прислал несколько машин.

Немцам прием чрезвычайно понравился, они не захотели оставаться в долгу и назавтра пригласили к себе. Немецкий генерал, видимо, решил превзойти русских — гостям показали все. Танки, пушки, пулеметы, кургузые, неуклюжие автоматы… Возле высокого бронетранспортера на полугусеничном ходу немецкий генерал сам давал пояснения.

— Новейшая разработка, секретный проект, — переводил Саломатин. — Как вы знаете, господа, мы воюем стремительно. Танки прорывают фронт, следом движется пехота. Но пехота едет на простых грузовиках, она уязвима от стрелкового оружия. В «ханомаге» ее защищает броня, а бронетранспортер вооружен пулеметом «МГ» на турели. «Ханомаг» может идти в наступление даже без поддержки танков! Пока таких машин единицы, но через пару лет будут тысячи…

Бронетранспортер не заинтересовал командарма, но Саломатин, воспользовавшись минутой (с немецкой стороны был переводчик), осмотрел машину. Немецкий генерал не врал — бронетранспортер выглядел мощно. В Красной Армии о таких машинах не слышали. Саломатин представил, как на его батальон движется эта черная громада и немцы из-за брони спокойно расстреливают его солдат…

Немцы не ударили лицом в грязь и на банкете — столы ломились. В этот раз надирались русские — не они несли ответственность за порядок на правом берегу. Немцы не отставали. Перед банкетом гостям ненавязчиво показали несколько палаток с чистыми койками и сказали: любой русский офицер по желанию может переночевать здесь. Предложение понравилось. Оба генерала к вечеру покинули шумное общество, оставшиеся за столом к ночи перепились — как немцы, так и русские. Все разбрелись по своим палаткам. Саломатин, и в этот вечер оставшийся трезвым, к полуночи вышел якобы по нужде и прошелся к мосту. Часовых не было. Немецкие солдаты в праздновании победы не отставали от офицеров, кого им было бояться? Польша лежала поверженная, русские оказались отличными парнями, на несколько километров вокруг стояли войска… Саломатин запрыгнул в «ханомаг», стоявший у самого моста, завел мотор и на тихом ходу перебрался на свой берег. Там он отогнал бронетранспортер на несколько километров от реки, укрыл в лесу и тихонько вернулся в палатку на немецкой стороне.

Утром их разбудили крики. Выползавшие из палаток похмельные красные командиры недоуменно глядели на эту суету. Приехал немецкий генерал, затем, видимо, извещенный через посыльного, русский командарм. Красных командиров довольно невежливо пересчитали — все были на месте. Немецкий генерал, не стесняясь, орал на своих офицеров, те стояли с помятыми лицами, туго соображая, чего от них хотят.

— Кто мог угнать «ханомаг»? — бушевал генерал. — Кто?

Немецкие офицеры молчали.

— Если господин генерал позволит… — встрял Саломатин.

Генерал глянул на него волком, но смолчал — майор Красной Армии ему не подчинялся.

— В окружающих нас лесах прячутся остатки разбитой польской армии, — как ни в чем не бывало продолжил Саломатин. — Три дня назад нашу часть обстреляли, были потери. Думаю, диверсия — их рук дело.

Немец сердито захлопал глазами и кивнул. За неимением других виноватых, поляки годились. Русская делегация вернулась к себе недовольная — не оправдалась надежда на опохмел, немцы после случившегося глядели на гостей хмуро. Прощались холодно. Командарм, садясь в машину, ругал поляков и обещал накрутить им хвост…

Два часа спустя Саломатин стоял перед ним навытяжку, и командарм орал на него, стуча по столу кулаком:

— Сукин сын! Провокатор! Из-за тебя войну могли начать! Под трибунал пойдешь! О чем ты думал?!

— О Родине думал! — ответил Саломатин…

Командарм умолк. Саломатина посадили под арест, а через пару дней в часть приехала целая делегация из офицеров и штатских, Саломатин показал им «ханомаг», рассказал о бронетранспортере все, что знал.

— Угнал бы по заданию, ходил бы с орденом! — сказал ему пожилой штатский, как было видно по всему, главный в делегации. — Но раз сам… Командарм твой лютует — с немцами поссорились. Терпи, казак! Замолвлю словечко…

Трибунала не случилось, но Саломатина разжаловали обратно в старшие лейтенанты и перевели из строевой дивизии в учебный полк — готовить новобранцев. Там он и проторчал до начала войны. Он не жалел о содеянном. В СССР каждый школьник знал: война с фашистской Германией неизбежна. Саломатин считал, что сделал нужное дело. Родина не отблагодарила — ладно! Могли и расстрелять под горячую руку. В душе он надеялся, что рисковал не зря: наши инженеры быстро создадут оружие, подобное «ханомагу». Сейчас не тридцатые годы, новая техника идет в войска потоком. Вздумай немцы напасть на СССР, их встретят на границе тысячи бронированных машин, ослепят огнем, раздавят гусеницами и погонят до самого Берлина! Возможно, тогда о нем вспомнят. Ордена ему не надо, вернули бы батальон!

По злой насмешке судьбы, батальон ему вернули немцы. После огромных потерь в приграничных боях Красная Армия спешно формировала новые полки и дивизии. Опытных командиров не хватало, а Саломатин успел повоевать, если, конечно, считать освободительный поход в Западную Белоруссию войной.

— Покажешь себя в бою — вернут звание, как дали батальон, — сказал ему комдив. — Сам похлопочу!

Вот Саломатин и показал… Немцы разгромили батальон в считаные минуты. Со слов попавших в плен солдат Саломатин ясно представлял, что произошло в тот день. После его ранения командование пытался взять на себя Брагин, но и его ранило. Пожилой солдат-обозник погрузил интенданта в телегу и увез. Оставшийся без управления батальон превратился в толпу. Многие пытались бежать, но немцы огнем орудий отсекли беглецов от леса, а затем спокойно перестреляли и раздавили гусеницами тех, кто пытался сопротивляться. Если кто и спасся в лесу, то благодаря артиллеристам, которые стреляли до последнего…

Пронзительно заскрипели ворота мехдвора, и Саломатин удивленно поднял голову — до полудня еще далеко. Но это была не телега со свеклой. Вошли десятка два немецких солдат во главе с лейтенантом. Офицер, сердито крича, заставил пленных выстроиться у забора. Саломатина и еще двух доходяг, которые не могли стоять, подтащили и прислонили к теплым доскам. Закончив построение, немцы взяли бойцов на прицел.

«Расстреляют! — понял Саломатин. — Ну и правильно! Что мучиться…»

Похоже, и остальные пленные думали так же: никто не дернулся, не закричал. Стояли, хмуро поглядывая в нацеленные в них дула винтовок. Но немцы не стреляли. Появились два немецких офицера. Один, худой и высокий, был одет в обычную форму, другой, маленький и круглый, — в черную. Немцев сопровождал штатский. Этот одет был по-нашему: в черные галифе, заправленные в сапоги, пиджак и рубашку с галстуком. Высокий, крепко сбитый, самоуверенный. Офицеры и штатский стали напротив пленных. Немцы заложили руки за спину, русский оставил их по швам.

— Стоять тихо и слушать господина коменданта! — выкрикнул русский, и Саломатин сразу понял — гнида! Предатель… «Гнида» поклонилась высокому немцу, тот в ответ небрежно кивнул.

— Немецкое командование отправляет вас на сельскохозяйственные работы, — стал переводить русский лающую речь немца. — Вы поступаете в распоряжение уполномоченного по заготовкам господина Кернера, то есть меня, — уточнил «гнида». — Все обязаны беспрекословно повиноваться и выполнять мои распоряжения. Понятно?

Строй молчал.

— Добавлю, — выступил вперед кругленький эсэсовец. Он говорил по-русски с сильным акцентом. — Уполномоченному Кернеру и его людям даны самые широкие полномочия в обращении с пленными красноармейцами и командирами. Вплоть до расстрела.

Кернер приосанился и выступил вперед.

— Будете хорошо работать, получите хорошее питание, — сказал он небрежно. — Это в ваших же интересах. Не то сдохнете здесь — и все дела. Ясно?

Ему никто не ответил, и «гнида» посмотрел на коменданта. Тот кивнул. Уполномоченный повернулся к воротам и сделал знак. Во двор въехала телега, груженная большими бидонами и корзинами. Телегу сопровождали хмурые дядьки с белыми повязками на рукавах полотняных рубах. На плече у каждого висела винтовка.

— Нам предстоит долгий путь, поэтому всех покормят, — сказал уполномоченный. — По прибытии на место накормят еще. Это аванс…

Последние слова Кернера потонули в гуле голосов. Пленные, увидевшие корзины и услыхавшие про еду, не смогли сдержаться. Гул нарастал, строй стал колебаться. Кернер сдернул с плеча ближайшего дядьки винтовку, передернул затвор и выстрелил в воздух. Во дворе мгновенно затихло.

— Смирно стоять! — зло крикнул «гнида», потрясая винтовкой. — Всех накормим. Кто не подчинится — застрелю! Ясно?

Ему не ответили, но строй выровнялся. Двое дядек подтащили корзину, там лежали толстые ломти хлеба. Хлеба бойцы Саломатина не видели уже месяц, при виде его строй дрогнул, но тут же застыл под бешеным взглядом уполномоченного. Дядьки молча совали в руки каждому по ломтю, бойцы тут же впивались зубами в душистую черную мякоть. Торопливо набивали рот в надежде получить еще, когда корзину понесут обратно, давились, кашляли. Другие дядьки в ответ на это черпали из бидона кружками, давали запить.

— Вы даете им молоко? — изумился эсэсовец, заглянув в бидон. Он перешел на немецкий.

— Это обрат, — пояснил Кернер тоже на немецком, — получается при отделении сливок из молока. Обычно его дают телятам, но у нас нет столько молодняка, выливаем. Хотите попробовать?

Эсэсовец засмеялся и покачал головой.

— Однако вы хорошо их кормите, — заметил он, когда дядьки сняли вторую корзину с воза.

— Им предстоит пройти двадцать километров, а у меня только две телеги.

— Пристрелите отставших — и дело с концом!

— В деревне каждые руки на счету, большевики успели мобилизовать молодежь…

— То-то вы увели из Города двух молодых евреев, — лукаво улыбнулся эсэсовец. — Я все знаю, Кернер, учтите!

— Разве плохо, если евреи работают на Германию? — пожал плечами уполномоченный. — Они жаловались, что здесь им нет применения. Могу забрать остальных.

— Остальные — старики, женщины и дети, — махнул рукой эсэсовец. — Хватит с вас пленных. Кстати, ловко стреляете! Где учились? В армии?

— Большевики не призывали в армию лиц с высшим образованием. В школе была обязательная военная подготовка. Каждый молодой русский умеет стрелять.

— Однако это им не слишком помогло! — ухмыльнулся эсэсовец…

Когда немцы ушли, в том числе солдаты, строй пленных сразу рассыпался. Бойцы сидели на земле, жевали, пили из кружек. Саломатину тоже сунули в руку ломоть хлеба, но он просто держал его — есть ему не хотелось. Уполномоченный, проходя, внимательно посмотрел на него и что-то сказал одному из дядек. Тот подошел с кружкой.

— Выпей, сынок!

На раскрытой ладони дядьки лежала белая таблетка. «Что это?» — хотел спросить комбат, но промолчал. Какая разница, что? Он положил таблетку на сухой язык, запил из кружки. И только затем ощутил вкус — в кружке было молоко! Прохладное, свежее, вкусное… Он жадно допил и стал жевать хлеб. Мякиш был тоже свежим — хлеб испекли утром. Он не заметил, как съел все — до последней крошки. Хмурый дядька сунул ему второй ломоть, в другую руку дал полную кружку. Саломатин доедал, когда рядом очутился Артименя.

— Таварыш камандир, таварыш камандир… — вестовой плакал.

— Что ты? — удивился Саломатин.

— Молоко… Забыв, якое яно… И хлеб… Дай бог гэтым людям…

Саломатин отдал ему остаток ломтя. Артименя с жадностью сжевал хлеб, затем допил остатки командирского молока.

— Помоги встать! — попросил Саломатин.

С помощью Артимени ему это удалось. Он даже не шатался. Заметив это, с земли стали подниматься бойцы. Постепенно во дворе стало тихо.

— Стройся! — тихо приказал комбат, но все услышали. — В колонну по четыре, повзводно!

Спустя минуту в мехдворе стоял строй. Бойцы в грязной, изорванной форме, истощенные, с обожженными на солнце лицами. Многие босые. Но это была воинская часть, его батальон…

— По улицам идти весело! — велел Саломатин. — Пусть видят…

Он не пояснил, кто и что должен увидеть, но все поняли.

— Шагом марш!

Батальон прошел мимо него, бойцы без команды повернули голову в его сторону, Саломатин едва удержался от слез. Батальон отдавал честь умирающему командиру. Он остается здесь — доходяги никому не нужны. Кернер последует совету эсэсовца, и его пристрелят. Что ж…

Когда последний красноармеец прошел мимо, Саломатин пошатнулся и прислонился к забору. Внезапно подскочили дядьки, легко подняли исхудавшее тело старшего лейтенанта и, к его удивлению, погрузили в телегу. Здесь лежали и другие доходяги. Краем глаза Саломатин видел, как дядьки все так же деловито кладут в другую телегу тела умерших бойцов, прикрывают их соломой и ставят поверх корзины… Происходило что-то странное и непонятное.

Телега тронулась. Саломатин лежал на мягкой соломе, но все равно каждая кочка отзывалась болью в ране. Он оперся на руки и привалился спиной к борту. Стало легче. Колонна пленных вошла в город и зашлепала по главной улице. Этой дорогой их вели сюда к мучительной смерти, теперь они возвращались. К удивлению комбата, уполномоченный не шагал во главе строя, а держался позади, рядом с вооруженными дядьками. Бойцы шли через город как бы без конвоя. Посреди улицы. Редкие прохожие жались к заборам, в окнах мелькали любопытные лица. Они прошли мимо бывшего здания райкома партии, над которым теперь реял флаг со свастикой. Солдатские ботинки громко стучали по булыжной мостовой. Постепенно стук стал сменяться шарканьем, колонна замедлила ход. Уполномоченный побежал вперед, что-то крикнул, бойцы пошли живее. Город скоро кончился, колонна миновала немецкое охранение на окраине (солдаты проводили ее любопытными взглядами) и потащилась по пыльной грунтовой дороге. Люди шли все медленнее, несмотря на уговоры уполномоченного. Многие отставали, скоро обе телеги были облеплены с обеих сторон: люди держались за борта, оглобли. Саломатин слышал вокруг запаленное, хриплое дыхание.

— Чуть-чуть осталось! — ободрял осипшим голосом уполномоченный. — Потерпите до поворота! Надо, чтоб немцы не видели!

«С какой стати он боится немцев?» — удивился Саломатин, но тут дорога и в самом деле повернула и стала спускаться вниз. У подножия склона Саломатин увидел скопление людей и телег. Внизу их тоже заметили. Люди зашевелились и вдруг побежали навстречу. Саломатин вдруг понял, что это женщины — десятки женщин в полотняных платьях и выгоревших платочках. С воплем и плачем они хватали под руки его бойцов и тащили их вниз. Там усаживали у телег, совали в руки миски, кружки…

— Семен! — услышал Саломатин рядом голос уполномоченного. — Закормят до смерти! Они же голодали! Пусть хотя б сало не дают!..

— Сделаем, Ефимыч! — ответил поджарый дядька с винтовкой на плече и побежал вниз. К телеге подошла красивая черноволосая девушка с большой сумкой на плече.

— В первую очередь, Соня! — сказал уполномоченный, указывая на Саломатина. — Ранение в шею, совсем плох…

Вдвоем с девушкой они сняли комбата с телеги, уложили на обочине. Девушка размотала грязный бинт на шее Саломатина, нахмурилась и полезла в сумку. В руках ее оказался шприц, Саломатин почувствовал острую боль, и шея стала неметь. Шприц в руках девушки сменил скальпель, Саломатин почувствовал, что шею как бы ожгло, а затем боль ушла. Что-то теплое побежало по его плечу. Уполномоченный приподнял комбата за плечи, врач смазала рану йодом и забинтовала.

— Держи, командир! — сказала она, кладя в ладонь Саломатина тупоносую автоматную пулю. — Детям будешь показывать!

Соня ушла, сделав еще один укол. Саломатин ощутил, как жар уходит из его тела, и ему внезапно до невозможности захотелось есть. Его словно услышали. Появившаяся неизвестно откуда женщина сунула ему в руки глиняную миску с вареной картошкой, поставила рядом кружку молока. Картошка была холодной, но невероятно вкусной. Как и молоко. Саломатин съел все в один миг, поставил на землю миску. Он хотел посмотреть, что происходит внизу с его бойцами, но не смог. Веки его заскользили вниз, он ощутил, как валится на спину. Но не упал. Чьи-то сильные руки подхватили его, и комбат уснул до того, как его отнесли к телеге.

Глава 6

— Передай салатик! — попросил Пищалов.

Крайнев взял чашку, стоявшую справа, поднес к глазам.

— Консервированный тунец. Не советую. Гадость!

— Это вам гадость! Нам в самый раз! — не согласился Пищалов, отбирая чашку.

В подтверждение своих слов он вывалил салат на тарелку и стал яростно поглощать. Крайнев только головой покачал:

— Инка не кормит?

— Она давно не кормит! — промычал Пищалов набитым ртом. — В прямом и переносном смысле. Третий месяц в прихожей сплю.

— Так плохо? — покачал головой Крайнев.

— Хуже не бывает! — подтвердил друг, отхлебывая из бокала. — На развод подала… — Пищалов вздохнул и потянулся к бутылке.

— Не налегай! — предостерег Крайнев. — Второй бокал. Заметят — кандидат на увольнение.

— Ну и пусть! — с бесшабашной бравадой сказал Пищалов. — На наш век банков хватит!

Крайнев вздохнул. Он потихоньку огляделся — никто не смотрел в их сторону, никто не прислушивался. Корпоратив был в разгаре. За десятком длинных столов в летнем театре, стоя, чокались, жевали и галдели сотни сотрудников центрального офиса и посланцы из отделений. Галдеж заглушала разбитная музыка: на сцене плясала в сарафане «а-ля рюс» самая популярная певица псевдонародного жанра — правление российской дочки угождало вкусам немецких хозяев. Певица разогревала публику — ожидалось выступление председателя правления материнского банка, прилетевшего из Германии по случаю праздника. Народ торопливо поглощал закуски. Начнется торжественная часть — не пожуешь.

Певица отплясала оговоренное в контракте время и стала кланяться, фальшиво изображая желание петь дальше. Публика умеренно хлопала, неохотно отрываясь от стола. Певица, уверив, что впредь готова «дарить» свое искусство такой чудесной (читай — богатой!) публике, убежала. На сцену, встреченный куда более горячими аплодисментами, поднялся высокий человек в строгом костюме. Его сопровождал переводчик.

Немец заговорил, и в театре стихло, хотя речь пока лилась немецкая. Крайнев машинально воспринимал. Слова были стандартные, стертые. Председатель правления радовался десятилетию российской дочки, ее успехам на динамично развивающемся рынке, рисовал радужные перспективы…

«Взять в Германии деньги под ставку „либор“, загнать в России в пять раза дороже… — сердито думал Крайнев. — Немцам такое предложи! Затопчут! Нам можно. Раньше товары возили втридорога, теперь деньги… В том и в этом случае прибыль колониальная. Маркса на вас нет!»

Он не понимал своего раздражения. Банк кормил его — Крайнев зарабатывал больше генерала. Ему совсем не следовало сердиться на кого бы то ни было. Но он злился…

Председатель на сцене закончил радоваться, и к нему подошла разряженная девица с подносом. Следом подтянулись мужчины в строгих костюмах — российское правление. На подносе лежала стопка конвертов. Зал притих. Предстояла раздача бонусов.

— Что в конвертах? — подскочила к Пищалову невесть откуда явившаяся Маша.

— Чеки! — вздохнул Пищалов.

— Кому их дадут?

— Не нам. Тем, кто к начальству ближе…

Пищалов говорил громко, Крайнев шикнул на него. Друг сделал успокаивающий жест: «Все понял, молчу!» и при этом скорчил забавную рожу. Маша прыснула, но, натолкнувшись на строгий взгляд Крайнева, притихла. Тем временем председатель на сцене начал процедуру награждения. Пищалов оказался прав: первыми конверты получили российские члены правления. Затем пошли директора департаментов. Зал жидко хлопал очередному имени. Воздух густел от всеобщей зависти. Зарплата руководителей банка в разы превышала зарплату рядового сотрудника, при этом им еще выдавали бонусы. «На войне тоже так, — подумал Крайнев. — Больше всего орденов у начальства, солдату если дадут медальку, то потребуют подвиг. Ты уцелей после подвига…»

Занятый мыслями Крайнев упустил миг, когда назвали его фамилию.

— Иди! — толкнул его Пищалов.

Крайнев поднял голову: на него смотрели сотни глаз. В них читалась затаенная ненависть — его приглашали за бонусом. Крайнев торопливо застегнул пуговицы пиджака и быстрым шагом пошел к сцене. Он недоумевал: начальник отдела внутреннего аудита не входил в круг приближенных. Кто похлопотал?

На сцене Крайнев торопливо пожал немцу руку, получил от него конверт и казенные пожелания. Российские члены правления также пожали ему руку. Один из них, самый старый, ненадолго задержал ладонь награжденного, но Крайнев не обратил на это внимания. Дежурно улыбаясь и благодаря, он с облегчением завершил процедуру и вернулся к столу.

— Покажи! — попросил Пищалов, и Крайнев молча сунул ему конверт. Друг привычным жестом вскрыл и достал сложенный втрое лист бумаги. Прочел и свистнул.

— Что там? — влезла Маша.

Пищалов молча отдал бумагу Крайневу. Тот, не веря глазам, прочел раз, другой… Правление российской дочки с радостью сообщало, что им принято решение принять господина Крайнева в число акционеров, для чего выдать ему за счет банка две тысячи простых акций.

— Ты ждал? — спросил Пищалов.

Крайнев покачал головой:

— Странно…

— Мальчики, что там? — ныла Маша. Крайнев молча дал ей бумагу. — Что это означает? — спросила Маша, возвращая ее.

— Это означает, что господин Крайнев уже заработал себе пенсию, — пояснил Пищалов. — Дивиденды прошлого года составили 2,99 евро на одну простую акцию, вот и посчитай!

— Немного! — скривилась Маша, завершив вычисление.

— Другим и такого не будет! — рассердился Пищалов. — Дивиденды — ерунда. Наш банк — закрытое акционерное общество. Акционеров мало. Господин Крайнев отныне имеет право принимать участие в их собраниях, вносить предложения, замечания, истребовать любые документы по деятельности банка, включая конфиденциальные. Его могут избрать членом правления, и решать это будет не наш председатель, а общее собрание, где у немцев большинство голосов. Думаю, именно они дали акции.

— Здесь нет их! — сообщила Маша, заглядывая в конверт.

— Акции перечислены на счет в депозитарии, — сказал Крайнев, забирая конверт. — Они бездокументарные.

— С тебя причитается! — потер руки Пищалов.

Крайнев осмотрелся. Раздача бонусов закончилась, на сцене музыканты настраивали инструменты. Народ за столами торопливо жевал в предвкушении танцев. Можно уходить. Он согласно кивнул:

— В кабак?

— Ну его! — возразил Пищалов. — Наркота да гопота… Давай, как раньше, у тебя! Заедем в магазин, затаримся по-людски…

— Мальчики, я с вами! — подскочила Маша и насупилась, встретив суровые взгляды.

— Нельзя! — сказал Пищалов, делая страшное лицо. — Двое мужчин и девушка, плюс море водки… Знаешь, что могут сделать пьяные мужики?

— Что? — заинтересовалась Маша.

— Жениться! — подмигнул Пищалов и потащил Крайнева, пока Маша не опомнилась…

* * *

Уложив пьяного друга, Крайнев прошел в кухню и набил трубку. Покуривая, он задумчиво смотрел на следы холостяцкой пирушки. Разговора не получилось. Пищалов, ушибленный семейными обломками, слушал только себя. Крайнев знал его жену, хищную провинциалку, избравшую простодушного лейтенанта на роль паровоза в красивую жизнь. Офицеры не считались завидными женихами даже в том захолустье, где им выпало служить, но отношение Инны к Пищалову резко изменилось, как только она узнала, откуда лейтенант родом. Инна работала продавцом в магазинчике близ части, здесь постоянно толклись молодые офицеры, засыпавшие смазливую девицу комплиментами и сведениями о товарищах. Поначалу Инна строила глазки Крайневу — у него в столице в большой квартире жила только бабушка, а у друга — родители. На Крайнева чары не действовали — ему продавщица не нравилась. Инна переключилась на Пищалова. Алексей, никогда ранее не пользовавшийся популярностью у женщин, обезумел от радости и женился стремительно. На свадьбе Крайнев был свидетелем жениха, на этом дружеские отношения с молодой женой друга кончились. Инна старательно отдаляла Крайнева, не без основания полагая, что тот понимает ее намерения. Крайнев не пытался мешать — глупо. Пищалов убил бы любого, кто б осмелился сказать плохо об избраннице. Прозрение пришло слишком поздно: родители Пищалова разменяли квартиру на две, ребенок и жена зарегистрированы по месту проживания мужа, любой суд будет на стороне матери. Пищалову остается вернуться к родителям и ютиться со стариками в однокомнатной квартире. Снимать жилье в столице накладно даже для банковского служащего…

Крайнев хотел поговорить с Алексеем о своей второй жизни (больше было не с кем), но у Пищалова на уме был женский вопрос. Сначала друг клеймил неверную Инку, затем перешел к женщинам вообще. Вдрызг разругав их хищническую натуру, Пищалов долго предостерегал Крайнева против Маши и отстал, когда Крайнев поклялся избавиться от делопроизводителя как можно скорее. Затем возымела действие водка, и Крайнев отвел друга в спальню. Вечер не удался…

Бросив погасшую трубку в пепельницу, Крайнев взял с полки полученный на корпоративном празднике конверт и еще раз внимательно перечитал текст. Выглядело странно. В отличие от американцев немцы не раздавали акции сотрудникам, даже самым успешным. Закрытое акционерное общество, дополнительной эмиссии акций не было… Кто-то поделился с ним своей долей? Зачем?

Ответы на эти вопросы не находились, и Крайнев бросил ломать голову. Придет время, скажут. Он убрал со стола и перемыл посуду, затем отнес в спальню бутылку минералки — под утро Лешу замучит жажда. В зале Крайнев лег на диван и сложил руки на груди. Спать не хотелось. Он выпил не так много, но достаточно, чтоб алкоголь, проникший в кровь, заставлял сердце стучать сильней.

С женщинами Крайневу не везло. Не то чтоб они не интересовались им — интересовались. Незамужние, разведенные и даже некоторые при мужьях. Только это не радовало. В глазах этих женщин Крайнев читал жадное стремление к благополучию, безбедной жизни, ради которой они готовы были бросить своих мужей, не оправдавших их надежд, немедленно лечь в постель с Крайневым, исполнить любые его прихоти, даже если это им противно. Крайнев невольно думал, замечая такие взгляды, что при удобном случае его тоже бросят — ради более состоятельного и благополучного соперника. Мешало его общению с противоположным полом еще одно обстоятельство. Выросший на книгах, Крайнев в юности сочинил образ любимой и каждую встреченную женщину примерял к нему. Не совпадало. Ни в школе, ни в училище. Лейтенантские погоны он получал девственником, как многие однокурсники, что б они там ни сочиняли, рисуясь перед друзьями. В гарнизоне, устав от ожидания, он завел связь с замужней дамой, много старше его. Муж дамы спился, и супруге, еще не старой и здоровой, хотелось ласки. Крайнев был молод и горяч. Подруга обучала его тонкостям секса, причем с таким старанием, что Крайневу скоро опротивело. Они расстались. По возвращении в Москву у Крайнева случилось две интрижки, о которых он не любил вспоминать. Более он ни с кем не сходился. Зов плоти в гарнизоне гасили изматывающие охоты, в Москве — тренажеры. Бабушка сердилась, что внук никак не женится, в последние годы все чаще заводила разговор о свадьбе. Крайнев отшучивался, потом бабушка умерла. После ее ухода образовалась пустота. И вот теперь появилось нечто, заполнившее ее.

Первое время Крайнев пытался трезво осмыслить происходящее. Как получается временной переход? Почему только у него? Ответов не было, и он перестал задавать вопросы. Если нельзя понять причину, следует изучить следствие. Он научился управлять перемещениями; теперь мог покидать свое время и попадать в прошлое, когда хотел. Возвращаться — также. Проще, чем слетать в Турцию. Но в 41-й его тянуло сильнее, чем к морю. Он не мог остановиться — затягивало. Первое время он одергивал себя, убеждая, что не вправе вмешиваться в ход исторических событий, но вмешаться хотелось… Ему приходилось читать романы, в которых изображались похожие истории. Герои этих книг обладали неслыханными способностями: походя изобретали невиданное в сороковые годы оружие, могли голыми руками придушить десяток фашистов, чем и занимались с большим удовольствием, в перерывах между подвигами учили Сталина и его маршалов жизни — словом, меняли ход истории и развлекались как могли. Окунувшись в сорок первый, Крайнев понял: один человек, даже с самыми невероятными способностями изменить историю не силах. В войну были вовлечены десятки миллионов людей, в небе гудели тысячи самолетов, по дорогам ползли тысячи танков… Рассуждать на тему, что может современное оружие против давешнего, так же глупо, как спорить, кто сильнее: слон или кит? В жизни им никогда не встретиться… Все хорошо в свое время. Современная «сушка» может сбить десяток «Мессершмиттов» в одном бою. Но «сушке» нужна бетонированная полоса аэродрома и несопоставимое по сложности с «Мессершмиттом» обслуживание. Самолеты сороковых взлетали с грунта, их моторы работали на низкооктановом бензине, металлический каркас самолета обшивали фанерой, а не дорогим титаном. Такой самолет стоил дешевле танка, в отличие от современной «сушки», которую вполне можно сбить из зенитного пулемета, а потерю компенсировать дорого. «Сушка» стоит миллионы долларов, а в Отечественную войну небогатые люди на сбережения покупали целые эскадрильи. Новейший танк «Т 90» в бою уроет любой «тигр», но с несколькими не сдюжит. Необязательно стрелять по неуязвимой броне «Т 90», можно ударить по гусеницам, трансмиссии — результат тот же. «Тридцатьчетверки» так и делали, когда стало ясно: их снаряд лобовую броню «тигра» не берет. «Т 90» стоит миллион долларов, управлять им должен высокообразованный человек, а в сороковые в танк лезли парни с четырьмя классами. Самолеты и танки не появляются из воздуха, это деньги, много денег. Из всех занятий, придуманных человеком, самое дорогое — война. Представим, ему удастся вырваться за линию фронта и предложить властям СССР что-нибудь простое, тот же гранатомет «РПГ». Кто и где его сделает? Красной Армии не хватает обычных винтовок, на заводах практически перестали покрывать лаком деревянные части оружия и воронить ствол, используют забракованные при царском строе части[1]. С немецкими танками борются расконсервированные трехдюймовки образца 1902 г., некоторые орудия забрали из музеев[2], а Крайнев явится с устройством, где используется еще не изобретенная взрывчатка и порох с особыми характеристиками… Как воспримут его идеи? Во все времена хватает сдвинутых по фазе субъектов, уверенных, что изобрели чудо-оружие. Нет сомнений, что в сороковые эти изобретатели заваливали письмами Сталина. Вождь, конечно, эти письма внимательно читал. Других забот у него не было…

Сильной стороной человека, попавшего в прошлое, является знание истории. Крайнев поначалу так думал. Выяснилось, что знание это ничего не стоит в Городском районе, управляемом немецким комендантом Краузе и начальником СД Ланге. Подобные личности истории неинтересны, сведений о них она не хранит. Зато напакостить отдельно взятым людям, в частности тому же Крайневу, названные личности могут по полной программе. Была возможность убедиться. У Крайнева хватило ума не позволить разобрать пленных по хатам, хотя бабы чуть ли не с кулаками требовали. Бойцов Саломатина разместили в школе деревни Кривичи, в четырех верстах от Долгого Мха. Крайнев позволил бабам натащить в школу набитые сеном матрасы, самодельные одеяла, постирать и залатать бойцам одежду, снабдить их бельем. Не более. У школы поставили охрану из новоиспеченных полицаев, главной задачей которой было не столько стеречь пленных, сколько отгонять сердобольных баб. Получалось плохо, бабы и девки шастали через забор, пришлось Семену оплести его колючкой. Проволока нашлась в колхозных кладовых, на нее как-то никто не позарился. Едва в Кривичах закончили возводить лагерные атрибуты, как нежданно-негаданно пожаловали Краузе с Ланге.

Они приехали на легковом «Опеле» без всякой охраны. Крайнев, на счастье, был в школе и вышел встречать гостей сам. Пленных с утра повели на работы, здание пустовало. Немцы осмотрели импровизированную казарму и остались довольны. Сержанты Саломатина поддерживали в классах армейский порядок (из чего Крайнев сделал вывод, что командир из старшего лейтенанта хороший). Сам Саломатин и двое раненых лежали в школьном сарае, переоборудованном под лазарет, туда немцев не повели. Нежданные гости задержались у полевой кухни, которая дымила во дворе, но к облегчению Крайнева не попросили открыть котел: к обеду варились щи с мясом.

— Откуда? — спросил Краузе, тыча пальцем в кухню.

— Нашли на месте боев! — отрапортовал Крайнев. — Очень удобно: не нужно строить печь.

Краузе и Ланге захотели посмотреть на пленных. Поехали к полю. Немцы — на «Опеле», Крайнев — верхом. Шла уборка картошки: одни бойцы плугом разгоняли картофельные борозды, другие собирали клубни и ссыпали их в мешки. Работа шла споро — красноармейцы работали в охотку. Многие ходили в лаптях — с выдачей ботинок, подобранных на поле боя, Крайнев не спешил.

— Что это? — заинтересовался Краузе, тыча пальцем в лапти.

— Старинная крестьянская обувь, — пояснил Крайнев. — Ее плетут из коры дерева. Очень легкая и удобная.

— Из коры? Она же развалится!

— На месяц хватит. Но зато совсем ничего не стоит. Материал бесплатный.

— Дерево без коры погибает! — возразил Краузе. — Так можно лес потерять. Дикость!

— Где охрана? — встрял в разговор Ланге.

Крайнев указал на мужиков у телег. Они возили собранную картошку, но, увидев гостей, сообразили нацепить на рукава белые повязки и вскинуть на плечо винтовки.

— Всего двое? — удивился Ланге. — Вдруг пленные сбегут?

— Куда им бежать? — пожал плечами Крайнев. — Везде немецкие войска. Попадутся — хуже будет. Здесь они в тепле, сыты, одеты…

— Вы объяснили им это?

— Конечно! Но лучше меня уговорила красных немецкая армия.

— Вы неглупый человек! — улыбнулся Ланге. — Но здесь, вижу, не все пленные. Где остальные?

— Работают на ферме! — не моргнув глазом, соврал Крайнев. — Убирают навоз, доят коров…

— Коров доят мужчины? — удивился Краузе.

— У них хорошо получается — деревенские жители. От желающих отбоя нет — можно выпить кружку молока.

Краузе осуждающе покрутил головой:

— Они соблюдают гигиену?

— Так точно! Доить назначаем здоровых людей, все обязательно моются, надевают чистые халаты — большевики оставили запас. Господин комендант, — Крайнев доверительно наклонился к уху Краузе, — я сам пью это молоко. Можете не сомневаться!

Краузе пожевал губами, но ничего не сказал. Крайневу показалось, что не убедил. «Заставит Клауса сливки кипятить! Ну и ладно! Его проблемы…»

На обратном пути при въезде в Кривичи их встретили хлебом-солью. Староста, бывший колхозный счетовод Бузыкин, наторевший в приеме делегаций из района, вовремя заметил гостей и расстарался. Немцы довольно расплылись в улыбке, после чего Бузыкин повел их в избу — кормить. Стол ломился от яств: пироги, печеная курица, яичница на сале, блины, сметана, масло, огурцы… Крайнев понял, что Бузыкин прошел по деревне, бесцеремонно вытаскивая из печей еду — у кого что было. Можно представить, что кричали ему вслед! Бесполезно. Бузыкина проклятиями не проймешь.

— Богато живут ваши крестьяне! — изумился Ланге.

— Собирали для дорогих гостей, — успокоил Крайнев, мысленно кляня чрезмерно услужливого старосту. Сейчас все сожрут, а потом увеличат поставки!

Немцы вальяжно сели, Краузе молча указал Крайневу на соседний стул. Это было знаком одобрения. Крайнев примостился на краешке, но почти не ел — распоряжался. То Краузе требовал особых блюд для язвенника и Крайнев выбегал приказать, то следовало выбрать из доставленного самогона напиток помягче… Немцы не препятствовали хлопотам, считая, видимо, что именно так должен поступать услужливый русский. Или полунемец… В ходе очередной отлучки Крайнев застал во дворе забавную сцену. Денщик Клаус (его с водителем накормили в другой избе) приставал к жене Бузыкина: указывал на свой рот, произнося при этом что-то вроде «ням-ням».

— Кормили уже! — злилась хозяйка. — Шмат сала умолол. А яиц сколько! Отстань, мэрдал! Только бы жрать!

— Йа! Йа! — радостно кивал головой Клаус. — Жрать — гут!

Крайнев расхохотался. Клаус обернулся и радостно подбежал к нему.

— Господин Кернер! Объясните глупой русской: хочу взять в Город немного шпига. Готов заплатить.

— Не стоит, — остановил Крайнев. — Обязательно соберем вам гостинец.

— Это господам офицерам! — возразил Клаус. — А мне?

— Вам тоже! Не думаю, что Краузе и Ланге будут взвешивать шпик и пересчитывать яйца, — Крайнев подмигнул.

Клаус расплылся в улыбке:

— Строго между нами, господин Кернер?

— Могила! — заверил Крайнев.

Гости ели долго. Гауптман в конце концов наплевал на язву и мел со стола все подряд, обильно орошая угощение настоянной на клюкве самогонкой. Ланге не отставал. Из-за стола немцы выбрались порядком осоловевшими. Во дворе они увидели, как Бузыкин (Крайнев специально просил его подождать момента) грузит в багажник «Опеля» корзины с гостинцами.

Немцы заулыбались и двинулись к калитке. Внезапно взгляд Краузе упал на гнедого жеребца. Привязанный к забору конь Крайнева недовольно топтался и фыркал, требуя свободы. Гауптман подошел и внимательно потрогал клеймо, выжженное на ляжке. Крайнев похолодел.

— Чей конь?

— Мой, — выдавил Крайнев.

— Откуда?

— Нашел в лесу, когда скитался после побега. Спрашивал крестьян из близлежащих деревень, никто не признал лошадь своей.

— Это немецкий конь! — сердито сказал комендант. — Месяц тому я послал в разведку двух солдат, оба пропали бесследно. Лошадь принадлежала одному из них.

— Я говорил господину гауптману, что в лесах прячутся разбитые большевики, — заторопился Крайнев. — Наверное, убили немецких солдат, а конь убежал. Следует быть осторожным. Пускаясь в дорогу, я всегда беру полицейских. Вам тоже опасно без охраны.

Краузе задумался.

— Я немедленно верну коня! — заверил Крайнев.

— Его давно списали! — махнул рукой гауптман. — Оставьте!

Комендант оглянулся и, заметив в огороде сортир, направился к нему. Настала очередь Ланге.

— Вы серьезно насчет большевиков? — спросил он шепотом.

— Меня дважды обстреливали. Из леса. Когда ехал один. При охране боялись.

Ланге задумчиво пожевал губами.

— Где ваши евреи? — спросил внезапно. — Которых увезли из Города?

— Ездят по дальним деревням. Насчет заготовок.

— Вы доверяете им?

— Больше некому! — развел руками Крайнев. — Местные жители вороваты и не стремятся сполна рассчитаться с вермахтом. Они привыкли при Советах: не украдешь — умрешь с голоду. Требуется проверить на месте структуру посевных площадей, определить, сколько гектаров занято рожью, сколько картофелем, оговорить объем поставок, организовать их доставку в Город… Евреи образованны, старательны. Важно, что у них нет в деревнях родственников — не с кем сговориться.

— Пусть! — согласился Ланге. — Что собираетесь делать с пленными по завершении сельскохозяйственных работ?

— Распущу по домам. В деревнях много одиноких женщин.

— Хм!.. — нахмурился Ланге. — Вы уверены в лояльности русских солдат?

— Другого им не остается. Лучше лежать на теплой печи, чем воевать с победоносным вермахтом. Красные получили хороший урок и не рвутся проливать кровь. Нам понадобятся работники на будущий год. Наиболее лояльных завербую в полицию. Вы видели моих охранников — старики! Военная служба — удел молодых.

— Мне нравится, что у вас все продумано, Кернер! — похвалил Ланге. — Теперь вижу, что не ошибся, предлагая вам работу. Мы довольны!

Со стороны огорода, морщась, подошел Краузе.

— Здесь нет туалетной бумаги! — пожаловался он. — Дикари! Как вы живете здесь, Кернер?

Не дожидаясь ответа, гауптман полез в машину, следом в открытую Клаусом дверь скользнул Ланге. Крайнев проводил взглядом удалявшийся «Опель» и пошел в избу. На пороге ждал Бузыкин. Крайнев сунул ему ком денег.

— Заплати за еду!

— Стоит ли? — засомневался староста. — Подумаешь, курица или кус сала!

— Заплати! — рассердился Крайнев. — Не при старой власти! — Увидев, что Бузыкин насупился, Крайнев ласково потрепал его по плечу: — За все, что сделал, Иван Кузьмич, спасибо! Выручил…

Довольный Бузыкин убежал исполнять поручение, а Крайнев прошел к столу, где сразу налил себе полный стакан. Его трясло. Сегодня он едва не сгорел. Стоило немцам поехать на ферму… Утром Семен увел двадцать пленных валить лес. Разумеется, не для нужд вермахта. Повезло… Трижды. Соне хватило ума спрятаться в фельдшерском пункте, не выбежать поглазеть на немцев, как сделали почти все кривичские бабы. Потом этот конь… Он же видел клеймо! Трудно было сообразить? Так вот сплетается цепочка, вернее, петля… Хорошо, Краузе был пьян. Не то поставил бы к забору, рядом с немецким конем, достал «парабеллум»… Вернее, поручил бы Ланге, тот, если верить рассказам, расстреливать любит… Крайнев сознавал: подвело легкомыслие. Он наслаждался успехом. Организовать поставки продуктов вермахту оказалось совсем нетрудно. Крайнев проехал по главным усадьбам колхозов, собирал людей и объявлял новость. Люди сходились охотно — хотелось знать, как жить дальше. Немецкая бумага о полномочиях, охрана из двух мужиков с винтовками, собственный карабин — все это вызывало уважение к гостю. Но более нравились колхозникам речи Крайнева. Сметливые крестьяне мгновенно подсчитывали, сколько урожая останется им, и радовались, как дети, — при большевиках о таком не мечтали. Сход мгновенно выбирал старост. Нередко бывших председателей колхозов, которые были не от райкома, а из своих. Те дело знали… Крайнева вели в контору, показывали документы о засеянных площадях, тут же определяли объем поставок и сроки подвоза. Формирование полиции не входило в компетенцию Крайнева, но он занимался и этим — свезенное в амбары зерно следовало охранять. Полицейскими нередко становились бывшие участковые, которые не сбежали с большевиками, поскольку были местные и не сволочи. Участковые как никто другой знали, кому из сельских можно дать в руки оружие.

Рвение Крайнева не было бескорыстным. Используя ситуацию, он наживался, как откупщик налогов. С крестьян брал не центнер зерна с гектара, а полтора, дополнительные пятьдесят килограммов наказывал везти не в Город, а в Кривичи, которые сделал своей штаб-квартирой. Центральная усадьба зажиточного колхоза располагала просторными зданиями правления, школы, фельдшерского пункта, амбарами, отсюда тянулась к Городу приличная грунтовка. Помещения Крайнев бессовестно реквизировал. Колхозное начальство, учителя, фельдшер — все эвакуировались, здания стояли пустые. В правлении он открыл контору, собрав в нее толковых счетоводов из окрестных деревень, здесь же квартировала полиция. В фельдшерском пункте поселили Соню: ФАП, неплохо оборудованный для приема больных, располагал квартирой для врача. Давид переквалифицировался в счетоводы. Крайнев, присвоив активы колхоза, принял на себя и пассивы — платил зарплату персоналу, включая врача. Деньги были. Урожай сорок первого случился богатый, колхозные амбары на окраине Кривичей скоро наполнились доверху, остальное зерно из личной квоты Крайнева везли в Город. Хлеб продавали по твердым расценкам, получая хорошую прибыль. Крайнев мгновенно погасил сумму, заимствованную из денег инкассатора на себя и начальное обустройство, и теперь получал доход. Постепенно образовался солидный капитал. На вырученные деньги закупалась соль (через год-два она будет на вес золота), спички, мыло, керосин… Товары шли в деревни, старосты их продавали, капитал рос. Часть денег перепадало Краузе. Крайнев, привыкший к российским откатам, рассматривал это как неизбежное зло.

Разумеется, не все шло гладко. Некоторые старосты, видя в Крайневе городского выскочку, пытались плутовать, зажимать выручку. В таких ситуациях Крайнев спокойно перечислял, когда, где и сколько товара было им передано, какого цвета были мешки и бочки, кто в момент передачи присутствовал, какие слова говорил. После чего снимал карабин с плеча и проверял, легко ли ходит по ствольной коробке затвор. Плуты мгновенно сдавались и клялись впредь не шалить. Уважение их к уполномоченному возрастало до невиданного уровня. С немцами проблем не возникало. Во всем, что не касалось официальных поставок, они охотно шли на сделку, лишь бы приносила гешефт. Ситуация очень напоминала Россию девяностых годов.

Крайнев целенаправленно работал над насыщением района необходимым для жизни. Бумажные деньги рано или поздно потеряют стоимость, товары — нет. Хлеб и картошку можно вырастить, соль и мыло на полях не вызревают. Чем больше запас, тем легче пережить тяжелое время. Впереди три года оккупации. Крестьяне, привыкшие к советскому дефициту, облегчали ему задачу: покупали много. Деньгами почти никто не расплачивался (у людей их было мало), рассчитывались хлебом, мясом, яйцами. Продуктов хватало. Крайнев сбывал их немцам (с выгодой!) и снова закупал соль, керосин, мыло, спички… Товаров скапливалось больше, чем люди могли купить, он стал создавать временные склады. Семен помогал ему с выбором укромных мест и надежных людей, дефицит туда завозили ночью и сгружали тихонько. Это был стратегический запас на крайний случай. Крайнев очень гордился своим бизнесом, и вот едва не сорвалось. Краузе мог его шлепнуть. Нашел ты коня или убил его хозяина, кто на войне разбирается? Попался с поличным — к стенке! Самый главный вывод, какой можно сделать из случившегося: он здесь не король! Младенец в джунглях… В следующий раз комендант с эсэсовцем свалятся на голову при других обстоятельствах, тогда не отвертишься. Надо думать…

Крайнев встал и заглянул в спальню. Пищалов сопел, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сползло, Крайнев поправил его. Затем закрыл дверь. Его костюм из сорок первого и карабин Мосина (он не расставался с ним) висели в стенном в шкафу. Крайнев быстро переоделся, забросил ремень карабина на плечо и вытащил из шкафа большой узел. В нем позвякивало — Соня жаловалась на нехватку лекарств. Крайнев покрепче сжал края узла, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Его раздутые ноздри уловили знакомый запах прели…

Глава 7

Пальцы у Сони были прохладные, прикосновения их — приятны. Саломатин млел от удовольствия. Врач осторожно тронула рубец, шею кольнуло, и Саломатин от неожиданности сморщился.

— Больно?

— Нет! — соврал Саломатин.

Соня хмыкнула и полезла в сумку.

— Бинтовать нет нужды, смажу йодом, — пояснила, накручивая на палочку комочек ваты. — Ворот только не застегивайте — натрет.

— Здоров? — спросил наблюдавший за процедурой уполномоченный.

— Еще пару дней полежать! — не согласилась Соня.

— А погулять на свежем воздухе? — не отставал уполномоченный.

— Только недалеко! — строго сказала Соня, закрывая сумку. — Слаб еще.

«Я здоров!» — хотел сказать Саломатин, но промолчал. Неизвестно, что задумал этот немецкий прихвостень!

Соня занялась другими ранеными, Саломатин с уполномоченным вышли из сарайчика, превращенного в лазарет. Во дворе Артименя возился у кухни.

— На обед будет кулеш, с салом! — радостно сказал он, непонятно к кому из двоих обращаясь. — Смачный!

Уполномоченный важно кивнул, и Саломатин насупился — командиром здесь был не он.

— Верхом ездишь? — спросил уполномоченный.

— Учили… — хмуро отозвался Саломатин, только сейчас заметив у забора двух оседланных коней.

— Выбирай любого! — предложил уполномоченный.

Саломатин привычно проверил подпругу гнедого жеребца, подтянул стремена. Уполномоченный стоял рядом, и Саломатин понял, что ему собираются помочь. Он сердито вставил ногу в стремя, взялся рукой за луку седла, подтянулся… Тело повиновалось с трудом, и Саломатин с горечью понял, что не сумеет. В этот момент его сильно толкнули под пятую точку, Саломатин тяжело плюхнулся в седло. Не успел он подобрать поводья, как рядом взлетел на коня уполномоченный. Он сделал это легко и изящно. Саломатин невольно заревновал. Кадровый командир Красной Армии, начинавший службу в кавалерии, а тут штатский… Уполномоченный выехал со школьного двора, Саломатин устремился следом. На улице он догнал спутника, далее они ехали рядом. Уполномоченный молчал, а Саломатин счел ниже своего достоинства спрашивать, куда они направляются.

Улица большой деревни кончилась нескоро, но уполномоченный не проронил ни слова, даже не смотрел в сторону Саломатина. Они въехали в лес и зарысили по пыльной дороге. Копыта лошадей вязли в мягком песке, всадники двигались почти бесшумно. Дорога петляла, по обеим сторонам стояли высокие сосны с обожженными до коричневого цвета стволами. Пахло разогретой смолой, вокруг было тихо и жарко. Из упрямства Саломатин застегнул на крыльце ворот гимнастерки, пришлось ослабить его на одну пуговицу, затем — на вторую. Но пот все равно орошал лоб, Саломатину приходилось то и дело смахивать его ладонью. Уполномоченный ехал спокойно. В этот раз он был одет просто: в полотняную рубаху и такие же порты, заправленные в сапоги. Рубаху перекрещивала командирская портупея, на ремне чернели два кожаных подсумка, судя по тому, как оттягивали ремень, — полные. Короткий кавалерийский карабин уполномоченный забросил за спину. Саломатин невольно подумал, что в прежние времена ему не составило бы труда разоружить прихвостня, но сейчас он слишком слаб для этого. Врач права…

Внезапно уполномоченный свернул на полянку и остановил коня. Саломатин последовал за ним. Уполномоченный легко спрыгнул на землю и направился к спутнику. Саломатин упредил: хоть и тяжело, но сполз сам. Уполномоченный кивнул и указал вперед. Саломатин увидел два аккуратных холмика, обложенных дерном. Каждый венчал вытесанный из дерева небольшой крест.

— Кто? — спросил Саломатин, все понимая.

— Слева — интендант третьего ранга Брагин и сопровождавший его боец, Елатомцев. Справа — два бойца, которых мы вывезли мертвыми с мехдвора. Подумал, захочешь взглянуть.

Саломатин кивнул, подтверждая, и замолчал.

— Как погиб Брагин? — спросил минуту спустя.

— Нарвался на немецкий патруль, недалеко отсюда.

— Уверен?

— Видел собственными глазами.

— Был с немцами? — скрипнул зубами Саломатин.

— Прятался в кустах.

— Почему?

— Оружия не было.

— А если б было?

— Не дал бы убить.

Саломатин недоверчиво хмыкнул.

— Немцы, которые застрелили Брагина, лежат там, — спокойно сказал уполномоченный, указывая в угол поляны. Саломатин повернулся и увидел осыпавшийся песчаный холмик. Его тоже венчал крест из не ошкуренных березовых жердей.

— Кто их убил?

— Я.

— Говорил: не было оружия!

— Подобрал карабин Елатомцева.

Саломатин смотрел недоверчиво, уполномоченный открыл висевшую на боку командирскую сумку и протянул Саломатину две солдатские книжки. Тот взял, листнул. Рядовой Шмидт, ефрейтор Шнайдер…

— Почему?

— Не люблю, когда стреляют в безоружных. Брагин лежал в телеге раненный, Елатомцев поднял руки.

— Послушайте, Кернер! — сердито сказал Саломатин, возвращая документы. — Я не знаю, зачем вы…

— Кернер я только для немцев, — прервал его уполномоченный. — Для остальных — Брагин, Савелий Ефимович. Можно на «ты» — мы, похоже, одних лет.

— Зачем тебе имя Брагина? — спросил Саломатин, с трудом переходя на «ты». Это сближало, а он не хотел.

— У меня не было других документов. К тому же я и в самом деле интендант третьего ранга. Только в запасе…

— Чего ж ты хочешь, «интендант»? — зло спросил Саломатин, выделяя последнее слово.

— Поговорить, — ответил лже-Брагин, присаживаясь на траву. Саломатин невольно последовал его примеру. — Знаю, что собираешься бежать, пробиваться к своим.

«Кто предал?» — ворохнулось в голове Саломатина. Ворохнулось и стихло. Интендант смотрел на него строго и спокойно, Саломатин понял: никто не предавал. Но этот знает.

— Сделать это просто, — как ни в чем не бывало, продолжил интендант. — Ночью школу охраняют двое мужиков, разоружить их легче легкого — сами винтовки отдадут… — лже-Брагин будто читал мысли старшего лейтенанта, Саломатин невольно поежился. — Все бойцы с тобой не пойдут, но многие увяжутся. Только не дойдете.

— Почему? — хриплым голосом спросил Саломатин.

— Проголодаетесь, зайдете в деревню хлеба просить. Кто-нибудь да предаст — не все советскую власть любят. Прикатят немцы — что сделаешь с двумя винтовками? Опять плен?

— Кто-нибудь доберется! — не согласился старший лейтенант.

— Может быть, — не стал спорить интендант. — Но того, кто выйдет к своим, сразу потащат в особый отдел. Спросят: «Был в плену?» — «Был!» — «Рассказывай, как немцы завербовали, какое задание дали?» Повезет — поверят, отправят на передовую. Только не батальоном командовать — рядовым! Не повезет — поедешь в Сибирь, или того хуже — расстреляют сгоряча.

«Откуда знаешь? — хотел спросить Саломатин, но промолчал. — Может, он сам из НКВД? — подумал невольно. — Со спецзаданием? Держится больно уверенно…»

— Красная Армия отступает, сдает город за городом, — продолжал интендант. — В ставке — лихорадочные поиски виновных. Особые отделы зверствуют — в каждом пленном видят шпиона…

— Так на немцев работать? — закипая, спросил Саломатин.

— Почему на немцев? — удивился лже-Брагин. — Им отдаем центнер с гектара, большая часть хлеба остается людям. Есть-пить им надо? Излишки зерна и мяса немцы меняют на мыло, соль, спички, керосин… Советская власть не привезет… Она велела ничего не оставлять врагу. Жги, взрывай! А как же свои? Те, у кого дети на фронте кровь льют? Наплевать? Лес рубят — щепки летят? Не многовато ли щепок? Пусть дохнут с голоду, раз Сталин и его окружение врага проспали? Пакт с ним заключали, пили за здоровье фюрера?..

«Он не из НКВД! — понял Саломатин. — Он хуже…» Что «хуже», он не смог сформулировать, но слушать было страшно. Не потому, что лже-Брагин хаял Сталина — в мехдворе голодные бойцы не такое кричали. Интендант говорил правду. Страшную… Саломатин тоже пил за здоровье фюрера! Пусть не пил, но за столом, где пили, сидел. Могут припомнить. Когда время придет…

— Тебя и твоих бойцов я выкупил за центнер масла, — улыбнулся интендант. — Чуть больше килограмма за голову. Дешево ценят немцы красноармейца, обученного воевать.

— С двумя винтовками навоюешь! — хмыкнул Саломатин, мгновенно поняв смысл слов интенданта. — И патронов мало.

— У хорошего хозяина найдется! — сказал лже-Брагин, вставая. — Поехали?

Они вновь взгромоздились на коней. В этот раз Саломатин не строил из себя орла — позволил подсадить в седло. Они миновали маленькую деревню, состоявшую из короткой улочки. При виде всадников из ближнего дома выскочила худенькая девчушка, интендант помахал ей рукой и крикнул:

— На обратном пути, Настя!

Девчушка заулыбалась и помахала в ответ. Улыбалась она так радостно, что Саломатина кольнула зависть: интенданта здесь встречали с любовью. Так прихвостень он или нет?..

Спустя полчаса Саломатин узнал дорогу и понял, куда направляются. К его удивлению впереди показался завал из спиленных елей, преграждавших путь.

— Твои люди валили, — пояснил интендант, спрыгивая наземь. — Народ по деревням любопытный, найдут — вмиг растащат…

За завалом не оказалось знакомого Саломатину шлагбаума и шалаша — как и не бывало. «Убрали!» — догадался Саломатин. Зато боеприпасы были на месте: штабеля винтовочных патронов и снарядов шрапнели под маскировочной сетью.

— Должны были взорвать! — удивился старший лейтенант, гладя окрашенный бок ящика. — Взвод НКВД охранял. Строго! Боеприпасы выдавали по бумаге с подписью и печатью командира полка, хорошо Брагин заранее заготовил…

— Сбежали «энкавэдисты»! — хмыкнул его спутник и вздохнул: — А Брагин не доехал. У него в телеге взрывчатка была…

— Для двух винтовок много патронов! — хитро улыбнулся старший лейтенант.

— На поле боя мы подобрали шестьдесят, — стал перечислять интендант. — Еще семнадцать дали немцы. Думаю, еще с полсотни выпросить — полицию надо вооружать. Есть «максим» — Семен собрал один из двух разбитых. Кожух кое-как залатали — стрелять будет. Ну и орудие — трехдюймовка. В лесу припрятана. Семен — старый артиллерист, расчет обучит. Вопросы есть?

Вопросов не последовало, и они тронулись в обратный путь. В деревеньке (интендант сказал, что она называется Долгий Мох) они подъехали к уже знакомому дому, спешились. Интендант завел Саломатина в сарайчик: тот на высоту человеческого роста был завален шинелями, плащ-палатками, обувью, ремнями и другой амуницией.

— Человек тридцать-сорок обмундируем, — деловито сказал лже-Брагин. — Остальным придется в штатском. Партизанам к лицу…

Дожидавшаяся во дворе Настя повела их обедать. Они молча выпили самогону (Саломатина с непривычки чуть повело), похлебали горячих щей с холодной вареной картошкой. Она заменяла хлеб — сегодня он не удался. Саломатину понравилось, ел с удовольствием. Запив обед холодным молоком, мужчины покурили (интендант угостил Саломатина ароматным табаком), тем временем Настя прибрала со стола и вышла за дверь. Интендант разложил на освободившейся столешнице карту-километровку и долго объяснял, водя карандашом по дорогам и населенным пунктам. Саломатин кивал — замысел был прост и понятен, он и сам поступил бы так же.

— Уборочная заканчивается, — сказал интендант, складывая карту. — Отбери десятка три верных бойцов, и начинайте строить зимние землянки-блиндажи — Семен покажет места. Лес для них уже свалили. Как построите, перевезешь боеприпасы — в балке хранить их нельзя. Два десятка людей направим в полицию — самых сообразительных. Что с остальными делать — решай сам. Хотят — пусть присоединяются, хотят — идут к линии фронта. Многие пожелают просто остаться — безмужних баб и девок в деревнях полно. Пусть! Будет резерв…

— А ты куда? — спросил Саломатин, понимая: человек, назвавшийся Брагиным, совсем не тот, каким он себе его представлял.

— У меня другая… (Крайнев едва не сказал «миссия») задание. Мне не следовало здесь быть. Вмешиваться… Получилось случайно.

— Нас с мехдвора вытащил случайно, оружие собрал случайно, боеприпасы сберег случайно?.. Зачем темнишь?! — Саломатин чувствовал, что закипает. — Или трусишь?

Интендант вздохнул:

— Я русский человек и не могу видеть, как враг топчет нашу землю. Ясно? Что до меня лично… Могут отозвать.

— Кто?

Интендант покачал головой, показывая, что не может ответить.

— Когда?

— Неизвестно. Может, завтра, может, через полгода.

— Вот что, — решительно сказал Саломатин, закладывая пальцы за пояс. — В таком случае и я не останусь! Сам заварил эту кашу — сам и расхлебывай!

Некоторое время оба молчали.

— Сколько людей в батальоне? — внезапно спросил лже-Брагин.

— По штату — семьсот.

— В районе двадцать девять тысяч жителей. Немцы провели перепись. Три полнокровные дивизии, можно сказать, корпус. Тебе предлагают генеральскую должность, старлей, а ты ломаешься, как девка на сеновале! Кочевряжишься… «Останусь — не останусь!» — передразнил интендант. — Главное даже не в этом. Эти двадцать девять тысяч надо кому-то защищать, поднимать на борьбу с врагом… Ты единственный кадровый красный командир в районе, воевал. Больше некому. Стыдно, товарищ старший лейтенант!

Саломатин бешено глянул на лже-Брагина, а тот вдруг оскалил зубы, непонятно чему радуясь.

— Ну… Ты… Хоть не уходи сразу! — тихо попросил Саломатин. — Пусть у тебя другое задание, которого я знать не должен, наверное, очень важное. Без тебя у нас не получится, — Саломатин внезапно подумал, что прогибается перед интендантом, но было не до гордости. — Ты свой у немцев, а нам следует знать, что они задумали. Не знаю, как тебя зовут по-настоящему…

— Савелий! — сказал уполномоченный. — Хорошее имя, да и люди привыкли. Савелий Ефимович Брагин, интендант.

— Ты это вправду? О генеральской должности? Среди партизан генералов не было.

— Были! — Крайнев едва не сказал: «Ковпак!» — Денис Давыдов, например. Кадровый офицер, гусар. Начинал войну в малых чинах, закончил генералом.

Саломатин внезапно ощутил слабость в ногах и опустился на лавку.

— Полежи! — предложил Брагин. — Спешить некуда.

Саломатин послушно вытянулся на жестких досках и прикрыл глаза. А Брагин-Крайнев вышел на улицу и присел на лавочку у калитки. Неизвестно откуда появилась Настя, присела рядом. В руках у нее была глиняная миска с семечками подсолнуха. Крайнев молча зачерпнул горсть, и некоторое время они сосредоточенно грызли семечки, сплевывая шелуху на землю.

— Ты заканчивала десятилетку в Городе? — внезапно спросил Крайнев.

— На квартире жила! — подтвердила Настя. — Комнату у Валентины Гавриловны снимала, учительницы. Папа ей за это сало, картошку возил, меду давал…

— Хорошо городских знаешь?

— Не всех.

— Расскажешь?

— О ком?

— Я скажу.

— Это вам для подпольной работы нужно? — страшным шепотом спросила Настя. — У вас и вправду задание?

— Подслушивала! — покачал головой Крайнев. — Ай-ай-ай!

Настя потупилась и покраснела.

— Комсомолка? — строго спросил Крайнев.

Настя покачала головой:

— Папа не разрешил.

— Что так?

— Не любит советскую власть. Его отец до революции арендатором был, небогатым. Папа рассказывал: дедушка был мастеровой, все умел, папа в него пошел. Дедушка очень хотел, чтоб дети в люди вышли, образование получили. Сына в гимназию отправил. Папа успел к началу войны окончить. Знает французский, латынь, греческий… Немецкий в плену выучил. Он на войну добровольцем пошел, вольноопределяющимися их называли. Прапорщиком стал… А как из плена вернулся, большевики чуть не расстреляли. Отец эксплуататор — людей на работу нанимал, сын — царский офицер… Запретили отцу в городах жить, только в деревне, а здесь даже в бригадиры не позволяли. Сторожем на ферму…

— Сторож должен говорить по-французски! — заметил Крайнев. — С коровами — самое то!

— Я говорила папе, чтоб написал Сталину! — насупилась Настя. — Несправедливо! Но отец заупрямился.

— Папа твой мудрый человек, — возразил Крайнев. — Лучше сторожить коров, чем махать кайлом на Соловках.

— Странный вы какой-то! — поджала губы Настя. — С немцами воюете, а советскую власть ругаете.

— Одно другому не мешает…

Крайнев встал, отряхнул порты от шелухи.

— Пойдем в хату! — сказал в ответ на встревоженный взгляд Насти. — Расскажешь… Здесь глаз много…

Глава 8

Крайнев торжественно развернул тряпицу и выложил на стол кус окорока. Лиза взвизгнула и захлопала в ладоши. Глаза Клауса едва не выкатились из орбит. Он наклонился над ветчиной, понюхал и зачмокал губами:

— Майн готт! Русиш спецалитет!

— Сейчас попробуем! — сказал по-немецки Крайнев и взял со стола нож.

— Найн! — упредил его Клаус и нож отобрал. — Знаю, как русские нарезают! Разве можно кромсать деликатес?..

В подтверждение своих слов Клаус приложил лезвие к краю окорока и бережно отделил тоненький пласт ветчины. Повторив эту операцию дважды, он разрезал ломти пополам и свернул каждый в трубочку. Одну сразу бросил в рот и медленно сжевал, закатывая глаза.

— Как будто только из коптильни! — воскликнул он в восторге.

— Так и есть! — подтвердил Крайнев.

— Господин Кернер, вы волшебник! — продолжил Клаус. — Что б мы делали без вас?! Где вы добываете такие вещи?

— Русские в таких случаях говорят: места надо знать!

Клаус глянул на него недоуменно.

— Помните бочки керосина?

— Со склада трофеев? Вы хорошо заплатили. Я еще недоумевал: зачем столько?

— В деревнях освещают дома керосиновыми лампами. Это в Городе пользуются электричеством.

Клаус пренебрежительно глянул на тусклую, засиженную мухами лампочку, висевшую под потолком, но спорить не стал.

— Керосина они не видели с начала войны, — продолжил Крайнев. — Ветчина — благодарность вам.

— Майн готт! — воскликнул Клаус. — Если вам что нужно…

— Лизонька! — повернулся Крайнев к женщине, прислушивавшейся к их разговору. — Сделай нам глазунью! Корзинка с яйцами в сенях…

Лиза убежала, Клаус проводил ее плотоядным взором. Крайнев тем временем достал из другой корзины, стоявшей на лавке, бутылку, вытащил газетную пробку и аккуратно разлил жидкость по стаканам. Клаус взял свой, понюхал.

— Тот, что привозили в прошлый раз?

— Тот! — подтвердил Крайнев.

— У вас и самогон спецалитет, — вздохнул Клаус, — мягкий, ароматный. На здешнем рынке продают какую-то гадость, двое солдат отравились. Господин комендант вынужден запретить немцам покупать самогон. Где солдату достать хорошую выпивку? Дикая страна!

— Привезу еще! — успокоил немца Крайнев.

Они выпили. Клаус бросил в рот ломтик ветчины, Крайнев потянулся к тарелке, но, натолкнувшись на взгляд немца, передумал и зажевал хлебной корочкой. Лиза принесла сковороду с яичницей. Мужчины стали жадно есть, подставляя под капающий жир ломтики хлеба. Лиза слегка ковырнула яичницу и наколола вилкой кусок ветчины. Клаус хмуро глянул на нее, но смолчал. После того как яичницу съели, Лиза унесла пустую сковороду и обратно не появилась — догадалась: мужчины хотят поговорить. Крайнев достал из кармана листок бумаги, развернул и положил перед Клаусом. Тот быстро пробежал глазами.

— Швейные иголки простые… иглы для швейных машин… А иглы для примусов не требуются? На складе полно…

— Русские крестьяне не пользуются примусами, — возразил Крайнев. — С утра они топят печь, даже летом, готовят пищу и оставляют в печи на весь день. Печь остывает долго, пища теплая…

— Богатые варвары! — проворчал Клаус. — Сжигать лес в печах! В Германии каждая дощечка на вес золота! Керосин… — продолжил он читать список. — Добудем… Бинокль? Зачем крестьянину бинокль?

— Это мне, — пояснил Крайнев. — Бываю в местах, где можно нарваться на скрывающихся в лесах большевиков. С карабином не расстаюсь! Врага лучше видеть издалека…

— Не обещаю, — пожал плечами Клаус. — Возможно, среди трофеев… Бензин? Зачем вам бензин?

— Для зажигалок.

— Думал, обзавелись автомобилем! — засмеялся Клаус. Он сложил листок и сунул в карман мундира.

— Еще пистолетные патроны калибром 7,62. Есть русский «ТТ», а патронов нет, — пожаловался Крайнев.

— Просите Краузе, — покачал головой Клаус. — В Городе нет. Надо заказывать в округе.

— Не хочется обременять господина коменданта мелочами, — вздохнул Крайнев. — К тому же это трофей, немецкая армия не использует русские патроны. Кому они нужны? Я хорошо заплачу.

— Сколько?

— По рублю за штуку.

— То есть марку за десяток, — прикинул Клаус. — Русский рубль — десять пфеннигов. Сколько нужно?

— Побольше… Ящик!

— Поищем, господин Кернер! — плутовато улыбнулся Клаус.

— Зовите меня Эдуардом! — предложил Крайнев. — Я не офицер.

— Договорились! — согласился Клаус. — Приятно иметь дело с умным человеком. А то чванятся некоторые… Я в Берлине жил, а Ланге пас свиней в Швабии. Теперь нос задирает… Вас он хвалил, Эдуард. Еще бы! Вы кормите его так, как полковники не едят!

— Господин Краузе тоже доволен?

— Ворчит… Не обращайте внимания. У него язва. К тому же он старый. Ждет не дождется конца войны, чтоб вернуться в имение тестя. Если б мой тесть владел имением, я б того же желал.

— Не поедете в Берлин после победы?

— Проверять билеты в поездах? Мы для того лили кровь в боях с большевиками? — важно сказал Клаус. — Сами видите, какие богатые здесь земли! Я б остался в Городе! Взять в аренду тысячу гектаров леса… — Клаус зажмурился. — Это такое богатство! Кончится война, попрошу Краузе похлопотать. Надоела эта форма!

— Вам неплохо живется! — поддержал Крайнев, взглядом указывая на дверь, за которой скрылась Лиза.

— Хороша! — согласился Клаус. — Глупа только. Но зачем женщине ум? Дети, кухня, кирха…

— Собираетесь жениться?

— Не разрешат! — вздохнул Клаус. — Пока война… К тому же русская… Немки хорошие товарищи, но как жена русская лучше. Заботливая, преданная, порядочная. Поверите ли, у Лизхен я первый мужчина! Единственный раз в жизни встретил девственницу и где — в России!

— Домик маловат, — заметил Крайнев, окидывая взглядом обшарпанную штукатурку стен. — Слишком беден для немецкой семьи.

— Ерунда! — махнул рукой Клаус. — Через месяц у Лизхен будет отличный дом! Большой, просторный, красивый…

— Почему через месяц?

— Потому что сейчас в нем живут.

— Кто?

— Евреи.

— Куда они денутся?

— Переселятся!

— Куда?

— Туда! — Клаус ткнул пальцем в потолок и тут же, воровато оглянувшись, приложил его к губам. — Это секрет. Никому! Окончательное решение еврейского вопроса…

Крайнев задумался.

— Выбираете дом? — засмеялся Клаус. — Дадут, не сомневайтесь! Уж кому-кому… Чур, мой не брать! Я покажу. Лизхен очень нравится.

— Она знает о евреях?

— Нет, конечно! — пожал плечами Клаус. — Я только спросил, в каком доме она хотела бы жить.

— Мне пора! — сказал Крайнев, вставая. — Скоро комендантский час, время искать ночлег. У вас тут тесно, к тому же не хочу мешать… — он подмигнул.

— Знаю, куда направляетесь! — засмеялся Клаус. — Ну и вкус у вас, Эдуард! Выбрать такое страшилище… Старая, тощая… Посмотрите на Лизхен! Кругленькая, румяная, ножки толстенькие… Хотите, найду такую же?

— Сам найду! — возразил Крайнев.

— Точно! — согласился Клаус. — Это проще, чем ветчину…

Во дворе к Крайневу подбежала Лиза.

— Говорили с господином Клаусом? — спросила, просительно глядя снизу вверх.

Крайнев кивнул.

— Что они сказали?

— Подтвердили, что в отношении вас у них серьезные намерения, — важно ответил Крайнев.

Лиза вспыхнула, схватила руку Крайнева и прижала к губам. Когда она убежала, Крайнев вздохнул и взял под уздцы коня. Заставив его пятиться, он вытолкал телегу на улицу. Закрывая ворота, увидел Клауса: тот бежал в сортир, держа хлеб, накрытый ломтем ветчины. Крайнев видел, как немец спускает штаны, устраивается над очком, все так же продолжая сжимать в руке бутерброд. Покачав головой, Крайнев сел в телегу и слегка ударил вожжой по крупу лошади. На ближайшем повороте он свернул направо, затем налево, пока не выехал на окраину. Здесь он остановился у небольшого домика с облупившимися наличниками на окнах и постучал в стекло кнутовищем.

— Добрый вечер, Валентина Гавриловна! — сказал Крайнев выбежавшей женщине.

— Что так поздно? — тревожно спросила хозяйка, открывая ворота. — Комендантский час!

— У меня пропуск!

— Они сначала стреляют, потом спрашивают! — ворчливо сказала Валентина Гавриловна, запирая ворота.

— Никто не встретился, — успокоил Крайнев и улыбнулся: — День-деньской подарки развожу. Вы — последняя.

— Остатки — сладки! — хмыкнула хозяйка.

— Разумеется! — серьезно сказал Крайнев, доставая из-под соломы завернутый в полотно окорок.

Валентина Гавриловна ахнула и всплеснула руками.

— В корзине — яйца, — продолжил Крайнев. — В мешке — мука. Ржаная.

— Сейчас любая на вес золота, — засуетилась хозяйка, доставая из телеги гостинцы. — Я не заслужила, Эдуард Эрихович!

— Мне лучше знать, — сказал Крайнев, освобождая окорок от полотна. — Где у вас кладовка?..

Пять минут спустя он сидел за столом перед большой эмалированной миской с дымящимся варевом. В другой тарелке сочилась ароматным жирком порезанная крупными кусками ветчина. Крайнев ее будто не замечал.

— Есть самогон, — вопросительно сказала Валентина Гавриловна. — Из картошки, вонючий. Будете?

Крайнев хлопнул себя по лбу:

— В телеге под соломой бутылка!

— Я принесу!

Хозяйка вышла, но вернулась не сразу.

— Распрягла лошадь, — пояснила, ставя бутылку на стол. — Что мучиться скотине? Во дворе травка — пусть щиплет!

— Умеете? — удивился Крайнев.

— Я деревенская! — хмыкнула Валентина Гавриловна, доставая из шкафчика граненые стопки. — Все могу.

Они выпили, Крайнев налег на щи, а хозяйка робко потянулась к ветчине.

— Кушайте! — ободрил Крайнев. — Клаус хвалил: «Русиш спецалитет!»

— Заезжали к потаскушке? — сощурилась хозяйка.

— У них серьезные намерения, Клаус подтвердил.

— Он скажет! — не согласилась Валентина Гавриловна. — Что не накормили?

— Строгая немецкая экономия, — надувая щеки, сказал Крайнев.

Хозяйка прыснула. Некоторое время они сосредоточенно ели. Скоро миска опустела, от добавки Крайнев отказался.

— Как ветчина? — поинтересовался.

— Не помню, когда ела такое! — призналась хозяйка.

— Семен Михайлович коптил. Самогонка тоже его.

— Как там Настенька? — улыбнулась Валентина Гавриловна.

— Передает вам привет.

— Чудесная девочка! Умничка! Лучшая в моем классе! Если б не война, училась бы в институте.

— Не взяли бы.

— Почему?

— Из-за отца.

— Ее отец — колхозник, — не согласилась хозяйка. — Что до прошлого, то сам Сталин сказал: «Сын за отца не отвечает!»

— Он скажет! — подражая реплике Валентины Гавриловны, протянул Крайнев.

Хозяйка обиженно поджала губы. Крайнев достал из кармана кисет, набил трубку. Валентина Гавриловна молча поднесла спичку. Крайнев раскурил и благодарно кивнул. Хозяйка полезла в шкафчик, достала стопочку бумаг, положила на стол. Покуривая, Крайнев рассматривал их. Затем развернул сложенный вчетверо листок.

— Это инструкция, — пояснила Валентина Гавриловна. — Где, какой штамп или печать ставить, какими чернилами заполнять. Образцы всех документов… Вы уверены, что сумеете воспроизвести бланки?

— Не сомневайтесь! В Москве и не такое делают.

— Я хотела взять больше, но побоялась. Строгий учет.

— Вы умница! — растроганно сказал Крайнев, пряча бумаги. — С удовольствием бы расцеловал!

— Так в чем дело?

Крайнев положил трубку на стол, поднялся. Хозяйка растерянно встала. Крайнев обнял ее и чмокнул в губы. Затем еще…

— Хватит! — задавленно прошептала Валентина Гавриловна. — Я пошутила.

Крайнев вновь взял трубку. Хозяйка присела, опустив глаза в стол.

— Что слышали об окончательном решении еврейского вопроса? — тихо спросил Крайнев.

— Через месяц. Евреям из Города скажут, что выселяют в Боровку — это деревня в десяти километрах отсюда. Там еврейский колхоз…

Крайнев поднял брови домиком.

— Был такой! — подтвердила Валентина Гавриловна. — До революции Город входил в черту оседлости, евреев жило много, вот и решили организовать национальный колхоз, мода такая была.

— Получилось?

— Большинство разбежалось. Но семей десять осталось. Этим скажут, что переселяют в Город. Обе колонны выйдут одновременно и встретятся на полпути. Там карьер — гравий для строительства брали. Готовая могила.

— Откуда подробности?

— Печатала на машинке план, составленный Ланге. Из русских служащих в управе немецкий знаю только я, а солдат печатает одним пальцем.

— Ланге вам доверяет?

— Как и вам. Пострадавшая от советской власти. Была учителем, стала уборщицей.

— Это по-нашему! — сумрачно сказал Крайнев. — Семен, знающий три языка, сторожит коров, учительница немецкого моет полы, генералы Красной Армии валят лес в Сибири. После чего удивляемся: немцы уже под Смоленском!

Хозяйка не ответила.

— Надо предупредить людей! — сказал Крайнев. — Пусть убегают, куда смогут.

— Не получится.

— Почему?

— Не поверят. Мордехай сказал им: немцы культурный народ, никого не тронут, они и рады верить.

— Кто такой Мордехай?

— Что-то вроде раввина. В его доме молятся. До войны это скрывалось, хотя многие знали. Теперь немцы не мешают, вот он и рад.

— Надо поговорить с Мордехаем!

— Донесет немцам. Знаю его — мой бывший тесть.

Брови Крайнева еще раз пошли домиком.

— Мы с Марком поженились в тридцать втором, — торопливо заговорила Валентина Гавриловна. — После института меня в Город распределили, он здесь заведующим жилкоммунхозом был… Красивый — сил нет! Все бабы мне завидовали. Только зря. Три года прожили — детей нет. Мордехай шипит: «Женился на гойке!..» — женщина всхлипнула. — В глаза говорил! Марк решил проверить, кто виноват? Завел сначала одну любовницу, затем вторую… Каждой обещал: забеременеет — разведется со мной, на ней женится. Ни с одной не получилось… Стал пить, гулять, деньги казенные промотал… В апреле был суд, дали восемь лет. Меня вызывали свидетелем — рассказать о моральном разложении мужа…

— Выступила?

— Отказаться было нельзя. Следователь так и сказал: «Промолчишь — сама сядешь! Напишу, что вместе деньги народные пропили…» А я в глаза их не видела — Марк с любовницами кутил. Рассказала… Прорвало меня! Пять лет он меня перед людьми позорил! Мордехай после суда мне в лицо плюнул — оклеветала его сына. Молиться на него должна была, гойка!.. При людях!.. Все ему сочувствовали, не мне…

Крайнев накрыл ладонью руку хозяйки. Она благодарно прижалась к ней мокрой щекой.

— Русская традиция: жалеть виновного и ненавидеть правого, — задумчиво сказал Крайнев.

— В школе, когда видели с тряпкой, ухмылялись… Дескать, поделом! За что?..

— Почему не уволилась?

— Директор не отпускал — запретили. Сама уйдешь — посадят. Указ Верховного Совета: нельзя самовольно…

— Валентина… Можно так?

— Можно! — горячо ответила учительница. — Мы почти ровесники. Я видела твои документы — двенадцатого года. Я — десятого…

— Почему помогаешь нам? После всего?

— Немцы хуже! Наши измывались, но видели в тебе человека. Плюют, но ты для них свой. Потому, может, и плюют. А немцы… Ты для них раб. Провинишься — убьют и не вспомнят завтра.

— Да… — Крайнев забарабанил пальцами по столу.

— А ты?.. — подняла голову Валентина. — Семья есть?

— Никого!

— Совсем?

— Совсем-совсем. Родители погибли, бабушка умерла год назад.

— Жена?

— Нет, и не было.

— Почему?

— Не случилось. То времени не было, то желания.

— Молодой, красивый, умный… Найдешь!

— Ты тоже. Кончится война…

— Не утешай! — отмахнулась Валентина. — После войны даже девкам мужиков не хватит — скольких убили! И скольких еще убьют…

— Кто знает? — наставительно сказал Крайнев, ощущая фальшь в голосе. — Поздно, Валентина. Постели мне на полу!

— Не будет гость на полу спать! — обиделась хозяйка. — Сама лягу!

— Женщина — на полу, мужчина — в кровати?! — возмутился Крайнев. — За кого ты меня принимаешь?

— Тогда ложись рядом, — спокойно сказала Валентина. — Кровать у меня большая, двоих выдержит. Не боишься?

Она посмотрела ему в глаза. Крайнев заглянул в них и понял: отказаться нельзя. Не простит…

Глава 9

Советская власть дала Матвею все. Так считал он сам — до недавнего времени. Не случись в октябре семнадцатого большевистский переворот (позже его назвали революцией) в Петрограде, ковырять бы Матвею сошкой тощие земли в родной Грязновке до скончания века. Собирать скудный урожай, который к марту кончится, и тогда, чтоб не голодать, идти на поклон к мужикам позажиточней, просить хлебца взаймы, видеть их презрительные взгляды и униженно кланяться, кланяться… Так жил отец Матвея, Фрол, по-деревенски — «балаболка». Прозвище Фрол получил оттого, что говорить любил больше, чем работать. Потому и жил в покосившейся избе, в окружении рано постаревшей, сварливой жены и вечно голодных детей. По праздникам Фрол напивался и бродил по деревне, рассказывая, что скоро наступят другие времена, когда у власти окажутся бедные, а у богатых (Фрол называл их «иксуплататарами») все отымут и отдадут неимущим. Откуда Фрол набрался таких мыслей, Матвей так и не выяснил — отец помер, когда ему шестнадцати не было. Фрол то ли в городе, куда время от времени ездил, наслушался, то ли брошюру запрещенную прочел. Мужики над речами Фрола посмеивались. Исправник, когда ему донесли, только рукой махнул: что взять с балаболки? Социалисты? В Грязновке? Где-где, но не там…

К всеобщему изумлению, Фрол говорил правду. Грянул октябрьский переворот, и в Грязновку приехали суровые большевики. Они организовали комитет бедноты, а Фрола Спиридонова назначили председателем. Комитет быстренько растащил имущество помещичьей фермы, поделил земли и приказал долго жить. Членам комбеда досталась львиная доля чужого добра и лучшие земли, но богаче они не стали. Имущество большей частью было пропито, а земли, которые комбедовцы ковыряли так же лениво, как и прежние, родили плохо. Опять Фрол ходил на поклон к тем, кто ничего не получил при разделе. Опять над ним посмеивались. Фрола это бесило, отчего пил он все больше. В колхоз Фрол прибежал первым, думая, что там отвалится жирный кусок, но не тут-то было…

Матвей во всем походил на отца. Такой же приземистый, круглолицый, с маленьким носом-пуговкой и такой же любитель поговорить. В школе над ним потешался весь класс: вызванный к доске Матвей бойко тараторил урок, нес всякую чепуху, но зато не молчал, как другие.

— Ты, Мотя, думай, прежде чем отвечать! — укорял его учитель, но «удовлетворительно» ставил. Мотя первым вступил в пионеры, затем — в комсомол. С такими учителя не связывались. Как активиста Мотю часто вызывали в райцентр, где разъясняли политику ВКП(б) и учили бороться с врагами. Бороться с кем было. При организации колхоза в него вступили только бедные крестьяне, зажиточные отказались. Через год стало ясно, что зажиточные правы — колхоз нищал и разваливался. Председатель сельсовета, бывший красноармеец, но зять крепкого мужика Игната Тихонова, мер не предпринимал. И Мотя написал гневную заметку в газету.

Для гнева были основания. Тихонов давал Фролу Спиридонову в долг, но хлеб Фрол не возвращал — отрабатывал. Возвращать было нечего — урожай был слишком мал. Здоровье у отца было не то, скоро он и вовсе умер, работать приходилось подросшему Матвею. По семейной традиции этого он не любил. Была еще причина. У Тихоновых подрастала дочка, Ульяна, хорошенькая, румяная девочка, которая Матвею нравилась. Как-то он поймал ее в кустах и вволю натешился, тиская упругие груди и бедра. После чего братья Ульяны натешились с ним: по деревенскому обычаю поколотили. Били без злобы, но больно — чтоб впредь руки не распускал.

Районная газета заметку напечатала. На первой странице, под заголовком «Новые эксплуататоры». В заметке досталось всем: подкулачнику — зятю Тихонова, его кулацкой семье, обратившей в долговое рабство полдеревни. На самом деле на Тихонова работали только двое, да и те по доброй воле. Мотю за вранье ругали — даже родная мать. Жить в Грязновке стало невозможно, и он сбежал в райцентр, где сказал, что боится кулацкой расправы. Вернулся с людьми в фуражках. Они быстренько провели собрание, Тихоновых и еще две семьи признали кулацкими, имущество их передали колхозу, а самих погрузили в телеги и отвезли в Город для дальнейшей отправки в Сибирь. Матвею пришлось из Грязновки уехать — теперь его и в самом деле могли убить. Мать, собирая его в дорогу, даже не обняла на прощание.

— Отец, хоть лодырь, но зла никому не делал, — сказала сердито. — В кого ты такой?..

Матвея этот вопрос не занимал. В райкоме комсомола его приняли тепло и послали в область на курсы инструкторов. После них направили в Город. На курсах Мотю научили изучать директивы партии и неуклонно проводить их в жизнь. Говорить он умел, терять было нечего, инструктор райкома комсомола Спиридонов прославился своей непримиримостью к уклонистам и кулацким подпевалам. Ему поручали самые тяжелые дела, и он справлялся легко. Там, где другие сомневались, думали, опасаясь ломать судьбы людей, Матвей рубил сплеча. Оказалось, что именно это и требовалось. В двадцать Спиридонов стал секретарем райкома комсомола, в двадцать два — инструктором райкома партии. Коллективизация завершилась, кулаков выслали, но врагов у Советской страны не убавилось. Теперь Матвей разоблачал вредителей и тайных троцкистов. Он первым брал слово на собраниях и клеймил врагов, невзирая на должности и заслуги. Первый секретарь райкома, старый большевик, как-то укорил его:

— Ты хоть думай, что говоришь! Человек с царизмом боролся, на каторге сидел, а ты на него — «тайный враг», «агент империализма»… Какой он агент? Ну запутался, не с тем дружил когда-то, так что? После твоих речей его из партии погнали, а он эту партию создавал…

Разговор Матвею не понравился, и он позвонил начальнику местного НКВД. Тот пригласил к себе, молча выслушал и достал из ящика лист бумаги.

— Пиши! Все! Кого секретарь защищал, как советовал быть терпимым к врагам народа…

Матвей написал, и через месяц секретаря райкома арестовали. Вместо него прислали другого. Этот никого не защищал. Матвея он повысил до начальника отдела и разговаривал с ним предупредительно. Матвей понял, что секретарь его боится. Первый человек в районе! Другие его тоже боялись, но чтоб Сам! Матвей упивался своей властью. Кем он был еще совсем недавно? Нищим крестьянским подростком. Сегодня он солидный человек, живет в райцентре, сытно ест, вкусно пьет, его уважают и боятся.

Была в его положении и другая сторона. Никто не хотел с ним дружить. Женщины сторонились. Матвей как-то съездил в Грязновку, отвез матери и младшим братьям богатые подарки. Мать подарки приняла, но попросила больше не приезжать.

— Ты теперь большой человек, известный, а нам тут жить, — сказала печально. — Вей свое гнездо, в наше не залетай…

Матвей вернулся злой и в тот же вечер напился. Скоро это стало повторяться, а потом вошло в привычку. На работе он не пил, с этим было строго, но дома отводил душу. От безысходности Матвей сошелся с квартирной хозяйкой, вдовой, старше его на двенадцать лет. Она его тоже боялась. Пьяным Матвей часто поколачивал ее — до синяков, но сожительница не жаловалась. Хоронила разбитое лицо под платком и тихонько плакала в уголке, тем дело и кончалось. Жизнь как-то шла. Она была хуже, чем ему хотелось, но много лучше, чем могла быть. Кроме того, оставалась надежда. Зимой 1941-го Матвей Спиридонов стал третьим секретарем городского райкома, ему пообещали учебу в партийной школе. Это означало, что его повысят и, скорее всего, направят в другой район. Но тут случилась война…

В первые дни Матвей ждал, что произойдет то, о чем писали газеты: враг будет разбит на своей территории и малой кровью. Но немец наступал, причем так стремительно, что в Городе запаниковали. Руководство района упаковало чемоданы, а когда Матвей пришел с вещами в райком, его срочно позвали к первому секретарю.

В кабинете первого были все члены бюро, в том числе начальник местного НКВД. Не тот, что когда-то велел Матвею писать донос (того расстреляли еще в прошлом году), а новый.

— Вы знаете приказ Ставки Верховного главнокомандования об организации на оккупированных территориях партизанского движения, — с ходу начал первый секретарь. — Есть предложение оставить для этой работы в районе товарища Спиридонова.

— Почему меня? — изумился Матвей. — Я даже в армии не служил! Стрелять не умею…

— И не нужно! — хмыкнул первый. — Задача партии — организовать. Стрелять будут другие.

— Но… — начал было Матвей, но первый прервал его:

— Мы знаем товарища Спиридонова как молодого, энергичного, преданного делу партии человека. Он беспощаден к врагам народа… — Председатель сделал акцент на последнем предложении, и Матвей во внезапном озарении понял, что первый только что сполна рассчитался за прежний страх. — Есть предложение голосовать!

Члены бюро дружно подняли руки — каждый радовался, что выбор пал не на него. Матвей стоял оглушенный.

— Все будет хорошо! — успокоил его начальник НКВД. — Дадим тебе двух преданных комсомольцев, оружие, повозку, покажем базу… — Энкавэдист был грузином и говорил с сильным кавказским акцентом. — Освоишься, найдешь людей, организуешь… Это ненадолго — Красная Армия скоро погонит врага.

Вечером того же дня Матвей с комсомольцами (их звали Петя и Вася) оказался в глухой лесной деревушке — это и была «база». Деревушка называлась Осиновка, название точно ей соответствовало. Пять потемневших изб, вокруг болота, поросшие чахлым осинником. Матвей с помощниками поселились в лучшей хате, выгнав вдову с детьми в сарай, и стали партизанствовать. Борьба с оккупантами велась на продовольственном фронте: время от времени Петя с Васей пригоняли корову или привозили на телеге поросенка. Иногда это были куры и лукошко яиц. Где они их добывали, Матвей не интересовался: отряд находился на оккупированной территории, здесь все принадлежало врагу; отбирая у него продовольствие, они врага ослабляли. Именно так Матвей объяснял ситуацию помощникам, те, хоть и мялись, но не спорили. Выселенная вдова, ворча и ругаясь, дни напролет варила и жарила мясо, которое Матвей обильно запивал желтым картофельным самогоном. Этим партизанское движение ограничивалось. Петя и Вася вместе с продовольствием приносили новости. Немцы крестьян пока не обижали. Те, воспользовавшись моментом, растащили колхозное добро, жили сытно и не имели никакого желания воевать за советскую власть. А буде добровольцы бы нашлись, воевать было нечем: на троих партизан Осиновки имелась одна винтовка, которую Вася с Петей носили по очереди, и наган Матвея. Патронов — по сотне на каждый ствол. Начальник Городского НКВД, провожая партизанский отряд в дорогу, советовал Матвею добывать оружие у врага. Матвей очень желал посмотреть, как бы это сделал прыткий энкавэдист. Если немцы громили и гнали миллионную Красную Армию, как могли противостоять им трое с одной винтовкой?

Оставалось ждать дня, когда Красная Армия прогонит врага и можно будет вернуться в Город. Матвей не опасался, что с него спросят за бездействие. Объективные причины всегда можно найти. Напишет пару фальшивых донесений о боях — кто станет проверять? Разве сводки об урожае, которые райком направлял в область, были правдивыми? В обкоме радовались красивым цифрам, глядишь, и сейчас оценят. Наградят. Он остался в тылу врага, получив особо важное задание, в то время как другие бежали. Он сражался… Дадут орден. Красного Знамени или даже Ленина. Пете и Васе — по медали. Он похлопочет. Будут держать рот на замке. Не все так плохо…

Дни шли за днями, новости поступали все печальнее. Немцы по-прежнему наступали, Красная Армия катилась к Москве. Немецкие газеты (помощники приносили их время от времени) сообщали о скором падении столицы. Немцы обустраивались в Городе. Петя и Вася рассказывали о появлении полиции, старост в деревнях, о плановых поставках продовольствия рейху. Матвей все чаще со страхом думал о том, что немцы — это надолго. Что тогда? Рано или поздно они нагрянут в Осиновку. Принять бой? Их убьют сразу же: одна винтовка да наган, все стреляют из рук вон плохо. Сдаться? Немцы коммунистов безжалостно убивают. В Городе расстреляли четверых — тех, кто не сумел вовремя спрятаться. Оставался еще путь, о котором Матвей боялся думать, но все чаще и чаще мысленно к нему обращался. Пойманный коммунист немцам не нужен, но коммунист, который придет сам и будет полезен… Для начала сдать Петю и Васю. Невелики птицы, но для почина… До войны Матвей день и ночь пропадал в деревнях, знает всех активистов по именам и в лицо. Не все сбежали, многие маскируются. Такая информация немцев заинтересует…

Матвея не смущало предательство. Он не верил в идеи коммунизма, поскольку воплощал их в жизнь. Районные руководители говорили одно, а делали другое. Сверху были красивые слова про светлое будущее, а внизу шла бесконечная, безжалостная борьба с «врагами», перемалывавшая на кровавой мельнице всех подряд — правых и левых, злодеев и невиновных… Советской власти нравилось убивать людей, немцам — тоже… Какая разница, кому служить? Вот только как перебежать? Петя или Вася, соберись он в Город, обязательно увяжутся следом, так просто не отвяжешься. Грузин-энкавэдист наверняка инструктировал их на этот счет. Присматривают за ним, следят… Придется убить. Матвей не умел убивать, боялся. Одно дело написать донос и выступить на собрании, другое — выстрелить в человека. Он не сможет…

От таких мыслей Матвей впадал в тоску и пил все больше. Пьяным выходил на выгон и стрелял из нагана, целясь в осинку на краю. Мазал, отчего свирепел. Деревенские, увидев его с наганом, прятались, Петя с Васей опасались подходить. Расстреляв барабан, Матвей шел пить дальше. Лицо его опухло, пожелтело, в правом боку поселилась ноющая, выматывающая душу боль. Донимала изжога, которую нечем было лечить. Матвей винил во всем мерзкий самогон, который местные жители гнали с помощью чугуна и тазика. Во время очередного приступа изжоги Матвей так костерил проклятое пойло, что Петя не выдержал и робко вмешался:

— У Семена Нестеровича есть хороший аппарат. Паровой…

— Кто такой этот Семен? — хмуро спросил Матвей.

— Староста деревни Долгий Мох, — пояснил Петя. — Его самогонку даже немцы хвалят. Люди сказывали…

— Пособник фашистов? — сощурился Матвей. — Запрягайте!

В другое время Матвей поостерегся бы ехать на такое дело средь бела дня (мало кто мог встретиться на пути!), отправил бы Петю и Васю, но уж больно жгло в глотке. Петя с Васей оживились — боевая операция! — и лошадь запрягли мигом. До Долгого Мха было недалеко, дорога стояла сухая, добрались быстро. У околицы Матвей предусмотрительно остановился и послал Васю на разведку. Тот вернулся скоро.

— Мужиков в деревне нет! — доложил торопливо. — Повезли хлеб в Город. Одни бабы…

— Показывай хату Семена! — велел Матвей.

Перед тем как зайти в дом, он достал «наган» и резко открыл дверь. С лавки испуганно вскочила худенькая девка. Шитье, которым она была занята, упало на пол.

— Где староста? — зарычал Матвей.

Услыхав ожидаемый ответ, он стал ругаться, топать ногами, грозя лютой смертью фашистскому холую. На самом деле Матвей был рад, что все так складно получилось и Семена дома не оказалось — неизвестно чем бы кончилась встреча. Вояка из Матвея никакой, а на Петю с Васей надежды мало. В этот раз бояться не приходилось: перед ним застыла малявка, в руках у Матвея был «наган», а за спиной стояли послушные комсомольцы. Ругался Матвей по привычке — перед властью должны трепетать! Пусть знают, кто в районе хозяин! К тому же гнев давал право на конфискацию. Матвей не осознавал, насколько жутко сейчас выглядит: опухший, с багрово-синюшным лицом, брызгающий слюной… Девка в страхе прислонилась к стене, и Матвей вдруг понял, что вот-вот сомлеет. Этого не хватало!

— Показывай самогонный аппарат! — велел строго.

Девка не сразу поняла, чего от нее хотят, но потом послушно повела в сенцы. За дверью в кладовке нашелся аппарат и большая стеклянная бутыль с самогоном. Матвей сунул «наган» за пояс, взял бутыль, зубами вытащил газетную пробку, глотнул. Это был нектар!

— Забирайте! — велел он Пете с Васей.

И тут произошло неожиданное.

— Не смейте! — закричала девка, вцепившись в рукав Матвея. — Это папино!

От неожиданности Матвей выпустил бутыль, та покатилась по полу, расплескивая драгоценную жидкость.

— Ах ты, сука!

Матвей ударил наотмашь. Девка отлетела, ударилась головой о косяк и безжизненно сползла на пол. Матвей первым делом схватил бутыль, потом глянул: девка лежала недвижимо. Из разбитой губы сбегала на подбородок алая струйка.

— Что встали! — зарычал Матвей на остолбеневших комсомольцев. — Грузите!

Комсомольцы послушно схватили аппарат и унесли. Матвей, хозяйским взглядом окинув кладовку, снял с гвоздя уже початый окорок и вот так, с бутылью в правой руке и окороком в левой, вышел на улицу. Комсомольцы и ждали его у телеги.

— Поехали! — велел Матвей.

— Там девушка… — хмуро сказал Петя. — Надо помочь.

— Дочь фашистского прихвостня?! — окрысился Матвей. — Едем!

— Она не прихвостень, — мрачно сказал Петя. — Это Настя… В одной школе учились.

Матвей перевел взгляд на Васю. Тот глядел исподлобья. Опытным нюхом тертого аппаратчика Матвей учуял бунт. Его следовало пресечь в зародыше. Аккуратно пристроив бутыль в соломе, Матвей положил рядом окорок и достал из-за пояса «наган».

— Семьи предателей и врагов народа подлежат репрессиям наравне с самими врагами! — сказал он не допускающим возражения тоном. — Так велел наш Верховный главнокомандующий товарищ Сталин! Есть возражения?

Комсомольцы опустили головы.

— Ты! — Матвей ткнул стволом «нагана» в Васю. — Возьмешь винтовку, пойдешь в дом и пристрелишь ее! Понял? Выполнять! Живо!

Вася смотрел на него побелевшими от страха глазами. Матвей поднял ствол «нагана» на уровень переносицы комсомольца. Тот трясущимися руками стащил винтовку с плеча товарища и, спотыкаясь, побрел к дому. Через минуту внутри глухо стукнул винтовочный выстрел. Комсомолец вернулся, не отрывая глаз от земли, молча отдал оружие Пете и полез в телегу. Петя пристроился рядом. Матвей сел позади, положив «наган» на колени. Тронулись. Долгий Мох скрылся за деревьями, колеса телеги вязли в густой пыли лесной дороги, комсомольцы сидели тихо, и Матвей успокоился. Сунув «наган» за пояс, приложился к бутыли. Затем еще. Взял окорок. Ножа не было, и Матвей стал рвать сочное мясо зубами. Изжога исчезла, боль в боку угомонилась, Матвей ощутил в душе мир и покой.

— Василий! — окликнул он. — Выпей! — он протянул бутыль. — И Петю угости!

Василий послушно глотнул и передал бутыль товарищу. Тот в свою очередь приложился. Матвей подал окорок, Вася достал из кармана нож и отрезал пару ломтей в стороне от укусов начальника.

— Срежь мой кусанец! — попросил Матвей, Вася подчинился. Кус с ошметками от зубов вышел большой, но Матвей сжевал его весь, еще пару раз глотнув из горлышка. Комсомольцы не отставали. Пристроив на две трети опустошенную бутыль у аппарата, Матвей откинулся на солому. Стоял на редкость ясный октябрьский день. Воздух был прозрачен, в синем небе мягко вырисовывались желтые верхушки берез и красные — осин. Между ними то и дело встревали острые пики елей, но, подсвеченные уходящим солнцем, они выглядели не мрачными, а, наоборот, — веселыми.

«И зачем нужна эта партия? — вдруг подумал Матвей. — Эти свары, подлости, постоянный страх?.. Зачем я в нее лез? Жил бы спокойно в деревне, пахал землю — и голова бы не болела! Крестьян никто не трогает — ни советская власть, ни немцы. Всем есть хочется, а накормит только крестьянин. Да, отбирают у него, так ведь можно припрятать. Всегда так делали. К тому же лес вокруг, а лес всегда прокормит. Грибы, ягоды, дичь…»

Матвей сознавал, что обманывает себя, что жизнь крестьянина тяжела и беспросветна, что он никогда не сможет вернуться в деревню, но думать так было приятно. Он и не заметил, как уснул… В Осиновке Петя с Васей сначала разгрузили аппарат, затем начальника. Оттащив его в избу, они позвали вдову, та накрыла стол, и все трое допили конфискованный самогон. Перед тем как поднять первую стопку, Вася что-то сказал Пете, и лицо товарища сразу посветлело. После ужина парни стали петь, вдова подтягивала, они орали, не обращая внимания на начальника. Матвей и не мог им помешать. Он спал тяжелым хмельным сном, полным страхов и кошмаров. Время от времени он вскрикивал и дергал ногами. Но его никто не слышал…

* * *

Сон Матвея был тяжелым, но пробуждение выдалось еще труднее. Сильные руки трясли его за плечи, несколько раз ударили по щекам; Матвей только мычал и отмахивался. На короткое время его оставили в покое, Матвей уже блаженно соскальзывал из полудремы в забытье, как на него обрушился поток воды. Кашляя и отплевываясь, Матвей вскочил с лавки, на которой спал не раздеваясь, его тут же подхватили под руки и потащили к двери. Матвей еще не успел сообразить, что происходит, как получил ощутимый пинок ниже спины и вылетел во двор.

Там были люди. Много людей. Они стояли с винтовками наперевес и хмуро смотрели на Матвея. Трезвея, он огляделся. В стороне, в одном белье, жались друг к другу Петя и Вася. Ноги их были босы, но комсомольцы словно не замечали холодной земли. Мужчины, заполнившие двор, одеты были большей частью как крестьяне, на некоторых была советская военная форма, но у всех на рукавах белели одинаковые повязки.

«Полиция! — с ужасом сообразил Матвей. — Нашли!..»

От толпы полицейских отделился высокий, светловолосый мужчина лет тридцати. Подойдя в Матвею, он бесцеремонно залез в нагрудный карман френча третьего секретаря, достал документы. Партбилет он сунул в карман галифе, едва глянув, зато внимательно прочел выписку из постановления бюро райкома, которой Матвея предупредительно снабдили в Городе.

— …Является единственным представителем советской власти на территории Городского района… — звучным голосом зачитал светловолосый незнакомец. — Уполномочен создавать партизанские отряды, руководить ими. Приказы и распоряжения товарища Спиридонова М.Ф. должны выполняться беспрекословно всеми гражданами и организациями…

Незнакомец сложил бумагу и тоже спрятал в карман. Посмотрел на Матвея холодным взглядом серых глаз.

— Партизанствуем, значит? Грабим мирное население, избиваем детей?.. Так, Матвей Фролович?

Светловолосый говорил вежливо, но презрительно, как имеет право говорить человек, в чьих руках находится жизнь и смерть окружающих. Бумага, которую он прочел, не произвела на него впечатления. Сомнений не было — полиция! Матвея затрясло.

— Виноват… Искуплю…

— Как? — поинтересовался светловолосый.

— Я… — Матвей понял, что ему представился случай, о котором он втайне мечтал. — Я ничего не сделал против немецкой власти, зато могу быть ей полезен! Знаю в лицо всех коммунистов и комсомольцев в районе. Многие из них сейчас прячутся. Я помогу найти, изобличить… — Матвей едва не сказал «врагов народа», но вовремя прикусил язык.

Незнакомец слушал его, подняв брови домиком.

— Вы готовы предложить услуги немецкому командованию, я правильно понял?

— Правильно! — горячо заверил Матвей.

— А как же это? — светловолосый похлопал по карману, где спрятал документы Матвея.

— Меня заставили! Я не хотел. Они приставили ко мне этих! — Матвей ткнул пальцем в сторону дрожавших комсомольцев. — Они следили за мной! Это он, — Матвей указал на Васю, — стрелял в девку! Он!

— Я мимо выстрелил! — всхлипнул Вася. — В пол. Он приказал, — кивнул он на Матвея. — «Наганом» грозил, коли не подчинюсь…

Мужчины во дворе загомонили. Вперед выступил широкоплечий мужик с заметной проседью в бороде.

— Что с ними говорить, Савелий! Сволочи! К стенке!

Мужики одобрительно загудели, но Савелий глянул на сердитого мужика, тот потупился и отступил.

— Ваше счастье, что в пол! — бросил Савелий Васе. — Ты! — повернулся он к Матвею. — Готов письменно подтвердить, что сказал?

Матвей закивал.

Савелий достал из сумки на боку листок бумаги, карандаш, протянул сумку, чтобы было на чем писать. Матвей взял и глянул вопросительно.

— В свободной форме! — подсказал Савелий. — Я, такой-то, обязуюсь верой и правдой служить германскому рейху и беспощадно бороться с его врагами…

Руки у Матвея слегка дрожали, но он заставил себя собраться и четким почерком вывел подсказанные слова. Поставил дату и расписался. И даже расшифровал роспись в скобочках.

Савелий взял бумагу и глянул на комсомольцев:

— Вы?

Петя с Васей переглянулись и покачали головами.

— Мы клятву давали! — сказал Петя, нервно облизывая губы.

— Он — тоже! — кивнул Савелий на Матвея.

Петя снова покачал головой.

— Комбат! — позвал Савелий.

Из рядов мужиков выступил невысокий, коренастый мужчина в форме командира Красной Армии. Форма была ношеная, в некоторых местах залатанная, но чистая. Белой повязки на руке у коренастого не было. Савелий протянул ему листок, командир прочел и посмотрел на Матвея. Взгляд его был полон ненависти. Матвея колотнуло, и он вдруг с ужасом увидел в петлицах командира знаки различия — три кубика. Старший лейтенант… Кубики были матерчатые, самодельные, но цвет их отсвечивал зловеще красным. Ослабев от внезапной догадки, Матвей сообразил, что только что совершил самую большую ошибку в жизни. Говорил ему учитель: «Думай, прежде чем сказать!», но он не усвоил урок…

— Теперь ты единственный представитель власти в районе, — сказал Савелий старшему лейтенанту. — Решай!

— Что тут решать?! — огрызнулся командир. Он вытащил из-за пояса пистолет и толкнул Матвея в шею. — Пошел!

На подгибающихся ногах Матвей вышел на улицу. Подталкивая пленника в спину, старший лейтенант заставил его пересечь выгон и остановил у осинки, в которую Матвей столько раз целился из «нагана», но ни разу так и не попал. Он стоял, сгорбившись, глядя на мокрый белесый ствол.

«Дождь, ночью прошел дождь, — вдруг подумал Матвей. — А я и не слышал…»

— Повернись! — раздалось позади.

Матвей послушался. Старший лейтенант стоял перед ним с пистолетом в вытянутой руке.

— Из-за таких, как ты! — зло сказал он.

«Что из-за меня?» — хотел спросить Матвей, но не успел. Грудь обожгло, невыносимая боль заполнила тело. Матвей коротко застонал и рухнул ничком — лицом в мокрую траву. Но влаги на щеках он уже не ощутил…

Саломатин вернулся к дому. Комсомольцы стояли во дворе, дрожа то ли от холода, то ли от страха.

— Оденьтесь! — бросил им Саломатин. — Клятву давали, так исполняйте!

К тому времени, как телега с самогонным аппаратом и вещами неудачливых партизан выехала со двора, комсомольцы стояли в строю.

— Винтовку вернете? — спросил Петя, осмелев.

— Посмотрим! — буркнул Саломатин.

— Зачем вы белые повязки надели? — не отстал Петя. — Вы же не полиция?

— Думали, тут бандформирование, — непонятно отозвался Саломатин и бросил провожавшей их вдове: — Закопайте его!

«Кого?» — удивился было Петя, но вспомнил и замолчал. У околицы он обернулся. Вдова, упершись ногой в труп уполномоченного, стаскивала с него сапоги. Петя вздрогнул и больше не оглядывался…

Глава 10

Они стояли и смотрели на поднимающуюся по дороге колонну.

— Глянь, как идет! — Ланге ткнул дымящейся сигаретой в старика, шагавшего во главе. — Моисей! Ведет богоизбранный народ в страну обетованную! — оберштурмфюрер хохотнул.

Крайнев присмотрелся. Дул встречный пронзительный ветер, люди внизу кутались в пальто и наклоняли головы, пряча лица. Лишь старик, высокий, костистый, с палкой в правой руке (она и впрямь походила на жезл пророка) шел распрямившись. Ветер трепал его длинную бороду: то подбивал ее под воротник, то вытаскивал наружу, то бросал на лицо; старик даже не отмахивался. «Мордехай!» — понял Крайнев.

— Сейчас я его!

Ланге достал из кобуры «Парабеллум», прицелился.

— Не стоит! — остановил Крайнев.

— Почему?

— Люди закричат, начнут метаться… Собирай их потом!

— Соображаете! — хмыкнул эсэсовец, пряча пистолет. — Я и не думал стрелять, Кернер! Шутил. Еврей вышагивает так нагло… Пусть идет! Карьер рядом… — Ланге снова хохотнул. — Приходилось участвовать в экзекуциях? — полюбопытствовал он минуту спустя.

— Что вы!

— Держитесь хладнокровно… Знаете, как расстреливают большевики?

— Довелось сидеть в камере с бывшим чекистом.

— Вот как? — заинтересовался Ланге.

— Он рассказывал.

— Что?

— Роют длинную яму. Приговоренных усаживают на краю, ноги свешиваются внутрь. Чекист стреляет из «нагана» в затылок, убитый падает вниз…

— Неплохо! — оценил эсэсовец. — Если будет стоять, то упадет на спину — застреленный всегда валится на пулю. Придется сбрасывать, это лишняя морока. Сидящий пойдет вперед; особенно если упереться сапогом в спину. Но мы не будем так усложнять. Загоним всех в карьер, охрана станет поверху. Ручной пулемет, двадцать винтовок… Можем и мы с вами присоединиться. У меня «люгер», у вас — русский карабин…

— Это обязательно?

— Испугались? — засмеялся Ланге.

— Нет навыка.

— Следует привыкать! Вы же немец!

— Немцам положено?

— Нет, конечно! — улыбнулся Ланге. — Даже многие товарищи по партии брезгуют. Никто не любит грязной работы, Кернер! Все хотят быть чистенькими. А мир от скверны пусть чистят другие!

— Считаете их скверной? — Крайнев кивнул на колонну.

— Читали «Протоколы сионских мудрецов»? — вместо ответа спросил Ланге.

— В Советском Союзе эта книга запрещена.

— Неудивительно! Евреи не допустят, чтоб узнали правду.

— Сталин не еврей. И Калинин…

— У Калинина жена еврейка! Мы знаем… Сталин, может, и не еврей, но ничего не сделал, чтоб устранить их от власти. Большинство руководящих постов в России занимают евреи. Либо русские, женатые на еврейках… Евреи руководят этой страной, отсюда и война между нами.

— Вы уверены?

— Большевики хорошо промыли вам мозги, Кернер! Даже тюрьма не излечила… Вы до сих пор считаете: все народы на земле братья, должны жить в мире?

Крайнев пожал плечами.

— Типичная еврейская уловка! Вы будете считать его братом, а он вас — врагом! Понадобится, зароет в землю не задумываясь. Величие фюрера в том, что открыл нам глаза… Вас не удивляет, что я, немец, так хорошо говорю по-русски?

— Удивляет. Учились в университете?

— У моей семьи не было денег на университет. В СС почти нет людей с высшим образованием — все выходцы из простых семей. Я родился в Санкт-Петербурге.

Брови Крайнева поднялись домиком.

— Да, да! — подтвердил Ланге. — Не только родился, но и прожил первые десять лет. У меня была русская няня, по-русски я начал писать раньше, чем по-немецки… У отца была мясная лавка на Литейном, я должен был унаследовать дело…

— Революция? — догадался Крайнев.

— Подлый переворот, который устроили евреи, чтоб захватить страну!

— Лавку конфисковали?

— Сначала разграбили. Пьяные матросы…

— Они были евреями?

— Не прикидывайтесь, дурачком, Кернер! — раздраженно сказал Ланге. — Какие из евреев матросы? Евреи будут воевать за чужую страну? Матросы грабили, евреи руководили… Отцу с семьей пришлось бежать. В Германии у нас не было родственников — мои предки переселились в Россию еще в восемнадцатом веке. Денег тоже не было. Вы, наверное, слышали, что представляла собой Германия после войны? Разруха, всеобщая нищета… В городах работы не было, пришлось наняться батраками к бауэру. Отец вскоре заболел и умер. Мне пришлось пасти свиней. Голодали… — Голос Ланге внезапно дрогнул. Крайнев изумленно глянул на эсэсовца — в глазах того стояли слезы. — А вы говорите: университет… — продолжил Ланге, справившись с чувствами. — Немцы голодали, евреи процветали. Мигом появилось большое число евреев-миллионеров. Подлая нация! Ей хорошо, когда другим плохо. Как пиявки плывут на запах крови! Мы ели вареную картошку, а они разъезжали на «Кадиллаках». Банки, торговля — все к тридцатым годам оказалось в их руках. Если б не фюрер…

— Среди немцев есть миллионеры.

— Они создавали свое богатство веками! Тот же Крупп! Его семья десятилетиями работала, чтоб создать лучшую в мире сталь, лучшие заводы. Что создали евреи? Как можно стать миллионером за несколько лет? Почему евреи больше всех кричат о свободе, равенстве, демократии? Им это нужно, чтоб грабить народ, паразитировать на его теле. Гнилая европейская демократия — еврейское изобретение. Попробуй, привлеки еврея к суду! Тут же набежит свора адвокатов, а они почти сплошь евреи, и станет кричать, что их самого лучшего, самого честного в мире пархатого преследуют за национальность. Как будто сами они никого и никогда не преследовали!

— Интересно! — сощурился Крайнев.

— Читали Библию?

— В Советском Союзе она тоже запрещена. Но мне удалось.

— Помните, как Моисей вывел евреев из Египта?

— Разумеется.

— Куда вывел?

— В Землю обетованную.

— Земля эта была свободна? Там никто не жил?

— Моавитяне вроде…

— Филистимляне и другие народы. И что сделали евреи? Начали всех беспощадно резать! Дескать, бог эту землю нам отдал. Причем резали не столько в честном бою, сколько по-подлому. Помните, они договорились с одним городом, что не станут его штурмовать, пусть только жители примут иудаизм. Те поверили, согласились. Мужчины сделали себе обрезание, и, когда лежали больными после операции, евреи ворвались в дома и всех перебили. Но знаете, в чем самое главное преступление евреев? Они навязали нам своего бога, иудея.

— У бога нет национальности.

— У бога-отца, может, и нет. Но сын… Кто мать Иисуса? Заметьте, бога-отца евреи оставили себе, другим отдали Иисуса. Их бог требует: око за око, зуб за зуб! Иноверца не смей кормить за своим столом, не смей с ним родниться, можешь его обманывать и продавать в рабство. Чему учит Иисус? Все люди равны, не смей противиться насилию, обижают — подставь щеку… Ясно?

— Вас страшно слушать! — искренне признался Крайнев.

— В вашей голове полно большевистского варева, Кернер! — хмыкнул Ланге. — Поэтому я позвал вас на экзекуцию. Хорошо чистит мозги.

Крайнев не ответил.

— Вам не нравится? Крови боитесь?

— Смуты.

— Русские вступятся за евреев? Не смешите! Посмотрите на охранников! Среди них только два немца. Плюс нас двое. Остальные — городская полиция. Все вызвались добровольно: стоило пообещать по чемодану еврейского барахла. Которое, к слову, сами евреи собрали и упаковали, — засмеялся Ланге, указывая на телеги, тянувшиеся в хвосте колонны. — Самое ценное они, конечно, спрятали на себе. Надеются, не найдем…

— Я опасаюсь другого, — покачал головой Крайнев. — Германия освободила крестьян от большевиков, они довольны. Объем обязательных поставок умеренный, впервые за последние годы русские сыты, обуты, одеты, появились излишки. В деревнях играют свадьбы… И тут мы расстреливаем евреев! Русские подумают: «Начали с евреев, доберутся до нас!»

— Потерпят! — отмахнулся Ланге. — Эта территория принадлежит рейху, порядок здесь будет немецкий. Гляньте лучше туда! — оберштурмфюрер указал в другую сторону.

Крайнев повернулся. С возвышения, на котором они стояли, хорошо было видно происходящее у карьера. Колонну, прибывшую из деревни Боровка, охранники пинками и прикладами загоняли в выработку. Среди полицаев выделялся высокий толстый эсэсовец в черной форме. Он бесцеремонно сталкивал людей вниз прямо с обрыва.

— Гюнтер! — довольно улыбнулся Ланге. — Специалист по евреям — поискать! С Германии с собой вожу…

Эсэсовец еще что-то говорил, Крайнев не слушал, угрюмо пряча лицо в воротник…

На обсуждении операции верховодил Саломатин. Едва услыхав о деле, он загорелся ехать к карьеру. Там исследовал каждый кустик, складку местности: брал у Крайнева карабин, припадал к земле, оценивая сектор обстрела.

— Место открытое! — пожаловался, завершив рекогносцировку. — Бойцов десять-двенадцать за кустами укроется, не больше. До леса далеко, эффективность огня с опушки не та. Плохо…

— Возьми пулемет! — посоветовал Крайнев.

— Из пулемета по толпе? — вздохнул Саломатин. — За немцев работу сделаем! Тут, считай, в упор. Пуля «максима» двоих прошьет…

После долгих и горячих обсуждений решили все-таки пулемет брать и применять по обстоятельствам. На худой конец дать очередь над головами. Люди испугаются, начнут разбегаться. Немцам будет не до них… Перспектива удачного исхода операции рисовалась туманной. Будут жертвы, возможно, большие, но хоть кто-то уцелеет. Надо сразу позаботиться о раненых. Бойцов к великой радости деревенских баб распустили по домам, школьный класс оборудовали под госпиталь. Соню пришлось посвятить в подробности. Услыхав об операции, она странно посмотрела на Крайнева. С той поры он не раз ловил на себе эти взгляды, не понимая их смысла. Соня и раньше поглядывала на него со значением. Крайнева тянуло к ней. Он не раз порывался заглянуть к врачу на огонек, но всякий раз одергивал себя. Заглянет — останется. Это деревня, назавтра все узнают. У Сони муж на фронте. Вернется — расскажут. Обязательно. Доброхоты найдутся. Он не для того здесь, чтоб разбивать семьи…

Как бы то ни было, Соня ревностно отнеслась к поручению: в классе появились койки, матрасы, постельное белье, в фельдшерском пункте были созданы запасы бинтов и йода. Появись сейчас в Кривичах комендант с начальником СД, не миновать бы Крайневу расстрела. Но появиться они не могли. На дороге к деревне Саломатин выставил усиленный наряд с пулеметом и недвусмысленным приказом: при появлении немцев — уничтожить! Крайнев не раз думал, что это было бы лучшим выходом. Исчезновение коменданта и начальника СД посеяло бы растерянность в гарнизоне Города. Пока суд да дело, можно потихоньку вывести евреев. Но немцы не появились…

— Кончилось спокойное время! — сказал Семен, когда последние детали операции были утверждены. — Немец смерть своих так просто не спустит. Начнет деревни жечь! Я его знаю…

Семен был прав, но операцию не отменили. Бездействие стоило бы жизни двум сотням ни в чем не повинных людей, никто не хотел брать на себя такую ответственность, даже Нестерович. После совещания решили создать Крайневу алиби. В день операции он должен быть в Городе — никто не заподозрит. Крайнев послушно приехал и сразу нарвался на Ланге. Эсэсовец, не слушая возражений, затащил его в машину. И вот он здесь…

Колонна с Мордехаем во главе достигла карьера. Евреи из Боровки были в выработке, вновь прибывшие их пока не видели. Телеги с одеждой и вещами сельских евреев заслоняли охранники. Крайнев с холодным ужасом признал, что Ланге знает свое дело. Городских евреев выстроили рядами. Прозвучала команда, охранники взяли обреченных на прицел. Гюнтер и несколько полицейских отделили от толпы с десяток человек, отвели в сторону и велели раздеться. Раздался вой и плач, толпа заколебалась. По знаку Ланге пулеметчик дал длинную очередь над головами.

— Тихо! — прокричал эсэсовец, размахивая «люгером». — Не подчинившихся приказу расстреливаем на месте! Всем раздеться до белья и спускаться в карьер! Будем проверять: не утаили ли ценности. Было велено сдать…

Вой утих, остался как бы тихий стон. Крайнев видел, что люди не верили эсэсовцу, но в глазах многих плескалась безумная, ни на чем не основанная надежда. Смотреть в них было невыносимо, и Крайнев отвернулся.

— Не думал, что вы столь стеснительны! — хохотнул Ланге, заметив. — Среди жидовочек попадаются ничего.

Словно подтверждая свои слова, он подскочил к молодой еврейке, которая осталась только в бюстгальтере и панталонах, рванул застежку. Бюстгальтер свалился, открыв полные белые груди. Женщина, взвизгнув, прикрыла их руками. Между пальцами скользнула и упала на дорогу золотая цепочка. Подбежавший Гюнтер подобрал ее и бросил в брезентовый мешочек, уже на две трети заполненный.

— Я говорил: найдем! — засмеялся Ланге.

Примеру оберштурмфюрера последовали другие охранники. Они срывали с женщин бюстгальтеры, требовали спустить панталоны, присесть… Досмотренных гнали к карьеру, оттуда скоро раздался и стал нарастать переворачивавший душу вой. Ланге метался от края карьера к толпе, кричал, грозил, размахивал пистолетом. Лицо эсэсовца раскраснелось, глаза сияли, и Крайнев внезапно подумал, что Ланге — безумец, а происходящее — сцена из фильма ужасов. Крайнев невольно закрыл глаза, надеясь, что после того, как откроет их, все исчезнет. Не помогло. Уйти он тоже не мог. Саломатин наверняка разглядел его в бинокль и сейчас не выпускает из виду. Если Крайнев отойдет, последует залп. Не время…

Крайнев заставил себя смотреть и скоро увлекся. Как страшный фильм, снятый умелым режиссером, отвратительная сцена подготовки к расстрелу стала завораживать. Нечто, сильнее брезгливости, заставляло Крайнева наблюдать за обреченными. Он скользил взглядом по лицам, искаженным ужасом, ловил отсвет отчаяния в начинавших тускнеть глазах и невольно упивался этим зрелищем. В этот момент к Ланге подбежал щуплый парнишка.

— Господин офицер! — заканючил он. — Не еврей я, русский, просто в гости приехал. Смотрите! — парнишка сорвал кепку.

Волосы у паренька были русые, глаза голубые. Он и в самом деле не походил на еврея. Ланге жестом подозвал Гюнтера и указал на просителя. Эсэсовец вырвал кепку из рук паренька, понюхал.

— Юден!

— Это не моя кепка, мне дали… — затянул было паренек, однако Гюнтер пинком направил его к карьеру. Паренек побежал, но внезапно пригнулся, проскользнул под руками охранников и помчался по полю.

«К лесу надо было, к лесу!» — сокрушенно подумал Крайнев, но ничего поправить было нельзя. Гюнтер вырвал из рук ближайшего охранника винтовку, приложился… Сухо треснул выстрел, паренек споткнулся и сунулся носом в жухлую траву. Толпа онемела, даже вой утих. Последняя партия раздетых евреев понуро побрела к карьеру.

— Наверное, и в самом деле русский! — сказал Ланге, подходя к Крайневу. — Еврей бы не побежал…

— Тогда зачем? — вырвалось у Крайнева.

— Гюнтер не ошибается! — пожал плечами эсэсовец. — Кепка была с еврейской головы… Вы выбрали позицию?

Крайнев молча пошел в дальний край карьера. Ланге, к его удивлению, потащился следом. Карьер был прямоугольный, оба берега с широких сторон заняли полицаи и немцы. Крайнев стал с узкой стороны. Заполненная людьми выработка оказалась прямо перед ним, а выстроившаяся на краях карьера расстрельная команда — по правую и левую руку. Кусты, за которыми хоронились Саломатин с бойцами, оказались чуть в стороне. Идеальная позиция. Ланге упростил им задачу…

— Отлично! — оценил оберштурмфюрер, становясь рядом. — Лучше не придумать! Будете стрелять?

Крайнев снял с плеча карабин, загнал патрон в ствол.

— Я так и знал! — засмеялся эсэсовец. — Экзекуция — такая вещь, что последний рохля становится мужчиной. Разговоры разговорами, но когда льется кровь… Посмотрите на этих ублюдков! Жмутся от центра к краям, надеясь, что пули их не достанут. Глупо! Под обрыв стрелять трудно, но полицейские стоят и на противоположной стороне. Им как раз удобно. Зачем прятаться? Лучше умереть сразу, чем задохнуться под землей. Сортировать раненых от убитых никто не собирается…

Пулеметная очередь прервала Ланге. Расстрельная команда ждала команды оберштурмфюрера, но Саломатин упредил. «Максим» бил в упор. Винтовочные пули калибра 7,62 прошивали ближние к пулемету тела и летели дальше. Полицаи падали, как оловянные солдатики, не успев ничего понять.

Крайнев толкнул стоявшего рядом Ланге на землю, мгновенно прицелился и выстрелил. Он успел заметить, как рухнул Гюнтер. В следующий миг в левую руку ударило, и Крайнев шлепнулся рядом с эсэсовцем.

— Ползите, оберштурмфюрер! За мной!

Ланге послушно заработал локтями, едва не чертя носом землю. На обрыве Крайнев бесцеремонно столкнул его вниз и прыгнул следом.

— Бегом!

Карьер вырыли на месте старой балки. Они бежали вверх по старому руслу; далеко вверху над ними посвистывали пули. В ответ на длинные очереди «максима» застрочил немецкий «МГ»: Крайнев понял, что всех охранников скосить не удалось.

«Провозятся долго! — подумал с досадой. — Придется обходить…»

Ему захотелось вернуться. Не составит труда подкрасться к пулеметному расчету «МГ» с тыла и расстрелять. Но тогда прощай алиби! Справятся без него. Надо уходить и тащить с собой эту свинью в черном…

Ланге бежал прытко. Когда выскочили из балки, эсэсовец только слегка запыхался.

— Вперед! — поторопил его Крайнев. — Туда! — он указал на недалекий лес.

— Там бандиты! — возопил Ланге.

— Бандиты там! — Крайнев указал в сторону карьера. — В лесу пусто. Укроемся, а затемно вернемся в Город.

— На дороге машина! — не согласился эсэсовец.

— Не думаю, что она уцелела! — ощерился Крайнев. — Засаду организовали грамотно, что стоит устроить еще одну на дороге? Желаете проверить?!

Ланге покачал головой и зашагал рядом. «Люгер» он не выпускал из рук, время от времени тревожно оглядываясь. Крайнев, наоборот, закинул карабин за спину и шел ходко, не оборачиваясь. Ланге едва успевал. Они подошли к опушке, когда выстрелы у карьера стихли.

— Господи! — вздохнул Ланге.

«Какому богу ты молишься?» — хотел съязвить Крайнев, но промолчал. Они углубились в лес. Крайнев по-прежнему шагал широко, и запыхавшийся Ланге скоро взмолился. Крайнев нехотя остановился. Присел на поваленную ветром ель, достал из кармана трубку, закурил.

— Вы уверены, что не заблудились? — спросил Ланге, нервно оглядываясь по сторонам.

— Мы отошли от опушки метров на двести, — буркнул Крайнев. — Сейчас пойдем вдоль нее. Что сложного? В СС не учили?

— В Германии нет таких диких лесов! — обиделся Ланге. — Разве у нас будет лежать дерево? Его мигом распилят и увезут. А этот кустарник вокруг? Почему нельзя его вырубить? Чистый лес — это красиво и гигиенично. Деревья не болеют, а бандитам негде спрятаться. Варварская страна…

Крайнев только хмыкнул в ответ. Ланге продолжал тревожно крутить головой.

— Здесь никого нет! — успокоил Крайнев. — В лесу невозможно подкрасться незамеченным.

— Почему?

Крайнев наступил на сухую ветку. Сломавшийся сучок треснул, как пистолетный выстрел. Ланге вздрогнул и выругался.

— У захламленного леса есть свои преимущества, — съязвил Крайнев и отложил трубку. Он стащил пальто, затем пиджак. Большое красное пятно расплылось на рубашке от середины плеча до локтя.

— О! — Глаза у Ланге стали большими. — У вас есть бинт?

— Я не собирался в бой, — хмуро ответил Крайнев, доставая носовой платок из кармана галифе. — Мне обещали веселую прогулку.

— Давайте я! — предложил Ланге. — Этому нас учили.

Он и в самом деле довольно умело перевязал рану поверх рубашки.

— Обязательно покажите врачу! — посоветовал, затянув узел. — Ранение пустяковое, но может быть заражение.

Крайнев кивнул. Ланге помог ему одеться, сел рядом и закурил.

— Как большевики узнали об экзекуции? — спросил сумрачно. — Операция готовилась в секрете.

Крайнев захохотал. Лицо Ланге приняло обиженный вид.

— Сколько полицейских участвовало в расстреле? — спросил Крайнев, закончив смеяться. — Двадцать? Всем пообещали еврейское барахло? У каждого из двадцати есть жена или невеста, родители или другие родственники. Как не похвастаться будущим богатством?

— Мы велели им хранить тайну!

— Они, разумеется, послушались… Сами видели!

— Ничего я не видел! — сумрачно отозвался Ланге. — Вы толкнули меня в спину! Спасли мне жизнь, но не дали возможность рассмотреть врагов. Сколько их было?

— С десяток.

— Не проговоритесь коменданту! — попросил Ланге. — Если укажу в отчете, что напавших было вдвое меньше, чем полицейских…

Крайнев согласно кивнул. Ланге бросил окурок, и они тронулись в путь. К сумеркам, как и обещал Крайнев, они выбрели к окраине Города. У первого же поста Ланге стал отдавать команды, солдаты забегали, засуетились.

— Скажите, чтоб выпустили меня из города, — попросил Крайнев. — Только возьму коня.

— Собираетесь уезжать? — изумился Ланге.

— У меня дела.

— Там большевики!

— Вот к ним у меня дело, — зловеще пообещал Крайнев. — Думаете, это сойдет им с рук? — он ткнул пальцем в раненое плечо.

— Вы сумасшедший! — развел руками эсэсовец. — Впрочем… Да поможет вам бог!

«Какой?» — хотел спросить Крайнев, но промолчал…

* * *

В Кривичи он прискакал поздно. Дорогой Крайнев мучительно думал, как распределить спасенные семьи по деревням; предполагая, что старосты из-за страха перед немцами будут сопротивляться. Искал слова для убеждения. Не понадобилось. О предстоящей операции знали многие — бойцы Саломатина, жившие по хатам, не хранили тайны. К дороге, по которой спасенные шли в Кривичи, люди выходили целыми деревнями и молча, без лишних слов, разбирали евреев. Кто-то искал знакомых, кто-то просто выбирал семью с маленькими детьми… В Кривичи довели человек двадцать, да и тех переняли на околице. Саломатин после операции перевел отряд на казарменное положение и разместил в школе. Там же свалили трофеи. Их было много. Перед крыльцом стоял немецкий «Опель», в учительской заседал штаб. Решали, как организовать оборону на случай ответных действий карателей. Крайнева встретили криками и с ходу стали хвалиться: в скоротечном бою полегли почти все немцы и полицаи (несколько человек сумели сбежать), а в отряде — двое раненых, да и те легко. Лица у всех были веселыми, и Крайнев, несмотря на усталость, не удержался от ответной улыбки. Совещание продолжилось. Было душно, все беспрерывно курили, болела раненая рука, к тому же Крайнев весь день не ел. Внезапно все поплыло у него перед глазами, и очнулся он от чувствительных шлепков по щекам. Крайнев открыл глаза — перед ним стояла Соня.

— Снимай пальто! — сказала она сердито.

Крайнев подчинился. Когда он стащил и пиджак, в учительской стало тихо. Повязка Ланге сползла, и рукав сорочки ниже локтя был красным от крови.

— Я забираю его! — объявила Соня.

— Нет, нет! — запротестовал было Крайнев, но вмешался Семен:

— Иди, Ефимыч! Ты свое дело сделал. Без тебя разберемся!

Поддерживаемый Соней (он пытался идти сам, но врач не позволила), Крайнев добрел к фельдшерскому пункту. Здесь Соня щедро смазала рану йодом, перевязала и усадила его за стол.

— Что это? — спросил Крайнев, когда Соня поставила перед ним мензурку.

— Спирт! Сам привозил, — пожала плечами Соня.

Крайнев опасливо повертел в пальцах мензурку, но, когда на столе появилась миска, полная горячих щей, больше не раздумывал. Спирт ожег горло, Крайнев торопливо хлебнул воды из заботливо поднесенной кружки и набросился на еду. Пока он работал ложкой, Соня притащила деревянное корыто, вылила в него пару ведер холодной воды, а затем добавила горячей из чугуна.

— Раздевайся! — велела.

— Я сам! — заторопился Крайнев, видя, что Соня не собирается уходить.

— Я тебе дам сам! — разозлилась она. — Я врач или не врач?!

— Врач… — согласился Крайнев и послушно полез в корыто. Соня намылила ему голову, полила из ковшика и стала мылить тело. Мочалку она не принесла, работала руками. Пальцы у нее были сильные, но ласковые. Соня не столько намыливала, сколько массировала, это было невероятно приятно. После еды и спирта Крайнев чувствовал себя совсем здоровым и сейчас млел в корыте, как в далеком детстве, когда мать купала его в ванночке. Когда Сонины руки добрались до паха, Крайнев вяло запротестовал и попытался отобрать мыло, но Соня бунт пресекла. Намылила сама. Произошло то, чего Крайнев опасался — он возбудился.

— Идем на поправку! — весело прокомментировала Соня и стала поливать из ковшика.

Пока он вытирался суровым льняным полотенцем, Соня разобрала кровать в углу, велев лезть под одеяло. Крайнев понял, что это ее койка, но спорить не стал: вид у Сони был слишком грозный. Простыни оказались свежие, Крайнев просто наслаждался их нежностью. Соня тем временем утащила корыто, прибрала со стола и исчезла. «Пошла спать!» — решил Крайнев, посетовав, что Соня не загасила лампу. Вставать самому было лень, он успел угреться под одеялом. От мысли, что придется вылезать наружу, становилось зябко. Он лениво боролся с собой, чувствуя, что проигрывает, и лампа останется гореть всю ночь, как в комнате появилась Соня. Она была в белом халате, но босиком. Крайнев внезапно понял, что больше на ней ничего нет. Тут же убедился: Соня сбросила халат на спинку стула, затем склонилась и задула лампу.

— Молчи, а то убью! — грозно прошептала она, залезая под одеяло. Крайнев и не собирался говорить, но она для верности запечатала ему рот поцелуем…

Когда объятия ее ослабли, Крайнев спрыгнул с кровати и нашарил в кармане пиджака спички. Зажег лампу и стал набивать трубку. Соня смотрела на него, приподнявшись на локте. Крайнев глазами спросил разрешения, и она закивала в ответ. Он стал раскуривать трубку и краем глаза заметил: Соня, откинув одеяло, испуганно разглядывает простыню. Внезапно она вскочила, собрала простыню в ворох и убежала. Обратно появилась со свежей. Пока она застирывала простыню, Крайнев разглядывал ее. Крепкое тело с хорошо развитыми формами, гладкая кожа на бедрах и ягодицах. Узкие плечи, полная грудь чашами… Крайнев внезапно вспомнил: сквозь юбку, обтягивавшую зад делопроизводителя Маши, отчетливо видны бугры целлюлита. Он улыбнулся. Соня обернулась, увидела его улыбку и поняла по-своему. Обиженно показала язык.

— Обманула? — укоризненно сказал Крайнев. — Оказывается, не замужем.

— Замужем! — не согласилась Соня. — Муж попался такой. Неделю как бревно рядом лежал. Сказал, нервы у него…

— Бывает.

— Не у таких! Первый сердцеед в институте! Едва не выгнали за аморалку: жил с девушками, а жениться отказывался. В профком жаловались… С ними, значит, можно, а со мной нервы?

— Зачем замуж шла?

— Красивый, гад! Клялся, что любит, жить без меня не может… Родители уговорили. Он врач, и я врач — хорошая еврейская семья. Пусть все завидуют! А то, что он, сволочь, ко мне даже не прикоснулся… — Соня внезапно всхлипнула. — Мне к гинекологу стыдно было идти. Замужем — и девственница! Кошмар-то какой!..

Крайнев бросил трубку на стол, подошел, обнял за плечи. Она уткнулась мокрым лицом ему в живот. Он ласково гладил ее по вздрагивающей спинке.

— Я такая дура! — жаловалась Соня, по-детски всхлипывая. — Сначала родителей слушала, потом этих из райкома. Не надо эвакуироваться, вы же на виду, начнется паника! Вы комсомолка… — передразнила она. — Знали ведь, что немцы делают с евреями, но никому не сказали, — она зарыдала еще громче. — Зато сами сбежали первыми. Сволочи! Я свой комсомольский билет сожгла! В печке!

— Родители где? — спросил Крайнев, чтобы отвлечь.

— Уехали, — вздохнула Соня, — и младших увезли. Они-то умные. Глупые старшие дети остались. Давид тоже комсомолец…

Крайнев поднял ее с койки и усадил на колени — лицом к себе. Ласково отер слезы со щек. Бережно поцеловал мокрый глаз, затем второй. Она благодарно чмокнула его в ответ.

— Ты не глупая, ты честная. И очень красивая.

— Ты мне тоже сразу понравился! — зашептала она, прижимаясь к нему. — Как только увидела. Подумала: будет мой! С мужем разведусь… А ты привез сюда и бросил! Ни разу не проведал — только по делу.

— Некогда было.

— Ага! Не ври…

— Думал: она замужем…

— Других это не останавливает!

— Это кого? — ревниво спросил Крайнев.

— Не скажу! — показала язык Соня. — Ты их убьешь!

— Убью! — согласился Крайнев.

— Вот и не надо. Теперь отстанут. Видели, как ты со мной шел.

— Пожаловалась бы Давиду…

— Смотрите на него! — всплеснула Соня руками. — Он один ничего не знает. У меня нет больше брата.

— Как? — изумился Крайнев.

— Просто. Ты привез нас в Кривичи, и мы в первый же вечер пошли к Кагановичам. Единственная еврейская семья в деревне, Мойша работал ветеринаром в колхозе. Он однофамилец Лазаря Кагановича, но всем намекает, что родственник…

— Ну и что? — не понимал Крайнев.

— А то, что у Кагановича есть дочка, Розочка. Ей всего шестнадцать, но она давно поняла: после войны замуж выходить будет не за кого. Раз — и Давид, как порядочный еврейский юноша, обязан жениться. Он и женился! — Щеки Сони раскраснелись. — Я осталась одна. Лечу колхозников, они кланяются, а за спиной могут и плюнуть: «Жидовка!..» — Соня снова заплакала.

Крайнев не стал ее успокаивать. Ощутив вернувшуюся силу, он овладел ею сидя. В этот раз не спешил, ласкал долго, умело и добился желаемого: она заметалась у него на коленях, застонала от страсти и упала на грудь. Он нашел ее губы, заставил открыть рот и ласкал ее язык своим, пока тело ее сотрясали судороги. Она снова заплакала — в этот раз от радости, и, плача, благодарно целовала его в губы, подбородок, плечи…

— Было больно? — спросил он, когда они лежали рядом.

— Немножко! — призналась она. — Зато потом так приятно! — она зашарила под одеялом.

— Рана болит! — пожаловался он, убирая ее руку.

— Не ври! — надулась она. — Легкая царапина. Пуля задела сосуд, поэтому крови много. Скоро заживет. Неделю буду тебя лечить.

— Счас! — возмутился Крайнев, пытаясь встать.

— Буду! — грозно сказала Соня, прижимая его к койке. — Пусть только попробуют забрать! Лично застрелю! Здесь я хозяйка!

Он засмеялся и привлек ее к себе.

— У тебя такое сильное, крепкое тело, — сказала она, прижимаясь к нему изо всех сил. — Наверное, спортсмен?

Он ничего не ответил, только снял ее с себя и уложил рядом — трудно было дышать. Она не сопротивлялась.

— Будешь еще меня любить? — спросила, пристраивая голову на его плече.

— Обязательно! — пообещал он. — Только надо поспать.

— Хорошо! — согласилась она. — Ты научишь меня всему, что умеешь?

— Даже больше!

Она чмокнула его в плечо и зевнула. Через минуту она крепко спала. Но когда Крайнев попытался встать, Соня вцепилась в его руку так, что мысли о трубке пришлось оставить. Осторожно сняв голову Сони с левого плеча (рана побаливала), Крайнев повернул ее спиной к себе и обнял правой рукой. Она тут же вцепилась в нее и не отпустила до самого утра…

Глава 11

Соня поднялась ни свет ни заря.

— Куда ты? — удивился Крайнев.

— Больные ждут! — вздохнула Соня. — Приходят еще затемно — что летом, что осенью…

Крайнев выглянул в окно. Во дворе и в самом деле толпился люд: женщины, дети… Мужчин почти не было.

— Они так до самого вечера?

— К обеду никого не останется! — сказала Соня, закалывая волосы перед обломком зеркала. — Разве что срочного подвезут…

Закончив туалет, она подошла и чмокнула его в щеку.

— Лежи здесь! — погрозила пальцем. — Увижу в окно, что уходишь, — застрелю!

Крайнев показал ей язык. Соня засмеялась.

— В печке щи и картошка, в шкафчике — хлеб. Не голодай!

— А ты?

— С утра не хочется! — беззаботно сказала Соня. — Поработаю немножко, перекушу…

Оставшись в одиночестве, Крайнев некоторое время лежал, но потом решил вставать. Он натянул галифе, обулся и, накинув пальто, вышел на крыльцо. И сразу встретил заинтересованный взгляд десятков глаз.

«Как из маминой из спальни, кривоногий и хромой, выбегает…» — сердито думал он, пересекая двор. — «Кто додумался сортир в дальнем углу пристроить? За домом есть место! Теперь все, зарисовался. Станут перетирать по деревням…»

Возвращаться пришлось через тот же строй больных. В коридоре Крайнев сердито ополоснулся под жестяным рукомойником, утерся и стал обследовать шкафчик. Он был забит едой. Хлеб, яйца в глиняной миске, шматы сала и ветчины — все валялось в беспорядке… «Приносят больные! — догадался Крайнев. — А жаловалась…»

Первым делом он навел порядок в шкафчике. На нижней полке нашлась сковородка, в коридоре Крайнев заметил керогаз. Тратить драгоценный керосин на приготовление пищи было расточительством, но печка давно прогорела, а топить ее заново — дело долгое. Крайнев с чистой совестью сварганил себе роскошную яичницу с ветчиной и даже вскипятил чайник. Чай был чрезвычайной редкостью (селяне пили взвары, компоты, морсы), но у него имелся запас. Первое время он сильно страдал без кофе, но потом привык. Кофе жестко ассоциировался с немцами.

После завтрака он почистил зубы у того же рукомойника. От этой роскоши он не смог отказаться, как и от чая. В Городе ему за большие деньги удалось достать несколько деревянных щеток со свиной щетиной и несколько коробок зубного порошка. Оделил ими Семена с Настей и Соню с Давидом, остальные его знакомые зубы не чистили. В лучшем случае полоскали рот после еды.

Едва Крайнев покончил с туалетом, как явился Саломатин. Хмуро поздоровавшись, он вяло поинтересовался здоровьем интенданта, затем сел и сердито забарабанил пальцами по столу. Крайнев мгновенно понял, что здоровье интенданта мало волнует комбата, если волнует вообще, поэтому ответил односложно. Саломатин разговор не продолжил. Так они и сидели: Саломатин у стола, набычившись, Крайнев — на койке, весело поглядывая на гостя. Первым не выдержал Саломатин.

— Не везет мне с бабами! — сказал сердито.

— Не тебе одному! — не согласился Крайнев.

— Мне — в особенности! — возразил комбат. — Была жена — бросила, нашел хорошую женщину — отбили.

— Зачем позволил? — укорил Крайнев. — Надо было — в морду!

— Это запросто! — Саломатин встал. — Это мы душевно…

— Поломаем мебель, — упредил Крайнев. — Соня станет ругаться.

— Пошли во двор!

— Там человек тридцать. Захватывающее зрелище: два начальника на виду у людей бьются из-за бабы. Весь район будет говорить! Славный пример для бойцов… Ты ведь запрещаешь им жениться?

Саломатин растерянно засопел.

— Что делать? — спросил он тоскливо.

— Выпить! — предложил Крайнев.

— Давай! — согласился Саломатин и вытащил из кармана бутылку.

Крайнев достал из шкафчика стаканы, порезал на доске ветчину.

— Хорошо кормят! — заметил Саломатин.

— Сонины запасы…

— Раньше Давид подчищал, — сообщил комбат, — но она с ним поругалась. Другой жук завелся…

Крайнев никак не отреагировал на «жука», и Саломатин разлил самогон по стаканам. Крайнев вздохнул, когда жидкость заплескалась у краев, но спорить не стал. Он пил, поглядывая на комбата. Тот не остановился, пока не осушил стакан, пришлось следовать примеру. Они закусили и, не сговариваясь, полезли за табаком. Курили тоже молча.

— Что ей сказал? — спросил Саломатин, докурив.

— То есть?

— Какие слова нашел, что уступила?

«Она не уступала! — хотел крикнуть Крайнев. — Она сама…» Но тут же понял: обидит еще больше. Поэтому только пожал плечами.

— Нет, ты скажи! — не отставал Саломатин. — Чтоб я знал…

— Сказал, что красивая.

— Это и я говорил!

— Ну… — на Крайнева сошло пьяное вдохновение. — Сказал: как увижу ее — сердце в груди замирает. И только от нее зависит, пойдет сердце дальше или остановится навсегда.

— Ух ты! — восхитился комбат.

— Сказал, что не брошу ее никогда. Если руки-ноги оторвет, языком буду цепляться за землю, но ползти к ней…

— Интендант! — сокрушенно сказал Саломатин. — Куда тут строевику! Задурил бабе голову… — он встал. — Не вздумай обижать Соню!

— Ее обидишь… — возразил Крайнев.

— Так только кажется! — не согласился комбат. — Она на словах ершистая, а чуть что — плачет…

— Не допущу! — пообещал Крайнев.

— Смотри!

У порога Саломатин обернулся:

— Спиши мне слова! Особенно про язык…

Едва Саломатин ушел, как вбежала Соня.

— Зачем он приходил? — закричала с порога.

— Морду бить.

— Бил?! — Соня подлетела к нему.

— Передумал. Заливал горе водкой. И меня подключил.

— То-то смотрю! — Соня только сейчас заметила следы пиршества на столе.

— У тебя много поклонников? — деловито спросил Крайнев. — Еще кто-нибудь явится? Я столько не выпью!

— Было много, но Саломатин отвадил! — засмеялась Соня. — Как это вы не подрались? Он всех грозился убить!

— Мы заключили соглашение. Он сохраняет мне жизнь, а я сочиняю слова, способные растопить сердце гордой женщины.

— Ну? — заинтересовалась Соня, присаживаясь рядом.

Крайнев, глядя ей в глаза, медленно повторил.

— Врешь все! — надула губки Соня.

— А если нет?

— Врешь! — не согласилась она. — Но слушать приятно. Вчера надо было сказать!

— Сама запретила. Грозилась убить.

— Не похоже, что ты испугался. Вон и Саломатина выгнал.

Он ухмыльнулся. Соня засмеялась и прижалась щекой к его щеке.

— Колючий! — она вскочила. — Мог бы побриться!

Он попытался ее удержать.

— Больные ждут! К обеду приду. Приведи себя в порядок и жди! — велела она у порога. — Поспи! Ночью не придется! — озорно добавила она и убежала.

Крайнев проводил ее взглядом. На ногах Сони были галоши — на пару размеров больше, чем следовало. Крайнев покачал головой. Под вешалкой стояли ее ботиночки. Крайнев взял правый — ботинок «просил каши». Второй выглядел не лучше. «Много ходит, — догадался Крайнев. — К больным зовут издалека и не всегда присылают подводу. Ботинки нужны крепкие и теплые — скоро зима». Внезапно он вспомнил, что в квартире до сих пор спит пьяный Пищалов, а у него в столице дела…

* * *

Первом делом он заглянул в спальню: Пищалов мирно посапывал под одеялом. Крайнев закрыл дверь и прошелся по квартире. Она выглядела чужой. Он отсутствовал долго и успел отвыкнуть. Ему вдруг страстно захотелось обратно, но Крайнев преодолел это позыв. Прошел на кухню, где первым делом собрал и выбросил мусор. Рутинная работа привела его в равновесие. Часы показывали полночь, но спать совершенно не хотелось. Он пошел в зал и включил компьютер. Через час он знал, что хотел, необходимые телефоны были распечатаны, оставалось ждать утра. И тут его внезапно сморил сон…

Проснулся он в семь совершенно отдохнувшим. Не спеша принял душ, побрился. Едва вышел из ванной, как из спальни показалась помятая физиономия Пищалова.

— В душ! — жестко приказал Крайнев и отправился готовить завтрак.

Похмелье никак не сказалось на аппетите Пищалова; ел он много и с удовольствием — Крайнев едва успевал подкладывать.

— Вкусно! — похвалил друг, насытившись. — Где научился такую яичницу делать? Ветчина во рту тает!

— В ней сплошной холестерин и канцерогены, — честно признался Крайнев.

— А насра… — начал было Пищалов и поймал строгий взгляд друга. Замолчал. Крайнев не выдержал и рассмеялся.

— Ты какой-то не такой сегодня! — удивленно сказал Пищалов. — Похудел, лицо обветренное… Бегал, что ли?

— Лазал к девушке на балкон.

— Серьезно?

Крайнев снова засмеялся.

— Нет, — не отстал друг. — Вправду влюбился?

Крайнев кивнул.

— Вчера не говорил!

— Пытался. Не смог вклиниться в твою речь.

Пищалов хотел обидеться, но любопытство взяло верх.

— Кто она?

— Врач.

— Молодая?

— Двадцать четыре года.

— Только закончила, — со знающим видом сказал Пищалов. — Где ты ее нашел?

— В деревне.

— Ты бываешь в деревне?

— Иногда.

— Далеко от столицы?

— Далековато.

— Ясно! — вздохнул Пищалов. — Инна номер два. Поймала столичного гуся.

— Не гони! — обиделся Крайнев.

— А то нет? Раз в деревне — значит, бедная. Иначе в городе зацепилась бы. Училась на медные деньги, жила в общежитии… Там и научили. В общагах они такую школу проходят — клейма ставить негде!

— Не смей! — возмутился Крайнев. — Я у нее первый…

— Ага! — хмыкнул Пищалов. — Рассказывай! Это называется гименопластика — восстановление девственности. В каждой больничке по десятку баб в день шьют. Простейшая операция…

— Сам практикуешь? — съязвил Крайнев.

— Инка делала, — грустно сказал Пищалов. — Призналась, как ругаться стали. Чтоб уколоть больнее. Дескать, и девичество мое не тебе, козлу, досталось… Господи! — пригорюнился Пищалов. — За что это мне?..

Крайнев обнял его за плечи.

— Прости! — тихо сказал Пищалов.

— За что?

— За девушку твою. Гнал я. Ты плохую не выберешь. Это я дурак.

— Ты не дурак. Ты порядочный.

— Значит, дурак порядочный, — подытожил Пищалов. — Планы есть на сегодня?

— Дела.

— Какие дела в субботу? Ну да! — Пищалов хлопнул себя по лбу. — Деревня…

— Подвезу? — предложил Крайнев.

— Куда мне спешить? — отмахнулся Пищалов. — Гони, Витя! Небось, глаза проглядела…

Бланки аусвайсов подрядились сделать за неделю, как Крайнев ни просил ускорить.

— Нельзя! — сказал директор типографии, немолодой, седобородый мужчина со строгим лицом. — Вещь редкая. Все подбирать надо: бумагу, коленкор на обложку, скрепку… И тираж… Зачем столько?

— Большая массовка. Кино снимаем.

— Для кино? — удивился директор. — С полной аутентичностью? Кто ж ее разглядит?

— Режиссер требует.

— Понял! — заулыбался директор. — Читал о нем: все должно быть по правде… Повезло вам! Сделаю за полцены! Друзьям буду хвастаться…

Крайнев не стал его разубеждать и поехал по магазинам. Одежду подходящего размера он нашел быстро, обувь тоже. Едва он объяснил, что нужно, продавец отвела его в подростковую секцию. Здесь Крайнев без труда нашел высокие ботинки на прочной подошве со шнуровкой.

— Мода возвращается, — улыбнулась продавец, когда он попросил упаковать выбранную пару. — В молодости моей такие носили. Дочке покупаете?

— Рано мне такую дочку! — засмеялся Крайнев.

— Девушкам дарят туфельки! — укорила продавец.

— Давайте и туфельки! — согласился Крайнев. — Лодочки, прочная подошва и широкий каблук. По земле ходить…

Сложнее пришлось в секции нижнего белья. Он быстро выбрал необходимое, но у бюстгальтеров застрял. Молодая продавец, когда он объяснил проблему, засмеялась и позвала подруг из соседних отделов.

— У кого похожая? — спросила весело.

— Вот! — указал Крайнев. — Размер одежды такой, но сама грудь больше.

— Семьдесят пять «Д», — подвела итог продавец и добавила уважительно: — Повезло вам…

К себе Крайнев вернулся во второй половине дня, наскоро перекусил и сел перебирать подарки. Вначале он старательно удалил, срезал, выпорол все ярлычки и этикетки. Затем долго разглядывал сами вещи. Они ему нравились. Он гладил кожу, щупал материал и вдруг понял: если не вручит это немедленно, то просто умрет. Задохнется. В этот раз он не стал противиться. Быстро переоделся и, сообразив на ходу, снял со стены большое зеркало в старинной резной раме…

* * *

Соня пришла, когда он стал терять терпение. Плюхнулась на стул и положила голову на вытянутые руки.

— Устала, как собака! — сказала жалобно.

— Да еще голодная! — укорил Крайнев. — День не емши…

Соня глянула на него изумленно. Крайнев молча поставил перед ней миску горячих щей (он протопил печку), положил ложку и кусок хлеба. Пока она ела, он сидел напротив и смотрел взором строгого родителя. Когда миска опустела, он убрал ее, поставив взамен сковородку со скворчащей яичницей.

— Я столько не съем! — взмолилась Соня.

— Надо бы! — сурово сказал Крайнев. — Ладно, помогу…

Потом он напоил ее чаем и, войдя в роль, даже промокнул губки чистым полотенцем.

— Может, и спать меня уложишь?! — прыснула Соня. — Как деточку?

— Обязательно! — согласился Крайнев. — Только деточку надо раздеть.

— Ты что? — испугалась Соня. — Вдруг кто войдет?!

— Дверь на запоре, — успокоил Крайнев.

— Все равно… — застеснялась Соня.

— Вчера у нас получалось!

— Ночью. Сейчас день…

— Кто здесь врач? — Крайнев упер руки в бока. — Кто вчера совал меня в лохань и трогал за всякие места?

Соня вздохнула и стала медленно раздеваться. Время от времени она жалобно поглядывала на Крайнева, ожидая, что он передумает, но он не сжалился. Сбросив с себя все, она попыталась нырнуть под одеяло, но Крайнев перехватил.

— Деточку надо переодеть, — сказал строго. — Закрываем глазки и не подглядываем!

Он усадил ее на койку и начал с чулок. Соня догадалась, что происходит, и сидела смирно, кусая губы, чтоб не рассмеяться. Крайнев застегнул на ее талии пояс, прикрепил к нему резинки чулок, затем, бережно приподняв, надел панталончики. Соня не утерпела, приоткрыла левый глаз и, заметив кружева, тихо ойкнула. Крайнев погрозил кулаком. Бюстгальтер оказался в самый раз. Прикрыв это великолепие короткой рубашкой, в годы его юности называвшейся «комбинашкой», Крайнев отступил и критически оглядел творение своих рук.

— Можно смотреть? — робко спросила Соня.

— Рано! — осадил ее Крайнев.

Все так же не торопясь, он надел ей клетчатую юбку с поясом на широкой резинке, застегнул блузку. С ботинками пришлось повозиться — длинная шнуровка с непривычки давалась плохо. Соня в нетерпении заерзала, он успокоил ее, погладив по ножке. Остался завершающий этап. Достав из сумки карандашик помады, он подкрасил ей губы.

— Оп-ля! Готово!

Соня вскочила и торопливо стала себя осматривать, трогая то блузку, то юбку, то ботиночки.

— Зеркало бы!

— Эйн, цвей, дрей! — гнусным голосом волшебника из сказки произнес Крайнев и вытащил из-за шкафа зеркало. Соня уставилась в свое отражение и долго не могла оторваться, поворачиваясь то одним, то другим боком. На лице ее отражался такой сонм чувств, что Крайнев испытал неизъяснимую радость.

— Это все мне? — тревожно спросила Соня.

— У меня другой размер, — успокоил Крайнев.

— Откуда это?

— Купил.

— Давно?

— Недавно.

— Значит, любишь! — сделала вывод Соня. — И таился… Дать бы тебе! — она прошлась взад-вперед по комнате и присела на койку. — Ботинки великоваты.

— Снимай!

— Что ты! — испугалась Соня. — Это ерунда! Они такие красивые!

Несмотря на все возражения, Крайнев стащил ботинки. Глаза у Сони налились влагой и, когда та готова была излиться, Крайнев движением фокусника достал из мешка туфельки. В два счета они оказались на маленьких ступнях, и влага на Сониных глазах мгновенно высохла. Она вскочила и затопала по комнате.

— Не жмут?

— Нисколечки! Как ты угадал размер?

— Сердце подсказало, — Крайнев поднял с пола ботинки.

— Не смей! — Соня вырвала их и прижала к груди.

— Хотел поставить под вешалку, — засмеялся Крайнев. — Специально взял чуть больше — под шерстяной носок. Осень на дворе.

— Буду их по грязи носить?! — возмутилась Соня. — Старые починю!

— Господи! — Крайнев сел и взялся за голову.

Соня смотрела на него испуганно.

— Я тебе десять таких куплю! Завтра же! Ботинки она жалеет…

Взгляд Сони выражал удивление, и Крайнев развел руками:

— Хоть бы поцеловала…

Она с визгом бросилась ему на шею. Ботинки Соня не выпустила, они больно стукнули Крайнева по спине. Украсив его лицо следами помады, Соня спрятала ботинки в шкаф для одежды и закрыла дверцу на ключ. Крайнев только вздохнул.

— Подержи зеркало! — попросила Соня.

…Сначала она сняла блузку, затем юбку. Оставшись в нижнем белье, она долго рассматривала свое изображение, затем робко взялась за панталончики. Крайнев поощрил ее взглядом.

— Резинка хорошо держит, — заключила Соня, сняв панталоны и обследовав чулки. — Пояс не нужен.

— С поясом лучше! — возразил Крайнев и взглядом дал понять для чего.

Соня покраснела и кивнула. Но панталончики все же надела.

— Это немецкое? — спросила, щупая ткань. — Никогда не видела подобную красоту! — Не ожидая ответа, она села на койку и принялась рассматривать юбку с блузкой. — Появлюсь в этом, камнями забросают.

— Почему?

— Во-первых, красивая; во-вторых, еврейка; в-третьих, лучше всех одета. А самое главное — увела завидного жениха.

Крайнев хмыкнул.

— Да-да! — подтвердила Соня. — Меня больные каждый день спрашивают: к кому он ходит? Особенно интересуются мамаши с дочками на выданье.

— Почему у тебя?

— Считают нас родственниками. Ты нас сюда привез, устроил, наказал не обижать. А сейчас… Я не должна быть с тобой! Не свободна, муж в Красной Армии… Получается — сука… — Соня всхлипнула.

Крайнев хотел утешить, но в этот момент в дверь постучали.

— Говорила же! — вскочила Соня.

Крайнев отодвинул занавеску, глянул и побежал открывать. На крыльце стояла Настя.

— Сказали: ранили тебя! — радостно защебетала она. — Пришла проведать.

— Ерунда! — махнул рукой Крайнев. — Царапина…

— Поедешь домой? — улыбнулась Настя.

Крайнев покачал головой. Настя посмотрела на него снизу вверх, в глазах ее плеснулось изумление. Крайнев догадался, выхватил из кармана носовой платок и, чувствуя себя полным идиотом, стал торопливо стирать с лица следы помады. Внезапно взгляд Насти переместился за его плечо и застыл. Крайнев оглянулся. Позади стояла Соня. Как была: в одном белье, уперев руки в бока.

— Я пойду… — дрогнувшим голосом сказала Настя и сбежала с крыльца.

Крайнев догнал ее только за оградой. Жестко взял за плечи, развернул. По щекам Насти бежали крупные слезы. Он мягко отер их тыльной стороной ладони.

— Она не имела права! — зарыдала Настя. — Я первая тебя увидела!

— Настенька… — ласково сказал Крайнев.

— Первая! Первая! — топнула ногой Настя. — А она… Губы накрасила… У нее муж на фронте!

— Не все так просто, — вздохнул Крайнев.

— Утоплюсь! — решительно сказала Настя.

— Вода холодная.

— Что?

— Топиться неприятно, — пояснил он. — Потом лежать на дне… По лицу будут жабы ползать: скользкие, противные… Вот так! — Он пробежался пальцами по ее лицу.

Она сердито оттолкнула его руку. Крайнев обнял ее за плечи. Она попыталась вырваться, но затихла.

— У меня есть близкий друг, Семен Нестерович, — тихо сказал Крайнев. — Он очень любит единственную дочку. Жаль Семена.

— А меня?

— Нисколечки! Не люблю утопленников!

— Ладно! — шмыгнула носом Настя. — Не буду!

— Правильно! — одобрил Крайнев. — Скажи Семену, чтоб привел коня. Завтра еду в Город.

— Вещи твои собрать? — дрогнувшим голосом спросила Настя.

— Пока не нужно.

Настя радостно кивнула и побежала по улице. Крайнев проводил ее взглядом и вернулся в дом. Соня сидела на койке, одетая в старое платье. Все его подарки валялись в углу. Сверху стояли ботиночки. «Все видела!» — понял Крайнев. Вздохнув, он достал из кармана кисет.

— Это она вышивала?

Крайнев не успел ответить. Соня вырвала кисет из его рук и разорвала надвое. Табак коричневым облачком рассыпался по полу.

— Вот! Вот! — Соня бросила кисет на пол и начала зло топтать его ногами.

Крайнев пожал плечами и пошел к вешалке.

— Не пущу! — Соня преградила ему дорогу.

Крайнев попытался ее отодвинуть. У него почти получилось, но Соня внезапно упала на колени и намертво вцепилась в его ноги. Он попытался двинуться — не смог.

— Соня! — тихо сказал Крайнев. — Я хочу курить. В кармане пальто пачка табаку.

— Иди к койке! Я сама…

Она расцепила руки, и Крайнев послушался. Она принесла табак и стояла над ним, пока он набивал трубку. Как только он стал раскуривать, она присела и ловко стащила с него сапоги.

— Соня?

— Тебе надо отдохнуть! — бормотала она, расстегивая пояс его галифе. — Ты раненый! Полежи!..

— Я с трубкой!

— Курить можно в постели, — не согласилась она.

Крайнев послушно дал себя раздеть. Соня торопливо сложила одежду и заперла в шкафу. Затем затолкала его под одеяло. Сама, преграждая ему путь, легла с краю.

— Вдруг мне по нужде? — поинтересовался Крайнев.

— У меня ведро есть!

Он засмеялся. Она привстала, недоуменно глядя на него, а он хохотал, не в силах остановиться. Соня как-то криво улыбнулась и заплакала. Крупные, как градинки, слезы выкатывались из ее глаз и падали ему на грудь. Крайнев отложил трубку.

— Ну вот! Саломатин запретил тебя обижать…

— Ты не обижаешь, — виновато улыбнулась она. — Не знаю, что со мной… Подумала: «Уйдет!»

— Это почему же? — обиделся он. — Мне сегодня кое-что обещали…

— Сейчас! — она стащила платье. — Пояс надеть?

— Ну его! — сказал Крайнев, затаскивая ее под одеяло. — Что мы — немцы?..

Глава 12

Назавтра Семен привел коня, но Крайнев в Город не поехал — Соня не пустила. Едва он намекнул об отлучке, глаза Сони набухли, и Крайнев вынужден был поклясться: за ограду фельдшерского пункта — ни ногой. Семен его решение одобрил.

— Опасно тебе, — сказал, раскуривая самокрутку. — Пусть все уляжется. Сам съезжу. Запрягу коня в телегу…

Крайнев покачал головой.

— Ты у нас большой человек, — усмехнулся Семен, — а я простой селянин. Документы исправные, скажу: на торг! Завезу Гавриловне гостинца, заодно разузнаю, что слышно.

— Привези досок, раз так! — попросил Крайнев. — В Заречье открыли лесопилку.

— Много?

— Скворечник такой сколотить! — Крайнев указал на сортир.

— Надолго обустраиваешься, — сделал вывод Семен. — Вдруг Сонин муж вернется?

— Его часть попала в окружение, — хмуро ответил Крайнев. — Это плен. Он еврей…

Семен вздохнул и бросил самокрутку.

— Вещи твои привезти? — спросил деловито. — Хотел, да Настя не отдала. Сказала: ты не велел.

— Утопиться грозилась! — пожаловался Крайнев.

— В мать! — улыбнулся Семен. — Ту родители бить пробовали, чтоб за меня не шла, так она взяла веревку: «Удавлюсь!..»

— Не станет Настя топиться, Ефимыч, не бойся! Она девушка серьезная и выводы сделала. Врачом хочет стать. Как думаешь, Соня возьмет в науку?

К удивлению Крайнева, Соня согласилась. То ли не видела в Насте соперницу, то ли решила: пусть будет на виду. Вчерашнее объяснение убедило Соню в серьезности намерений интенданта Брагина. Она перестала стесняться. Каждую свободную минуту бежала к любимому, обнимала жарко. Будь Сонина воля, Крайнев вообще бы не вылез из койки, но тут он решительно воспротивился.

Семен, как и обещал, привез из Города новости и доски. Новости оказались хорошими: Крайнева никто не подозревал. В Городе после похорон убитых немцев и полицаев только и разговоров было о большевиках, заполонивших окрестные леса. Немцы строили огневые точки и на въезде в Город рьяно обыскивали приезжающих крестьян. Некоторых сразу забирали в СД. Семену помог новенький аусвайс, выхлопотанный Крайневым, и щедрая взятка постовым. Кроме досок Семен привез несколько еловых жердей, гвозди, инструмент. На заднем дворе Крайнев выкопал яму, сбил каркас и обшил его досками. Он заканчивал, когда пришел Саломатин.

— Ишь, как! — съязвил, оценив творение.

— Лучше б помог! — окрысился Крайнев.

Саломатин умолк и послушно натягивал сукно, пока Крайнев изнутри прижимал его планками.

— Чтоб не поддувало! — пояснил он, собирая инструмент.

— Зачем это буржуйство? — спросил комбат, трогая вытесанный Крайневым стульчак и сиденье, обтянутое войлоком.

— Мы с тобой можем делать это на морозе, — сказал Крайнев. — Женщин надо беречь. Им рожать…

— Теперь понимаю, почему она выбрала тебя, — вздохнул комбат и дал совет: — Повесь замок. Станут ходить, как на экскурсию, загадят, сукно обдерут…

— Сам бы не догадался! — буркнул Крайнев и повел гостя в дом — ставить магарыч.

Нечаянно выпавшие дни отдыха Крайнев потратил с максимальной пользой. Первым делом собрал старост деревень, где осели еврейские семьи. Крайнев хотел знать, как встретили беженцев, нужна ли помощь. Все-таки лишние рты… Крайнев с ходу предложил выдать из своих закромов по два мешка зерна на каждую пришлую душу. К его удивлению, люди обиделись.

— Нешто сами не прокормим?! — сказал Федот, бывший колхозный бригадир из Заболотья. — Урожай хороший, хлеба хватит. Это ж наши люди… Сколько горя хватили! Работы им в Городе не давали, денег не было, кормились с огорода или добро продавали. Потом и вовсе стрелять повели… Не надо помощи!

— Тогда по корове для семей с маленькими детьми! — предложил Крайнев.

Это предложение понравилось. Собрание после горячего обсуждения решило: семьям, взявшим животных, помочь сеном и другими кормами. Если корова окажется стельной, теленок переходит в собственность семьи, а вот сама корова будет во временном пользовании. Теленка еще надо выходить, а корову дают дойную, к тому же казенную. Крайнев не спорил. Он давно понял, что слабо разбирается в непростых деревенских взаимоотношениях. Такой дорогой по деревенским представлениям подарок, как корова, мог вызвать неприязнь к евреям. Животное во временном пользовании — другое дело. Раз чужая, завидовать нечему! Крестьянская психология…

— Узнайте, у кого из детей плохо с одеждой и обувью! — попросил Крайнев напоследок. — Зима на носу!

Мужики разом притихли, и Крайнев торопливо добавил:

— Речь о всех детях! У кого отцы на фронте, кормильца нет, кто бедствует… Составьте списки с подробным обоснованием. Рассмотрим, постараемся помочь.

— Доброе дело! — согласился Федот. Другие старосты согласно закивали. Когда собрание разошлось, Крайнев долго сидел задумавшись. Соня отчасти права. Евреев приняли по-братски, но если целенаправленно помогать только им, скажут: «Уполномоченный с еврейкой живет! Она им крутит!» Ничего не докажешь, и, главное, кто-нибудь из завистников возьмет да и сбегает в Город к Ланге…

После старост Крайнев занялся обороной. Саломатин снова поселил бойцов в школе. Проживание в семьях разлагающе действовало на красноармейцев, следовало держать их в кулаке. Старший лейтенант упорно называл свою часть батальоном, хотя бойцов в ней было едва на роту, и не хотел слышать иного, впрочем, Крайнев не возражал. На работы батальон более не ходил, зато ежедневно занимался строевой и боевой подготовкой, не жалея разваливающихся ботинок на первой и патронов — на второй. Саломатин даже провел частичную мобилизацию подросших деревенских парней, под его присмотром сержанты учили новобранцев стрелять, окапываться, воевать в обороне и наступлении применительно к окружающей местности. Среди новобранцев оказалось пятеро еврейских юношей из Города, в том числе и Давид. Они пришли сами и настойчиво просили их взять. Саломатин согласился и не пожалел. Евреи учились воевать жадно, повиновались командирам с полуслова, не брезговали самой грязной работой, их пример благотворно действовал на деревенскую вольницу. Молодых бойцов обучали для резерва. Содержать большую воинскую часть было накладно, к тому же не хватало оружия. Немцы скупо выдавали винтовки полицейским, не помогли даже связи Крайнева. Увеличивать число полицейских он тоже не хотел: немцы могли в любой момент вытребовать их для очередного расстрела, что тогда? Пока Крайнев отговаривался малочисленностью своего войска, едва достаточного для обороны от зловредных большевиков. Заведешь большой отряд, потребуют ловить партизан по лесам; не поймаешь — сделают выводы. Лучше оставить как есть.

Нежданный визит городского начальства в Кривичви не остался без последствий. Саломатин с Крайневым разработали систему оповещения об опасности: в каждой деревне имелся наготове человек с верховой лошадью, который знал, куда и к кому скакать в случае тревоги. Батальон Саломатина мог быстро вступить в бой или же укрыться от превосходящих сил противника. До наступления холодов закончили строительство лесной базы. Соорудили огромные землянки-блиндажи с обшитыми лесом стенами, в каждой имелись нары, столы, печь. Всего в лагере могло разместиться до двухсот человек. Боеприпасы из Рулинки разнесли по укромным местам, даже шрапнель. Саломатин хотел половину снарядов взорвать, считая, что их не расстрелять и за пять лет, но Семен отстоял. Как-то сама собой сложилась иерархия. Главой военной и административной власти стал Саломатин, Семен — его заместителем. Крайнев должности не имел, кроме той, что наделили его немцы, он старательно уклонялся от всяческих постов, отговариваясь особым заданием. Но на любом совещании последнее слово было за ним. Крайнев недоумевал, но ситуацией пользовался: мужики в деревнях не шибко хотели ссориться с немцами, надеясь пересидеть лихолетье за печкой. На Семена и даже Саломатина могли шикнуть, распоряжения Крайнева выполняли неукоснительно. Он как-то спросил Семена о причине.

— Что тут непонятного? — пожал плечами Семен. — Прежняя власть забирала и командовала, толкала мужика в шею и плечи. При тебе жить стали! Старост выбираем, все решаем на сходах, закрома у всех полные — на свадьбах деревни днями гуляют!

— Без меня не гуляли бы? — усмехнулся Крайнев.

— Боялись бы… — серьезно ответил Семен.

Как бы то ни было, инфраструктура сформировалась и работала. Крайнев все чаще думал: здесь он более не нужен. Можно возвращаться в Москву. Если б не Соня…

Умело пущенный слух о гибели мужа помог: Соню молчаливо признали вдовой. Крайнев понятия не имел, в самом ли деле военврач Гольдберг в плену, но и не врал. Заканчивался трагичный сорок первый год, число пленных красноармейцев и командиров исчислялось миллионами, а часть Гольдберга к началу войны стояла под Минском… Шансы выжить у него были никакие. Как вдова, Соня имела право на личную жизнь. В мирное время требовалось некоторое время носить траур, но теперь было не до условностей. Солдатки в деревнях, обоснованно полагая, что мужей не дождутся, крутили любовь с бойцами Саломатина, в споре за мужиков нередко доходя до рукоприкладства. Саломатину постоянно приходилось выслушивать жалобы, ему это быстро надоело. Комбат ввел суровый казарменный режим и отпускал бойца в увольнение, когда за ним приходили. Если являлись две женщины, увольнение отменялось. Как и в случае жалобы. Донжуаны в роте перевелись, зато посыпались просьбы жениться. Поначалу Саломатин категорически запрещал, но, когда число потенциальных женихов в батальоне превысило количество стойких холостяков, скрепя сердце согласился. Формальных оснований для запрета не было: советская власть красноармейцам женитьбу разрешала.

Саломатина с Крайневым звали на каждую свадьбу. По обоюдному согласию они не ходили. Свадьбы гремели ежедневно: убранный урожай лежал в закромах, полевые работы кончились, в деревнях спешили отгулять до рождественского поста. Батюшки, исчезнувшие при советской власти, появились как из-под земли и венчали молодых. Ситуация сама подсказывала, как отучить Соню от надуманных страхов. Где можно мягко влиться в общество, как не на свадьбе? Крайнев стал принимать приглашения. По деревенскому обычаю на свадьбу следовало приходить вместе с женой, возлюбленные являлись порознь. Крайнев демонстративно приводил Соню, сидел с ней рядом, пил, закусывал, танцевал… На первой свадьбе на них смотрели во все глаза, забыв о молодых. На второй Соню ждали и весь вечер поглядывали с интересом. После третьей стало ясно: Крайнев везде появляется с Соней, следовательно, она жена.

Поначалу Соня чувствовала себя неловко, дичилась. Но вскоре повеселела.

— Меня каждый день больные поздравляют! — сказала она Крайневу вечером. — Говорят: вы такая красивая пара!

— Да ну?! — подыграл Крайнев.

— Говорят: понимаем, почему выбрал тебя! Ты ученая, — продолжила Соня. — Наши дочки, говорят, красивые, но необразованные. И одеты хуже.

— Врут.

— Почему? — удивилась Соня.

— Как ни одевай их дочек, выйдут пугала. Красавица ты одна!

— Подлизываешься! — вздохнула Соня, целуя его в висок. — Но слушать приятно! Может, нам свадьбу сыграть?

— Ты замужем, — возразил Крайнев.

— Какой муж! — обиделась Соня. — Сам знаешь… Я даже фамилию не меняла: была Гольдман, стала бы Гольдберг. Если явится — прогоню!

— Прогонишь — поженимся. Не раньше.

Соня обиженно отвернулась. Крайнев сделал вид, что встает с койки. Соня подскочила и, как кошка лапками, прижала его к матрацу.

— Чуть что, сразу бежать! — сказала сердито. — Хоть привязывай!

— Можно попробовать, — согласился Крайнев…

Желание Сони держать его возле себя, ее беспричинная ревность поначалу забавляли Крайнева. Затем он стал уставать. Сонина любовь напоминала болезнь: она страдала, когда он отлучался, но продолжала беспокоиться, когда он был рядом. Что, если Крайнев уйдет насовсем, найдет себе другую, попадет под шальную пулю, окажется в подвале СД — она изобретала ежедневно тысячи опасностей и, рассказывая о них, плакала. Крайнев списывал это на нервы (Соне и вправду хватило лиха с головой!), поил любимую лекарствами, не жалел ласковых слов и горячих поцелуев. Помогало ненадолго. Чуть воспрянув, Соня принималась за старое. Жить постоянно в такой атмосфере было тяжко, поэтому Крайнев прервал медовый месяц, вернулся в свое время и пробыл в нем неделю — отдыхал от страстей. Имелось и дело — бланки аусвайсов. По возвращении Крайнев позвал Давида. Он заставил Соню помириться с братом. Давид был рад необыкновенно: он любил сестру. Было еще одно обстоятельство. Грехопадение Сони ставило их вровень, его скоропалительный брак отныне не подлежал осуждению.

Крайнев поручил Давиду объехать деревни и сфотографировать спасенных евреев. Заодно переписать их имена и помочь выбрать новые фамилии: еврейская в аусвайсе гарантировала смерть. Давид выполнил поручение блестяще. С фамилиями затруднений не возникло: спасенные стали родственниками приютивших их семей. В районе заметно прибавилось Ивановых, Петровых, Сидоровых и Воробьевых. Появился даже один Шишигин. Эту фамилию Крайнев забраковал: немцы не настолько хорошо разбирались в происхождении славянских фамилий, чтоб определить в необычном звучании русские корни. Шишигин стал Шишовым. Крайнев планировал усадить за выписку аусвайсов Соню, но она была постоянно занята, к тому же с институтских времен приобрела отвратительный «врачебный» почерк. После нескольких проб выбрали Настю. Она хорошо знала немецкий, а буквы выписывала прямо готические. Настю устроили в комнате Сони, и первое время Крайнев буквально висел за ее плечом — контролировал. Соня стала ревновать, забегала каждые пять минут; поэтому Крайнев, убедившись, что у Насти получается, переместился к жене. Он помогал ей бинтовать, накладывать лубки на сломанные руки и ноги, держал больных, когда Соня вскрывала им нарывы или чирья. Соне его помощь нравилась: при виде Крайнева пациенты становились немногословными и терпеливыми.

— Из тебя вышел бы хороший врач, — сказала как-то она. — Жаль…

— Чего? — не понял Крайнев.

— С детства мечтала выйти за врача, — улыбнулась Соня и вздохнула: — Почему так получается? Врач оказывается плохим человеком, а хороший — не врачом?..

Соня была так довольна его участием, что даже похвалила Настю:

— Девочка умная, послушная, старательная. Не красавица, конечно, — поспешила добавить Соня. — Но душа у нее добрая…

Крайнев не стал рассказывать о недавнем происшествии. Разбирая вечером постель, он нащупал в подушке нечто постороннее. Сняв наволочку, обнаружил аккуратно вспоротый и зашитый уголок наперника. Внутри оказалась сухая лягушачья лапка, перевязанная суровой ниткой. Утром Крайнев положил лапку перед Настей. Щеки ее заалели.

— Не стыдно? — сказал Крайнев укоризненно.

— Мне сказали: привораживает любимого… — залепетала Настя. — Простите…

— Когда ты повзрослеешь? — вздохнул Крайнев.

— Папе не говорите! — взмолилась Настя. — Не то он — вожжами!..

— Следовало бы! — кровожадно сказал Крайнев, но после того, как Настя, расплакавшись, побожилась оставить их в покое, смилостивился. Заглянувшая Соня подозрительно уставилась на заплаканное лицо помощницы. Крайнев показал ей испорченный бланк, и Соня успокоилась.

Аусвайсы раздали евреям. Они приходили за ними сами, кланялись, благодарили. Женщины пытались целовать ему руки. Крайнева это тяготило чрезвычайно, но фотографии в документах требовалось сличить с оригиналом. Многие евреи шли благодарить Соню. Крайнев удивился, но потом проведал: евреи считают Соню второй Эсфирью, спасшей свой народ от истребления. Она, мол, уговорила немца Кернера предотвратить расстрел. Автором слуха был Мордехай. Старик пришел за аусвайсом первым, благо жил по соседству, проговорил с Соней полдня, а на прощание расцеловался. После чего Крайнев сделал вывод: дед и в самом деле противный. Как бы то ни было, спасенных удалось легализовать, Гюнтер лежал в земле, и Крайнев надеялся: второго специалиста по вынюхиванию евреев у Ланге нет.

Со времени боя у карьера шла третья неделя, Крайневу пора было появиться в Городе. К этому он готовился (следовало продумать все до мелочей), советовался с Саломатиным и Семеном. Сообща и определили формат: он едет во главе десятка вооруженных бойцов, все верхом, следом лошади тянут трофейный «Опель». Легковая машина оказалась малопригодной для передвижения по раскисшим дорогам района, к тому же для нее не было бензина. За рулем «Опеля» устроился Саломатин. По его словам, в Городе следовало провести рекогносцировку, но Крайнев подозревал, что Саломатин просто опасается, что уполномоченного могут схватить, и решил в случае неприятности вступить в бой. Неприятность и в самом деле случилась, но та, которую ждали. Крайнев подскакал к Городу с помпой и едва не схлопотал пулеметную очередь. Заметив направленные на него стволы, Крайнев в последний миг сориентировался, стал махать руками и кричать по-немецки. К счастью, фельдфебель, возглавлявший пост, узнал его. Но в Город не пропустил.

— Вы тронулись умом, Кернер! — разозлился спешно вызванный Ланге. — Город ожидает нападения большевиков, а вы устраиваете кавалерийскую атаку! У солдат нервы на взводе… Кто эти люди?

— Моя охрана.

— Откуда нам знать, что не большевики?

— У них на рукавах белые повязки.

— Большевики могли повязать такие же.

— Некому повязывать — убиты. Я как раз прибыл с вестями.

— Говорите! — подскочил на месте Ланге.

— Ведите меня к коменданту! — не согласился Крайнев.

Ланге неохотно уступил. Представ перед Краузе, Крайнев выложил на стол документы расстрелянного Спиридонова. Два бойца внесли и положили на пол тяжелый рогожный куль. Крайнев развернул. Внутри лежали пулемет «МГ» и немецкие винтовки, захваченные у карьера. Сделать этот эффектный жест стоило большого труда — Саломатин легко согласился отдать «Опель», но с оружием расставаться не хотел. Крайнев убедил его, поинтересовавшись, чем комбат собирается стрелять. Немецких патронов в отряде не было, даже полицейских немцы вооружали трехлинейками.

— Банда большевиков разгромлена! — торжественно сказал Крайнев, указывая на винтовки. — Ваша машина, герр комендант, также отбита и стоит под окном.

— Где это произошло? — заинтересовался Краузе.

— Здесь! — указал Крайнев на карте. — У деревни Осиновка.

— Их было много?

— Деся… Человек двадцать! — поправился Крайнев, поймав взгляд Ланге.

— Вам удалось справиться? — удивился гауптман.

— Мы напали на рассвете, большевики спали пьяные. Они были настолько беспечны, что не выставили охрану.

— И?

— Нескольких, в том числе главаря, застрелили на месте. Остальные побежали к болоту, — Крайнев говорил вдохновенно, изображая победный восторг. — Большевики надеялись, что мороз сковал его. На самом деле образовалась тонкая корка. Большевики стали проваливаться и тонуть. Не понадобилось стрелять…

— Следовало взять пленных! — недовольно сказал Ланге.

— Мои люди не солдаты, к тому же были озлоблены. Большевики ранили двоих… Я не смог удержать их от расправы.

— Что вы сделали с убитыми?

— Бросили в болото — к их товарищам. Я должен был устроить похороны?

— Следовало привезти трупы, — сморщился Ланге.

— Зачем?

— Повесили бы в назидание прочим.

— Не догадался. У большевиков не было такого обычая.

Ланге пожевал губами и стал переводить Краузе текст захваченной выписки из постановления бюро райкома. По лицу коменданта Крайнев понял: документ впечатлил.

— Других большевиков не осталось? — спросил Ланге, завершив перевод.

— В Осиновке нет.

— А в других местах?

— Мы убили их главаря. Если кто уцелел, не посмеет вредить.

— Уверены?

— У меня люди почти в каждой деревне! — обиженно сказал Крайнев. — Я получаю полную и достоверную информацию. Как иначе мне удалось бы узнать место дислокации большевистского отряда и напасть на него врасплох?

— Мы не сомневаемся в вашей преданности! — поспешил комендант. — Если сведения подтвердятся, вас ждет награда…

Крайнева расспрашивали долго. Краузе дотошно вызнавал, как Крайнев организовал операцию, как расположил своих людей, как на рассвете атаковали Осиновку… Крайнев вначале решил: проверяют. Он был готов к разговору, накануне с Саломатиным они отшлифовали каждую деталь. Доклад Крайнева был обстоятелен и изобиловал подробностями. Краузе делал пометки в блокноте, и Крайнев внезапно понял: коменданту это нужно для отчета. Нападение у карьера наверняка стоило гауптману разноса начальства. Теперь он сможет с чистой совестью доложить: коварный враг уничтожен, захваченное немецкое оружие возвращено. Можно не сомневаться, в отчете число уничтоженных большевиков возрастет многократно: чем больше, тем выше награда. Проверить невозможно — из болота тела не достанешь. Да и кто станет проверять?

— Вы действовали как боевой офицер, — заключил гауптман, когда Крайнев умолк. — Удивительно…

— Я читал Клаузевица! — нашелся Крайнев.

— О, да! — согласился Краузе. — Старик разбирался в военном деле…

— Вы можете собрать сбежавших евреев? — спросил Ланге, когда они вышли от коменданта.

— Не буду! — отказался Крайнев.

— Почему?

— Не хочу получить пулю в спину. Большевиков селяне не любят, а вот евреев приютили. Оружия в деревнях много, возле Города шли бои…

— Минуту назад я считал вас храбрецом!

— Я смел, когда дело касается меня. В ином случае… Я уполномочен заготавливать продовольствие. Окончательное решение еврейского вопроса не в моей компетенции.

Ланге обиженно засопел.

— Хотел вас спросить, Эдуард, — сказал он спустя минуту. — Почему вы спасли меня у карьера?

— Мне нельзя было объявиться в Городе одному. Я наполовину русский… Кого обвинить в сотрудничестве с большевиками, как не такого подозрительного типа? Тем более в горячке…

— Поэтому вы сразу уехали? — улыбнулся эсэсовец. — Мудро… Подозреваю, что бой в Осиновке не столько месть за пустяковую рану, сколько желание восстановить репутацию.

— Не буду спорить…

— Я так и знал! — довольно сказал Ланге. — Благородство встречается только в романах. Мы живем в прагматичное время. Это правильно. Что хотите в награду?

— Дом! Их немало осталось после евреев. Мне надо разместить своих людей.

— Скажите Клаусу, пусть подберет! — согласился Ланге. — Только будьте скромнее: вы не немецкий офицер!

В Городе Крайнева ждала еще одна встреча. Не самая приятная. Он отправился на нее один. Валентина Гавриловна встретила его холодно.

— Мне сказали: женился? — спросила, встав на пороге.

Крайнев подтвердил.

— Знаю Соню, — неодобрительно сказала она. — Шустрая девочка! Иметь одновременно двух мужей…

— Ты несправедлива! — пытался возразить Крайнев, но Валентина не стала его слушать.

— У них это в крови! Соня — двоюродная сестра моего Марка, племянница Мордехая… Не знал? Кобелиная порода… Как тебя угораздило?

Крайнев попытался ее обнять.

— Не то чтоб я на что-то рассчитывала, — вздохнула Валентина, решительно отстраняясь. — Но Соня! Женился б на Настеньке — такая девочка! Где у мужиков глаза?

— Настя передает вам привет и приглашает в гости на Рождество, — Крайнев обрадовался возможности сменить тему. — Семен Михайлович тоже зовет. Отпроситесь у немцев, я могу похлопотать. Пришлем телегу, то есть сани…

— Буду, буду! — замахала руками Валентина. — Не уговаривай! Сам-то хоть придешь?

— Ну… — замялся Крайнев. — Я теперь женатый.

— Приводи! — разрешила Валентина. — Глаза не выцарапаю!

В этот раз ей не удалось отстраниться.

— Я выдал двести одиннадцать аусвайсов, — прошептал он ей на ухо. — Считай, ты их спасла!

— Мордехаю тоже? — поинтересовалась она таким же шепотом.

— Он теперь Шишов, — информировал Крайнев.

— Мордехай? — засмеялась Валентина. — Хотелось бы взглянуть!

— Приведу…

— Ну тебя! — делано рассердилась она.

— Будь осторожна! — попросил Крайнев, прощаясь. — Немцы теперь злые.

— Ты тоже. Слышала: ранили?

— Царапина. Давно зажила.

— Я даже знаю, кто лечил, — вздохнула Валентина…

Глава 13

Крайнев опасался быть разоблаченным немцами, но разоблачила его Соня. Из-за беспечности. Сбегая к себе от удушливой Сониной любви, Крайнев жил в Москве днями, а однажды так увлекся, что задержался на неделю. В Москве было хорошо: заканчивался август, было тепло, после холодного ноября сорок первого Крайнев оттаивал душой и телом. В банке жизнь текла спокойно и размеренно, даже Маша перестала раздражать нарядами — одевалась строго и просто. Однажды она заглянула к нему и сообщила: Крайнева хочет видеть член правления Дюжий.

Вызов был странным. Надевая пиджак, Крайнев открыл страничку интранета и пробежал глазами скупые строчки официальной биографии. Дюжего звали Степаном Савельевичем, лет ему было под семьдесят, в банке он числился членом правления с решающим голосом, но без определенных обязанностей. Такие должности именовались «золотыми парашютами» и давались отставным чиновникам, оказавшим некогда большую услугу хозяевам дела и чьи связи в высоких инстанциях оставались полезными. Банк при этом избавлялся от ненужных хлопот с властями, «парашютист» в благодарность получал приличную зарплату. Информация о чиновничьем прошлом Дюжего отсутствовала (что, впрочем, ни о чем не говорило), с фотографии в интранете смотрел седой человек с умным, волевым лицом. Крайнев вспомнил: именно Дюжий горячо жал ему руку при вручении бонуса на корпоративе.

Крайнев поднялся на вип-этаж, охранник без звука пропустил его (по всему было видно, предупредили), Крайнев прошел по широкой ковровой дорожке до нужного кабинета. Дверь оказалась обычной, не двухстворчатой, и кабинет оказался ей под стать — небольшой, аскетично обставленный. «Все-таки парашют!» — решил Крайнев, оценив. Дюжий поздоровался с ним за руку и указал на стул. Крайнев сел. Дюжий не спешил с началом разговора, с любопытством разглядывая гостя.

— Мне сказали, Виктор Иванович, — наконец сказал он, — что вы по памяти цитируете документы. — Голос у хозяина кабинета был звучный, не по возрасту сильный. — Это так?

Крайнев пожал плечами: его вызвали только за этим? Он не артист разговорного жанра!

— Пожалуйста, вспомните пункт шесть-семь устава банка! — как ни в чем не бывало продолжил Дюжий.

— Акционер имеет право произвести отчуждение своего пакета акций только в пользу другого акционера, — спокойно зачитал Крайнев. — Продажа, дарение, уступка или иное действие с акциями не в пользу акционера разрешается только с одобрения общего собрания.

— Правильно! — подтвердил Дюжий.

«Боже! — вдруг сообразил Крайнев. — Чтоб подарить мне акции, созывали собрание?»

— Решение инициировано мной, — отвечая на его немой вопрос, сообщил Дюжий. — И принято мной. Это нетрудно — контрольный пакет акционерного общества принадлежит мне. В документах указана фирма, но она моя.

Лицо Крайнева помимо воли изобразило изумление, Дюжий улыбнулся:

— Не верите?

Крайнев выразительно обвел глазами кабинет.

— Скромность украшает человека, — сказал Дюжий. — В отдельных случаях спасает жизнь. Банк создавался в девяностые, в ту пору репутация владельца имела запах горячего свинца. Времена другие, но я не стал менять. Привык. Не сомневайтесь, Виктор Иванович, это мой банк. Десять лет назад немцы побоялись больших капиталовложений — рискованно. Я к тому времени имел в Германии бизнес, весьма успешный, и располагал средствами. Немецкий банк дал имя, я — деньги. Теперь они хотят контрольный пакет. Только я не продаю… Пожалуйста, вспомните, пункт шесть-восемь устава!

— Акционер имеет право передать свой пакет акций в доверительное управление только другому акционеру.

— Хороший пункт, — довольно сказал Дюжий, — сам писал. Никакой рейдер не подступится. Немцы недоумевали — у них нет захвата предприятий.

«Сильно захотят — захватят!» — подумал Крайнев, но благоразумно промолчал.

— Догадались, почему стали акционером?

Крайнев потрясенно кивнул.

— Удивлены?

— Неожиданно! — признался Крайнев.

— Это приятная неожиданность, — улыбнулся Дюжий. — Освоитесь. Мне пора на покой, поэтому понадобился человек для управления банком. Тем не менее я вас не тороплю, можете подумать…

Крайнев вежливо поблагодарил и хотел откланяться, как дверь в кабинет распахнулась. На пороге появилась молодая женщина. По тому, как она ворвалась, не постучав, Крайнев понял: с Дюжим ее связывают не служебные отношения.

Дюжий заулыбался и встал. Гостья подлетела к нему и чмокнула в щеку.

— Привет, папа!

— Здравствуй, милая! — проворковал Дюжий, возвращая поцелуй. — Опаздываешь!

— Пробки! — пожала плечами гостья. — К тому же спешить некуда — картины не убегут. — Она только сейчас заметила, что в кабинете есть еще кто-то, и с любопытством уставилась на Крайнева.

— Знакомься, Оленька! — поспешил разрядить неловкость Дюжий. — Виктор Иванович Крайнев, начальник внутреннего аудита. Это моя дочка. Наследница и продолжательница дела.

— Не буду я его продолжать! — капризно сморщила носик гостья.

— Оленька — художница! — снисходительно пояснил Дюжий. — Между прочим, известная. Ольга Казакова, слышали?

Крайнев машинально покачал головой, тут же поймав себя на мысли, что Ольга, наверное, обидится. Но она рассмеялась, продолжая пристально рассматривать Крайнева. Затем, шагнув ближе, взяла его за подбородок и повернула к свету.

— Оленька! — сокрушенно воскликнул Дюжий, но дочка не обратила внимания.

— У вас интересное лицо, — сказала она. — Вы совершенно не похожи на банкира. Скорее на воина.

— Оленька! — вновь раздалось от стола.

— Что я такого сказала! — обиделась Ольга. — У человека интересное лицо, ему приятно слышать. Ведь так? — она заговорщицки подмигнула Крайневу.

— Так! — подтвердил он, не в силах сдержать улыбку.

— Видишь! — сказала Ольга отцу.

Тот только руками развел. Ольга помахала ему ручкой и побежала к дверям.

— Позвони охране! — выпалила на пороге. — Чтоб выпустили…

— Через неделю выставка, — пояснил Дюжий, — картины забирает. Висят в холле, видели? Не сердитесь, Виктор Иванович, Ольга — девочка хорошая.

Крайнев заверил, что нисколько не рассердился, и откланялся. Но отправился он не к себе, а спустился в холл. Двое рабочих бережно снимали со стен картины. Возле них суетилась Ольга. Крайнев медленно двинулся вдоль стены, разглядывая остававшиеся полотна. Раньше он не обращал на них внимания: есть какие-то цветовые пятна на стене — и ладно! Теперь было интересно. Все картины оказались городскими пейзажами. Крайнев узнавал знакомые улочки Москвы, но это был другой, неизвестный ему город. Сверкающий огнями, но холодный. Расчерченный светом автомобильных фар, но с пустыми тротуарами. Залитый дождем и засыпанный снегом. Человеку в таком городе одиноко и неуютно. Картины излучали пронзительную горечь, чистую, как воздух зимним утром…

— Нравится? — раздалось за спиной. Крайнев узнал голос Ольги.

— Вам было тяжело? — спросил Крайнев, оборачиваясь. — Черная полоса? — Внезапно он понял, что проявил бестактность, и смешался: — Извините.

— Не за что, — спокойно ответила Ольга. — Все правильно. С вами случалось?

— Да.

— Теряли близкого человека?

— Бабушку.

— А я — мать. Год как в тумане. Чтоб не сойти с ума, писала каждый день…

Они помолчали. Неожиданная откровенность разом сблизила их, и каждый боялся неосторожным словом разорвать эту ниточку. Первым решился Крайнев.

— Продаете картины?

— Продала. После выставки заберут.

— Жаль…

— Осталась последняя, — Ольга подвела его к маленькому полотну, где был изображен заснеженный московский дворик. — Самая первая в серии. Вид из окна.

— Сколько стоит?

— Не продается. Могу подарить.

— Я не заслужил.

— Поработайте у меня натурщиком!

— Я?

— У вас интересное лицо.

— Не знаю… — смутился Крайнев.

— Это не больно! — успокоила Ольга.

Крайнев засмеялся.

— У вас есть визитка?

Крайнев достал из нагрудного кармана белый прямоугольник.

— С мобильным! — удовлетворенно кивнула Ольга. — Позвоню на днях, ждите!

Крайнев не успел ответить. Ольга повернулась и побежала к рабочим. Крайнев растерянно смотрел ей вслед. Ольга была одета в обтягивающие брючки и джемпер. Они ненавязчиво обрисовывали формы стройного тела. «Хорошо выглядит, — вдруг подумал Крайнев. — Сколько ей? Двадцать пять? Наверное, больше — Дюжему под семьдесят. Поздний ребенок… Любимая, балованная доченька, которой все позволено. Неудивительно, что она врывается в кабинет. Если твердо решила не продолжать дело и писать свои картины, Дюжему нужен управляющий. С ним-то я сработаюсь, а вот с ней? Интересно, она в самом деле хочет меня писать или шутила? Женщины, их разве поймешь?..»

Крайнев вернулся к себе задумчивым. День этот преподнес еще сюрприз. Часы на столе Крайнева показывали конец рабочего дня, когда дверь в кабинет широко распахнулась. Вошел Пищалов. Следом Маша несла хрустальный поднос. На подносе, как с изумлением увидел Крайнев, стояла бутылка «Хенесси», бокалы и блюдечко с мелко нарезанным лимоном. Пищалов по-хозяйски указал Маше, куда ставить поднос, и небрежным движением отослал обратно.

— Распитие спиртных напитков на рабочем месте запрещено, — процитировал Крайнев пункт правил внутреннего распорядка.

— Нам можно! — отмахнулся друг.

— Почему?

— Ты будущий член правления, а я в банке больше не работаю. Заявление принес. Завизируешь?

Лицо Крайнева выразило изумление.

— Секрет Полишинеля! — хмыкнул Пищалов, разливая коньяк. — Маша сообщила: босса вызывал Дюжий. Я пробил по базе: это он подарил пакет акций. С какой радости, спрашивается? У закрытого акционерного общества было семь акционеров, одним стало больше. Маша говорит: начальник вернулся задумчивый. Понятное дело… В члены правления?

— Нет.

— А что? — удивился Пищалов.

— Доверительное управление контрольным пакетом.

— Твою мать! — всплеснул руками Пищалов. — Витя! Я знал, что ты гений, но настолько… Дай поцелую!

Как ни отбивался Крайнев, но друг все же облобызал его, обдав коньячным ароматом — событие Пищалов начал отмечать раньше.

— Выпьем, Витя! Душа горит!

— Я за рулем!

— Отвезут! Я распорядился…

Они чокнулись, выпили и зажевали лимоном.

— Помнишь, я ночевал у тебя после корпоратива? — начал Пищалов, откидываясь на спинку стула. — Наутро ты укатил к своей докторше, а я стою и не знаю, куда податься. Домой? Там Инка… К родителям? Начнутся слезы: семью потерял, бедная внучечка… Топчусь как последний бомж, и тут мелькнуло: позвоню Маше! Обругает, бог с ним! Но хоть с кем-то поговорить! Набираю: «Как дела?» — «Какие дела? — отвечает. — Вы меня бросили, как последнюю б…, на такси домой ехала, а водила черный попался, приставать начал — еле отбилась! Сижу одна, родители на даче, от тоски вою». Я ей: «Готов загладить вину!» Она мне: «Заглаживай!» Ну что? Забежал в магазин, шампанское, конфеты — стандартный фраерский набор, и к ней. Встречает. Рубашечка светится насквозь, а под ней ничего, кроме трусиков. Да и те символические. А меня Инка три месяца на голодном пайке… — Пищалов наполнил бокалы и поднял свой, любуясь цветом напитка. — Короче, выпили шампусик, она еще конфетку не доела, как я ее сгреб… Думал, врежет, а она: «Ну наконец-то!» Знаешь, почему она здесь попой вертела, сиси свои показывала? Девке двадцать три года, а она никогда и ни с кем…

— Гименопластика… — сощурился Крайнев.

— Я вас умоляю! — замахал Пищалов. — Для кого? Кто я и кто она? Ты бы видел! Элитный высотный дом, столичный новострой, консьержка в подъезде, квартира в пол-этажа… Я в таких-то и не бывал. Кто таков Пищалов? Занюханный аудитор? Гименопластику ему? А ху-хо не хо-хо? Комплекс, Витя, у девки. Подруги трахаются давно и со вкусом, у некоторых уже дети, а ее папаша в ежовых рукавицах держит — шаг вправо, шаг влево… Девка воет, а он: только после свадьбы!

— Что ж папа дома оставил?

— К экзаменам готовиться. На экономический. Одного высшего дочке мало. На даче не подготовишься: гости, пьянки…

— Ты, значит, стал репетитором?

— Ага! — Пищалов засмеялся. — Только не думай, я не сволочь. Как услыхал, что у нее все впервые, решил: сделаю как надо! Красиво. Чтоб девочке всю жизнь помнилось. Слова сказал…

— Какие?

— А то не знаешь! — отмахнулся Пищалов.

— Не знаю.

— Ну… Красота неописуемая… Как вижу, сердце в груди замирает… О такой девушке мечтал всю жизнь…

— Нехорошо обманывать! — голосом Сони произнес Крайнев.

— Почему обманывать? — удивился друг. — Разве недостойна?

— Кто-то убеждал меня в обратном!

— Трепло ходячее! — беззлобно согласился Пищалов. — Гнал на девочку! Нет чтоб в душу заглянуть. В каждой Инку видел. Ладно, Витя… Словом, показал ей все, что умею. Инка заставила выучить, простой секс ее не устраивал. Старался от души — самому хотелось. Не предполагал, что Маша такая горячая! Кричала — на улице было слышно. Блин! А потом: «Еще!» — Пищалов допил коньяк и плеснул себе снова. — С тех пор и пошло. Родители — на дачу, я — к ней! Стоны, вздохи, крики страсти… Докричались! Стукнул кто-то. Лежим как-то, довольные, вдруг открывается дверь и входит ее папаша…

— С ружьем?

— Без. Ему и не надо. Ты б видел! Маршал Жуков в Берлинской битве… Маша заледенела. Папаша глянул, все понял и тычет в меня пальцем: «Молодой человек, за мной!»

Крайнев захохотал.

— Тебе смех, а я струхнул! — обиделся Пищалов. — Оделся наспех, приходим в гостиную, он садится, я стою. Спрашивает: «Кто таков?» Докладываю: «Старший лейтенант запаса Алексей Пищалов, ныне аудитор банка». Смотрю — потеплел слегка и уже на «вы»: «Что у вас с моей дочерью?» — «Любовь!» — отвечаю. Он: «Если любишь, женись!» Я ему: «Со всей душой, только жених из меня незавидный». Он: «Это мне решать…» Достает из бара бутылку «Хенесси», лимончик, бокалы… Сели. Я ему как на духу… Чего, думаю, таить? Про Инку, дочку, семью свою разваленную. Он слушает и подливает. Приговорили бутылку, вторую начали. Маша в дверь осторожно заглядывает, он ее пальчиком подманил: «Любишь его?» Кивает в ответ. «Замуж пойдешь?» Она мне на шею. Тут меня на слезу пробило. Не ожидал от нее. Ну и коньяк в организме плавает…

Крайнев изумленно покачал головой.

— Это еще не все! — успокоил Пищалов. — Папаша, его, кстати, Иван Семенычем зовут, сразу за дело. Назавтра пришел адвокат, через неделю я свободен. Без адвоката развод долго бы тянулся. Инке адвокат — договор: квартира переходит к ней, взамен она отказывается от алиментов, но я обязуюсь ежемесячно дочке не менее трех прожиточных минимумов… Если будет препятствовать с дочкой встречаться, договор денонсируется. Инка, как про квартиру прочла, сразу подмахнула. Ладно… Иван Семенович назначает помолвку. На даче. Это только называется «дача», на самом деле особняк громадный, лужайка, бассейн, фонтан… Родителей моих привезли, а мне Семенович велел дочку доставить, Полинку. Знакомиться — так со всеми! Дает лимузин с шофером. Инка увидела, зафыркала: бывший муженек пыль в глаза трусит… Ладно. Привез я Полинку, дорогой думаю: буду держать возле себя. Чужая кровь. Ошибся… Ты Полинку знаешь: Мальвина из сказки. Волосы золотистые, вьются, глазищи голубые… Куколка! Семеныч с женой как увидали, так и прикипели. Два дня с рук не спускали! Наняли клоуна развлекать, привели пони, вечером фейерверк… Фотограф бегает, снимки на память. Перед отъездом каждому по альбому, в том числе и дочке. Семеныч мне говорит: «Думал, пусть Маша учится, но теперь все! Будет рожать! Мне пятьдесят пять, хочу внуков! Если такую куколку мне соорудишь, считай должником…» Оказалось, у него бизнес, да еще какой! С какой радости он в чиновники поперся, не знаю, но догадаться несложно. Чиновнику бизнесом руководить нельзя, в его ведомстве с этим строго, отдал в управление. Как у нас управляют, знаешь. Ворье! Одних выгнал, затем других… Хотел дочку на контроль поставить, для того ее к нам в аудит устроил, пихал в экономический. «Теперь, — говорит, — контролером будешь ты! Бросай свой банк, зарплату нищенскую! Есть дела поважнее. Замом генерального определю, будешь присматривать за управленцами, а там, может, и сам возглавишь…»

Крайнев засмеялся. Пищалов глянул обиженно, но потом не выдержал и поддержал.

— Это не все! — сказал он, отсмеявшись. — Дай закончу. Привез я Полинку домой, она, конечно же, похвасталась, альбомчик маме показала. Звонит мне Инка, и голос у нее… Как понесла! Оказывается, я давно все задумал, нашел невесту богатую, вынудил супругу законную на развод подать, обобрал ее при дележе имущества… Короче, сволочь законченная! Ох, Витя! — Пищалов перекрестился. — Пусть меня бог простит, но я ей все сказал! Про провинциалок хитрожопых, гименопластику подлую… Ты знаешь, я человек не злой, но душу отвел. Об одном жалею: лица ее в тот миг не видел! Никогда не думал, что месть сладка. Слышу: плачет, и слезы эти ядовитые от ненависти. Изменить-то ничего нельзя. Решение суда вступило в законную силу, отказаться от договора — потерять квартиру. Перехитрила сама себя…

— Не страшно? — спросил Крайнев. — Не успел снять один хомут, как новый на шею?!

Пищалов покачал головой.

— Ты ведь не любишь Машу?

— Полюблю! Главное, как она ко мне… Это не Инка. Знаю, что скажешь! Бессовестно охмурил девушку, к богатству прилип. Правда! Охмурил, прилип. Но я, когда в постель ее тащил, о богатстве не думал. Есть таковое — что ж… Мне нравится. Ты даже не представляешь, как счастлив! Месяц назад вешаться хотел, а сегодня любим, уважаем и весь в шоколаде. В кои-то веки вижу: мне рады! Маша светится, а тесть… Вот! — Пищалов указал на бутылку. — Из его запасов. Сам дал. Говорит: «Пойдешь к начальнику заявление подписывать, угости! На свадьбу зови…» Он к тебе полон респекта.

Крайнев изумленно поднял брови.

— Точно! Маша уши прожужжала, нравился ты ей. Семеныч, как я понял, справки наводил. Думаю, хотел видеть тебя зятем. Поздно! — засмеялся Пищалов. — Место занято! Но запомни: я тебе должен по гроб! Помнишь утренний разговор после корпоратива? На постой к тебе проситься хотел, жить с Инной сил не было. Вдруг слышу: женщина у Вити. «Все, — думаю, — не сегодня-завтра привезет, что мне под ногами болтаться?» Если б не это, век Маше не позвонил бы! Витя!..

Они обнялись, душевно. В кабинет заглянула Маша и, оценив ситуацию, по-родственному подставила Крайневу свою щечку. Он приложился.

— Видишь, какую упустил! — прокомментировал Пищалов. — Где глаза-то были?

— Век себе не прощу! — поддержал Крайнев.

Маша довольно засмеялась.

— На свадьбу обязательно приходите! — велела строго. — С девушкой! Посмотрим… — она не закончила, но Крайнев понял, на кого хочет посмотреть Маша. Подумал: «С девушкой будут проблемы…»

* * *

Они случились в тот же вечер.

— Где ты был? — спросила Соня.

— Здесь! — соврал Крайнев.

— Стоит ноябрь, пасмурно, — сердито сказала Соня. — Лица у всех белые. У тебя — загар.

— Это летний! — попытался отшутиться Крайнев.

— Летний давно сошел, — безжалостно продолжила Соня. — В том числе у тебя. Теперь вдруг появился. Откуда?

Крайнев молчал, не зная, как ответить.

— Давно замечала: вроде никуда не уходил, а отсутствовал. Долго.

— Так не бывает.

— Бывает. Я чувствую!

— Чувства не доказательства.

— Хочешь доказательств? — Соня уперла руки в бока. — Пожалуйста! Во-первых, загар.

— Подумаешь!.. У печки сидел!

— Наука это отрицает. Ладно, пусть по-твоему. Где ты взял подарки?

— Купил.

— Ты не выходил в тот день за двор, специально в окно наблюдала. Пришел ты сюда без мешка.

— Принесли.

— Саломатин? Сомневаюсь!.. Больше никто не заходил. Если все ж проглядела и подарки передали, как быть с зеркалом? Оно большое, заметное, просто так не притащишь.

— Привезли и спрятали заранее.

— Не выкручивайся! — сердито сказала Соня. — До твоего прихода зеркала не было. Где его прятать?

— В сердце!

Он попытался ее обнять. Соня уперлась руками ему в грудь.

— Это не все! Ты привозишь лекарства. Я врач, но таких не знаю. У человека крупозное воспаление легких, я даю ему три таблетки, и через неделю он на ногах. У Саломатина в лагере начался сепсис, два укола — и заражения крови как не бывало.

— Разве плохо?

— Хорошо! Но я хочу знать, где ты их берешь?

— У немцев.

— На ампулах русские названия…

— Что ты хочешь? — сердито спросил Крайнев.

— Правду!

— Не имею права ее открыть.

— Я должна знать!

— Почему?

— Я тебя люблю.

— Это не причина.

— Есть другая… — Соня вдруг всхлипнула. — Я каждый день трясусь: приду, а его нет! Исчез! Ничего не сказав, ничего не объяснив…

— Ты обижаешь меня!

— Как поверю, если ты постоянно лжешь?

— Хорошо, — устало сказал Крайнев. — Я действительно исчезаю. Здесь проходит миг, а там — дни! Иногда недели… Там сейчас лето, тепло. Отсюда загар. Там нет войны и есть лекарства, которых здесь еще не придумали.

Сонины глаза были по блюдцу.

— Это правда? — прошептала она.

— Самая настоящая!

— Тебя послали сюда с заданием?

— Нет.

— Значит, сам?

— Да.

— Разве такое возможно?

— Как видишь.

— Не верю! — Соня сжала виски ладонями. — Такое невозможно!

— Сто лет назад никто не верил, что человек может летать в небе, плавать под водой и перемещаться по земле быстрее птицы. Сегодня этим никого не удивишь.

— Прошло сто лет?

— Меньше.

— Значит, я старше тебя?

— Лет на пятьдесят.

— Боже! — Соня разрыдалась.

— Что ты, глупенькая! — Крайнев гладил ее по спине. — Это только на бумаге. Биологически я старше, сама видишь.

Однако Соня расстроилась так, что он едва успокоил.

— Зачем ты пришел к нам? — спросила Соня, когда рыдания стихли. — Для забавы?

— Получилось случайно. Потом понял, что могу помочь. Как обычный человек.

— Ты не обычный! — возразила Соня и стала разбирать постель. Они молча улеглись, но Соня не прижалась к нему, как обычно. Лежала рядом, время от времени тихонько вздыхая.

— Ты возвращаешься к себе только за лекарствами? — вдруг спросила Соня.

— Нет. Там у меня работа, друзья…

— Жена, девушка?

— Никого.

— Не обманываешь?

— Спроси себя!

Она насупилась и некоторое время молчала, покусывая губки. Затем приникла к нему.

— Возьми меня туда!

— Не получится.

— Почему?

— Небольшой груз проходит, но большой уже нет.

— Попробуй!

— Хорошо!

Крайнев крепко обнял ее и закрыл глаза. Ноздри его затрепетали, уловив запах прели, тело стало легким, невесомым, он ощутил привычное чувство полета. В глаза ударил свет, и откуда-то издалека донесся женский визг. Крайнев был у себя в квартире, один. Он торопливо вдохнул-выдохнул — и вот уже сидел на койке рядом с Соней. Глаза у нее были безумные.

— Ты словно растворился! — испуганно сказала она. — Я так испугалась…

Крайнев развел руками.

— Не уходи от меня больше! — попросила она. — Не то у меня сердце остановится!..

Крайнев пообещал, сознавая, что обещания не сдержит. Соня это поняла.

— Вы живете богато? — спросила она чуть погодя.

— По-разному.

— Но ты не бедный?

— У меня хорошая зарплата.

— Ты в самом деле мог купить десять пар ботинок?

— Хоть двадцать!

— Богатый… Мне первые туфли купили в семнадцать, на выпускной вечер. До этого ходила в чужих обносках. Родители — учителя, в семье четверо детей… Я получала стипендию в институте, но вечерами работала санитаркой, чтоб не голодать. Здесь нищета, война, смерть, а ты зачем-то оставляешь свой благополучный мир…

— В нем нет тебя!

— Нельзя жить на два дома, — сказала Соня горько. — Пусть сейчас у тебя никого нет, но придет время — появится. Ты решишь, что с ней интереснее, и больше не вернешься. Я останусь одна…

— Прежде выдам тебя замуж! — неуклюже пошутил Крайнев.

— Вот! — всхлипнула Соня. — Уже думаешь…

Кляня себя за глупый язык, Крайнев долго утешал ее, целуя глаза, губы, шею… Внезапно она обняла его так сильно, что Крайнев едва не вскрикнул от боли. Через мгновение они стали одним телом, и в этот раз ее страсть плеснула через край. Она кусала и щипала его, царапала спину и угомонилась, только совсем обессилев…

Глава 14

С наступлением холодов остро встала проблема обмундирования. Вещей, подобранных на поле боя, хватило далеко не всем бойцам батальона. Крайнев горько жалел, что не позволил раздеть убитых красноармейцев, в начале войны так поступали даже на фронтах, но что теперь… Бойцы ходили кто в чем, особенно плохо было с обувью. Саломатину пришлось вспомнить науку приемного отца-немца, среди бойцов нашелся еще сапожник, но не хватало починочного материала для заплат, подошв и стелек. Крайнев из кожи вон лез, но добыть дефицитный товар в сколько-нибудь приемлемом количестве не получалось.

— Что вы хотите, Эдуард? — ответил на его настойчивую просьбу Клаус. — Где взять столько сукна, шерсти, кожи? Идет война, наши солдаты мерзнут под Вязьмой, а вы просите машину товара. Мы и без того очистили склад в Городе, герр гауптман недоволен и велел русским более не продавать. Я не прочь заработать, сами знаете, но в таком количестве ткань и кожу трудно найти даже в о€круге. Не представляю, как вам это удастся.

Крайнев тоже не представлял. Он все же выхлопотал пропуск и съездил в о€круг. Свез на продажу несколько корзин яиц, бадейку масла. На вырученные деньги купил три пары сапог, несколько отрезов, потолкался среди народа, послушал… Ситуация складывалась грустная. Переодеть батальон путем закупок на черном рынке не представлялось возможным. Во-первых, одежды и обуви было немного, во-вторых, цены кусались. За пару не новых, но крепких сапог просили сто марок или тысячу рублей, за новые — все полторы, отрез сукна стоил не дешевле. Всей наличности Крайнева не хватало на закупки, а ведь следовало кормить батальон (хлеб и картошка на складах имелись, но мясо к столу красноармейцев покупали), выдавать зарплату служащим, да и бойцам причиталось денежное содержание. На этом настоял Саломатин. Продуктов в деревнях хватало, а вот деньги были редкостью, поэтому боец с небольшим, но твердым доходом пользовался на селе уважением. Он мог купить себе курево, пусть самосаду, но все же купить, а не клянчить; мог сделать подарок девушке и вообще чувствовал себя не голодным окруженцем, а полноправным защитником Родины. Соответственно себя держал. Это помогало крепить дисциплину, но стоило дорого. После продажи зерна поступления в партизанскую кассу сократились. Сливочное масло помогало закрыть баланс, но этот ручеек в скором времени грозил усохнуть. Во-первых, двадцать коров с фермы передали еврейским семьям. Во-вторых, почти все коровы из приватизированного Крайневым стада оказались стельными. Через месяц-два они уйдут в «запуск», то есть перестанут доиться, вот тогда понадобится стратегический запас, созданный в сентябре-октябре. Потратить его на сапоги и одежду представлялось безумием.

В о€круге Крайнев познакомился со спекулянтом Мишей. Угостил его фирменной самогоночкой, ветчиной, свежим маслицем. Спекулянт, молодой, но уже тертый хмырь, судимый при советской власти за растрату, угощение принял охотно и долго жаловался Крайневу на тяжелые рыночные обстоятельства. Крайнев сочувственно кивал, едва сдерживая улыбку. В девяностые ему пришлось выслушать немало таких жалоб. Обстоятельства, однако, не помешали плакавшимся в жилетку сколотить состояния, многие достигли степеней известных, но при встречах продолжали сетовать на жизнь. Окружной спекулянт, судя по обстановке квартиры, жил не бедно, но немцев ругал. За скопидомство, тупое соблюдение установленных правил и непомерную алчность в случаях, когда правило предстояло нарушить.

— Барахло можно взять на военном складе, — пояснил Миша в ответ на осторожную просьбу Крайнева. — Армейские склады забиты обмундированием и обувью. Но не подступиться, пробовал. Учет, орднунг, охрана сильнейшая…

— Столковаться с экспедитором? — забросил камешек Крайнев.

— У них система, — вздохнул спекулянт. — За каждой частью закреплена группа снабжения, она приезжает за амуницией и сопровождает ее до тамошних складов. Ездят колоннами, бывают и по одной машине, но людей в кузове много. Со всеми не поделишься…

Пробыв в окружном городе два дня, Крайнев отправился обратно. На окраине ему пришлось постоять в колонне таких же повозок — немцы тщательно обыскивали выезжающих, видимо, искали кого-то или что-то. Скучая в очереди, Крайнев обратил внимание на пару немцев, державшихся в стороне от суеты. Судя по нашивкам, один из них был унтер-офицером, второй — ефрейтором. На шеях обоих висели стальные бляхи на толстых цепочках. Эти двое останавливали только армейские машины или повозки. Крайнев заметил, как подобострастно вытягиваются перед странной парой не только солдаты, но и офицеры вермахта.

«Военная полиция! — догадался он. — Фельджандармерия. Вроде комендантского патруля у нас. Кто-то шерстит местное население, а эти армию…»

Увиденное пробудило идею, по пути в Город Крайнев выстроил схему будущей операции. Саломатин, когда он изложил план, загорелся. Возразил Семен.

— Опасно, — сказал, сворачивая самокрутку. — Очень опасно, Ефимыч! На словах красиво, но жизнь любые планы ломает. Людей положим, а того хуже — ранят кого, в плен возьмут. Выбьют из пленного немцы, кто он и откуда, где база… Они не церемонятся. В соседнем районе солдата на дороге убили, приехали немцы, посмотрели — следы вроде как в деревню ведут. Разбираться не стали. Всех мужчин, кто попался, — к стенке, хаты пожгли. Одно дело, когда людей надо спасать, а тут за барахлом… Сами как-нибудь отряд обуем. Скоро морозы, накатаем валенок. Овец давно постригли, шерсти много. Советская власть шерсть забирала, немцам не надо.

— Валенки требуется подшить, не то развалятся, — со знанием дела возразил Саломатин. — Чем? Кожи-то нет… Ладно, зиму так выдержат, а дальше? Летом в валенках не походишь… Не должны мы по хатам отсиживаться! Идет война, люди на фронте тысячами гибнут! Надо воевать! Родина требует!

— Родине мало толку от нашей смерти! — не согласился Семен. — Говоришь: солдаты тысячами гибнут! Кто их заменит? Погонят наши германца, дойдут до Города, твоих бойцов и парней, что подросли по деревням, в армию призовут. Сотни! Сколько они немцев на фронте положат — когда с винтовками и пулеметами, да при пушках и танках? А мы убьем троих гадов — и конец всем!

— Не факт! — нахмурился Крайнев.

Семен удивленно глянул на него.

— Я скажу тебе, что будет! — сказал Крайнев. — Придут наши и спросят: «Чем вы занимались, пока мы кровь лили? По хатам сидели да немцам прислуживали?» В армию парней возьмут и винтовки выдадут, но обмундировать не станут, чтоб амуницию зря не переводить. Погонят с одними винтовками в наступление — против пулеметов и пушек. «Черная пехота» называется. Покосят парней, а начальники на картах огневые точки немцев нанесут, чтоб после подавить огнем артиллерии и тех, кто на фронте воевал, уберечь. «Черную пехоту» не жалко… Вот как будет! И это еще не все. Всех старост, всех, кто в полиции служил, повесят, как немецких пособников! В лучшем случае — двадцать пять лет лагерей! Кто заступится? Он? — Крайнев указал на Саломатина. — Он-то, может, не промолчит, но кто он для советской власти, раз сам на печи сидел? Кто слушать станет?

Семен побледнел и опустил голову.

— Операцию проведем! — рубанул ладонью воздух Крайнев. — Как задумали! Но постараемся аккуратно: в соседнем районе и вдали от деревень…

Назавтра из Кривичей выехало десять всадников. Саломатин хотел снарядить взвод, но Крайнев отговорил: лишние люди — только помеха. Да и коней под седло в большом количестве собрать трудно. Ехать на телегах означало тащиться по-черепашьи, хотя одну повозку Крайнев взял. Ее смастерил Семен из двух разбитых артиллерийских передков, использовав оси и колеса. (Семен неоднократно ездил к месту боя подбирать полезные для хозяйства вещи.) Повозка получилась легкой и прочной, с мягким ходом подрессоренных колес. Немецкий жеребец тащил ее как перышко, не отставая от конников. На словах повозка предназначалась для припасов группы, но Крайнев и Саломатин молчаливо понимали: для раненых. Или, того хуже, убитых…

Держались малоезженых дорог. Все бойцы, выехавшие на операцию, помимо белых повязок, имели удостоверения полицейских — Крайнев позаботился. Но это было прикрытием в Городском районе. В другом запросто могли поинтересоваться: с какой радости чужие полицейские шныряют не по своей территории? К шоссе добрались затемно. Переночевали в лесу. Костры Саломатин разводить запретил, спали на еловых лапках, уложенных прямо на мерзлую землю, тесно прижавшись друг к другу. Ночами крепко подмораживало, в лесу лежал снег, к утру все продрогли до синевы. Утренняя зарядка, безжалостно проведенная железным комбатом, согрела людей, но не полностью. Крайнев уговорил Саломатина разжечь костер: день, сухой хворост заметного дыма не даст, а запах не насторожит: в сельской местности по утрам повсеместно топят печи — поди, разберись, откуда тянет. Попили горячего чаю (Крайнев отжалел из своих запасов), позавтракали хлебом с салом. Люди ожили. Теперь предстояло самое главное: найти патруль фельджандармерии.

Планируя операцию, Крайнев исходил из простой мысли. Военная полиция не может дежурить только у городов, наверняка прикрывает и крупные перекрестки. В Городе ему удалось раздобыть карту области, еще советскую. Как водилось в те времена, карта врала — для введения в заблуждение врага: истинные расстояния не соответствовали действительным, перекрестки оказались не там, где были обозначены. Современную ему карту Крайнев использовать не мог: изменилась местность, пролегли другие пути. Теперь, ругаясь, он проклинал большевистскую шпиономанию. Когда началась война, выяснилось, что немцы располагают точнейшими картами СССР, а советские врут даже секретные — одни и те же люди составляли. Из-за карты операция затягивалась. Отряд двигался по лесным дорогам параллельно большаку. Оттуда периодически доносился гул моторов: дорога на восток была оживленной. Время от времени кто-нибудь из бойцов забирался на дерево, выглядывая перекресток. До него, как позже выяснилось, оказалось километров десять, отряд продирался к нему полдня. Когда боец на дереве наконец подал долгожданный сигнал, Крайнев в нетерпении побежал к опушке и выглянул из-за кустов.

Перекресток был пуст. Не было ни стационарного поста, ни мобильного. Не веря глазам, Крайнев долго обшаривал глазами местность, ища признаки жизни, но так ничего не нашел. Прибежавший следом Саломатин при виде такого облома только сплюнул.

— Пошли обедать! — сказал сердито. — В животе кишки концерт играют.

Они мрачно перекусили и стали совещаться. Ситуация вырисовывалась грустная. До очередного большого перекрестка, если верить советской карте, было километров десять, но, учитывая подлость ее составителей, — все двадцать. Дотемна не дойти. К тому же не факт, что там окажется наряд военной полиции.

— Что мудрим?! — сказал Саломатин. — Устроим засаду на опушке, выберем подходящий грузовик и ударим залпом! Если кто уцелеет, добьем! Груз наш!

— Какой! — возразил Крайнев. — Запчасти к танкам? Или, скажем, немецкие газеты? Оно нам нужно? А если в кузове взвод солдат? За брезентом не видно… Нескольких убьем, остальные крошку из нас сделают! Воевать они умеют.

— Говорил: надо батальоном! — вздохнул Саломатин.

— Есть идея! — успокоил Крайнев. — Зачем нам за ними гоняться? Пусть сами едут!

Идея Саломатину понравилась. Он даже переоделся в немецкий мундир, что собирался сделать в последний момент. Мундир Крайнев выменял в Городе на самогонку у знакомого ефрейтора. Форма оказалась старой, ношеной (потому-то и отдали), к тому же летней. Ефрейтор был высок и широк в плечах, на Саломатине форма сидела, как парашют на корове, но для роли, которую ему предстояло сыграть, так было лучше. Немецкую шинель заменило гражданское пальто, которое в нужный момент требовалось расстегнуть, а форменная пилотка неопровержимо изобличала в Саломатине переодетого немецкого солдата. Недалеко от стоянки бойцы обнаружили выходившую на большак проселочную дорогу, заросшую, но вполне широкую, чтоб пропустить не только повозку, но и грузовик. На высокую осину, росшую поблизости, отрядили бойца с биноклем, который должен был подать условленный сигнал, и стали ждать.

Крайнев с комбатом затаились на опушке, провожая завистливыми взглядами каждый одинокий грузовик. Движение по большаку было интенсивным: через каждые двадцать-тридцать минут следовала машина или колонна грузовиков. На запад катили главным образом порожние грузовики, обратно — груженые. Крайнев невольно подумал, что риск нарваться на случайную колонну в ходе операции велик, им придется действовать очень быстро. Но рискнуть очень хотелось, скитания по лесу надоели. На охоте ему приходилось скрадывать зверя и дольше, но там не было тягостного ощущения опасности. Только азарт.

Ждать пришлось долго. Стоял пасмурный холодный день, и Крайнев, поминутно бросая взгляд на циферблат часов, стал думать о том, что скоро стемнеет. Значит, еще одна ночь в лесу или бесславное возвращение в Кривичи. Умом Крайнев понимал, что далеко не все военные операции проходят так, как планировались, чаще как раз совсем не так. С какой стати надеяться, что повезет? Однако было обидно. Горестные мысли прервал наблюдатель. Скатившись с дерева, он подлетел к засаде.

— Едут!.. Мотоцикл!.. Двое…

— Бляхи на груди есть? — спросил Крайнев.

— Не видел! Далеко…

— Все равно! — отрубил Саломатин, поднимаясь. — Начали! А ты!.. — он зверем глянул на наблюдателя. — Марш на пост! Кто велел спускаться? Вдруг следом машина?..

Наблюдатель ласточкой порхнул к осине, а на большаке спустя минуту появилась повозка. Повозкой управлял дюжий мужик в кожухе (сержант Седых, самый сильный и проворный в батальоне). На соломе, спиной к вознице, развалившись, сидел Саломатин. Пальто его было расстегнуто, открывая военный мундир, в руке «немец» держал початую бутылку самогона. Размахивая бутылкой, «немец» орал песню. Несмотря на серьезность ситуации, Крайнев едва не сложился от смеха. Саломатин долбил детскую рождественскую песенку — другой, видимо, не помнил. Пел он ужасно: фальшивил, запинался, постоянно возвращался к началу. В самом деле бесшабашный гуляка!

Они успели. За подъемом послышался треск мотора, и на большаке появился мотоцикл с коляской. За рулем сидел немец в длинной шинели, второй занимал коляску. Оба в пилотках, не офицеры. На груди овальные железные бляхи. Дождались!

Немцы заметили необычную сцену на дороге и стали притормаживать. Поравнявшись с повозкой, немец в коляске сделал вознице знак. Тот послушно натянул вожжи. Немец слез на мостовую и направился к Саломатину. Тот, делая вид, что только сию минуту заметил опасность, стал кутаться в пальто. Немец заговорил. С опушки Крайнев не мог разобрать слов. Видел, как Саломатин растерянно шныряет глазами по сторонам, как самый настоящий, застигнутый врасплох дезертир. Немец повысил голос, приказывая слезть на дорогу. Саломатин отчаянно закрутил головой. Немец отступил на шаг.

«Возьмется за автомат — стреляю!» — подумал Крайнев, поднимая карабин. Рядом напряженно смотрел в прорезь прицела Стецюра, лучший стрелок Саломатина — у него на мушке другой немец. «Бить только в голову! — мысленно напомнил себе Крайнев. — Дырки в шинели — провал».

На их счастье стрелять не пришлось. Немец, сдвинув автомат за спину, ухватил Саломатина за шиворот.

— Найн! Найн! — завопил мнимый дезертир, вцепившись в ограждение повозки. Фельджандарм тянул дезертира к себе, но Саломатин не поддавался, изо всех сил вцепившись в телегу.

Привлеченный шумом, второй немец оставил мотоцикл и отправился на помощь. В ту же минуту Седых мягко соскользнул с повозки, в два шага настиг немца, могучим движением вскинул его над головой и швырнул на булыжную мостовую. Раздался глухой удар, и ком тряпья, только что бывшего живым человеком, застыл на дороге. Немец, возившийся с Саломатиным, не успел отпрянуть. Комбат метко заехал ему сапогом в подбородок, затем, соскочив, добавил припрятанной в соломе кованой сапожной лапой. Старший лейтенант и сержант, не тратя времени, бросили тела в телегу. Седых потянул за вожжу, разворачивая повозку, Саломатин прыгнул в седло все еще тарахтящего мотоцикла…

— Раздеваем! — велел Саломатин, когда засада скрылась в кустах и тела скинули на землю. — Быстро! — Показывая пример, стал расстегивать пуговицы на шинели убитого немца. Крайнев принялся за другого. С непривычки получалось плохо, подскочивший Седых помог. Трупы раздели до белья, и в этот момент Крайнев заметил, что «его» немец дышит. Подозвал Саломатина.

— Седых! — приказал комбат, указывая на немца. Крайнев опомниться не успел, как сержант схватил винтовку и без замаха вогнал штык в грудь немца. Тот вздрогнул и засучил ногами. Крайнев невольно отвернулся.

— Не видел ты, как они нас в лагере! — сказал Саломатин. — Одевайся!

Спустя пять минут патруль немецкой военной полиции стоял на обочине большака. Крайневу достался мундир фельдфебеля (тот был выше ростом), Саломатину — унтер-офицера. Оба не имели понятия, как работает фельджандармерия, но не мудрствуя лукаво решили действовать по-советски: младший по званию останавливает, старший — задает вопросы. Это было правильно еще и потому, что по-немецки Крайнев говорил лучше. Крайнев чувствовал себя неловко. Мундир оказался тесноват, но напрягало не это. Удар сапожной лапы разбил фельдфебелю голову, пилотку с изнанки залило кровью. Как ни протирал ее Крайнев соломой с повозки, а затем тряпкой, влажное пятно осталось. Сейчас Крайнев ощущал его кожей головы и невольно ежился.

Наблюдатель с осины подал знак, фальшивый патруль насторожился. Из-за поворота послышался гул моторов, на большаке показалась колонна. Саломатин выругался, Крайнев едва не показал наблюдателю кулак — велено было при появлении колонны не свистеть, а ухать, как сова. Теперь поздно прятаться!

Водитель передней машины заметил патруль и стал притормаживать. Крайнев, напустив на лицо безразличие, молча смотрел на подъезжавший грузовик, и, когда тот почти поравнялся с ними, лениво махнул рукой: «Проезжай!» Мотор «мана» взревел, как показалось Крайневу, радостно, грузовик торопливо миновал патруль, следом потянулись такие же неуклюжие, крытые брезентом тяжело груженные туши. «Одна, две, три, четыре…» — мысленно считал Крайнев. «Сколько добра на войну идет!» — вспомнились слова Семена. В прогалинах незакрытого брезента над задними бортами он видел ребристые стальные бочки, штабеля ящиков, какие-то тюки… «Топливо, боеприпасы, амуниция, — мысленно оценивал груз. — Заправят танки, пополнят боеукладки, оденут-обуют солдат… После чего вновь пойдут крошить наших. Может, в самом деле стоило привести батальон? Размолотить, перестрелять, сжечь! Хоть какая-то помощь фронту…»

Он не додумал. Последний грузовик едва скрылся за подъемом, как с осины вновь послышался свист. Неоднократный. Не удовлетворившись свистом, наблюдатель на осине махал руками. Саломатин махнул в ответ: «Поняли! Поняли!», достал из кобуры «ТТ» и сунул в карман шинели. Крайнев проделал то же с трофейным «люгером». Саломатин, не доверявший незнакомому оружию, не задумываясь, отдал трофей напарнику. «Шмайсеры» оба закинули за спину, чтоб не насторожить немцев.

Грузовик, выскочивший из-за поворота, ехал быстро — судя по всему, догонял ушедшую вперед колонну. Крайнев мысленно похвалил наблюдателя: заметил, оценил обстановку! В следующий миг завизжали тормоза: Саломатин, шагнув на дорогу, поднял руку. «Ман» остановился впритирку с патрулем. Дверца распахнулась.

— Папирен! — потребовал Крайнев.

Сидевший рядом с водителем унтер-офицер протянул ему солдатскую книжку, затем, не дожидаясь напоминания, передал документы водителя. Крайнев молча сунул их в карман шинели.

— Выйти из машины!

— Что-то случилось, господин фельдфебель? — спросил унтер-офицер.

— Здесь вопросы задаю я! — рявкнул Крайнев. — Исполнять!

Саломатин красноречиво потянул из-за спины автомат. Водитель и экспедитор выскочили из кабины и вытянулись перед Крайневым.

— Сколько солдат в кузове?

— Трое.

— Всех сюда!

Саломатин метнулся к заднему борту с автоматом наперевес.

— Оружие оставить! — услыхал его голос Крайнев и порадовался сообразительности напарника. Вскоре пятеро немцев стояли у борта. Выглядели они испуганно: смотрели в землю, переминались с ноги на ногу. Это было странно. Как ни грозна немецкая фельджандармерия, но чтоб так пугаться?

— Груз? — спросил Крайнев.

— Амуниция Девятой бронетанковой дивизии! — доложил унтер-офицер. — Обмундирование, обувь, теплые вещи. На фронте холодно! — пожаловался немец.

— Проверь! — кивнул Крайнев Саломатину.

Лица у немцев вытянулись. Скоро Крайнев понял причину. Саломатин забрался в кузов, обратно появился не один. На мостовую следом за ним спрыгнула девушка, как успел разглядеть Крайнев, совсем юная: лет восемнадцати. Одежда на ней была разорвана, под глазом багровел синяк.

— Это кто? — рявкнул Крайнев, все понимая.

— Господин фельдфебель! — вытянулся унтер-офицер. — Я знаю, что русских запрещено подбирать в целях сохранения тайны. Но мы не собирались отпускать ее живой! Камрады позабавились бы немного, потом пристрелили. Мы с фронта, давно не видели женщин.

— Если б с твоей сестрой позабавились, а потом пристрелили? — спросил Крайнев, чувствуя, что сатанеет. — Тебе понравилось бы?

Унтер-офицер удивленно глянул на него и неуверенно потянулся к кобуре. Не успел. За машиной послышался топот, и на дорогу вылетел отряд Саломатина со штыками наперевес — комбат вовремя дал знак.

— Русиш! — заорал унтер-офицер, лапая кобуру.

Саломатин не успел дать команду. Бойцы, на мгновение замершие перед шеренгой безоружных немцев, увидели реальную опасность и дружно шагнули вперед. Штыки с хрустом вонзились в мягкие тела, затем взметнулись приклады. В этот раз Крайнев не отвернулся. Затем шагнул к девушке.

— Дяденьки, не убивайте! — заголосила она.

— Заткнись, дура! — прикрикнул Крайнев, инстинктивно понимая, что именно такой тон сейчас уместен. — Не видишь, русские мы?! Как в машину попала?

— Дорогу хотела перейти, в деревню шла. Стояла, ждала, пока машины проедут. Последняя остановилась, и меня затянули. Били…

— Далеко отсюда?

— Верстах в двух.

«Вот почему они отстали, — понял Крайнев. — Девочка нам помогла».

— Как зовут? — спросил мягче.

— Аня.

— Дорогу домой найдешь?

Аня закивала.

— Тогда иди и забудь, что здесь видела. Постой! — Крайнев повернулся к Саломатину. — Дай ей прикрыться!

— Сам бы не догадался! — пробурчал комбат, вытаскивая из кузова немецкую шинель. — Держи! — он бросил ее Ане. — Лесом домой пробирайся, пигалица, про дорогу забудь. Волков не бойся. Зверь добрее фашистов…

Обратно возвращались с ветерком. Планируя операцию, Крайнев рассчитывал, в случае удачи, вьючить груз на лошадей, но теперь передумал. Широкие колеса грузовика не оставляли следов на замерзшей грунтовке, к тому же от шоссе следовало убраться поскорее. Ну, проедет грузовик ночью через деревню, что из того. Деревенские подумают, что немцы, и попрячутся. Если кто и решится разглядеть непрошеных гостей, так темень! К тому же повалил снег, густой, с метелью, мгновенно заметавшей следы. Лучше и придумать нельзя!

В вещах жандармов нашлась подробная карта, по ней быстро проложили маршрут. Походный ордер выстроился так: впереди, освещая дорогу фарами, ехал грузовик с Саломатиным за рулем, следом скакали бойцы, завершал колонну Крайнев на повозке. Мотоцикл с превеликим трудом затащили в кузов, Саломатин ни за что не хотел расставаться с трофеем. Раздетые трупы немцев бросили в лесу, прикрыв наспех срубленными ветками. Катили тихо. Разбитая грунтовка не предполагала большой скорости, да и Саломатин помнил о небеспредельных конских силах, поэтому особо не газовал. Однако в темноте, да еще метельной круговерти, казалось, что они несутся со сказочной скоростью. Крайнев даже запел, прикрываясь от снежинок, норовивших заскочить в рот. Получилось! Ай как гладко! Ни одного раненого, даже поцарапанного! Взят груз, транспорт, убито пятеро немцев — и все без единого выстрела! Ай да Крайнев, ай да сукин сын! Как спланировал! Умница! Молодец! Везунчик! Саломатин, конечно, тоже молодец…

Автоматная очередь полоснула, когда они проехали полпути. «Ман» скрылся за пригорком, конники и повозка находились на подъеме, когда дробно простучало из автомата, а затем часто-часто застучали винтовочные выстрелы.

— Твою мать! — выругался Крайнев, срывая с плеча трофейный «шмайсер».

Не приходилось сомневаться: Саломатин наскочил на засаду. Вот тебе и везунчики! Откуда здесь немцы?..

Повозка взлетела на пригорок, и взгляду Крайнева открылась картина происходящего. Грузовик съехал в кювет и остановился, освещая фарами заснеженное поле, в полосах света мелькали какие-то тени, вспыхивали огоньки выстрелов. Бойцы Саломатина, развернувшись в цепь, скакали к «ману», стреляя на скаку.

— Спешиться! — закричал Крайнев, понимая, что его все равно не услышат. — Не попадете ведь…

Бойцы сами догадались — сказалась подготовка. Подскакав к грузовику, они побросали коней и, упав вдоль дороги, стреляли, не переставая. Из-под грузовика, судя по плясавшему на конце ствола пламени, длинными очередями бил автомат. Второй «шмайсер» был у Саломатина. «Жив!» — понял Крайнев, теплея сердцем.

Повозка подлетела к месту засады, Крайнев соскочил в кювет и упал животом на бруствер, выискивая цель. Однако с поля не стреляли — вспышек не было видно. Постепенно затихала и стрельба рядом — бойцы тоже никого не видели. Крайнев стал обшаривать взглядом поле. Пусто. Только в метрах двадцати хорошо различимый в свете фар лежал убитый. Ничком. На нем была шапка-ушанка и торчащий за плечами горб вещмешка.

— Господи! — воскликнул Крайнев. — Прекратить стрельбу! — закричал он что есть сил, хотя бойцы и без того перестали клацать затворами.

— Ты чего? — вылез из-под грузовика Саломатин.

— Наши!

— Какие здесь наши?

— Гляди!

Крайнев выбрался из кювета и, не думая о том, что представляет собой отличную мишень, побежал вперед. Следом, не сговариваясь, потянулись Саломатин с бойцами. Оказавшись возле убитого, Крайнев перевернул тело. На мертвом была шинель советского образца, сапоги и армейская шапка-ушанка, завязанная под подбородком. Крайнев, склонившись, расстегнул шинель. Форма под ней оказалась красноармейской. Саломатин рядом молчал. Крайнев подобрал выроненную убитым винтовку. Самозарядная Токарева, попросту «СВТ». «Вот почему огонь был плотным! — подумал Крайнев. — Две-три „СВТ“ молотят, как полдесятка обычных винтовок…»

— Откуда я знал! — сказал Саломатин в ответ на его взгляд. — Только начал спускаться, как дали из автомата по кабине! Затем из винтовок! Чуть ниже и все, покойник! Затормозил, выскочил… Откуда здесь наши?

— Они тоже так думали, — сказал Крайнев. — Кто может ехать ночью по оккупированной территории? Только немцы…

— Стецюру убили, — доложил подошедший Седых, — двое ранены…

— Твою мать! — выругался Саломатин. — В цепь! Прочесать поле! Собрать мертвых и раненых! Не ходите просто так! Кричите по-русски, чтоб не стреляли. Хотя все равно не поверят, — добавил вполголоса.

Крайнев молча обыскивал убитого красноармейца. Документов при нем не оказалось. Форма и сапоги выглядели если не новыми, то крепкими. Не похоже, чтоб убитый пробирался из окружения, ночевал по лесам да стогам. Крайнев вновь перевернул тело, стащил вещмешок, развязал. Внутри ровными рядами лежали завернутые в темную бумагу толовые шашки.

— Твою мать! — сказал Крайнев, садясь в снег. — Твою мать…

Глава 15

Болела нога. Ниже колена жгло и дергало, словно в голень втыкали раскаленный гвоздь, и раз от разу — все сильнее. Ильин открыл глаза. Вокруг был полумрак. Он разглядел дощатый потолок, оштукатуренные и побеленные стены, белую дверь вдали. Руки его ощутили грубую поверхность шерстяного одеяла и льняную простыню под ним. Он лежал на койке, обычной, стальной, каких навидался по госпиталям, но это был не госпиталь. Небольшая комната с одним окном и дверью. Незнакомая.

Он напрягся и сел. От усилия боль вспыхнула в голове: будто там долгое время таился кипяток и сейчас колыхнулся, облизывая изнутри кости черепа. Ильин даже ощутил движение раскаленной жидкости. Он переждал приступ, перевел дух, а затем осторожно стащил одеяло. Он лежал в одном белье, на левой ноге кальсонина обрезана до колена, а голень забинтована. Ильин пошевелил пальцами раненой ноги — двигались. Перелома нет, но кость задета — иначе не дергало бы. Он потрогал голову — там тоже бинт. Он ощупал повязку и сморщился, когда нашел рану. Кольнуло, но терпимо. Контузия, задело по касательной…

Шипя от боли, он встал и кое-как проковылял к окну. За занавеской виднелся двор, большой, и крыльцо, у которого толпились люди. Ильин присмотрелся. Женщины, дети, двое мужчин в фуфайках. Ни на ком военной формы. Люди, похоже, ждали приема. Больница? Его привезли в больницу? Куда?

Внезапно Ильин увидел мужчину. Незнакомец шел, заложив руки в карманы шинели знакомого цвета «фельдграу», но почему-то с красноармейской пилоткой на голове. Странно одетый военный подошел к крыльцу, толпа перед ним расступилась, он по-хозяйски вошел в открытую дверь. Ильин сообразил, что этот визит как-то связан с ним, и заковылял обратно. В этот момент дверь отворилась.

Вошел не военный, а женщина в белом халате, молодая и очень красивая.

— Кто разрешил вставать?! — спросила она сердито.

Ильин не ответил. Женщина помогла ему добраться до койки, укрыла одеялом и заставила выпить таблетку. Ильин послушно проглотил, женщина ушла. Ильин лежал, чувствуя, как уходит боль. «Таблетка! — понял он. — Быстро подействовала. Но где я?» Ответа на этот вопрос не было. Оставалось ждать. И думать…

— Вылет послезавтра! — сказал Корпачев, едва Ильин вручил справку из госпиталя.

— Как? — растерялся лейтенант.

— У меня нет других специалистов! — окрысился майор госбезопасности. — Убиты, пропали без вести, лежат по госпиталям. Зато есть приказ: мост взорвать к шестому декабря! Не выполню — трибунал! Надо, Сережа, — вдруг сменил тон Корпачев. — Не мне — Родине! Догадываешься, почему к конкретному числу? Тысячи жизней спасем! Кто, кроме тебя? Ты же столько этих мостов…

— Три.

— Пусть три. Но ты их взорвал. Другие не умеют.

— А люди?

— Дам двух хороших ребят. Вчера завербовали…

Ильин вздохнул. В прошлый раз были завербованные. Пока он прилаживал заряд под фермой моста, они охраняли подход. Мост остался на занятой врагом территории, немцы не успели выставить охрану. Завербованные разбежались, едва показался патруль. Немцы подкатили на мотоцикле и принялись хладнокровно расстреливать диверсанта, чья фигура на опоре великолепно просматривалась с берега. Пришлось прыгать в реку, плыть, борясь с течением, тащившим его прямо к противнику. Он не смог выгрести, его несло прямо под пули, но в этот момент грохнуло. Горячие обломки засыпали реку и берег, немцы попадали. В этот миг его протащило мимо. Кусок острого металла воткнулся ему в плечо, но это было лучше, чем немецкая пуля. Потом он двое суток пробирался к своим, босой (в воде сапоги пришлось сбросить), раненный, прячась в кустах, как заяц, при виде любого человека в форме. Свои встретили неласково. Завербованные, спасая шкуру, наплели с три короба. Хорошо, что воздушная разведка разрушение моста подтвердила…

Завербованные, Белькевич и Спешнев, сержант и рядовой, оказались хорошими ребятами. Комсомольцы, в НКВД из стрелковой части попросились не ради дополнительного пайка, а из горячего желания быстрее сразиться с врагом. Чистые и наивные, они готовы были умереть, но толку от их желания было мало. Умереть нетрудно и на передовой. В тылу врага нужно умение, хладнокровие и точный расчет. У каждого из завербованных за плечами имелась обычная стрелковая подготовка, больше ничего. Самое то для диверсанта…

Забросили их такие же «специалисты». После того как группа благополучно приземлилась и спрятала парашюты, Ильин дождался утра, подкараулил на дороге местного пацаненка и, притворившись окруженцем, выспросил, в какие места их занесло. Информация впечатлила — летуны промахнулись на всю ширину души. Им предстояло форсированным маршем преодолеть по территории, занятой противником, больше ста километров, причем идти по ночам, потому что днем в таких обстоятельствах передвигаются полоумные любители горячих встреч с фельджандармерией. К счастью, немцы ночами сидели в казармах, а местное население — по домам. Можно было использовать дороги, что куда лучше, чем лесные тропинки, способные завести неведомо куда. Ребята попались выносливые, терпеливые, за две ночи они преодолели половину пути. Дорогой Ильин прикидывал, как осуществить диверсию, учитывая малочисленность своей группы. У моста, самое малое, двое часовых. Бесшумно не снимешь, придется стрелять. До станции два километра, услышат. Он не успеет заложить заряд. Вернее, успеет, но бежать будет поздно. В этот раз с опоры не спрыгнешь — реки замерзли. Это будет его последний мост.

Смерти Ильин не боялся, разучился за пять месяцев войны. Страшнее было не выполнить задание. Несколько танковых дивизий, переброшенных под Москву, раздавят наступающую Красную Армию, заставят ее бежать, как уже не раз было, что того хуже — немцы на плечах отступающих ворвутся в столицу… И все из-за него! Если не получится с мостом — лучше застрелиться сразу. Не простят. Что до смерти… Задание не предусматривало возвращения группы. Прощаясь, Корпачев дал ему подпольную явку в областном городе, ныне центре немецкого округа. Теоретически предполагалось, что, успешно взорвав мост, лейтенант госбезопасности Ильин с двумя бойцами вольется в ряды подпольщиков. И Корпачев, и Ильин прекрасно понимали: не вольется! Даже не доплывет…

«С двумя часовыми справимся, — размышлял Ильин. — А если с каждой стороны по пулеметному гнезду?» Он не находил ответа на этот вопрос и злился. Злость заставила забыть осторожность. Ночью повалил снег, задула метель, у всех троих отчаянно мерзли уши — Ильин разрешил Белькевичу со Спешневым завязать ушанки под подбородком. Затем не выдержал сам. Немцы ночью по глухим дорогам не ездят, это знают даже обозники. Никто не услышал шум мотора, и грузовик свалился на них, как немецкий пикировщик на колонну беженцев.

Будь это лес, они бы спрятались. Но вокруг простиралось поле. Ильин сдернул с плеча «ППД», дал длинную очередь по кабине. Ослепить, заставить съехать в кювет, пока немцы сообразят, что к чему, расчухаются, они успеют скрыться! Но подвел комсомольский задор и зов сердца завербованных. Обрадовавшись настоящему бою, Белькевич со Спешневым, вместо того чтобы бежать со всех ног, дружно ударили из «СВТ». Ильину пришлось орать, приказывать, толкать в плечи. В поле! Подальше! Там темнота, снег, спасение. Пока он суетился, подскакала кавалерия…

За дверью послышались шаги. Ильин притворился спящим, потихоньку подглядывая из-под прикрытых век. Вошли двое мужчин. Они притащили столик, по-хозяйски придвинув его к самой кровати, затем принесли два стула. Расселись. Одного из гостей Ильин узнал — это он шел через двор в немецкой шинели. Теперь на незнакомце была красноармейская форма, поношенная, местами заплатанная, но чистая. В петлицах виднелись матерчатые красные кубики — старший лейтенант. Второй одет в штатский костюм, не новый, но крепкий. Гости разложили на столике карту («Моя!» — догадался Ильин) и вопросительно уставились на раненого. Ильин плотно прикрыл веки.

— Хватит прикидываться! — услышал Ильин и догадался, что это старший лейтенант. — Только что по комнате прыгал.

— Думает, что мы немцы, — сказал второй гость.

— Ага! — возразил командир. — Немцы б его на простынку уложили, таблеточку принесли… Не видал он мехдвор!

Ильин не понял, при чем тут мехдвор, но глаза открыл.

— То-то! — буркнул старший лейтенант.

— Моя фамилия Брагин, — сказал гость в штатском. — Интендант третьего ранга. Это старший лейтенант Саломатин, командир партизанского отряда…

— Батальона! — поправил коренастый.

— Батальона, — согласился «интендант».

— Партизаны? — не удержался Ильин. — Вы нас отбили?

— Какой «отбили»? — взвился Саломатин. — Мы ехали с операции, когда вы начали стрелять! Какого х… спрашивается?! Мешали мы вам? Шли бы своей дорогой, расп…дяи, раз сюда занесло! В войну поиграть захотелось?! Поиграли… Стецюра убит, двое раненых по хатам валяются…

— Он сидел за рулем грузовика, — пояснил Брагин, кладя ладонь на плечо старшего лейтенанта. — Пуля у виска просвистела…

«Промахнулся!» — подумал Ильин с сожалением.

— Где Белькевич и Спешнев? — спросил он и тут же прикусил язык: проболтался.

— Убиты! — сказал Брагин. — Вчера хоронили.

«Как вчера?» — удивился Ильин и вдруг понял: он пролежал без сознания сутки. Даже больше.

— Грузовик — в решето! — все не мог успокоиться Саломатин. — Мотоцикл в кузове — решето! Пришлось бросить. Форма трофейная — в дырках. Груз на конях везли, сами пехом. Еле живыми притопали. Часть формы выкинули… Такую операцию проср…ли! А все из-за каких-то долбо…ов…

— Мы, собственно, не за этим, — прервал его Брагин. — Ваше звание? — спросил Ильина.

«Начинается! — понял Ильин и сжал губы. — Никакие они не партизаны! Немецкая полиция. Сейчас будут в следователей играть. Один злой, другой добрый. Знаем…»

— Так как? — повторил Брагин.

— Будто не ясно? — встрял Саломатин. — Петлицы спорол, а гимнастерку диагоналевую оставил. Фронтовикам такие не дают. НКВД, командный состав.

«Умный, гад!» — понял Ильин.

— Можете не отвечать на этот вопрос, — продолжил Брагин. — В данный момент не существенно. Нас интересует ваше задание.

«Еще чего!»

— Мы сорвали вам операцию, — пояснил Брагин. — Раз так случилось, обязаны выполнить вместо вас. Отсюда интерес.

«Рассказывай!»

— Молчит! — заключил Саломатин. — Может, дать разок?

— Сиди! — окоротил его Брагин. — У немцев набрался? Красный командир…

Саломатин насупился, а Брагин, придвинув к себе карту Ильина, стал задумчиво водить по ней пальцем.

— На склад нацелиться они не могли, — сказал задумчиво. — Большой только в о€круге. Охраняют сильно, втроем не подобраться. Подпольщики в помощь? Вряд ли… Нет у подпольщиков такой силы, время не пришло. Значит, мост. (Ильин внутренне охнул.) На карте их три: два железнодорожных и один автомобильный. Ты б какой выбрал?

— Этот! — ткнул Саломатин в карту.

— Почему?

— Автомобильный. Видел, сколько грузовиков на шоссе? Гонят на фронт оружие, амуницию, технику.

— Ход мыслей правильный, но и немцы так думают. Мост наверняка надежно прикрыт. Взвод, а то и рота фельджандармерии. На километр не подойдешь! Да и незачем.

— Почему?

— Морозы! Реки встали, лед толстый, временную переправу можно наладить за день. Тем временем взорванный мост починят…

— Значит, железнодорожный?

— Куда вероятней. Поезд по льду не пустишь!

— Какой из двух?

— Гляди! Один мост — на прямой дороге к Москве, второй — на рокадной, из Ленинграда.

— Тут и думать нечего — на прямой.

— Я б подумал, — не согласился Брагин. — Когда был в округе, толкался у железнодорожного вокзала — рынок там. Долго был, а поездов нету. Немцы слабо используют железную дорогу, больше автотранспорт. Смысл рвать? Грузы перебросят машинами.

— Получается, рокадный вовсе не нужен! — заключил Саломатин. — Какое по этой дороге движение?

Брагин замолчал, барабаня пальцами по карте. Внезапно глаза его блеснули.

— Какое сегодня число?

— Первое декабря! — удивился Саломатин.

— Правильно. Знаешь, что будет через пять дней?

— Нет.

— Красная Армия начнет наступление под Москвой!

Ильин охнул вслух, но гости не обратили внимания. Саломатин изумленно смотрел на Брагина, а тот увлеченно водил пальцем по карте.

— Наступление будет таким сильным, что немцы побегут. Срочно понадобятся резервы. Где взять? На западе у них ничего, без того бросали в бой последнее, хотелось перед фюрером прогнуться и парад на Красной площади устроить. Выход: снять части с другого фронта! Самая ближняя и сильная группировка под Ленинградом. Для удержания блокады города много сил не требуется, можно перебросить несколько дивизий, в том числе танковые. Как быстро доставить их к Москве?

— По этой дороге! — указал Саломатин на черную линию.

— А тут мост! — довольно засмеялся Брагин.

— Рвем! — подвел итог старший лейтенант.

— Не умеем, — вздохнул интендант.

— Что там уметь? Воткнул шнур во взрыватель, взрыватель — в шашку и поджигай!

— А шашку куда? Река широкая, мост двухпролетный, как минимум. Куда закладывать? Под береговую опору или центральную?

Саломатин засопел.

— Под центральную! — внезапно сказал Ильин.

Гости дружно уставились на него.

— Лучшее место — на быке, где сходятся два пролета. Сильный взрыв сбросит ферму в реку, а если повезет — то обе. Поднять и отремонтировать — долго и трудно. Месяц может уйти…

— Вот и выяснили! — сказал Брагин, поднимаясь. — Выздоравливайте… — Он вопросительно смотрел на раненого.

— Ильин! Лейтенант госбезопасности Ильин!

Гости вышли, Ильин устало откинулся на подушку. Голова побаливала, но он мысленно повторил несколько раз адрес явочной квартиры и пароль. На душе у него было спокойно. Нельзя загадывать, но, возможно, в этот раз он доплывет…

— Откуда знаешь про наступление? — спросил Саломатин, когда они с Крайневым закурили во дворе.

— Предположил, — пожал плечами Крайнев.

— Темнишь! — не согласился Саломатин.

— Темню! — не стал спорить Крайнев.

— Хоть бы отогнали! — вздохнул Саломатин.

— Отгонят! — успокоил Крайнев. — Километров на двести. Мы поможем.

— Сколько возьмем людей?

— Зависит от длины моста.

— ???

— Объясню! — сказал Крайнев, обнимая комбата за плечи. — Думаю, охрана там квелая. Железная дорога используется мало, немец бродит непуганый. Помнишь, на большаке?

Саломатин улыбнулся. Впервые за два дня…

* * *

Унтер-офицер Штойбер опустил бинокль. Лица приближавшихся к мосту кавалеристов уже можно разглядеть невооруженным взглядом. Отряд двигался цепочкой: первый всадник торил дорогу в глубоком снегу, копыта следующих коней утаптывали ее. Уже не оставалось сомнений — идут к мосту. Штойбер скосил взгляд: Фромм настороженно следил за гостями, двигая стволом станкового «МГ». Унтер-офицер усмехнулся: мальчишке повсюду видятся большевики! Откуда они здесь?

Отряд приблизился к насыпи и остановился. Передний всадник соскочил в снег и стал подниматься. Штойбер разглядел стальную бляху на его груди и фельдфебельские нашивки. Внутренне подобрался. Гость остановился в шаге от бруствера из мешков песка и небрежно поднес руку в перчатке к пилотке.

— Фельдфебель Шульце, третья рота полка фельджандармерии.

Штойбер представился.

— Холодно! — передернул плечами гость. — Чертовы морозы!

— О, да! — поддержал Штойбер.

Гость неодобрительно глянул на погасший костер у поста («Чертов Фромм!» — мысленно выругался Штойбер) и отстегнул от пояса флягу. Приложился к горлышку.

— Шнапс! — пояснил Штойберу. — Только им и согреваюсь. Хотите?

Штойбер осторожно взял флягу. Шнапс был холодный, мягкий, с приятным хлебным вкусом. «Везет полевым патрулям! — подумал Штойбер, делая большой глоток. — Заскочили в деревню, раздобыли добрый шнапс. На станции такой не найдешь!» — он протянул флягу владельцу.

— Пейте еще! — махнул тот рукой. — Скоро буду в тепле, а вам еще мерзнуть.

Штойбер не позволил себя упрашивать. Фельдфебель попался не жадный, настоящий камрад. Горячая волна растеклась по телу унтер-офицера. Фромм смотрел на него с завистью. «Будешь внимательней за костром следить!» — злорадно подумал Штойбер, возвращая флягу.

— Скажите, Штойбер! — сказал фельдфебель. — Вы не видели никого подозрительного?

Унтер-офицер покачал головой.

— Второй день ловим русских диверсантов! — пожаловался фельдфебель. — Говорят, сбросили на парашюте. Не слышали?

— Нет! Мы заступили час назад, никого не видели.

— Может, и не было их! — проворчал фельдфебель. — А мы зря мерзнем?

Штойбер посмотрел вниз. Всадники понуро сидели на конях.

— Почему ваши люди так странно одеты? — удивился он. — Как танкисты?

— Я знаю? — пожал плечами фельдфебель. — Таких дали. Это русские, охранный полк.

— И винтовки у них русские, — заметил Штойбер. — Штыки примкнуты.

— У большевиков так принято, — сказал фельдфебель. — Они даже пристреливают оружие с примкнутым штыком. Нет времени их переучивать. Штойбер, нам нужно на тот берег!

— Не положено! — нахмурился унтер-офицер. — Для прохода людей и животных мост закрыт.

— Мы его не повредим! — улыбнулся фельдфебель. — Спешимся, возьмем коней под узды и пройдем по настилу на тот берег. Две минуты! Если какая из лошадей нагадит, русские приберут.

— Реку можно перейти по льду! — не сдался Штойбер.

— Кони не подкованы! — вздохнул фельдфебель. — К тому же в реке быстрое течение, могут быть промоины. Не хочется купаться в ледяной воде. Что вам стоит, Штойбер?!

«В самом деле!» — подумал унтер-офицер и, помявшись, кивнул.

Фельдфебель сделал знак своим. Отряд мгновенно спешился и стал подниматься по насыпи. Впереди шагал невысокий унтер-офицер со стальной бляхой на груди.

— На той стороне не станут стрелять? — спросил, поравнявшись с постом.

— Фромм! — окликнул рядового Штойбер. — Проводи! Как пройдут — сразу назад. Займешься костром…

Унтер-офицер двинулся за проводником, следом потянулись русские. Выглядели они и вправду жалко. Посиневшие носы, щеки, нахлобученные на уши черные танкистские береты. Русские прятали озябшие руки в рукава шинелей, лица — в поднятые вороты. «Вояки!! — презрительно подумал Штойбер. — Какой с них прок? Отобрали форму у танкистов ради иванов. Пусть бы в своей ходили! Достаточно белой повязки на рукав».

Фельдфебель стоял рядом с постом, наблюдая, как отряд втягивается на мост, идет по доскам пешеходной дорожки на тот берег, где на необычную процессию с любопытством поглядывают солдаты второго пулеметного гнезда. Когда последний русский поравнялся с фельдфебелем, тот остановил его.

— Смотрите, Штойбер! — фельдфебель снял с плеча высокого широкоплечего солдата винтовку и протянул ее унтер-офицеру. — Примитивное оружие! Рукоятка затвора торчит вбок, предохранитель тугой, плюс этот штык… Никакого сравнения с «маузером»!

Штойбер пожал плечами: что он, винтовок не видел?

— У русской винтовки есть только одно достоинство: раны от четырехгранного штыка не заживают. Покажи, Седых! — фельдфебель бросил винтовку гиганту.

Штойбер опомниться не успел, как русский сделал выпад. Жгучая боль обожгла грудь унтер-офицера, затопила тело. Штойбер пошатнулся — и все померкло. Фельдфебель, а это был Крайнев, снял с седла вещмешок и веревку и побежал по мосту. Поравнявшись с центральной опорой, он привязал веревку к стальной балке и стал спускаться.

Под мостом гулял ветер. Он раскачивал человека на веревке, мешая соскочить на опору. Крайнев с трудом поймал ногой бетонный краешек, подтянул тело. Зажав свободный конец веревки в зубах (отнесет ветром — и все!), он развязал мешок, вставил запал с бикфордовым шнуром в отверстие верхней толовой шашки. Заложил взрывчатку в место, рекомендованное Ильиным. Извлек из кармана спички, прислушался. Сверху доносился топот сапог и копыт, голоса. Не стреляли. Охранников на том берегу перекололи штыками, он это видел, но кто-то мог остаться в живых. Например, отойти по нужде. Стрельба — это плохо. До станции совсем близко…

— Савелий! — раздался сверху голос Саломатина. — Ты скоро?

Крайнев чиркнул по коробку сразу тремя спичками, поднес огонек к краю бикфордова шнура, дождался, пока тот уверенно затлеет. Затем схватил веревку и оттолкнулся от опоры. Его мотнуло вбок, закружило. Он стал подтягиваться на руках. Не получилось. Его раскачивало, приходилось изо всех сил держаться за веревку, а зажать ее ногами не получалось — ноги в сапогах скользили. «А шнур-то горит!» — вспомнил Крайнев, и, несмотря на ледяной ветер, спина его стала мокрой.

В следующий миг веревка дернулась, пошла вверх, через несколько мгновений Крайнев спрыгнул на доски настила. Саломатин и Седых бросили веревку.

— Тронулся! — закричал на него комбат. — Крикнуть не мог! Ходу!

Они пробежали мимо поста. Крайнев заметил ноги убитого унтер-офицера, торчавшие в проходе между мешков с песком. С них кто-то успел снять сапоги.

«Звали мы вас сюда?» — зло подумал Крайнев.

Они скатились по насыпи, вздымая вихри снега, заскочили в седла и погнали лошадей. Пригибаясь к шее жеребца, Крайнев подумал, что, если запал не сработает, придется возвращаться. На вторую попытку акробатического этюда с веревкой решиться будет трудно. Надо было использовать два взрывателя. Не подумал…

Горячий ветер ударил всадников в спины, обдал метелью обломков. Грохот взрыва накатился позднее. Рядом с Крайневым кто-то вскрикнул, но с коня не упал. Испуганные лошади прибавили, лес вырастал на глазах. Оглянувшись на скаку, Крайнев заметил: обе фермы сорваны с опоры и обрушились в реку, мост напоминает растянутую букву «М» с пустой бетонной опорой-столбом посередине…

— Здорово! — закричал рядом Саломатин. — Молодец, Савелий! Сделал как надо!

Крайнев оскалился в ответ. Им предстояло двое суток пробираться в Кривичи, путать следы, вторую ночь подряд ночевать на морозе в лесу, но на душе было весело.

Глава 16

В Кривичи они вернулись засветло. Оставив коня на попечение Саломатина, Крайнев шел по улице, как был: в форме немецкого фельдфебеля со стальной бляхой на шее. Только «шмайсер» оставил в школе, заменив его привычным карабином. Встречные прохожие с любопытством посматривали в его сторону, но не заговаривали. Молча кланялись. Крайнев машинально кивал в ответ. Мысленно он был дома. Сейчас Соня нальет в корыто горячей воды, сотрет жесткой мочалкой грязь и пот с тела, затем он сбреет трехдневную щетину… Пышущая жаром печь вернет подвижность застывшим на морозе суставам, на столе появится миска горячих щей и бутылка «русиш спецалитет». Соня сядет напротив и, подперев подбородок ладонями, будет смотреть, как он ест. Придет миг, когда он не выдержит: бросит ложку и потянется к ней…

У ограды фельдшерского пункта топталось несколько женщин. Завидев Крайнева, они вытянулись, как кошки, учуяв сметану, но Крайнев даже бровью не повел. Сегодня прием закончен…

Соня не встретила его на пороге, он и не ждал — посыльного не отправляли. Протопав по коридору, Крайнев толкнул дверь и замер на пороге…

Соня стояла у койки, словно пытаясь заслонить ее спиной. В глазах ее плескался испуг. Крайнев машинально сделал шаг в сторону и увидел накрытого одеялом человека. Он тоже заметил гостя. Приподнялся. Некоторое время мужчины молча разглядывали друг друга. Незнакомец был худ, можно сказать, истощен, щеки и кончик носа, обожженные морозом, почернели, но даже такой (Крайнев признал это с горечью) он был красив. Какой-то диковатой, восточной красотой. Затянувшееся молчание нарушила Соня.

— Это мой муж, Яков Гольдберг, — сказала она робко.

Крайнев потянул карабин с плеча.

— Нет! — закричала Соня, раскидывая руки в стороны.

— Тихо, Сонечка!

Гольдберг спустил ноги на пол. Он был в подштанниках (Крайнев со злостью распознал свою запасную пару.)

— Соня почему-то решила, что вы меня непременно убьете, — пояснил, ковыляя к столу. Здесь он сел на свободный стул. — Я уверял, что такого не может быть, но она не верит. Ничего, что я только в белье? У меня нет другой одежды.

Крайнев кивнул и поставил карабин под вешалку.

— Нам надо поговорить, Соня! — сказал Гольдберг. — По-мужски.

Соня мгновение помедлила, но вышла. Проходя мимо вешалки, ловко забрала карабин.

— Всегда была трусихой! — заметил Гольдберг.

Крайнев расстегнул шинель и уселся напротив. Достал из кармана трубку и пачку табаку. Гольдберг жадно смотрел, как он набивает трубку. Крайнев нашарил в кармане обрывок немецкой газеты, бросил на стол. Гольдберг, не ожидая дополнительного приглашения, ловко скрутил цигарку и прикурил от керосиновой лампы. Крайнев воспользовался спичками. Некоторое время они молча курили, пуская дым к потолку. Цигарка Гольдберга кончилась первой. Он с сожалением примял огонек пальцами и положил окурок на стол.

— Хороший табак! Немецкий?

— Голландский.

Гольдберг завистливо вздохнул.

— Плен? — спросил Крайнев.

Гольдберг кивнул.

— Как уцелел?

— Выдал себя за грека.

— Поверили?

— Повезло. В институтском общежитии жил с Костей, греком из Одессы. Хороший парень, дружили. Научил меня болтать по-гречески. Не так чтоб в совершенстве, но объясниться мог. В плену нас построили, стали выводить «комиссаров» и евреев. Ко мне подошли. Говорю: «Грек!» Смотрят волком. «Юден? Папирен?» Какие у меня документы? Свои-то выбросил. Думал: «Все!» Вдруг подходит офицер и — по-гречески. Воевал он там… Разговариваем, он улыбается. Видно, приятно вспомнить. Говорит мне: «Повернись боком!» Встал. Он тычет пальцем: «Греческий профиль! Нихт юден!» Стал я Павлиади Константином Дмитриевичем, военврачом третьего ранга, родом из Одессы…

— Дальше! — потребовал Крайнев.

— Загнали за проволоку. Пустое место, ни еды, ни воды. Голыми руками рыли норы, как звери. Первыми умерли раненые, потом пришла очередь здоровых… Ваши бойцы пережили, знаете. Все б передохли, если б не понадобилось чинить мост, взорвали его наши перед отступлением. Погнали на работы, а рабочую скотину принято кормить, — Гольдберг усмехнулся уголками губ. — Хотя какой там корм! Баланда из брюквы. Женщины нас спасли, простые деревенские бабы… Каждое утро у моста с узелочками. Немцы на них и кричали, и били, и даже в воздух стреляли — все равно! Охранникам надоело, перестали. А бабы кто картошки, кто хлеба, кто яичко вареное, — голос Гольдберга вдруг дрогнул. — А ведь сами не сытые и дети у них! Я там поклялся: выживу, приеду в те места и буду лечить этих баб, детей их до скончания века!..

— Дальше!

— Погоди! — Гольдберг оторвал от куска газеты клочок, не спрашивая, отсыпал табака из пачки Крайнева и свернул вторую цигарку. Прикурил от лампы. — Непросто это. Лучше с самого начала.

— Давай! — согласился Крайнев.

— Соня тебе рассказывала… Не был я в институте бабником! В том смысле, что не бегал за ними. Они бегали. Папа с мамой мои постарались, рожа красивая, девки и млели. А мне что? Возьмут за ручку, отведут в комнатку, напоят-накормят, постельку расстелют… Зачем отказываться? Некоторые потом в деканат жаловались: не женится! Вызывают: «Обещал?» «Нет!» — отвечаю. Они — к ней: «Обещал?» — «Нет, но я думала…» Мне выговор по профсоюзной линии — учись дальше! Был бы комсомольцем, исключили б и выгнали. Что взять с несознательного?..

Соню я на последнем курсе заметил. И сгорел. Не потому, что красивая, красивых хватало, вдруг как ударило: «Моя!» Начал ухаживать — фыркает! Репутация у меня среди девушек к тому времени была хуже некуда. Отворачивается, а меня еще больше к ней тянет… Чего только не делал: клялся, что никакой другой для меня не существует, уговаривал, на коленях стоя… Поверила. Но чтоб до свадьбы… Думать не моги! Я и не настаивал. Рад был, что согласилась…

Гольдберг зло бросил цигарку на пол.

— Свинья грязи найдет! Все было хорошо, да потянуло на сторону. Привык с женщинами, не мог воздерживаться. Подцепил какую-то б… на улице, в институте искать боялся, она и наградила триппером. Две недели до свадьбы, отложить никак нельзя — конец любви, а у меня с конца капает. Жених, мать его… В больницу не пошел, боялся выплывет, лечился сам. Промывал, порошки пил — помогло. То есть клинические проявления исчезли. Но я же врач и знаю: надо выдержать срок, чтоб удостовериться в полном выздоровлении, иначе заразишь партнера. Как я мог Соню?! Мою Сонечку… Тут свадьба, первая брачная ночь. Легли с ней, вижу — ждет, а я не могу… — Гольдберг сжал кулаки. — Обещал, в любви клялся, а сам… Придумал: нервы! Вижу: не верит! «Ладно, — решил, — через неделю излечение подтвердится, поправим!» А через неделю — повестка из военкомата! Армия, госпиталь, плен… — Гольдберг вздохнул. — Мост отремонтировали, вернули нас в лагерь подыхать. Тут и случились вербовщики. Не хотите, мол, послужить Третьему рейху в охранной роте? Большевики бегут, война скоро закончится, пора думать о себе. Немцы — культурная нация, хорошее питание, одежда, теплые казармы. Многие подписались, в том числе и я…

— Присягу фюреру давал? — спросил Крайнев.

— Давал. Твои тоже давали.

— Моим я велел, а тебе кто?

— Сам. Жить хотелось.

— Дальше!

— Кормили и вправду сносно, одели, обули. Только из казармы — ни шагу, увольнение редкость, да и то в сопровождении немца. В остальное время стой на вышке или у ворот, охраняй станцию. Я, правда, не охранял, врач все-таки. Немцы русских лечить не хотели, взяли меня. Народ в роте собрался разный, сволочи много. В глаза меня «жидом» звали, в бане приглядывались, не обрезан ли, — Гольдберг опять усмехнулся уголками губ. — К счастью, отец у меня атеист, врач, мама и вовсе русская, крестила меня в младенчестве. Я не знал. Мать призналась, как в армию шел. Крестик дала, я его в карман сунул да потерял где-то. Не верил. Хоть не комсомолец, но атеист. На собраниях говорил: «Бога нет!», хоть за язык не тянули. Вспомнил мне Господь те слова…

Стало мне ясно: в роте не заживусь. Найдется рьяный, стукнет немцам, те долго разбираться не станут… Что делать? Бежать? Станция в черте города, везде охрана, патрули. Некоторые пробовали. Ловили и расстреливали перед строем. Случай подвернулся — съездить в округ за лекарствами. Этим занимался немец-врач из местного гарнизона, но он проштрафился и загремел на фронт. Послали меня. Дали немца в провожатые. Лекарства мы получили, но возвращение отложили. Немцу захотелось гульнуть, у них служба тоже не мед. Тогда я и решил: сейчас или никогда! Деньги имелись, получку немецкую не тратил, как другие, накупил немцу выпивки, закуски… Наливал, пока тот не свалился. Сам — на базар. Нашел какого-то спекулянта. «Поменяй, — говорю, — форму на гражданку». Он носом закрутил, я ему — часы, которые у немца с руки снял. Отвел он меня в переулок, дал вместо мундира какую-то рванину. Вместо сапог — опорки разбитые. Сапоги я отдавать не хотел, так он предложил за них документ, с которым немцев можно не бояться. Понял, гад, кто я. Согласился. Даже обрадовался. Потом разглядел: бумажка липа липой, показывать ее немцам — петлю себе выпрашивать. Выбросил. Взял ноги в руки — и к Соне!

— Почему к ней?

— Долго рассказывать.

— Я не спешу.

— В лагере у нас дед один был. Годами не старый, лет пятидесяти, но все «дедом» звали. Выглядел серьезно, хоть обозник всего-навсего. Бывший монах, отец Григорий. В двадцатых годах монастырь разогнали, монахов кого сослали, кто сам ушел. Отец Григорий пристроился в колхозе коней смотреть. У него хорошо получалось, не трогали. Как война началась, мобилизовали вместе с лошадьми. В лагере он не таился, люди к нему потянулись. Верующие и атеисты. Там слова доброго ох как не хватало, а монах утешит и ободрит. Многие крестились. Сидели мы как-то с отцом Григорием, о боге беседовали, а меня вдруг как прорвет! Слезы ручьем, рыдания… «За что?! — кричу. — За что это все мне?! Чем я перед богом провинился?..» А монах меня по голове гладит: «Рассказывай!» Я и выложил — все, что от других таил. Как пил, гулял, обижал людей. Про женщин, мною брошенных, про болезнь стыдную, Соню, так и не ставшую женой… Рассказываю, плачу, а он меня по голове гладит. Как закончил, говорит: «Господь тебе милость великую даровал: при жизни страданием грехи великие искупить. По смерти не прошел бы ты мытарства небесные. Радуйся и благодари Господа! Вижу: полностью сердце ему открыл, во всех грехах покаялся!» Накрыл мне голову полой шинели и грехи отпустил. После велел: «Молись! Господу нашему и Богородице-заступнице. Своими словами молись, как сердце чувствует». Я послушался…

— Что с ним стало? Монахом?

— Не знаю. Я немцам пошел служить, он в лагере остался. Он не ругал меня, даже не отговаривал. Сказал на прощание: «Бога не забывай!» В первом же увольнении я сходил в церковь, купил Библию, иконку Богородицы. Иконку повесил над койкой. Многие смеялись: «Жид Богородице русской молится!» Скудные умом, они даже не знают, что Дева Мария — еврейка… Я не обращал внимания на насмешки, молился. Утром, вечером, днем. Другой раз ночью проснусь — и ночью! Не за себя, за Соню. Немцы евреев повсеместно расстреливали, а я знал, что Соня в Городе осталась. Просил: «Смилуйся, Господи! Спаси рабу твою! Она хоть и некрещеная, а душой христианка. Убереги ее от напасти, проведи сохранно по путям твоим!» И Богородицу просил. Раз как-то в казарме никого не было, молюсь ей, истово, вдруг вижу: дрогнул лик на иконе. Пошевелила губами Пречистая, будто сказать что хотела. Протер глаза — недвижим лик. Но я понял: знак! Увижу я свою Соню!..

— Долго шел? — перебил Крайнев.

— Долго. На большак не выходил, кружными дорогами. Просил милостыню, подавали. Когда спрашивали, отвечал: «Домой из плена иду». Не было случая, чтоб в дом не впустили. Если в деревне немцы или полицаи злые, предупреждали, прятали. Добрых людей Господь посылал… Один раз на патруль нарвался, остановили. Думал: «Убьют!» Стал молиться, чтоб не умереть нераскаянным. Немцы увидели, что крещусь и кланяюсь, плюнули и уехали. Сохранил Господь… Под конец пути морозы начались, обмерз сильно — одежка худая совсем. Раз в стогу ночевал, утром еле поднялся — так застыл. Милостью Божьей добрался до Городского района. В первой же деревне все рассказали. О евреях спасенных, о тебе и Соне…

— Обиделся?

— Не то слово! Ножом по сердцу. Первая мысль: «Убью обоих!» Даже топор у хозяина присмотрел…

Крайнев покрутил головой, разглядывая углы.

— Не брал я топора… Первый раз с лагеря лег, не помолившись, и увидал во сне отца Григория. Смотрит сердито: «Я велел тебе Бога не забывать! А ты? На кого ропщешь? Просил Господа и Богородицу жену сохранить — вняли они молитвам. Чего еще? Неблагодарный! На кого зло точишь? Человек ее от верной смерти уберег, приютил, обогрел, счастливой сделал, а ты убить? Иди к нему, кланяйся в ноги и благодари! Руки целуй! Смилуется — вернет тебе жену…»

Крайнев поднес руки к глазам и посмотрел на них, будто видел впервые.

— Я сейчас! — сказал Гольдберг, вставая. — Не побрезгуйте!

— Брезгую! — Крайнев встал. — Очень даже… Слушать тебя больше не желаю! Что значит «вернет»? Она что, вещь: взял, попользовался и отдал обратно? Притащился… Люди в боях гибнут, а он — к бабе под теплый бочок! Вали, пока Саломатин не прознал! Доведет до ближайшей стенки, не дальше!

— Я пришел к жене! — набычился Гольдберг.

— Она тебе больше не жена!

— Соня так не говорила!

— Скажет… Соня! — позвал Крайнев громко. — Заходи! Все равно подслушиваешь…

Соня вошла и остановилась на пороге, сложив руки на животе. По щекам ее текли слезы. Внезапно Крайнев понял, что сейчас и здесь ее ни о чем спрашивать не надо. Что-то изменилось за время, пока он отсутствовал. «Он ей что-то наплел! — понял Крайнев. — Такой может. Ишь, соловьем про любовь свою разливался. Можно представить, что говорил ей!»

Крайнев молча взял Соню за руку и вывел на крыльцо. Там попытался обнять, но Соня отстранилась.

— Что случилось? — удивился Крайнев.

— Ты слышал!

— Тебя тронула речь юродивого?

— Как ты можешь?!

— Могу! Сначала он предал тебя, а потом Родину.

— Но он покаялся! Страдал…

— Бойцы Саломатина страдали не меньше.

— Он не виноват, что попал не в тот лагерь!

— Человеком нужно оставаться везде!

— Что ты можешь об этом знать?! Ты голодал, как он, мерз? Пришел из своей красивой жизни, погостил немного и вернулся! Богатый, сытый, счастливый… Что тебе до нашего горя и страданий!

— Что с тобой, Соня! — спросил Крайнев, отступая. — При чем тут я? Сама говорила: появится — выгоню!

— Его нельзя выгонять. Он слабый, больной… Он погибнет!

— Пусть остается! Есть комната для больных, там сейчас Ильин лежит, поставим еще койку… Поправится — отправлю в Новоселки, там врач нужен, фельдшерский пункт стоит закрытый. Выправлю аусвайс, положу жалованье…

— Ты когда-нибудь молился за меня? — внезапно спросила Соня.

Крайнев запнулся, не зная, что ответить.

— Не молился! — упрекнула Соня. — А он — каждый день! Бог спас меня…

— Это сделал я!

— Бог надоумил! Потому что Яков молился!

— Господи! — изумился Крайнев. — Где набралась?

— Вот! — Соня нырнула рукой за ворот блузки и достала крестик на шнурке.

— Не видел раньше.

— Стеснялась. Думала, будешь смеяться.

— Я?

— Крестилась, чтоб быть ближе, — вдруг всхлипнула Соня. — Один Бог, одна вера… Сказано: «Прилепится жена к мужу, а муж к жене, и станут одним телом». Хотела, чтобы ты меня полюбил.

— Я люблю!

— Нет! — покачала Соня головой. — Притворяешься. Женщины это чувствуют. Вот он, — Соня кивнула в сторону дома, — любит. По-настоящему.

— Соня! — тихо сказал Крайнев. — Прошу тебя: одумайся! Понимаю, тебе трудно, но перед богом и людьми ты — моя жена! Не его. Да, я не говорил тебе красивых слов и не стоял на коленях, зато делал все, чтоб ты была счастлива. Буду делать это впредь. Я пришел сюда из сытого и благополучного мира, но не за тем, чтоб развлекаться с женщинами. Их хватает и там. Здесь я только ради тебя! Зачем гонишь?

Она заплакала. Крайнев сел на ступеньку и сжал голову ладонями. Соня осторожно примостилась рядом.

— Ты не можешь взять меня к себе? — спросила тихо.

— Уже пробовали.

— Однажды ты уйдешь к себе и не вернешься. Не потому, что не захочешь. Просто не пустят.

— Соня! — взмолился Крайнев. — Мы обязательно что-нибудь придумаем! Я тебя прошу!

Он покачала головой.

— Принеси мои вещи! — сказал Крайнев, вставая.

Ее глаза задали немой вопрос. Он запнулся, вспомнив, что ходил эти месяцы в костюме Гольдберга, и уточнил:

— Карабин и зеркало. Зеркало бабушкино, я его не дарил.

Спустя минуту, сжимая одной рукой ремень карабина, другой — зеркало, Крайнев шел по деревенской улице. Вокруг было темно и пустынно. Кумушки, дежурившие у забора в ожидании громкого скандала между мужьями «врачихи», разошлись разочарованные, остальным было плевать на нелепую фигуру немецкого фельджандарма с зеркалом под мышкой. Крайнев не захотел оставлять зеркало по одной причине: его коробила мысль, что оно станет отражать счастливую физиономию Гольдберга. У крайних домов часовой отдал ему честь, но Крайнев его не заметил. Он пришел в себя на лесной дороге. Остановился. Ему некуда было идти. В этом мире не осталось дома, где его любят и ждут…

«Выгнали — поделом! — с горечью подумал он. — Незваный гость… Без тебя обойдутся!»

Он закрыл глаза и несколько раз вдохнул морозный воздух. Голова закружилась, и он явственно ощутил примешавшуюся к запаху снега и хвои нотку прели…

Глава 17

Разбудил Крайнева Бах. Не сам Иоганн Себастьян, конечно, а его музыка. Органный хорал, зарокотавший в квартире, воздел Крайнева на ноги и заставил бежать в прихожую, где надрывался сотовый телефон.

— Алло!..

— Доброе утро! — раздался в наушнике женский голос. — Надеюсь, не разбудила?

— Не надейтесь! — мрачно сказал Крайнев.

Женщина засмеялась.

— Это Ольга Казакова. Мы договорились позировать.

— Суббота, девять утра! — взмолился Крайнев. — Я стою в трусах, глаза не открываются, голова трещит…

— У вас была вечеринка?

— Пьянка…

— Тогда — душ! — жестко сказала Ольга. — Горячий и продолжительный. Я перезвоню через полчаса…

Крайнев бросил телефон на полку и потащился в ванную. Стоя под горячими струями, он с омерзением вспоминал события вчерашнего вечера. По возвращении из сорок первого он немедленно напился. Выхлестал бутылку коньяка и начал куролесить. Первым делом сфотографировал и разместил на интернет-аукционе форму немецкого фельджандарма с полным набором амуниции. Едва не прибавил к стальной бляхе, ремням и кобуре трофейный «люггер», но в последний момент спохватился. Едва фотографии появились на сайте, как почтовый ящик запищал, сигнализируя о письмах. На все запросы Крайнев честно ответил: мундир и амуниция подлинные, не новодел и в отличной сохранности. По желанию покупателя возможна экспертиза… Под фото лота немедленно запрыгали цифры, сменяя друг друга с калейдоскопической быстротой, Крайнев глядел на них и мерзко хихикал…

Потом он нашел в шкафу неведомо как уцелевший капитанский мундир, переоделся, сходил в магазин, где набрал пива. По возвращении поставил диск с военными песнями и, отхлебывая из банки, громко подпевал никогда не служившему в армии певцу: «Батяня-комбат, батяня-комбат…» Очень скоро в дверь позвонили. Это был сосед снизу. Через пять минут пришел сосед сверху, а затем — сосед через стенку. Всем Крайнев сообщил: гвардии капитан запаса заслужил право на культурный отдых, а паче вздумается кому-либо мешать, в дело вступит огневая мощь Российской армии. Лица соседей выразили не столько страх, сколько изумление, поэтому Крайнев дружелюбно предложил каждому составить компанию: вместе надраться до положения риз или пойти к бабам. Соседи вежливо отказались, после чего Крайнев прекратил концерт — стало скучно. Последним его воспоминанием было: он стоит в прихожей перед зеркалом, показывает своему отражению кукиш и корчит рожи…

После душа Крайнев почувствовал себя бодрее. Побрился, брызнул на лицо туалетной водой и прошел в кухню. Он допивал кофе, когда в прихожей вновь заиграл орган.

— Как самочувствие? — спросила Ольга.

— Лучше! — признался Крайнев. — Но голова болит.

— Не страшно. От вашего дома до мастерской не больше двух километров, пешая прогулка пойдет на пользу. Жду вас не позже десяти!

— Может, к обеду? — взмолился Крайнев.

— Свет уйдет. Собирайтесь!

Мысленно стеная и проклиная жестокосердных художников, Крайнев оделся и вышел на улицу. Дорогой он мучительно пытался вспомнить, как давно они виделись с Ольгой. В первый раз память подвела его. То ли вчерашний загул отшиб мозги, то ли он вконец запутался в двух мирах, но вспомнить не получилось. После разговора с Ольгой в холле банка произошло слишком многое. Две военные операции, кровь, смерть, разрыв с Соней…

Мастерская располагалась в типичном московском «строении», упрятанном в глубь двора. Подходя к дому, Крайнев невольно обратил внимание на стеклянную крышу на одной стороне и понял, о каком свете беспокоилась художница. Лифт в «строении» отсутствовал, Крайнев поднялся по лестнице и позвонил. Ольга встретила его недовольным взглядом (Крайнев украдкой бросил взгляд на часы — вроде не опоздал) и посторонилась, пропуская внутрь.

Мастерская состояла из двух комнат: собственно мастерской, где стоял мольберт и на стенах висели картины, и небольшой передней, представлявшей, как понял Крайнев, нечто вроде гибрида кухни, столовой и комнаты отдыха — у стены разместился угловой диван со столиком. Ольга усадила его и завозилась у маленькой плиты. Вернулась скоро.

— Выпейте! — она подала ему маленькую чашечку.

Это был кофе: невероятно вкусный и крепкий. Крайневу доводилось пить похожий в Италии, он не предполагал, что в Москве кто-либо умеет варить похожий. Он опорожнил чашечку одним глотком.

— Полегчало?

Он кивнул.

— За работу!

Ольга усадила его на стул в центре мастерской, а сама прошла к мольберту. Крайнев принялся крутить головой, разглядывая картины на стенах, Ольга прикрикнула, он подчинился. Поэтому разглядывал Ольгу. В представлении Крайнева художник за мольбертом должен работать в свободной блузе или в крайнем случае в рабочем халате — краска все же! Однако на Ольге была светлая блузка без рукавов, почти прозрачная, и короткая юбка, открывавшая стройные ноги. Обута в туфельки на высоком каблуке. «Женщина! — решил Крайнев. — Даже перед натурщиком хочет выглядеть!» Выглядела Ольга и вправду соблазнительно. Некоторое время Крайнев бессовестно пялился на ее прелести, затем спохватился и стал наблюдать за процессом. Ольга набрасывала рисунок широкими, уверенными движениями, затем отложила карандаш и взяла палитру. Время от времени она пристально смотрела на модель, взгляд ее был цепким, оценивающим, Крайневу всякий раз становилось неловко. Скоро, однако, он привык и погрузился в свои мысли. Скорбные. В который уже раз он прокручивал в голове вчерашний разговор с Соней, пытаясь понять, где ошибся. Ему, пожалуй, не стоило называть Гольдберга юродивым. И предателем. Гольдберг, конечно, и тот и другой, но женщины жалеют убогоньких. Крайневу следовало принять горячее участие в судьбе нежданного гостя, посочувствовать, поахать, предложить помощь. Соня не стала бы спешить с выбором, она вообще не собиралась это делать, это он поторопил. Гусак! Если женщина сама прыгнула к тебе в постель, это не означает, что она твоя до гроба. Трудно было сказать ласковое слово? Стать на колени, в конце концов? Поплакаться, как Гольдберг?.. Крайнев укорял себя, понимая, что ничего из того, о чем сейчас думал, делать бы не стал. Не смог бы. Его уязвил не разрыв с Соней, а то, что ему предпочли другого. Если б они просто расстались, он не стал бы так переживать. Возможно, даже обрадовался — с Соней было трудно. Он ее и в самом деле не любил. А вот она — да! Он пользовался ее любовью, ничего не давая взамен. Или почти ничего. Чем он лучше Гольдберга, совращавшего студенток? Тот хоть покаялся…

От таких мыслей на душе было гадостно. Тем не менее Крайнев вновь и вновь возвращался к ним, ковыряясь в открытой ране, словно мазохист. Самобичевание прервала Ольга.

— Я так не могу! — воскликнула, бросая кисть. — Что с вами, Виктор Иванович? Вчера соколом смотрели, а сегодня — раненый олень!

«Так это было вчера? — удивился Крайнев. — И почему олень?»

— Лицо помятое, вид как у наказанного пса, — продолжила Ольга, вытирая руки. — Сеанс закончен!

«Не больно-то хотелось!» — подумал Крайнев, вставая.

— Погодите! Просто так не отпущу. Выдернула человека из постели, заставила тащиться через город… Считаете, я садистка?

Ольга отвела его к знакомому дивану, достала из холодильника поднос с бутербродами и двумя коньячными бокалами. Между бокалами ютилась бутылка «Хенесси».

«Везет мне! — подумал Крайнев, выкручивая пробку. — В прошлый раз „Хенесси“ наливал Пищалов, сегодня — Ольга. Так и привыкнуть можно…»

Он плеснул ей на донышко, себе наполнил на треть. Оба молча чокнулись и пригубили. Крайнев откинулся на спинку дивана, с наслаждением ощущая, как мягкий огонь бежит по крови, вымывая из нее пивной шлак. Голова отяжелела, но зато пропала скованность и тягостные мысли. Крайнев сделал второй глоток и с удовольствием зажевал бутербродом с икрой. Икра была черная. Ольга не ела. Грела в ладонях свой бокал, внимательно разглядывая гостя.

— Спасибо! — поклонился Крайнев.

— Бог подаст! — вздохнула она, ставя бокал. — Сорвали мне работу!

— Экая беда! — успокоил Крайнев.

— Угораздило вас напиться! Стаканами глушили?

— Из горла…

Она не выдержала и рассмеялась.

— Я еще песни пел…

— Никогда б не подумала!

— Плохо меня знаете!

— Заблуждаетесь! — возразила Ольга. — Думаете, папа доверит непроверенному человеку капитал? Да вас просветили рентгеном! По всем отчетам — непьющий. И вдруг…

— Ясно! — сказал Крайнев, ставя бокал. — Значит, встреча в кабинете отца — не случайность? Приглашение в мастерскую тоже? Вы ведь не пишете портреты, Ольга! Там, — Крайнев кивнул в сторону мастерской, — на стенах ни одного. Поступило задание? В дополнение к рентгену провести мануальное обследование?

— Не хамите! — нахмурилась Ольга. — Не в пивной!

— Извините, леди! — Крайнев встал. — Покорный раб ваших миллионов забылся. Не следовало наливать ему «Хенесси» и кормить икрой. Он расслабился и возомнил…

— Сядь!

Крайнев изумленно воззрился на нее.

— Да сядь ты!

Она подскочила и с силой надавила на его плечи. Для этого ей пришлось встать на цыпочки. Крайнев плюхнулся на диван.

— Обиделся он! — сердито сказала Ольга. — А я — нет? Какое задание? Кто его мне, — она выделила «мне», — может дать? Соображаешь, что говоришь?

— Разве мы на «ты»? — вяло возразил Крайнев.

— Будем!

Ольга сунула ему бокал. Они переплели локти (Крайнев машинально подчинялся) и допили коньяк. После чего поцеловались. Вернее, Ольга чмокнула его в губы.

— Доволен?

Крайнев провел ладонью под подбородком, демонстрируя насыщение. Ольга засмеялась.

— Сукин ты сын!

— Еще какой! — подтвердил Крайнев.

— Что взъерошился?

— Не люблю, когда меня разглядывают.

— Не разглядывают, а смотрят.

— Какая разница?

— Большая! Разглядывают зверей в цирке, смотрят на человека.

— Чего на меня смотреть?

— Интересно.

— Кому?

— Мне?

— Почему?

— Давно тебя знаю.

Брови Крайнева поползли вверх.

— Забываешь, что я наследница миллионов, — усмехнулась Ольга. — Папа с детства учил: персонал надо знать как себя. Биография, семейное положение, склонности, привычки… Служба безопасности ведет досье, но оно большей частью формальное. Папа брал меня на каждый корпоратив, показывал людей, учил незаметно наблюдать за ними, замечать, как себя ведут… На последнем празднике в честь юбилея я стояла рядом с отцом.

— Не заметил! — признался Крайнев.

— Мне следовало обидеться, — хмыкнула Ольга. — Но я добрая. Ты женщин не замечал. Ел, пил, шептался с дружком. Потом к вам подплыла девица, вы ее отшили и ушли вместе.

— Пьянствовать…

— Я подумала о другом. В досье значится: «не интересуется женщинами». Даже пожалела: такой симпатичный — и голубой!

Крайнев обиженно засопел.

— Остынь! — успокоила Ольга. — Я ошибалась. Достаточно вспомнить, как ты смотрел на меня. Боялась: изнасилует прямо у мольберта!

Крайнев смутился.

— Раньше ты мне не нравился, — продолжила Ольга, — хотя папа рекомендовал. Умный, честный, исполнительный, с отличной памятью — хороший клерк, надежный винтик в налаженной машине. Симпатичный, но глаза холодные. Лощеная физиономия из делового журнала: гладкая, довольная и пустая. Вдруг вижу: изменился! Живое лицо, огонь в глазах, спинка прямая… Папа не звал меня в кабинет на тебя смотреть, сама напросилась. Смею думать, понравилась. Ты спустился в холл, стал разглядывать картины. Раньше не замечал?

Крайнев кивнул.

— Что произошло в последние месяцы? Новое хобби, предложение работы, любовь?

Крайнев не ответил.

— Ну да! — вздохнула Ольга. — Мануальное обследование. Наследница миллионов лезет в душу. Хочешь, о себе расскажу?

Крайнев кивнул.

— Сначала кофе. Тебе понравился?

— Не то слово!

— В Италии научили. Стажировалась в художественной академии.

Ольга включила плиту и спустя несколько минут принесла две чашки. В этот раз Крайнев не стал глотать кофе, смаковал крохотными глоточками.

— Слушай, раз хотел! — начала Ольга. — Три года назад я вышла замуж. Познакомились на выставке. Смазливый такой — херувимчик с иконы эпохи Возрождения, но привлекло даже не это. Превосходный знаток живописи: стили, эпохи, направления… Сообщил, что знает мои работы, причем точно сказал, где и когда выставлялись. Провел тонкий и квалифицированный разбор. Сказал, что давно мечтал познакомиться… Потом узнала: есть фирмы, которые натаскивают претендентов на богатых невест и женихов. У них список, подробное досье… Выбираешь, вносишь аванс, фирма берется за дело. Вкусы, привычки, пристрастия жертвы, рекомендации, где встретить, как подойти, что сказать… Развели богатую дурочку… Херувимчик после свадьбы попросил помочь погасить один должок, я заплатила, даже не спросив, за что. Оказалось, рассчиталась с фирмой за работу… У меня ведь никакого опыта с мужчинами — отец строго воспитывал. Учеба, работа… Замуж девушкой шла, в настоящем смысле слова. Это сейчас мать троих детей — «девушка», два раза замужем была — «девушка», шлюха на панели и та «девушка»… А я настоящая. Радовалась: встретила единственного. Медовый месяц на Мальдивах, свадебное путешествие по столицам мира. Херувимчик постоянно со мной, ласковый, предупредительный: «Оленька, любимая, зайчик, рыбонька, солнышко…» Млела. Вернулись в Москву, поселились в пентхаусе — свадебный подарок отца, началось семейное счастье! Недолгое. Если дочка потеряла голову, то отец нет. Поручил службе безопасности присмотреть… Спустя полгода дает мне диск. «Не мое дело, — говорит, — сама разбирайся!» Я диск — в компьютер, смотрю: херувимчик мой в постели с другой кувыркается. Оба стонут, получая удовольствие, милуются. Убило даже не это, а слова, которые он ей при этом говорил! Те же «зайчик», «рыбонька», «солнышко мое»… Я — домой, запись предъявила. Он хоть бы для виду смутился. «Подумаешь! — отвечает. — Мужчине время от времени надо развлечься!» — «Ты же клялся любить только меня!» Смеется: «Не зря клялся! Мальдивы, Рим, Париж, Лондон… Стоило того!» Тут меня прошибло: «Ты на мне из-за денег женился?» — «А ты как думала?» — отвечает.

Ольга открыла шкатулку из красного дерева на столе, достала тоненькую сигарку, Крайнев предупредительно щелкнул зажигалкой.

— Наорала я на него, ногами топала. Выгнала! Он мне на прощание: «Запомни, рыбонька! Никто не женится на тебе ради тебя самой! Будут говорить, что любят, а видеть деньги! Не потому, что ты некрасивая или злая, а потому, что богатая! Твоя красота — только приложение к деньгам, бонус!» — Ольга со злостью вмяла окурок в пепельницу. — Прав был, сволочь! Сколько после того за мной мужиков ухаживало! Речи говорят, а слова-то знакомые. Тексты как под копирку. Халтурят фирмы. Сначала я злилась, потом смеялась, теперь, когда слышу про стили и направления в живописи, поворачиваюсь и ухожу. Открыл глаза муженек бывший. Лучше б молчал…

— Где он сейчас? — спросил Крайнев.

— За границей. Нашел себе дуру: богатую и не такую привередливую. Знаешь, что самое страшное? Порой думаю: может, зря выгнала? Сволочь, но ведь предупредительный… Хоть бы кто рядом! После развода я набросилась на работу, писала дни напролет и кое-чего добилась. Выставляюсь, картины покупают… В академии об этом мечтала, а когда пришло, радости нету…

— Зачем ты это рассказываешь? — спросил Крайнев. — Чужому человеку?

— Ты не чужой! — возразила Ольга. — Папа тебя выбрал. Терпи!..

— Пожалуйста! — пожал плечами Крайнев.

— Не куксись! Хочется бабе поплакаться! Тебе можно.

— Это почему?

— Не знаю! — рассердилась Ольга. — Честное слово!

— Извини! — Крайнев погладил ее ладошку. — Я сегодня неадекватный.

— Я сама неадекватная! — вздохнула Ольга. — Неизвестно, кто хуже. Сижу вот, пишу картины, потом брошу кисть и плачу. Мне столько людей завидует, а я самая несчастная на свете! Пробовала жить, как богатая наследница. Рестораны, ночные клубы, где мужики продажные… Не смогла. Правильно воспитывали! Только что с того? У неправильных семьи, дети, не мужья, так любовники… А у меня пример родителей перед глазами. Папа маму до сих пор забыть не может… Мне бы так…

— Еще не вечер! — успокоил Крайнев.

— Если бы! — не согласилась Ольга.

Крайнев привстал.

— Ты куда? — встрепенулась Ольга.

— Трубку возьму…

— Хороший табак, — сказала Ольга, когда он закурил. — Странно, в досье написано: некурящий.

— Не ловит служба мышей! — засмеялся Крайнев. — Завтра выяснится: злостный алиментщик или маньяк-педофил.

— Не наговаривай на себя!

— Откровенничаю…

— Не язви! Они тексты по шаблону составляют. Не думая. Написали: «женщинами не интересуется». Ага! Как ты на меня смотрел?

— Уже и посмотреть нельзя? — развел руками Крайнев.

— Смотри, сколько хочешь! — сказала Ольга. — Могу раздеться, чтоб лучше видел.

— Не надо!

— Вот-вот! — сказала Ольга.

— Что? — растерялся Крайнев.

— Первый раз встречаю мужчину, которого не интересуют мои деньги. Нисколечко. Но одновременно его не интересую я.

— Так уж сразу…

— Два часа сидел, как чурбан. Я принарядилась, парикмахера на дом вызывала, а он хоть бы словечко или комплимент дешевый! Надулся как сыч! Без цветов пришел!

Крайнев вспомнил взгляд, каким его встретили на пороге, и стушевался. В самом деле — козел.

— Из-за чего вчера напился? — не унималась Ольга. — Только не ври, что по привычке!

Крайнев замялся.

— Женщина?

Он кивнул.

— Расстались?

— Да.

— Ты ее бросил или она тебя?

— Она.

— Бывают же дуры! — покачала головой Ольга. — Из-за другого?

— Да.

— Он богат?

— Нет.

— Красив?

— Пожалуй.

— Но и ты не урод. Почему?

— Он ее любит.

— А ты не любил?

— Не сумел красиво сказать.

— Другой сумел?

— Специалист! Вроде твоего херувимчика.

— Наплачется она с ним… Не грусти!

— Не получается. Здесь, — Крайнев тронул грудь, — болит.

Ольга придвинулась и прижалась щекой к его груди, словно помогая унять боль. Он благодарно погладил ее по спине.

— Хочешь, — шепнула Ольга, — утешу тебя? По-женски?

— Не стоит! — сказал он.

— Это ни к чему не обяжет.

— Но счастливым не сделает.

Ольга отшатнулась.

— Пошел вон! Скотина!

Он встал и неуверенно посмотрел на нее.

— Повторить?

Крайнев криво улыбнулся и вышел.

…Ольга догнала его во дворе.

— Вот! — она сунула ему книгу. — Каталог моей выставки. Картину не заработал.

— Спасибо! — искренне поблагодарил он.

— Бог подаст! — сердито сказала Ольга. — Откуда взялся на мою голову? Считал бы портянки в своем гарнизоне! Понаехали тут!

Он наклонился и поцеловал ей руку. Затем вторую.

— Первый раз сама предложила! — обиженно сказала Ольга.

— Всему свое время! — сказал Крайнев. — С похмелья не стоит тянуться к стакану — сердце может не выдержать. Напиток крепкий…

— Иди! — подтолкнула она его. — Подлиза! Не буду тебе больше звонить! Сам! Если захочешь…

Крайнев вышел на улицу и только там раскрыл каталог. На титульном листе не было ни пожелания, ни подписи. Только номер телефона.

«Может, зря отказался? — подумал он. — Вернуться не поздно…» Крайнев представил, как он стаскивает с Ольги юбку, потом — трусики… Туфли и блузку снимать не нужно, так эротичнее… Он попросит ее упереться руками в диван… Кровь бросилась Крайневу в лицо. Он воровато посмотрел по сторонам, соображая, не заметил ли кто.

«Скотина! — выругал он себя. — Правильно Ольга сказала! Размечтался! Ей нужна любовь, а не секс. Сможешь ее дать, скажешь нужные слова? Промурлычешь: „кисонька“, „заинька“, „лапочка“? Она ждет. Не можешь? Тогда и губу раскатывать нечего!»

Крайнев ругал себя, понимая, что сердится зря. Он не умеет говорить красиво. Он думал, что любит Соню, но она клещами вытаскивала из него признание. Что говорить об Ольге?.. Внезапно Крайнев подумал, что покоя, которого искал, в Москве не будет. Пищалов женится и уйдет в семейные заботы, второго такого друга ему не сыскать. Работа в банке — те же портянки. Управления контрольным пакетом ему не видать как собственных ушей — Ольга не простит отказа. Женщины такое не забывают. Гляди, из банка попрут…

С внезапно нахлынувшей острой тоской Крайнев вспомнил Кривичи, Долгий Мох, Саломатина, Семена, Настю… Видение было настолько сильным, что он едва не переместился прямо с улицы. В последний миг спохватился: на нем сорочка и легкие брюки, а в поле под Кривичами трещит мороз…

Глава 18

«Срочно.

Секретно.

Комендантам районов тыла группы армий „Центр“.

28 ноября при патрулировании участка дороги Смоленск — Могилев исчез наряд фельджандармерии в составе фельдфебеля Шульце и унтер-офицера Мюллера. Патрулирование осуществлялось на мотоцикле, наряд имел задачу выявлять дезертиров и отставших от своих частей солдат, был вооружен табельным оружием. Срочно предпринятый розыск пропавших результата не дал. Утром 29 ноября из штаба 9-й танковой дивизии в управление фельджандармерии округа поступила информация о не прибывшем в пункт сбора грузовике с амуницией. Груз сопровождали пятеро военнослужащих, включая водителя, во главе с унтер-офицером Херманном. Грузовик следовал по участку дороги, где патрулировал наряд фельджандармерии, в ходе розыска Шульце и Мюллера он замечен не был, поэтому два дела объединили в одно. 30 ноября от старосты деревни Заболотье N-го района было получено сообщение об обнаружении в пяти километрах от Заболотья неизвестного грузовика, покинутого людьми. Срочно выехавший по указанному адресу взвод фельджандармерии обнаружил автомобиль „ман“, совпавший по номеру с пропавшим. В кузове грузовика найден мотоцикл BMW, принадлежавший исчезнувшему патрулю фельджандармерии, а также часть амуниции 9-й танковой дивизии. Грузовик, мотоцикл и амуниция несли следы огневого воздействия стрелкового оружия. Староста деревни показал, что никто из жителей Заболотья не слышал звуков боя, что выглядит правдоподобно и объясняется сильной метелью, бывшей в ночь исчезновения военнослужащих. По словам старосты, жители деревни ничего не трогали в грузовике, поскольку он обнаружил его лично и немедленно выставил охрану. Слова старосты подтвердились в ходе изучения следов.

Взвод фельджандармерии прочесал местность в окрестностях Заболотья, но не обнаружил подозрительных лиц или трупов. На следующий день поиски были продолжены усиленными нарядами со служебно-разыскными собаками. Две группы двигались навстречу другу другу: от Заболотья к дороге Могилев — Смоленск и от нее — к Заболотью. К концу дня в лесном массиве, в пяти километрах от дороги, обнаружены трупы семерых пропавших военнослужащих. Все убиты холодным оружием, преимущественно игольчатыми штыками русской винтовки. Трупы раздеты до белья, обмундирование и документы погибших исчезли. На основании результатов розыска был сделан вывод: наряд фельджандармерии и группа сопровождения груза танковой дивизии стали жертвами окруженной русской части. Захватив грузовик и мотоцикл, большевики пытались пробиться к фронту, но, заблудившись, бросили автомобиль, забрав оружие и часть амуниции. Оставленное имущество было расстреляно ими из стрелкового оружия с целью вывести из строя, что является характерным поведением отступающих русских частей.

4 декабря, спустя неделю после инцидента, был взорван мост на железной дороге Ленинград — Смоленск. Взрыв был произведен профессионально, в результате обе фермы сброшены с центральной опоры моста, что повлечет длительный и дорогостоящий ремонт. Из показаний единственного обнаруженного в живых охранника, рядового Фромма, следует, что диверсию осуществил отряд русских, переодетых в немецкую форму. По словам Фромма, русские, численностью до двадцати человек, прибыли верхом по левому берегу реки. Возглавлял отряд фельдфебель фельджандармерии. После переговоров со старшим охраны моста, унтер-офицером Штойбером, отряд получил разрешение перейти на правый берег. Фельдфебель прекрасно говорил по-немецки, держался уверенно, что и ввело в заблуждение старшего наряда. Документы у фельдфебеля он не проверил. Штойбер обратил внимание, что отряд под командованием фельдфебеля одет в форму немецких танкистов, но вооружен русскими винтовками. На что мнимый фельдфебель пояснил, что это русские вспомогательные части вермахта, поступили под его начало недавно, почему они так обмундированы, он не знает. При переходе моста русские внезапно напали на охрану, уничтожив ее холодным оружием. Рядовой Фромм получил удар штыком в грудь, отчего и скончался спустя два дня в госпитале. В связи с чем более подробных пояснений от него взять не удалось.

6 декабря Красная Армия начала массированное наступление под Москвой, в ходе которого соединения группы армий „Центр“ были оттеснены с ранее занятых позиций. Этого не произошло бы, получи своевременно фронтовые части подкрепление от группы армий „Север“, дислоцированной под Ленинградом. Сделать это не позволил взорванный железнодорожный мост. В связи с чем прежний вывод о нападении на патруль и грузовик русских из окруженных частей является ошибочным. Нет сомнения, что в тылу группы армий „Центр“ действует многочисленная и хорошо подготовленная группа диверсантов. Они одеты в немецкую форму, говорят по-немецки, умело планируют и дерзко осуществляют свои операции. Скорее всего, группа получает указания напрямую из Москвы, имеет одну или несколько хорошо подготовленных баз на оккупированной вермахтом территории. В свете складывающейся на Восточном фронте обстановки действия этой группы представляют особую опасность.

В связи с вышеизложенным приказываю немедленно провести комплекс мер по выявлению на подведомственной территории русских диверсантов либо их баз. В случае обнаружения противника принять меры по его полному и безусловному уничтожению, о чем немедленно информировать. При недостатке собственных сил вызывать подкрепление из ближайшей части корпуса фельджандармерии. Местное население, оказывающее помощь диверсантам, подлежит суровому наказанию, его жилища должны быть сожжены, другое имущество конфисковано в пользу рейха.

Начальник штаба группы армий „Центр“ генерал-майор Г. фон Грайфенберг. 11 декабря 1941 г.»

— Я получил похожее предписание, — сказал Ланге, кладя документ на стол.

— Что намерены делать? — спросил Краузе.

— Ничего! — пожал плечами эсэсовец.

Гауптман нахмурился.

— Успокойтесь, Эрвин! — улыбнулся Ланге. — Я преданный солдат рейха, как и вы. Только не вижу необходимости суетиться. Взгляните на карту! На юге, по территории соседнего района, проходит стратегическая автомобильная дорога. Севернее, опять-таки вне зоны нашей ответственности — железная. Городской район лежит в стороне от главных путей сообщения, половина его территории — леса. В стратегическом плане он не интересен русским, что не может не радовать. Мы с вами не испытали и доли неприятностей, обрушившихся на головы наших соседей.

— Помнится, кто-то хотел отличиться! — съязвил Краузе. — Не узнаю вас, Карл!

— Я говорил это два месяца тому, — улыбнулся Ланге. — Тогда вермахт наступал. Сегодня наши армии катятся назад. Скоро в Берлине начнут поиск виновных. В такие времена лучше находиться в месте, где не взрывают мосты и не режут патрули.

— Считаете Город тихой гаванью? Заблуждаетесь! — Краузе разложил на столе карту. — Смотрите! Нападение на патруль и грузовик произошло на юге, вот здесь. Мост взорван на севере. Нет сомнений, что обе акции совершила одна и та же группа. На дороге ей нужна была амуниция — переодеть диверсантов в немецкую форму. Думаю, захват фельджандармов не случаен — их нагрудные бляхи пользуются уважением в армии и вызывают трепет у военнослужащих. Унтер-офицер Штойбер, охранявший мост, совершил ошибку, потому что увидел в подошедшем фельдфебеле товарища. За что и поплатился… Теперь соединим места акций прямой линией. Ну? Она проходит через Городской район!

— Никто не видел диверсантов на нашей территории! — возразил Ланге. — Если они прошли через наши леса, то теперь далеко.

— Уверены?

— Что им здесь делать?

— Если вы внимательно читали документ, Карл, там речь о базах.

— Зачем русским база в лесах?

— Совершать новые вылазки. На территории Городского района нет привлекательных объектов для диверсий, но их много за его пределами. Очень удобно для базы — короткое плечо выдвижения, в то же время укромно — есть возможность спрятаться, затаиться на время. Как, по-вашему, русские забросили диверсантов?

— Перешли линию фронта?

— Слишком рискованно и долго. Триста километров по нашим тылам… У них не было столько времени: наступления держат в тайне до последнего. К тому же у диверсантов отсутствовала немецкая форма, они добыли ее здесь. Карл, их сбросили на парашютах!

— Вместе с лошадьми?

— Оставьте иронию, оберштурмфюрер!

— Крупная реквизиция коней не прошла б незамеченной. Русские крестьяне не слишком любят немцев, но просто так отдать лошадей большевикам… Мы б обязательно узнали.

— Лошадей не реквизировали. Они ждали диверсантов здесь.

— Хотите сказать?..

— Именно! Скорее всего, в Городском районе или где-то поблизости сбросили на парашютах малую группу — человек пять. Высадку двух десятков скрыть трудно — большой разброс, вероятность попасть в населенный пункт, где есть преданные нам люди. В нашем районе диверсанты соединились с основным ядром, оставленным большевиками при отступлении. За время оккупации глубоко законспирированное ядро подготовило базу, возможно не одну, запаслось провиантом, лошадьми, фуражом… Теперь группа готова наносить удары по нашим коммуникациям, чем обязательно займется, как только фронт подойдет ближе. Вы рано обрадовались, оберштурмфюрер! Смотрите, чтоб мы не позавидовали соседям!

— Вы мыслите, как стратег, Эрвин! — с уважением сказал Ланге. — Жаль, что вы не служите в СД. Ваши умозаключения абсолютно правильны, но в них есть изъян. Мы знаем, что в Городском районе большевики оставили группу партизан. Но нам также известно, что она уничтожена.

— Я не уверен.

— Почему?

— Не видел поля боя, тел убитых.

— Зато Кернер притащил автомобиль, оружие и документы.

— Этого недостаточно.

— Кому как. Во-первых, автомобиль, оружие и документы подлинные. Не знаю случая, чтоб русские легко расставались с трофеями. Во-вторых, с первых дней нашего пребывания в Городе я осведомлен об оставленной большевиками группе. Знал фамилию их руководителя. Это его документы принес Кернер. Вы хороший солдат, Эрвин, но слабо разбираетесь в нюансах поведения большевиков. Утрата партийного билета и постановления большевистского райкома равнозначна смерти его владельца. Поэтому я не сомневаюсь: этот Спиридонов в самом деле убит.

— Возможно. Однако есть и другой вариант. Спиридонов убит соперником в борьбе за власть, и этот другой, более предприимчивый и жестокий, сейчас возглавил диверсионную группу.

— Ого! — воскликнул Ланге. — Браво, Эрвин! Полагаю, вы можете назвать имя счастливчика?

— Из донесения следует, что мнимый фельдфебель прекрасно говорил по-немецки.

— Я так и знал! — хлопнул себя по колену Ланге. — За что вы так не любите Кернера, Эрвин?

— Я ему не доверяю.

— Отчего?

— Это трудно выразить словами.

— Попытайтесь!

— Он не похож на других русских.

— Он немец.

— На фольксдойче он тоже не похож. В нем нет почитания власти. Он вежлив, держится на нужной дистанции, но в глазах его нет смирения. Как будто не мы завоевали его страну, а он с армией пришел в нашу.

— Даже не намекайте! Не представляю большевиков на Унтер-ден-Лиден!

— Тем не менее Кернер смотрит так.

— Я замечал, — задумчиво сказал Ланге. — Но относил это за счет заносчивости. У молодца все легко получается…

— Что подозрительно.

— Не настолько, чтоб я поверил.

— Вы, Карл, слишком благодарны ему за спасение. Ваши теплые чувства понятны.

— Теплые чувства оберштурмфюрер Ланге питает только к одному человеку, — возразил эсэсовец. — Самому Ланге. Так нас учили, и этому я неуклонно следую. Нас также учили строить обвинение на более весомых фактах, чем дерзкий взгляд.

— Пожалуйста! Когда вы в последний раз видели уполномоченного?

— Давненько.

— Вас это не удивляет?

— Сезон заготовок кончился, Кернеру нечего делать в Городе.

— Почему? Кернер — горожанин, вырос в интеллигентной семье, привыкшей к цивилизации. Тем не менее живет в деревне, где мы с вами были, где грязь, насекомые и полное отсутствие нормальных удобств. Кернера почему-то не привлекает общество образованных немцев, нация, к которой, по его словам, он имеет честь принадлежать. Фольксдойче предпочитает диких русских! Можно было объяснить это отсутствием подходящего жилья в Городе. Но мы дали ему дом!

— Который мало отличается от тех, что в деревне. Тем не менее правда в ваших рассуждениях есть. Я знаю ответ на ваш вопрос, Эрвин.

— Так скажите!

— С вашего позволения, с самого начала. Не хочу, чтоб вы думали: СД пребывает в благодушии. Я заподозрил Кернера, как только он появился здесь. Это мой профессиональный долг. Я был на месте гибели конвоя заключенных и знал, что списки этапа попали в наши руки. Сделал запрос. Кернер Эдуард Эрихович, 1912 года рождения, был в составе конвоя.

— Это ни о чем не говорит.

— Не скажите! Русские могли сделать своему диверсанту любые документы, но договориться о расстреле колонны нашими самолетами… Тем более в нужное время и в нужном месте. Второй раз я заподозрил Кернера, когда он вывез из Города двух молодых евреев, брата и сестру. Причем женщина, как выяснилось, не только еврейка, но и жена командира Красной Армии! По нашим правилам, она подлежала ликвидации в первую очередь.

— Почему Кернер это сделал?

— Объяснил, что ему нужны работники. Разумеется, он не подозревал о наших планах окончательного решения еврейского вопроса, что, однако, его не оправдывает. Затем, как вы помните, он попросил передать ему пленных русских.

— Они все равно были не нужны! — сморщился Краузе.

— Разумеется! — подхватил Ланге, внутренне усмехнувшись. — После чего мы поехали в Кривичи проверить Кернера.

— Вы авантюрист, Карл! — обиделся Краузе. — Считать Кернера русским шпионом и ехать к нему без охраны?! Если б я знал!..

— Я не меньше вашего хочу жить! — усмехнулся эсэсовец. — Я знал, что мы увидим. У меня есть надежный информатор в окружении Кернера.

— Кто?

— Некто Семен Нестерович, староста деревни Долгий Мох. Его рекомендовала фройлян Валентина из вашей канцелярии. Этот Нестерович пострадал от большевиков.

— Как именно?

— Его, человека образованного, знающего несколько языков, сослали в деревню сторожить коров! Лишь за то, что отец его был арендатором и использовал труд наемных рабочих. Дикость! Иногда мне кажется, что большевики сделали все, чтоб восстановить против себя население. Тем легче нам! Нестерович часто привозит в город сливки и масло, он работает в компании Кернера, поэтому источник надежный и оперативный. Нестерович рассказал, что пленные, как обещал Кернер, содержатся под охраной и заняты на полевых работах. Однако я никогда не ставлю на одну лошадь, Эрвин. Перед деревней, если вы помните, я поговорил с местным мальчишкой.

— Дали ему конфету! Помню… Спросили дорогу?

— А также, чем занят господин Кернер и его пленные. Дети — отличные источники информации, они не умеют врать. Тем не менее вопрос с евреями оставался невыясненным, поэтому я пригласил Кернера на экзекуцию.

— Где он спас вам жизнь.

— Это как раз подозрение не сняло. Спасти жизнь врагу — лучший способ войти к нему в доверие. Классика шпионажа!

— Кернера ранили!

— Легко. Риск, конечно, но на войне риск — обычное дело. У меня было еще одно основание его подозревать: Кернер стал ночевать у фройлян Валентины из вашей канцелярии.

— Гм!..

— Да, Эрвин! Тощая, некрасивая и не слишком молодая. В Городе хватает юных и хорошеньких. Тем более что Кернер не урод, к тому же не беден… Странно, не правда ли? Если забыть, что Валентина имеет доступ к секретным документам…

— Работает на большевиков?

— Она слишком от них пострадала. Учительницу заставили мыть полы из-за бывшего мужа-еврея. Что вы? Она ненавидит евреев! Как и большевиков… Однако любая женщина пойдет навстречу любовнику. Я подумывал арестовать Кернера, как он привез в Город весть о разгроме большевистской банды. Почти одновременно я получил информацию, которая объяснила его поведение.

— Интересно!

— Кернер женился.

— Ну и что? Жену нельзя привезти в Город?

— То-то и оно! Его избранница — еврейка! Та самая жена красного командира.

Лицо Краузе выразило изумление. Ланге довольно засмеялся.

— Мне стало ясно, почему Кернер отказался собирать по деревням разбежавшихся евреев. Разумеется, это дело полиции, а не уполномоченного по заготовкам, но банду Спиридонова уничтожать мы его не просили? Что в итоге? Русский диверсант втирается в доверие к немецкому командованию, обзаводится надежным источником информации в канцелярии коменданта Города, и вдруг махом отказывается от всего ради любви молодой еврейки! К тому же чужой жены! Я невысокого мнения о разведке большевиков, но подобную глупость диверсант не совершит. Кернер, как выяснилось, просто глуп и недостоин называться немцем.

— Как вы намерены поступить?

— Можно его расстрелять — на основании нарушения запрета об укрывательстве евреев. Но я, если не возражаете, хотел бы дать ему шанс. Пусть откажется от своей еврейки, окажет содействие в поимке остальных, тогда мы закроем глаза на мимолетное увлечение. Его брак с еврейкой неофициальный, формально она замужем… Кернер может быть нам полезен. СД не слишком щепетильна в подобных вопросах, использует даже евреев.

— Поступайте, как знаете! — согласился Краузе. — Но почему Кернер завел роман с Валентиной?

— До случая с еврейкой я считал его прагматичным человеком. Валентина не красавица, зато имеет дом, где живет одна. Очень удобно останавливаться. Не беспокойтесь, Эрвин, эта связь более не существует. Валентина возмущена поступком любовника: мало того что он бросил ее, так еще ради еврейки! К тому же та особа — двоюродная сестра ее бывшего мужа. Представьте негодование Валентины! Женская любовь — великое дело, но ревность и оскорбленное достоинство страшнее.

— Вы гений, Карл! — сказал Краузе. — Простите мне упреки, я не представлял, насколько хорошо вы информированы. Служба безопасности рейха имеет в вашем лице достойного представителя!

— Надеюсь, я заслужил бокал коньяка? — улыбнулся Ланге.

— Мне как раз прислали к Рождеству… Клаус!..

Денщик принес бутылку, бокалы и кружку сливок. Ланге с интересом смотрел, как гауптман наливает в бокал сливок, затем добавляет в них коньяк.

— Вы не почувствуете вкуса коньяка, Эрвин!

— Зато желудок останется цел! — сказал Краузе. — После визита к Кернеру он болел неделю. Прозит!

— Да! — сказал Ланге, смакуя коньяк. — Отсутствие Кернера сказывается на рационе. Он привозил вкусные вещи!

— Вот почему его защищаете! — засмеялся Краузе. — Любите поесть!

— У меня нет язвы!

— Уговорили! Дам Клаусу десяток солдат, пусть проедет по ближним деревням. Раз там нет диверсантов…

— Спасибо, Эрвин! — склонил голову Ланге. — Что б я делал без вас? Рождество на носу. Пусть это день рождения бога, в которого я не верую, но традиция есть традиция, а мы, немцы, сильны тем, что их придерживаемся…

Глава 19

Крайнев не подозревал, какие тучи сгущаются над его головой. Вновь оказавшись на лесной дороге за Кривичами, он направился в Долгий Мох — проситься на постой к Нестеровичам. Шел с сомнением: принять-то его примут, Семен и Настя — люди хорошие, но выйдет неловко — уходил к жене и надолго, а возвращается спустя два месяца, как побитый пес. Вышло проще, чем он предполагал. Нестеровичи встретили его приветливо, все страхи мгновенно забылись. Чтоб не думать о Соне, Крайнев набросился на работу. Зимой ее было немного, но Крайнев искал. Вдвоем с Семеном они валили лес, пилили и кололи дрова, возили сено из стожков, чинили крышу… Крайнев даже подрядился носить воду из колодца, хотя Настя протестовала — занятие считалось женским. Однако Крайнев не мог видеть, как она гнется под тяжестью двух ведер. Он пытался даже чистить картошку и мыть посуду, но Настя это решительно пресекла. Однажды она застала его пришивающим пуговицу к рубашке и едва не расплакалась:

— Зачем ты меня унижаешь?

— Привык у себя, — пытался объяснить Крайнев. — Живу один.

— Сам стираешь, убираешь, готовишь? — удивилась Настя. — Разве нельзя попросить какую-нибудь женщину?

— Повадится — не выгонишь! — подмигнул Крайнев.

Настя засмеялась, недоразумение было исчерпано. Больше он не брался за «женскую» работу, мужской хватало. За день он уставал так, что с наслаждением валился в постель и спал крепко, без снов. Настя не делала попыток сблизиться, с ней у Крайнева установились ровные дружеские отношения, чему он был чрезвычайно рад. С появлением в Кривичах Гольдберга Настя перестала работать в фельдшерском пункте, теперь они много времени проводили вместе.

Дом у Семена был небольшой, куда меньше квартиры Крайнева, трем взрослым людям в нем казалось тесновато. Семен спал на печи, Настя — на кровати за ширмой, Крайнев ютился на широкой лавке под окном. Чувствовал он себя неловко — казалось, что стесняет хозяев. Месяц-другой пожить — это куда ни шло, но чтоб надолго? Можно перебраться в кривичскую контору, там места хватает. Но там Соня и Гольдберг, видеть их Крайневу не хотелось. Он решился рассказать о своих сомнениях Насте.

— Что ты? — испугалась она. — Нас тут шестеро жило, всем места хватало! Братики такие хорошие были, я их любила…

Настя всхлипнула, и Крайнев, не удержавшись, погладил ее по голове. Настя ткнулась лицом ему в грудь, Крайнев, поглаживая ее по спине, дал выплакаться. После этого разговора Крайнев решил, что будет считать Настю младшей сестрой, она, похоже, это поняла и приняла.

В сарае Семена Крайнев обнаружил несколько фильтрующих коробок для противогаза. Их подобрали на поле боя с остальной амуницией. Одежду, обувь, ремни давно разобрали бойцы Саломатина, резиновые маски растащили запасливые крестьяне; коробки валялись без дела. Крайнев предложил использовать их для очистки самогона — внутри коробок имелся замечательный угольный фильтр. Попробовали.

— Слеза! — оценил Семен, отхлебнув из стакана. — Лучше казенной водки…

Несколько дней фильтровали запасы Нестеровича. Они, к удивлению Крайнева, оказались значительными.

— Зачем столько? — поинтересовался он, таща в кладовую очередную бутыль.

— Рождество, Крещение, Масленица… — стал перечислять Семен. — А там, вдруг и свадьба. Плохой хозяин самогон у людей занимает, у хорошего должен быть свой…

Новый, 1942 год, пришел незаметно — в деревне не было привычки отмечать этот праздник. Перед Рождеством Семен привез из Города Валентину Гавриловну. Они замечательно веселились: катались на санях, ходили в гости, пили, пели, танцевали… С поздравлениями и подарками приезжал Саломатин: Крайневу он преподнес великолепный немецкий кинжал с эмблемой СС на рукояти, Семену — трофейные сапоги, Насте и Валентине Гавриловне — по платочку. Крайнев в ответ вытащил новенькую суконную гимнастерку с тремя эмалевыми кубиками в петлицах, приобретенную в Москве через сайт реконструкторов. Гимнастерка обошлась недешево, но подарок того стоил: Саломатин едва не прыгал от радости. Его старая форма распалась от ветхости, и командир партизанского отряда ходил в мундире немецкого танкиста. Уезжая, Валентина троекратно расцеловалась с Крайневым и шепнула на ухо:

— Ланге очень тобой интересуется. Расспрашивал меня.

— Не только тебя! — сказал Крайнев, вспомнив рассказы Семена.

— Вызнавал про наши отношения, спрашивал о Соне, он как-то узнал. Я ответила, что тебя выгнала и впредь не хочу знать. Так что ко мне не заезжай! Лучше совсем не появляйся в Городе! Если что, дам знать через Семена.

— Спасибо! — поблагодарил Крайнев.

— Тебе спасибо — послушал старших! — лукаво улыбнулась Валентина. — Умничка! Береги Настеньку!

— Она мне как сестра! — возразил Крайнев.

— Тебе, может, и сестра, — засмеялась Валентина, — но ей ты точно не брат.

Крайнев не стал спорить. Не было желания и здоровья. В праздники он простудился, стал надсадно кашлять, а потом и вовсе свалился в лихорадке. Испуганная Настя хотела бежать за доктором, но Крайнев запретил. Менее всего ему хотелось видеть подле себя Соню или счастливого Гольдберга. Крайнев достал из аптечки упаковку мощного антибиотика, специально припрятанного ради такого случая (непривычных к лекарствам жителей сорок первого вытаскивали с того света более древние препараты), стал пить. Болезнь сопротивлялась. Температура скакала под сорок, Крайнев кашлял, болело в груди — воспаление легких, как определила Настя. Она не отходила от него. Обтирала пышущее жаром тело влажной тряпицей, парила ноги, делала компрессы, поила травяными отварами и медом. Просыпаясь ночами, Крайнев чувствовал на своем лбу маленькую, прохладную ладошку. Стоило ему пошевелиться, как она подносила в кружке воду или молоко, шепотом спрашивала, не хочет ли он по нужде. Непонятно, когда Настя спала, но днями она все так же хлопотала у печи, кормила его и отца, доила корову, мыла и стирала. Давалось ей это, видимо, нелегко. Однажды Крайнев проснулся и в лунном свете, струившемся из окна, увидел: Настя сидит и клюет носом. Он встал и снял ее с табуретки. Она уснула у него на руках. Крайнев отнес сиделку за ширму, уложил в кровать и накрыл одеялом. Назавтра он попросил Настю ночами не дежурить.

— Вдруг тебе станет плохо?! — возразила она.

— Позову! — пообещал он.

— Вдруг сил не будет?

— Ночью тебя в постель отнес — сил хватило.

Настя покраснела и больше не спорила. Ее трогательная забота пробудила в Крайневе раскаяние. Он подумал, что до сих пор мало уделял внимания замечательной девушке. Настя умна, искренна, у нее отзывчивое и доброе сердце. Она любопытна, хочет знать побольше, а он отмахивается от ее вопросов, ссылаясь на дела. На самом деле ему просто лень. Подсказки Насти помогли ему обзавестись источниками информации в Городе (одна Валентина Гавриловна чего стоит!). Она не жалуется, кормит его, обстирывает, за больным вот ходила… Крайнев обругал себя «скотиной» и дал слово при первом удобном случае исправиться.

Антибиотики ли помогли, Настина ли забота, но болезнь сдалась. Ощутив выздоровление, Крайнев попросил Семена истопить баню и долго с наслаждением парился, выгоняя из тела остатки хвори. Ему никто не мешал: Семен уехал в Кривичи, а Настя куда-то ушла — наверное, к подругам.

Крайнев смыл с себя пот и уже собирался одеться, как в парную заглянула Настя.

— Помылся?

— Только оденусь! — ответил Крайнев, решив, что его выпроваживают.

— Погоди! — остановила Настя и втащила чугун с каким-то дымящимся варевом. В бане запахло сладко-пряным.

— Лечить тебя буду! — сурово сказала Настя, опорожнив чугун в бадейку с чистой водой. — Садись!

Расслабленному парилкой Крайневу спорить не хотелось. Он не стеснялся своей наготы — перед сестрой-то? Хочет лечить — пусть! Крайнев сел на мокром полу, прикрыв из вежливости промежность ладошкой, Настя, оставшись в одной рубашке, поливала его из ковшика. При этом она еще шептала — какой-то заговор, как понял Крайнев. Он хотел подшутить над методами лечения будущего врача, но решил не обижать. Чем бы дитя ни тешилось… Теплый травяной отвар лился на его голову, плечи, спину, живот; странный медовый запах кружил голову, Крайнева едва не повело. Усилием воли он заставил себя собраться и выдержал процедуру до конца.

— Теперь ты меня! — велела Настя голосом доктора. — Чтоб не хворала! Ишь, кашлял! Мог заразить…

Она стащила рубашку и, обнаженная, стала перед ним, опустив руки вдоль бедер. Крайнев смутился такому повороту, но молча взял ковшик. Он поливал ее, легонько поворачивая, чтоб отвар попал на все части тела. Не спешил. Крайнев привык видеть Настю в домашней, мешковатой одежде и сейчас изумлялся. Перед ним стояла не девочка-подросток, какой он ее считал, а взрослая, изящно сложенная женщина. У Насти оказалась узкая талия, плавная линия бедер, небольшая, но красивая грудь капельками. Крайнев разглядел стройные ноги, узкие в колене, тонкие лодыжки, маленькие пяточки… Он не верил глазам. Откуда такое чудо в медвежьем углу? Это крестьянская девушка, каждый день выполняющая нелегкую домашнюю работу? Не может быть! Куда он смотрел раньше?!

Поворачивая Настю, Крайнев слегка касался ее, и в какой-то момент кровь ударила ему в голову. Потянулся обнять — и сразу получил по рукам.

— Настя!.. — сказал он хрипло.

— Не смей! — сердито сказала она. — Мне на деже сидеть!

— На какой деже?

— В которой тесто месят. Невесту перед домом жениха на дежу садят — проверить: честная замуж идет или распутничала. Тетки смотрят, как села, как ноги держит… От них не укроется!

— Какие тетки?

— Жениховы!

— Так ты замуж собралась! — сообразил Крайнев. — А кто жених?

— Узнаешь! — пообещала Настя и скользнула в предбанник.

Крайнев сел на лавку, мысленно ругая себя последними словами. Похотливый сатир! Позарился на чужую невесту! По голове надо было дать! Бадейкой… Процесс самобичевания прервала Настя.

— Не смей смывать отвар! — велела, заглянув в баню. — Оботрись и одевайся!

Крайнев послушался. Из бани он вернулся расстроенным. Ужиная, Крайнев украдкой поглядывал на Настю. «С чего ей приспичило замуж? — думал он. — Всего восемнадцать! После войны поступила бы в институт, стала врачом… Вместо этого будет всю жизнь коров доить да в огороде копаться! Кто, интересно, жених? Наверное, ее ровесник, парней постарше мобилизовали. Разве он понимает, какое сокровище нашел? Нарожает кучу детей, со временем станет попивать да жену поколачивать, как все деревенские…Эх, Настя!..» Крайневу хотелось об этом поговорить с названой сестрой, но он не решился. Наскоро перекусил и лег спать. Ночь прошла ужасно. Ему снилась Настя. Он обнимал и целовал ее, она горячо отвечала, и они сливались воедино… После чего Крайнев просыпался от ощущения липкой влаги в промежности. Так повторялось несколько раз. Встал он разбитым. Виновата была Настя: ей не следовало показываться перед ним голой. Он взрослый мужчина и давно не знал женщины! Неудивительно, что стал грезить, как подросток. Забыв собственное обещание исправиться, Крайнев решил выговорить самозваной целительнице. К его удивлению, Насти дома не оказалось. Завтраком угощал Семен.

— Вроде поправился… — удивился он виду постояльца. — Опять жар?

— Не выспался! — буркнул Крайнев.

— Пахнет от тебя странно, — продолжил Семен, потянув носом. — Это что?

— Настя лечила… Отваром.

Семен изумленно глянул на него и еще раз втянул воздух.

— Чабрец… Она поливала тебя чабрецом? В бане?

Крайнев кивнул.

— Ну чертовка! — рассердился Семен. — То-то, думаю, шмыгнула куда-то. Чуяла, лиса! Прости, Ефимыч, недосмотрел! Я ее — вожжами! Пусть только вернется!

— В чем дело? — не понял Крайнев.

— Есть такое поверье, — нехотя сказал Семен. — Если девушка в бане обольет парня чабрецом и произнесет над ним заговор, он будет любить ее до смерти, никогда не посмотрит на другую.

— А если парень после этого обольет девушку? — спросил Крайнев, кусая губы, чтоб не рассмеяться.

— Она будет любить его так же крепко… — Семен вдруг хватил кулаком по столу. — Но ведь как подгадала! Меня нет, а ты — в баню…

— Что теперь делать?

— Беги, Ефимыч! — сказал Семен, и Крайнев заметил веселые искорки в его глазах. — Чем дальше, тем лучше. На расстоянии заговор не действует.

Крайнев сначала прыснул, потом захохотал во весь голос. Слезы брызнули из его глаз, он утирал их и крутил головой, не в силах остановиться. Семен смотрел молча.

— Она мне лягушачью лапку в подушку зашивала, еще у Сони, — выдавливал Крайнев из себя между приступами смеха. — Не помогло… Ребенок… Телом взрослая, а ум детский. Ничего не будет, Семен! Не надо ее вожжами…

— Тебе видней! — с облегчением согласился Семен и вытащил из щели плоский немецкий штык. — Кабанчика буду колоть. Поможешь?

На то, чтоб осмолить и разделать свиную тушу, ушел почти день. Шкуру обжигали соломенными жгутами. Появившаяся неизвестно откуда Настя ловко вязала их. Ни Семен, ни Крайнев ничего не сказали ей. Крайнев, правда, не сдержался, улучил момент и подмигнул с ухмылкой. Настя покраснела и потупилась. Крайнев остался очень довольным. Потом они таскали в погреб куски мяса, бадейки с салом и внутренностями. Семен достал бутыль заветного «слезового» самогона. Кабанчик, как водится, был достойно обмыт и хорошо шел под самогоночку в виде скворчащей на сковороде свежины. Спать Крайнев лег рано и выспался великолепно. Проснувшись на рассвете, он умылся, гладко выбрился и сел за стол. Семен ушел спозаранок, завтракал Крайнев в одиночку. Настя подала пирожки, облитые сметаной. Крайнев с удовольствием поглощал их, запивая парным молоком. Настя за стол не села, хлопотала у печи. Молоко в кружке быстро кончилось, Крайнев требовательно поднял взгляд. Настя метнулась в сени, обратно появилась с кувшином. Внезапно взгляды их встретились и замерли. Кувшин выпал из Настиных рук. Крайнев рванулся подхватить, но опоздал: кувшин, расплескивая молоко, покатился по полу. Зато в руке Крайнева оказалась Настина ладошка — маленькая и трепещущая пичужка.

Пичужка попыталась вырваться, но Крайнев не отпустил. Даже накрыл для верности другой ладонью. Пичужка замерла. Крайнев осторожно раскрыл захват, наклонился и внимательно рассмотрел добычу. Пальчики у нее были длинные, с розовыми ноготками, суживавшиеся к кончикам. Он так восхитился их изяществом, что расцеловал каждый. Затем чмокнул пичужку в головку-запястье.

Над головой его послышался стон, и пичужка исчезла. Зато на грудь порхнула птичка, маленькая, дрожащая от своей смелости. Он погладил ее по спинке, успокаивая, затем стал целовать глаза, носик, губки… Она отвечала сначала робко, затем — все более и более страстно. Когда губы ее непроизвольно раскрылись, он тут же воспользовался этим. От долгого поцелуя оба едва не задохнулись.

— Настенька! Милая! — сказал он, отстраняясь. — Родная моя! Простишь ли ты меня! Я слепой дурак! Искал единственную, а ты была рядом. Смотрел на тебя, но не замечал. Видел в снах, но не узнавал. Твой чабрец промыл мне глаза. Я люблю тебя! Больше жизни! Прости, что не сказал это раньше. Я, как медведь в берлоге — не проснется, пока не ткнуть шестом…

Глаза ее наполнились влагой. Он стал нежно их целовать.

— Пойдем! — сказала она горячим шепотом.

— А дежа? — тем же шепотом спросил он.

— Пропади она пропадом! У тебя все равно теток нету. Я так долго ждала. Счас умру…

За ширмой он помог ей раздеться, усмиряя Настины порывы все на себе разорвать, уложил под одеяло и через минуту забрался сам. Боясь сделать ей больно, он ласкал ее руками, не забывая шептать в маленькое ушко сладкие слова. Он даже не подозревал, что знает их так много. Они рождались на его губах и улетали, на смену приходили другие — еще более красивые и ласковые. Настя с силой прижималась к нему — словно хотела стать одним телом, он не препятствовал. Скоро она задышала часто-часто, застонала от наслаждения, заметалась в приливе страсти. Только тогда он бережно проник внутрь. Она радостно потянулась навстречу, обняла его крепко и не отпускала, пока он не захлебнулся собственным стоном. Их страсть притихла, но не исчезла совсем. Они продолжали целоваться и гладить друг друга, это длилось бы бесконечно, не стукни входная дверь. «Семен!» — понял Крайнев, но не подумал вставать.

Тяжелые шаги протопали от порога к ширме и замерли. Семен кашлянул раз, другой. Они лежали тихо, давясь от смеха.

— Кто здесь полы молоком моет? — грозно спросил Семен. Они захихикали.

— Вставайте, лежебоки! — примирительно сказал Семен. — Работы невпроворот. Деревню на свадьбу звать, столы-лавки сбивать, закуски готовить… Успеете намиловаться…

* * *

Свадьбу сыграли веселую и многолюдную. Настя сидела за столом в костюмчике из подаренного Крайневым шевиота. Сшила она его давно, но Крайневу не показала — он и думать забыл о своем подарке. Зато ему пришлось лихорадочно искать наряд: костюм, в котором он вернулся в декабре, был хорош для работы, но не годился для праздника. В московском магазине костюм в стиле сороковых годов прошлого века не купишь, хорошего портного, чтоб пошить, не найдешь. Крайнев всерьез подумывал о военном мундире интенданта третьего ранга, который можно достать у реконструкторов, но чужой мундир на своей свадьбе… Помощь пришла неожиданно. Как-то в дом зашла делегация: двое мужчин и женщина, все немолодые. Лица их показались знакомыми, присмотревшись, Крайнев понял: евреи из Города, он выдавал им аусвайсы. Гости поклонились, и старший положил на стол большой сверток.

— Люди говорят: женитесь, — сказал тихо. — Мы подумали: нужен костюм.

Крайнев взял сверток. Внутри оказались френч и галифе из темно-синей тонкой шерсти. Крайнев забежал за ширму, переоделся — френч и галифе сидели как влитые. О чем он радостно сообщил гостям.

— Тридцать лет шью! — улыбнулся старший из гостей. — Достаточно глянуть на человека — и мерка снята. У вас, товарищ, фигура хорошая, легко шить.

— Сколько? — спросил Крайнев, доставая кошелек.

— Нисколько! — спрятал руки старший. — Это подарок. От нас. Изя, — он коснулся плеча спутника, — дал отрез, я шил. Мира тоже имеет сказать.

Женщина вышла вперед и протянула Крайневу нечто тяжелое в тряпице. Он развернул. В ладонях заструилось ожерелье из серебряных колец и пластин со вставками из бирюзы.

— Подарок невесте, — улыбнулась Мира. — Пусть ей будет счастье!

— Я так не могу! — запротестовал Крайнев, но портной решительно прервал его:

— За то, что вы сделали, полагается памятник из чистого золота. При жизни. Мы бедные люди и не имеем столько. Берите, что есть, и не обижайте отказом.

Крайнев молча расцеловался с каждым и усадил за стол. Гости степенно выпили с ним по чарке «слезового», закусили квашеной капусткой и откланялись. Приглашение на свадьбу они вежливо отклонили. Крайнев не стал настаивать.

Подарки Крайнев хранил в тайне даже от Насти. В назначенный день он встал затемно, переоделся и в обновке показался невесте. Она обрадованно запрыгала вокруг него, и тогда он достал ожерелье. Она не позволила его надеть, вначале долго рассматривала, любуясь. Крайнев честно признался, откуда у него все это.

— Видела, как они приходили, — вспомнила Настя, — подумала: что-то просить. Какие люди!

— Хорошие люди! — подтвердил Крайнев и повел показывать гостям невесту.

На свадьбе гости громко восхищались красивой парой, но Крайнев чувствовал, что восхищение не совсем искреннее. Пару раз он уловил шепот: «Зачаровала…» и понял: Настю не считают ему ровней. Невеста тоже услышала, заволновалась и за праздничным столом выглядела неважно: бледная, с красными пятнами на лице. Крайнева это не смущало: он знал, какая она на самом деле.

Женихом на деревенской свадьбе быть хорошо. Не нужно куда-то ехать, посещать обязательные места, фотографироваться и совершать массу других глупостей. Обрядами занимались сваты, от молодых требовалось чинно сидеть в красном углу и робко целоваться под крики «Горько!». Они и сидели, взявшись за руки, пряча эти сцепленные руки под столом. Обошлось без столь страшной для Насти дежи и проверки ночной рубашки наутро. Пара глупых баб сунулась соблюсти обычай, но Семен встретил их с немецким штыком в руках. Он встал на пороге и отточенным до бритвенной остроты лезвием стал подрезать ногти. Бабы проглотили заготовленные слова и пулей выскочили из сеней.

В церковь они не поехали, в эти дни не венчали. Крайнев думал, что съездят позже, но Настя молчала. Он спросил сам.

— Потом! — отмахнулась она. — Перед венчанием надо исповедаться, узнает батюшка, что до свадьбы жили, наложит епитимью. Запретит спать вместе до венца. Подружки замуж выходили, рассказывали. Я не хочу без тебя даже ночь!

— Что люди скажут?

— Они без того говорят! Чародейством мужа добыла… Конопатая, тощая, а какого мужика оторвала! Зачаровала…

— Не слушай дураков! — упрекнул он. — Что они понимают? Ты самая красивая! Я насмотреться на тебя не могу! На твои милые конопушки, маленькие ножки, ручки, пальчики…

— В твоем времени нет таких девушек?

Крайнев хватил ртом воздух.

— Ты знаешь?..

— Давно! — беззаботно ответила Настя. — Папа сразу заметил: говоришь не так, держишь себя не как мы, по-другому относишься к людям и вещам. Мы очень удивились, когда ты принес дорогие отрезы и попросил взамен домотканую одежду. Позже папа показал мне твою. Эти застежки…

— Молнии…

— Я только раз видела. В школу приезжал летчик, у него была кожаная куртка на молнии. Все рассматривали, щупали… Та молния была металлической, а твои сделаны из неведомого материала. Папа вытащил нитку из твоего костюма и поджег. Она стала закручиваться шариком и вонять…

«Чертовы китайцы! — мысленно выругался Крайнев. — На этикетке — хлопок…»

— Потом твоя одежда внезапно исчезала. Ты тоже исчезал. Растворялся, но через мгновение являлся обратно с узлом в руках. Там были лекарства и много других нужных вещей. Нам сказал, что купил в Городе, хотя никуда не ездил…

— Подглядывала? — укоризненно спросил Крайнев.

Настя захихикала.

— Не стыдно?

Она закрутила головой.

— Взять бы вожжи!

— Не возьмешь!

— Почему?

— Потому что добрый.

— Злой! — делано рассердился Крайнев, отстраняясь.

— Добрый! Добрый! — запротестовала Настя, вновь устраиваясь на его груди. — Ты как папа: грозит вожжами, а ни разу не ударил. Я тебя полюбила, как только увидела.

— Так не бывает!

— Бывает! — не согласилась Настя. — Мы с подружками решили гадать на суженых, я спросила у мамы как лучше. Она ответила: «Зачем гадать? Суженого сразу узнаешь!» — «Как?» — спрашиваю. «Просто! Видела, как цыпленок бежит к наседке и прячется под крыло? Ему становится тепло и спокойно, глазки закрывает. Почувствуешь от парня такое тепло, захочешь прислониться и глазки закрыть, значит, суженый!» Мне захотелось.

— Ты не очень-то походила на цыпленка! — сказал Крайнев, трогая ее голову. — Скорее на ежика. Маленького и колючего.

— На тебя очень сердилась! — сказала Настя. — В любви не признавался!

— Чтоб признаться, надо полюбить.

— Так любил же!

— Я?

— Конечно! Я спросила тогда у мамы: «Как узнать, что он любит?» — «Наседка, когда защищает цыпленка, бросается даже на коршуна, — ответила. — Не думает, что может погибнуть. Если он за тебя хоть на смерть — значит, любит!» Ты двух немцев убил, меня защищая. С пьяницей рассчитался, что меня ударил!

— Хм!.. — сказал Крайнев.

— Я чувствовала, что тебе не безразлична. Помнишь, проведать тебя пришла, раненого, и с Соней застала? Ты побежал за мной, стал утешать, а когда я сказала: «Утоплюсь!», испугался.

— Это получилось! — подтвердил Крайнев. — Испугала…

— К нам вернулся, ухаживать начал. Воду носил, работу за меня делал. Спать меня укладывал, когда возле тебя засыпала. Жалел. Когда любят, жалеют…

— Чем дольше я тебя слушаю, — сказал Крайнев, — тем больше о себе узнаю. Особенно впечатлило сравнение с наседкой.

— Вредный! — Настя стукнула его кулачком в грудь.

— Начинается! — вздохнул Крайнев. — Только женился!

— А ты не смейся! Я правду говорю! Влюбился — и все!

— Зачем же тогда чабрецом? — спросил Крайнев. — И лапку лягушачью…

— Дождаться не могла, — вздохнула Настя. — Думала: исчезнет — не поцелуемся даже!

— Не исчезну! — заверил Крайнев. — Меня там некому бить.

— Прицепился! — рассердилась Настя. — Можно подумать, у вас мужья жен не бьют!

— Случается! — согласился Крайнев. — Бывает, муж — жену, бывает — наоборот. Мы уже определились.

— Не буду больше! — сказала Настя.

— Бей хоть каждый день! — сказал Крайнев. — Заберу к себе — хоть ногами.

— Если б мог, забрал бы Соню, — хмыкнула Настя. — Разве не так?

Крайнев понурился.

— Потому она тебя выгнала! — злорадно сказала Настя. — Хотела, чтоб с ней всю жизнь. Разве можно загадывать в войну? Не любила она… Я не в обиде. Не выгнала б, сам не пришел. Мог исчезнуть, не сказав, как меня любишь… — Она всхлипнула.

— Настя! — сказал Крайнев. — Я тебе обещаю… Жизнью клянусь… Даже если придется остаться здесь… С Соней не получилось, но я что-нибудь придумаю.

— Хоть бы глазком взглянуть, как там в будущем! — сказала Настя. — У вас нет войны?

— Нет.

— А голода?

— Нет.

— Коммунизм?

— Нет.

— Но людям хорошо?

— По-разному. Есть богатые, есть бедные…

— Главное, что не война, — согласилась она. — Ты в каком городе живешь?

— В Москве.

— Правда? — изумилась она. — Я дальше Города нигде не была. Вот бы посмотреть!

— Посмотришь! — сказал он со страшной решительностью. — И не только столицу. Мы полетим к морю. Хочешь — в Испанию, хочешь — в Грецию, можно в Турцию или Таиланд…

— Нам разрешат?

— У нас не спрашивают разрешения. Садятся в самолет и летят.

Она захлопала в ладоши.

— Я никогда не видела моря. И папа не видел. Даже не представляю, какое оно!

— Большое, теплое и ласковое. Мы ляжем на берегу, волны станут подкрадываться и щекотать нам пятки. Они игривые…

Она засмеялась. Крайнев взял ее ладошки, стал целовать — пальчик за пальчиком.

— Никому не рассказываю, что ты мне руки целуешь! — сказала Настя. — Чтоб не завидовали.

— Я больше не буду! — сказал Крайнев.

— Что ты! — испугалась Настя. — Целуй! Мне приятно.

— Целовать будем другие места!

— Какие? — шепотом спросила Настя.

— Такие! — сурово ответил Крайнев.

Настя покраснела и стала расстегивать пуговицы на платье.

— Одного не могу себе простить, — вздохнула, — как я сразу не догадалась с чабрецом?..

Они постоянно были вместе. Крайнев забросил домашнюю работу, Насте поневоле приходилось заниматься. В такие минуты Крайнев или помогал, или сидел, наблюдая за ней. Она чувствовала его взгляд, оборачивалась и улыбалась… Волна нежности накатывала на Крайнева, такая сильная, что проступали слезы. Закончив работу, Настя присаживалась рядом или забиралась ему на колени; они могли сидеть так часами, ни о чем не говоря. И без того было хорошо. Семен, видя все это, перебрался жить в баню, а в дом заглядывал лишь поесть или позвать зятя пособить в каком-либо деле. Днем молодожены не ложились в постель. Настя стеснялась — вдруг кто-то зайдет, а он не хотел ее огорчать. Все равно темнело рано, и ночи стояли зимние, длинные. Они ждали их с затаенной радостью, вместе бежали запирать дверь. После чего Крайнев брал ее на руки, нес за ширму, она в это время расстегивала пуговицы на платье и распускала косы. Он опасался вызвать у нее стыд, ласкал бережно. Она отдавалась ему с радостью, а после нежно целовала, отчего у Крайнева наворачивались слезы. Они засыпали, обнявшись, и просыпались вместе; стоило одному встать, как другой тут же подхватывался. В баню они ходили вдвоем. Настя расплетала косы; волосы, густые, тяжелые, падали, закрывая ее до пояса. Она обожала, чтоб он ее мыл, жмурилась от удовольствия и, в свою очередь, старательно терла ему спину мочалом. В предбаннике он с головой укутывал ее в тулуп и на руках нес в дом, чтоб, не дай бог, не простудилась. Она сидела внутри тихо, как мышка. В доме Настя сразу располагалась перед открытым зевом печи, сушила волосы, медленно расчесывая их гребнем, а он наблюдал за ее движениями, тая от счастья. Еще они искали друг у друга в головах. Насекомых по деревням хватало, принести в дом вшей было проще простого. «Как обезьянки!» — шутил Крайнев, но, стесняясь даже себе признаться, очень любил, когда Настя перебирала его волосы тонкими пальчиками. В свою очередь, он поддевал гребнем прядь любимых каштановых волос, перебрасывал на сторону, тщательно исследуя образовавшийся пробор. Дурачась, он часто притворялся, что ловит насекомое, топотал подушечками пальцев по пробору, она фыркала и смеялась…

Крайнев не стал осыпать Настю подарками, как когда-то Соню, хотя очень хотелось. Чувствовал, что вызовет неловкость. К свадьбе он приобрел пару обручальных колец из белого золота; они выглядели простенько, хотя стоили недешево. Еще купил роскошную шаль из козьего пуха. Настя ахнула, когда он закутал ее в мягкие кружева, но носить не стала — сложила в сундук про запас. Время от времени она доставала шаль и, разложив на коленях, бережно гладила мягкий пух. Выглядела она при этом такой счастливой, что Крайневу становилось неловко. Он готов был ради нее на любые жертвы, а тут какая-то шаль!..

От них постоянно исходило счастье, окружающие это сразу чувствовали. Саломатин как-то приехал по делу, но, глянув на молодых, засобирался обратно. Крайнев остановил.

— Ильин поправился! — сказал Саломатин. — Уже не хромает. Просит отпустить его в округ к подпольщикам.

— Пусть едет! — махнул рукой Крайнев.

— Нужны документы и штатская одежда.

— На складе есть отрезы, пусть выберет, я знаю хорошего портного. Аусвайс выпишем на любую фамилию. Дам денег…

— Договорились! — сказал Саломатин и пошел к порогу. Крайнев вышел его провожать.

— Говорил — везучий на баб! — пробурчал комбат, вскакивая в седло. — Счастливчик!

— В этот раз не отбивал! — засмеялся Крайнев.

— В том-то и дело, — вздохнул Саломатин. — Я Настю не замечал. Теперь смотрю и не верю. Где глаза-то были? Расцвела, как подснежник в марте!

— Хорошие слова! — оценил Крайнев. — Не забудь! Девушкам понравятся.

— За вами, интендантами, не угонишься! — сказал Саломатин…

Много позже Крайнев не раз упрекал себя за эти месяцы бездействия. Вокруг гремела война, лилась кровь, гибли тысячи людей, а он затворился в деревне Долгий Мох, как на необитаемом острове, и наслаждался любовью, забыв обо всем. Умом Крайнев понимал: то, что случилось впоследствии, он все равно предотвратить не мог. Однако ум не всегда бывает в согласии с сердцем. Слишком страшной оказалась расплата.

Глава 20

В окно поскребли под утро. Крайнев проснулся и несколько мгновений настороженно прислушивался, ожидая, повторится ли странный звук. Не повторился. Зато послышалось, как завозился, гремя цепью, Полкан во дворе. Внезапно пес заскулил, и Крайнев, сунув босые ноги в сапоги, как был, в одном белье, выскочил наружу.

В предутренних сумерках он не сразу заметил скорчившуюся у стены фигурку. Подбежал, наклонился.

— Они знают, кто ты! — еле слышно прошептала Валентина Гавриловна. — Я ночь шла…

Крайнев поднял ее и на руках занес в дом.

— Разотри водкой! — велел проснувшейся Насте. — Дай внутрь! — И, даже не накинув шинель, побежал звать Семена.

Спустя несколько минут все сгрудились вокруг Валентины Гавриловны. Растирания, а всего более — полстакана самогона, принятого внутрь, помогли: женщина ожила. На побелевшем лице выскочили красные пятна, укрытая одеялами Валентина Гавриловна самостоятельно села и привалилась к стене.

— Как ты перестал ездить в Город, — стала рассказывать одевавшемуся Крайневу, — у немцев стало плохо с продуктами. Денщик коменданта Клаус повадился ездить по ближним деревням. Покупал или выменивал сало, масло, яйца. Русского он не знает, для переговоров брал свою шлюшку. Раз они заехали во Вдовск, и шлюшка увидела на улице Моню Иткина, — Валентина Гавриловна всхлипнула. — Его в Городе все знали — женский парикмахер…

Крайнев скрипнул зубами, понимая, что будет дальше. Он запретил евреям селиться близко к райцентру. От Города до Вдовска рукой подать. Моня слишком поверил в силу фальшивого аусвайса…

— Шлюшка сказала о Моне Клаусу, тот — Ланге. Немцы схватили Моню и его семью. Привезли в Город, стали пытать. Сначала Моню. Хотели знать, кто дал аусвайс. Били страшно, но Моня молчал. Тогда привели его детей, стали пытать на глазах отца. Лично Ланге. Моня откусил себе язык. Боже! — Валентина Гавриловна зарыдала. — Откусил и выплюнул прямо Ланге в лицо! Парикмахер! Маленький, тихий, вежливый… Никогда слова плохого не сказал… Кто мог думать! Ланге застрелил его и велел привести жену. Она не выдержала. Ее убили вместе с детьми… Ланге знает, что твоя настоящая фамилия Брагин, что ты интендант третьего ранга, а не Кернер…

— Об отряде Саломатина тоже знает? — спросил Крайнев, изо всех сил сохраняя спокойствие.

— Думаю, нет. Ланге говорил о твоей личной охране, считает, что в ней человек двадцать-тридцать. Но все равно вызвал из округа роту карателей. Литовцев — сами немцы грязные дела не любят. Сегодня утром они поедут «наказывать» за укрывательство евреев Вдовска. Завтра — Кривичи. Я, как узнала, сразу сюда! Днем из Города не выйти, дождалась, пока стемнеет. Ночь шла. Думала, не доберусь. Снег глубокий, мороз, волки в лесу воют… Уберег Господь…

— Присмотри за ней! — велел Крайнев Насте…

Вдвоем с Семеном они оседлали коней и помчались в Кривичи. Как ни погоняли лошадей, но затратили полчаса. Еще столько ушло, чтоб поднять по тревоге отряд Саломатина, собрать верховых коней и упряжные сани. План действий обсуждали на скаку. Отряд всадников, прибывший ко Вдовску первым, скует боем карателей. Затем подтянутся бойцы на санях… Они стегали коней, не жалея, но Крайнев, как и Саломатин, понимали: опоздали. Немцы начинают операции на рассвете, а отряд выехал засветло. До Вдовска более двадцати километров по засыпанной снегом дороге… Ясно было и другое: если все же успеют, то против роты обученных и отлично вооруженных карателей им не продержаться. Но хоть жители Вдовска успеют убежать. Пусть даже не все…

Они почувствовали запах гари еще на подъезде. По команде Саломатина отряд рассыпался по лесу, продираясь к Вдовску, сам комбат с Крайневым и Семеном продолжили скачку по дороге. Лес кончился внезапно, открыв Вдовск. Вернее, то, что от него осталось. Деревня догорала. Обрушившиеся срубы домов дотлевали, закопченные остовы печей торчали посреди пепелищ, как обезглавленные тела великанов.

Крайнев пришпорил немецкого жеребца и первым ворвался на улицу. И тут же натянул поводья. На обочине ничком лежал мальчик. Крайнев соскочил и перевернул безжизненное тело. Мальчику на вид было лет семь-восемь, видимо, он сбежал в суматохе, но пуля догнала…

Крайнев опустил начавшее коченеть тело на снег.

— Других убитых не видно! — сказал Саломатин, остановив коня. — Успели убежать?

— Они в домах, — хрипло сказал Крайнев. — Или в большом сарае. Немцы жгут людей заживо — такой у них порядок.

Подскакавшие бойцы Саломатина рассыпались по деревне, разыскивая уцелевших. Возвращались один за другим с застывшими лицами. Сам Крайнев к пепелищам не ходил, не смог. Последним прискакал Семен. Мешковато сполз с седла.

— Кум у меня здесь, — сказал, ни к кому не обращаясь. — Пятеро детей… Лежат на пепелище головешками… Тридцать дворов — и никого живого! Как это так? Как можно? Дети в чем провинились?..

— Фашисты! — буркнул Саломатин. — Давно надо было гарнизон разнести! Боялись некоторые…

— Завтра — Кривичи! — прервал Крайнев.

— Уведем людей в лес! — предложил Саломатин.

— Больше тысячи человек? Немцы сожгут Кривичи, где жить? До лета половина людей замерзнет или умрет с голоду. После Кривичей наступит очередь другой деревни… Весь район в лес? Бить их надо! До единого! Чтоб забыли дорогу!..

— В открытом бою не сдюжим! — вздохнул Саломатин. — Немецкая рота — две сотни человек, двенадцать пулеметов. Наверняка присоединится городской гарнизон: Кривичи — деревня большая, ротой не заблокируешь. У нас меньше сотни бойцов, а пулеметов три, считая два немецких, к которым по коробке патронов.

— Пушка! — напомнил Крайнев.

— Шрапнель хороша при скоплении пехоты. На развернувшуюся цепь воздействие слабое. К тому же у них минометы.

— Надо встретить их на дороге! — сказал Семен. — Как ты сделал в августе. Я знаю место…

Увидев открывшуюся перед ними пойму реки, Крайнев с Саломатиным молча переглянулись. Семен был прав. Дорога на Кривичи спускалась с отлогого левого берега поймы, пересекала заснеженный заливной луг, далее — деревянный мост над скованной льдом рекой и взбиралась на высокий правый берег. От него до моста чуть более сотни метров. Если разместить на гребне отряд и ударить внезапно по подошедшей колонне…

— Пушка может стрелять только с закрытой позиции, — сказал Саломатин. — Берег слишком высокий — на прямую наводку не выставишь. Как корректировать огонь? Телефона у нас нет.

— Пушку поставим на этом берегу! — ответил Семен.

— В тылу противника? Да тут метров семьсот! Они добегут к вам за десять минут!

— За десять минут пушка выпустит двадцать снарядов.

— Но расчет — смертники! Кто пойдет?

— Я! — сказал Семен.

— Я! — присоединился Крайнев.

Саломатин внимательно посмотрел на обоих и кивнул.

Пока получившие задание всадники ускакали с поручениями, Саломатин с Крайневым и Семеном выбрали позиции. После полудня стали прибывать люди. Здесь был весь отряд Саломатина и мобилизованный резерв. Пришли даже те, у кого не было оружия. По молчаливому уговору им следовало ждать, пока ранят или убьют кого-то из бойцов, чтоб забрать его винтовку. Несколько подвод оставили, чтоб увозить раненых. Мобильным госпиталем командовали оба врача: Соня и Гольдберг. Бросалось в глаза, что Соня беременна — живот ее распирал спереди полушубок. «Мой или Гольдберга?» — подумал Крайнев, заметив. И сразу забыл — не до того.

Бойцы и жители ближних деревень яростно долбили мерзлую землю под окопы и огневые позиции трехдюймовки (ее притащили к вечеру) и пулеметов. Никто не надеялся вырыть окоп полного профиля каждому, но хотя бы для стрельбы лежа… Крайнев и Саломатин метались среди этой суеты, проверяли маскировку, отдавали приказания, кричали, показывали… Предстояло сделать сотню необходимых вещей: устлать выкопанные окопчики еловыми ветвями, подвезти боеприпасы и продовольствие, организовать охрану дороги (вдруг какой немец сдуру сунется!), позаботиться о ночлеге и отдыхе… В сумерках Крайнев отправился минировать мост. Вот когда пригодились толовые шашки покойного Брагина! Для простого разрушения деревянного настила хватило бы двух-трех, но Крайнев, посоветовавшись с Саломатиным, решил использовать все и рвать мост внезапно. В идеале — с первой машиной колонны.

— Не рассчитаем! — вздохнул Саломатин. — Сколько бикфордова шнура отрезать, когда поджигать?.. Взорвется или перед машиной, или когда одна или две будут на этом берегу. Лучше раньше. Колонна станет перед мостом, шрапнель не заденет наших. Зато вам придется хреново — все гады на вашем берегу.

— Есть мысль! — успокоил Крайнев.

При взрыве железнодорожного моста бойцы Саломатина захватили несколько немецких гранат. Комбат их отобрал, чтоб не вздумали пустить на глушение рыбы, и берег как зеницу ока. Крайнев вывинтил в двух гранатах взрыватели, закрепил их на толовых шашках, привязал к запальным шнуркам тонкие бечевки.

— Раскатаешь утром! — сказал Саломатину. — Не то вдруг ногой зацепят… Помни: немецкий запал горит десять-двенадцать секунд. Сумеешь рассчитать?

— Сумею! — буркнул комбат, пряча мотки бечевки под шинель.

Подготовив позиции, отряд ушел ночевать в ближайшую деревню. Саломатин и Крайнев решили дать бойцам отдохнуть — в чистом поле они перемерзли бы. Сторожить дорогу, позицию и охранять отряд назначили подвижной патруль, менявшийся каждые два часа. Как Настя сумела разыскать его в этой мешанине повозок и людей, Крайнев так и не понял. Но, подскакав к хате, выбранной для ночлега, увидел ее на пороге.

— С Валентиной Гавриловной все в порядке! — поспешила сообщить Настя, увидев насупленное лицо мужа. — Легкое обморожение рук и лица, за неделю пройдет. В уходе не нуждается…

— Зачем ты здесь? — сердито спросил Крайнев.

— За тем, что и Соня! — так же сердито ответила она. — Я могу быть медсестрой!

— Это не игрушки! Тебя могут убить!

— А тебя? Отца? Соню? Она ж беременная…

Крайнев не стал спорить и прошел в дом. Спали они на полу вместе с десятком саломатинских бойцов — деревня была слишком маленькой для такого числа постояльцев. Единственной привилегией Крайнева стало место у стены; там он уложил Настю, затем лег спиной к бойцам, загораживая жену от любопытных взглядов. Хозяева нанесли в дом соломы, но она быстро умялась — лежать было жестко и неудобно. Понятное дело, спали в одежде. Крайнев расстегнул свой тулупчик, Настя — свой, они скользнули друг к другу и закутались в мягкие овечьи шкуры. Они не любили друг друга — вокруг были люди, просто гладили и целовали любимые лица, пока сон не сморил обоих.

С рассветом отряд был на позиции. Крайнев с Семеном успели дважды промерить шагами расстояние от моста до пушки, как подскакал Саломатин.

— Вам бы пулемет! — сказал, свесившись с седла. — Но у моста они нужнее. Дам в прикрытие трех бойцов с «ППШ» и «СВТ». Все, что могу. Не взыщите…

Бойцы подошли вскоре. Все трое оказались из евреев. Возглавлял прикрытие брат Сони Давид.

— Будете подносить снаряды и разворачивать пушку! — охладил пыл новобранцев Семен. — Винтовки можете сложить…

Воспользовавшись моментом, Семен с Крайневым провели несколько тренировок. Бойцы Давида оказались толковыми: четко сдвигали лафет трехдюймовки по заранее выставленным отметкам, передавали из рук в руки снаряды и по команде «Выстрел!» послушно открывали рот.

— Пристрелять бы! — вздохнул Семен, когда тренировки закончились. — Только нельзя — услышат. Дай бог, чтоб расстояние правильное…

Семен притащил из ближайшего леса молодую ель, обтесал ствол, превратив жердь в прочный банник.

— Застрянет гильза в стволе — выбьешь! — сказал Крайневу. — Французские патроны — дерьмо, с той войны помню…

Оставалось ждать. Было холодно, к тому же пошел снег. Стылый ветерок нес его вдоль поймы, заметая следы людей. Это было хорошо. Но тот же ветерок продувал насквозь немецкие шинели бойцов Саломатина, забирался под полы и воротники, студил руки и ноги, заставлял медленнее биться сердца. Стоять или лежать долго при такой погоде было невозможно. Люди вскакивали, топтались на месте, хлопали себя по бокам и ногам, разгоняя застоявшуюся в жилах кровь, но все равно стыли.

«Еще пару часов, и нас возьмут голыми руками! — подумал Крайнев, приплясывая на месте. — Не понадобится воевать! Какой немец сунется в такую погоду? Поспешили…»

Он еще сердито ворчал, когда в сотне метров, по дороге с левого берега, проскакал передовой пост Саломатина. Всадники хлестали лошадей, стремясь побыстрее проскочить пойму. Не нужно было спрашивать, что случилось.

— К орудию! — скомандовал Семен.

Спустя короткое время они услыхали гул моторов. Гул приближался, нарастал, и скоро перед спуском показалась тупорылая кабина первого «мана». Крайнев порадовался, что пушка — ниже, их не могли увидеть. Грузовик скрыл гребень берега, следом показался второй, затем третий…

— Четыре, пять, шесть… — вслух считал Крайнев. — Всего шесть. В каждом грузовике сорок-пятьдесят человек. Значит, двести сорок — триста человек.

— Готовься, Ефимыч! — сказал Семен, приникая к прицелу. — Если что пойдет не так — прощай, Родина! — Семен перекрестился. — Помози, Боже, рабам твоим! Укрепи их мышцу силою твоею, дай им одолеть супостата богомерзкого, врага твоего…

Колонна медленно выползала в пойму и теперь катилась к мосту. Боевого охранения на мотоциклах, чего опасались Крайнев с Саломатиным, не было.

«Чего бояться тридцати человек личной охраны уполномоченного? — зло думал Крайнев, наблюдая за передвижением колонны. — Думают, разбежались от страха, Кривичи можно брать тепленькими. Сейчас увидите, суки! Это вам не Вдовск!..»

Первый «ман» подполз к мосту и остановился. Из кабины выскочили двое и пошли по настилу, заглядывая вниз.

«Только бы не спустились под мост! — взмолился Крайнев. — Заметят бечевку и все поймут. Господи, помоги!»

То ли молитва его была услышана, то ли каратели поленились, но парочка вернулась к грузовику и залезла в кабину. «Ман» медленно заполз на мост.

— Четвертая отметка! — скомандовал Семен, и бойцы Давида в одно мгновение переставили лафет пушки. Семен поправил наводку. Теперь на прицеле был замыкающий колонну грузовик.

«Ну же, ну! — умолял Крайнев, наблюдая, как первый „ман“ движется по мосту. — Давай, Вася! Дергай!..»

Но Вася почему-то медлил. «Ман» уже вкатился передними колесами на берег, Крайнев в отчаянии схватился за голову. В этот момент грохнуло. Гулко, раскатисто, неожиданно. Крайнев видел, как на месте моста вспух куст из дыма и деревянных обломков, и взрывная волна вздернула «ман» на передние колеса. Грузовик встал свечкой, затем медленно осел назад. Опоры под задними колесами уже не было, грузовик скользнул вниз, прямо в разбитую взрывом полынью. Скрылся в ней, оставив на поверхности только решетку радиатора.

— Выстрел! — крикнул Семен.

Трехдюймовка грохнула, выплюнув гильзу. Крайнев видел, как поставленный «на гранату» снаряд ударил в кузов последней машины, разметав по сторонам тела и обломки, после чего смотреть стало некогда. Семен командовал, он совал патрон в открывшийся зев ствольной коробки, пушка подпрыгивала, выплевывая снаряд. Давид с бойцами, подчиняясь команде, двигали лафет. Крайнев знал, что кроме первого снаряда у остальных трубка выставлена на шрапнель, судя по тому, что Семен не требовал изменить значение трубки, расстояние они промерили правильно, и горячие стальные шарики сыплются сейчас на головы карателей. Те, конечно же, выскочили из грузовиков и рассредоточились по снежному полю, но от шрапнели в снегу не укроешься… Он слышал вой пулеметов и треск винтовочных выстрелов, понятное дело, что огонь велся с обеих сторон, но, кто превозмогает в этой схватке, было не понять. Внезапно Семен крикнул, что гильза застряла в казеннике, Крайнев схватил еловый банник и в два удара вышиб ее наружу. После чего, крикнув Давиду заменить его, остался наблюдать.

Бой был в разгаре. Внезапность сделала свое дело. Гибель солдат из первого и последнего грузовиков разом уменьшила шансы немцев. «Максим», поставленный Саломатиным на левый фланг, прострочил кузова оставшихся «манов», его плотный огонь, а также очереди двух трофейных «МГ» и дробь винтовок в считаные мгновения сократили число карателей. Но их оставалось все еще много. Рассыпавшись по полю, немцы отступали к левому берегу, причем отступали умело, перебежками, ведя непрерывный ружейно-пулеметный огонь по врагу.

«Это не только литовцы! — понял Крайнев, наблюдая за боем. — Гарнизон Города! Фронтовой опыт, знают, что делать. Нельзя упускать их, нельзя!»

Скоро немцы вышли из-под эффективного огня партизанской засады и теперь толпой бежали к левому берегу. «Перегруппируются, займут оборону на гребне, — с тревогой подумал Крайнев. — И поменяются с нами местами. Не дай им оторваться, Вася!» Саломатин словно услышал. Крайнев увидел, как правый берег вспух темной волной, цепь защитников заскользила вниз и стала перебегать реку по льду. Следом устремились повозки мобильного госпиталя.

«Поздно! — оценил Крайнев. — Не успеют! Немцы поставят пулеметы на гребне — и все!» Расстояние не давало возможности рассмотреть Настю в преодолевших реку санях, но Крайнев не сомневался — она там. Через десять-двадцать минут окажется на линии огня.

— Пушку на передок! — услышал Крайнев команду. Обернулся.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать! — оскалил зубы Семен. — Давай, Ефимыч! Пропадут наши!

Спустя минуту кони, подгоняемые плетью, тащили трехдюймовку по колее, проложенной вчера. Мартовский снег успел слежаться, но еще не подтаял, поэтому колеса пушки прыгали на неровностях схваченной морозом земли, не погружаясь в нее. Крайнев мысленно поблагодарил конструкторов начала двадцатого века, сделавших трехдюймовку такой легкой. Никто из расчета, кроме Семена, не сел на передок, бежали следом за орудием. Запаленно хватали воздух широко открытыми ртами, но не отставали. Крайневу казалось, что эта бешеная гонка длится вечно, хотя не прошло и минуты, как расчет вылетел на дорогу. Здесь они мгновенно сняли лафет с передка и уперли его в грунт. Семен, не глядя в окуляр панорамы, завертел маховик наводки, опуская ствол трехдюймовки до минимального уровня. Только сейчас Крайнев понял замысел старого артиллериста. Немцы бегут сюда по дороге — это легче, чем по заснеженной пойме. При строительстве дороги, для уменьшения уклона, в береговом обрыве прорезали коридор, по дну которого пролег путь. Высота земляных стенок метров пять, они крутые, всем, кто окажется в этом пространстве, не укрыться от шрапнели. И деваться некуда. Впереди — пушка, сзади поджимают бойцы Саломатина…

— Ставь трубку на «картечь»! — подтвердил его догадку Семен.

Крайнев молча подчинился.

— Успеем выстрелить не больше двух раз! — крикнул Семен. — После чего — прощай, Родина! Парням лучше уйти!

Крайнев посмотрел на бойцов охранения. Никто из них не двинулся с места. Давид снял с плеча «СВТ», передернул затвор. Остальные последовали его примеру. Крайнев кивнул и бросил трехдюймовый патрон в приемник ствольной коробки.

Каратели, ворвавшиеся в земляной коридор, не сразу разглядели стоявшую в конце подъема пушку. Они просто бежали что есть сил и с ходу налетели на рой ударившей им в лицо шрапнели. Послышались вопли, стоны и ругательства.

— Гильза застряла! — крикнул Семен.

Чтоб обеспечить максимальное поражение бегущей пехоты, Семен установил пушку на уклоне — стволом параллельно дороге. Он заблокировал колеса тормозом и на всякий случай бросил под них спереди первое, что нашлось, — деревянный банник. Крайнев вырвал его и стал выбивать застрявшую гильзу. Она не поддавалась. Крайнев, стоя перед пушкой, толкал шест резкими ударами, бил и бил, не переставая, но гильза уперлась намертво. Он слышал за спиной отрывистые команды — немцы пришли в себя, топот сапог, но, ожидая взмокшей спиной пули, банник не бросал. Внезапно рядом оказался Давид, вдвоем они отвели шест и ударили изо всех сил. Шест провалился внутрь — так, что Крайнев больно ударил руку о дульный срез, но дело было сделано.

— В сторону! — закричал Семен.

Крайнев и Давид метнулись вбок, в этот момент ударил выстрел. В ушах Крайнева зазвенело, он затряс головой и оглянулся.

По дороге больше никто не бежал. Зато на земле грудами лежали убитые, ползали, пытались встать десятки раненых карателей. Поставленный на «картечь» снаряд взорвался в двадцати шагах от пушки, прямо перед теми, кто бежал впереди, разметав их тела по обочине. Остальные получили стальные шарики. Крайнев снял с плеча карабин, загнал патрон в ствол. Подбежали бойцы Давида и Семен с «маузером». Они двинулись вниз цепью, стреляя в каждого, кто еще шевелился, шли как посланники богини мести, решительные и неумолимые. Крайнев переступал тела убитых, будто мешки с мусором, останавливаясь, только чтоб загнать в магазин новую обойму. Внезапно кто-то схватил его за сапог.

— Господин Кернер! Господин Кернер!

Это был Ланге. Растрепанный, извалявшийся в снегу и земле, но живой и невредимый.

— Кернер, вы цивилизованный человек! Я сдаюсь! Не стреляйте!..

Крайнев попытался вырвать сапог, но Ланге вцепился в него намертво. Магазин карабина Крайнева был пуст, он шарил по карманам в поисках обоймы, а Ланге внизу ныл и ныл. Крайнев растерянно закрутил головой. Давид поймал его взгляд и в два прыжка оказался рядом. Молча ткнул Ланге плоским штыком. Оберштурмфюрер завыл, отпустил сапог Крайнева и схватил ствол «СВТ». Давид тащил винтовку к себе, Ланге не отпускал, причитая, как баба. Не в силах это больше переносить, Крайнев ударил эсэсовца прикладом по голове. Тот обмяк. Давид поудобнее перехватил «СВТ» и пришпилил оберштурмфюрера к земле.

Впереди послышались крики. Навстречу бежали подоспевшие бойцы Саломатина. Сам комбат, опередив всех шагов на пять, подлетел и облапил Крайнева.

— Савелий! Умница! Герой! Мы разбили их! Роту! Всех! Никто не ушел!..

Оставив Крайнева, Саломатин бросился обнимать Семена и Давида. Крайнев отошел в сторонку, присел на корточки и достал из кармана трубку. Руки у него тряслись, табак просыпался и никак не попадал в чубук. Подошедший Семен молча сунул прикуренную самокрутку. Крайнев затянулся. Подбежавшие бойцы Саломатина завершали дело: добивали раненых, собирали оружие, стаскивали с убитых сапоги и шинели.

— Стой! — внезапно скомандовал Крайнев.

Бойцы недоуменно стали поворачиваться к нему.

— Ты чего? — подскочил Саломатин.

— Прекращай мародерство! Мы не закончили.

Саломатин смотрел недоуменно.

— Завтра комендант Города вызовет другую роту. У нас не хватит сил бить их снова и снова. Надо брать Город. Немедленно! Чтоб и позвонить было некому…

В глазах комбата замелькали огоньки.

— Ай, молодца! Люблю!

Хлопнув Крайнева по плечу, Саломатин побежал распоряжаться. По его команде бойцы быстро очистили дорогу от трупов, стащив их на обочины. Партизаны снимали с убитых карателей сапоги, шинели и шапки, мгновенно переодевались. Обнаружили нескольких притворявшихся мертвыми карателей. Те бросались на колени, моля о пощаде. Некоторые говорили по-русски, крестились. Пощады не было. Бойцы — особенно те, что побывали во Вдовске, безжалостно забивали карателей прикладами или протыкали штыками. Крайнев и Саломатин не мешали, да и не стоило сейчас мешать…

Управляться на поле боя Саломатин оставил Седых. Гигант получил пулю в правую руку, вояка из него теперь был никакой, поэтому сержант, хотя и рвался в бой (видно было по лицу), согласно кивнул. По полю сновали конные сани, санитарные и просто деревенские, помогавшие врачам. Крайнев мельком увидел Настю, бинтовавшую голову раненого бойца. Она повернулась, почувствовав его взгляд, и радостно улыбнулась. Он помахал руками, показывая, что не ранен, она понятливо закивала. На том свидание кончилось. Время поджимало. Из пяти машин, застывших у моста, две оказались исправными. Шрапнель и пули посекли тент и зацепили кабины, но моторы и колеса были в порядке. Разбитые «маны» столкнули с насыпи, уцелевшие с трудом, но развернули на узкой дороге, после чего покатили обратно в Город. По пути захватили Семена с его трехдюймовкой. Пушку прицепили к крюку последней машины. В бою отряд Саломатина потерял треть бойцов — большей частью ранеными, но зато оружия оказалось в достатке. В кузова свалили десяток «МГ», винтовки, гранаты, ящики с патронами. Саломатин и Крайнев специально перебрались под тенты, показывали бойцам, как пользоваться трофеями.

У них не было конкретного плана, как и времени его составлять. По ходу определились, что первый грузовик под командой Саломатина займется постами вокруг Города, Крайнев и Семен — казармой. Поскольку враги были одеты точно в такие же шинели, следовало пометить своих. Саломатин первым стащил с себя нательную рубаху, разорвал на белые полоски для рукавов. Его примеру последовали несколько бойцов. В прорехи тента задувал ледяной ветер, но никому не было холодно: лица у людей горели от недавно завершившегося боя и мыслей о предстоящем. После того как порядок действий был определен, колонна ненадолго остановилась. Нашедшимся в грузовике топором свалили столб телефонной связи, обрубили провода, отряд разделился на две группы, Крайнев и Саломатин сели в кабины своих грузовиков.

Они ворвались в Город с ходу. Передовой грузовик притормозил у поста, где ефрейтор с двумя солдатами даже не подумали поднять оружие — машины были свои, в кабине сидели люди в немецкой форме. Спустя мгновение немцы поняли, что форма не всегда соответствует содержанию: Саломатин, сидевший за рулем, распахнул дверцу и ударил в упор из «шмайсера»… Передовой грузовик умчался уничтожать другие посты, а Крайнев покатил к центральной площади. Часовые, охранявшие комендатуру и вход в казарму, тоже ничего не успели понять. Грузовик остановился прямо посреди площади, из него посыпались люди в немецких шинелях, беря их на прицел. Стукнули выстрелы — и охраны не стало. Крайнев с Семеном отцепили пушку, развернули ее стволом к казарме, Давид с товарищами подтащили ящик со снарядами…

В Городе осталось мало солдат, но это были немцы, прошедшие Европу, опытные вояки, побывавшие во многих боях. Замешательство длилось недолго. Из окон школы, превращенной в казарму, посыпались стекла, затем застучали выстрелы. К винтовочной дроби присоединился пулемет. На площади негде было укрыться, бойцы стреляли по казарме стоя или с колена, представляя собой хорошую мишень. Крайнев видел, как падают на снег его люди, и скрипел зубами, понимая, что победа дешевой не будет.

Семен наконец справился с прицелом и стал методично класть снаряд за снарядом в окна школы. Первым умолк пулемет, затем стал редеть винтовочный огонь. После пятого выстрела Крайнев скомандовал атаку и сам побежал в цепи. Внезапно сбоку захлопали пистолетные выстрелы. Боец, бежавший слева от Крайнева, упал, будто споткнувшись. Крайнев повернул голову и увидел в окне комендатуры Краузе с пистолетом. Крайнев вскинул карабин и выстрелил. Комендант исчез. Бойцы, обогнавшие командира, уже ворвались в здание школы, сейчас он был им не нужен. Крайнев побежал к комендатуре. Держа карабин на изготовку, он взлетел по лестнице на второй этаж и сапогом вышиб дверь в кабинет коменданта.

Гауптман лежал у окна. Рядом валялся «люгер». Крайнев поднял пистолет и сунул за пояс. В этот момент Краузе открыл глаза.

— Вы не попали в меня, — сказал он чуть слышно. — Прободная язва. Как будто в живот выстрелили… Мне нужна операция…

Крайнев молча закинул карабин за спину. Краузе облизал губы.

— Спустя несколько часов начнется перитонит. Я буду умирать долго и в муках. Верните мне пистолет! Там один патрон…

Крайнев молчал.

— Я никогда не доверял вам, — сказал Краузе. — Я знаю ваше звание — интендант третьего ранга, что соответствует немецкому гауптману. Мы с вами враги, но офицеры. У нас есть понятие о чести. Почему не выполнить последнюю просьбу умирающего?

— Офицеры не сжигают людей заживо! — сказал Крайнев. — Они не пытают детей на глазах у родителей, не убивают людей из-за того, что у тех другая национальность! Они не морят голодом пленных… Если офицер делает это, он теряет честь и становится обычной падалью. Падаль не имеет права умирать красиво…

Крайнев повернулся и пошел к выходу. В следующее мгновение волна запаха прели окатила его. Он затряс головой, противясь этому, но незнакомая властная сила выдернула его из кабинета коменданта и потащила сквозь разноцветные круги и звезды туда, где он никак не хотел сейчас быть…

Глава 21

Слушая доклад, Сталин расхаживал по ковровой дорожке. Верховный знал, что его манера ходить за спинами во время совещания нервирует людей. Начальник Центрального штаба партизанского движения дважды порывался встать и повернуться лицом к вождю, но Сталин, положив ему руки на плечи, каждый раз заставлял Пономаренко сесть. Верховный делал это умышленно. Если докладчик твердо знает излагаемый предмет, если уверен в достоверности сведений, волнение не повредит. А вот когда сведения сомнительны, а выводы, сделанные на их основе, предназначены скрыть истинное положение дел, втереть очки, докладчик непременно собьется, начнет «экать», повторяться, делать паузы и перескакивать с мысли на мысль.

Верховный не любил очковтирательства. Он знал, что его боятся. В Кремль нередко идут, как на последний суд, но Сталин считал: ему должны говорить правду, какой бы горькой для докладчика она ни была. Случалось, что правдолюбцы прямо из кабинета отправлялись в другие места, откуда редкий возвращается живым, но это не меняло мнения Верховного. Виновен — отвечай! Разберемся, возможно, наказание не будет не столь суровым. Но втирать очки, особенно сейчас, когда немцев только-только отогнали от Москвы? Победа — это хорошо, страна встрепенулась и впервые с июня сорок первого поверила в силу Красной Армии и мудрость Ставки Верховного главнокомандования. Однако под властью врага по-прежнему находятся значительные территории СССР, огромные людские и материальные ресурсы. Все это работает на вермахт, а не на Красную Армию. Нельзя позволить, чтоб так продолжалось впредь. Под ногами гитлеровцев должна гореть земля! Это главная задача партизанского движения.

Пономаренко втирал. Не то чтоб начальник Центрального штаба партизанского движения пытался обмануть, этого не ощущалось. Но заслуги Центрального штаба явно преувеличивал. Со слов Пономаренко выходило, что партизанское движение разгорелось чуть ли не на всей оккупированной территории, партизанские отряды громят тылы вермахта, уничтожают пособников гитлеровцев, перерезают коммуникации противника. Сталин прекрасно знал, что это не так. Да, перед войной совершили большую ошибку, ликвидировав в западных областях ранее заложенные базы и саму систему подготовки к ведению партизанской войны. Его убедили, что в этом нет нужды, мол, Красная Армия сильна и не допустит врага на свою территорию. Те, кто убеждал, уже понесли заслуженное наказание. Нужно исправлять допущенную ошибку. Успехи, о которых говорил Пономаренко, это не заслуга Центрального штаба. Штаб должен поднимать на борьбу советских людей, проживающих на оккупированных территориях. Выброшенные в тыл врага и успешно действующие диверсионные группы НКВД — заслуга Берии. Вот он сидит напротив докладчика, задорно поблескивая стеклышками пенсне. Опять принес что-то за пазухой и в удобный момент выложит на стол. Послушаем. И надо оборвать Пономаренко, пока тот совсем не заврался.

— Все, что вы рассказываете, Пантелеймон Кондратьевич, хорошо известно, — сказал Сталин, доставая трубку из кармана френча. — Мы пригласили вас не затем, чтоб вы сообщали о чужих успехах. Лаврентий Павлович сам доложит, как воюют его люди. Мы хотели б услышать другое. Сколько партизанских отрядов организовали оставленные в тылу коммунисты и комсомольцы? Какова численность таких отрядов, как они вооружены, имеют ли постоянную связь со штабом партизанского движения? Создано ли подполье в крупных населенных пунктах на захваченной врагом территории? Какие операции планируют эти отряды в ближайшее время? Какие указания на этот счет дает им штаб партизанского движения и как эти действия согласованы с Генеральным штабом?

Пономаренко вскочил, и в этот раз Сталин не стал его усаживать.

— Мы направляли вам, Иосиф Виссарионович, объемную справку…

— Мы ее читали, — прервал Сталин. — Это было месяц назад. Большой срок. Что сделано за прошедшее время?

Пономаренко запнулся и умолк. Растерянно стал перебирать разложенные на столе бумаги. Пауза затягивалась.

— Можно я помогу Пантелеймону Кондратьевичу? — спросил Берия.

«Говори! — мысленно усмехнулся Сталин. — Ишь, не терпится!» Он сделал разрешающий жест.

— В конце марта партизанский отряд, действующий в Городском районе, захватил Город и полностью очистил район от фашистских захватчиков. Уничтожено до батальона гитлеровцев.

— Это где? — заинтересовался Сталин.

Берия указал карандашом место на расстеленной на столе карте. Сталин наклонился и с минуту молча разглядывал.

— Сведения достоверные? — спросил, выпрямляясь.

— Абсолютно. В ноябре в тыл немцев была заброшена диверсионная группа из трех человек под командованием лейтенанта госбезопасности Ильина с заданием взорвать железнодорожный мост на рокадной дороге накануне нашего наступления под Москвой.

— Помню, — сказал Сталин. — Мост взорвали.

— Мы думали, что Ильин и его группа погибли. Задание было очень сложное. Ильин не давал о себе знать полгода. Вчера, после долгого молчания, вышла на связь рация подпольщиков в областном центре. Кончилось питание рации, поэтому молчали, батареи им, наконец, удалось раздобыть — украли у немцев. Поэтому сведения старые. Оказывается, мост помогли взорвать те самые партизаны, Ильин наткнулся на них по пути. Без них не получилось бы — мост сильно охраняли. На счету партизанского отряда к тому времени было нападение на колонну гитлеровцев, спасение большой группы советских граждан, которых немцы и их пособники собирались расстрелять, теперь вот — захват Города.

— Кто организовал отряд?

— Мы оставляли в Городском районе третьего секретаря райкома партии Спиридонова, — встрял пришедший в себя Пономаренко. В руках он держал своевременно найденный листок с машинописным текстом. — Его рук дело!

— Ваш Спиридонов оказался предателем! — оборвал Берия. — Перешел на сторону врага, дал письменное обязательство сотрудничать. Уничтожен партизанами как пособник фашистов.

Пономаренко побледнел. Он знал, как Верховный относится к предателям. Хотя Спиридонова в тылу оставляли другие люди, но он, Пономаренко, только что убедительно продемонстрировал перед Сталиным свою некомпетентность. Угораздило влезть!

В другое время и Сталин не спустил бы начальнику Центрального штаба такую оплошность, но его заинтересовало сообщение Берии. Не зря Лаврентий так ерзал на стуле, желая сообщить новость. Молодец!

— Так все же кто организовал? — повторил Сталин.

— Командует отрядом кадровый командир Красной Армии, старший лейтенант Саломатин. Но организовал отряд попавший в окружение интендант третьего ранга Брагин.

— Секретарь райкома партии, оставленный воевать в тылу, переходит на сторону врага, а интендант громит гарнизоны, — сказал Сталин. — Очень интересно.

Это был камешек в огород Пономаренко. Руки у начальника штаба задрожали.

— Что известно об этом Брагине?

— Практически ничего. Из мобилизованных. Молод, смел, находчив. Прекрасно говорит по-немецки. Выдал себя за фольксдойче, вошел к доверие к немцам и выкупил у них пленных красноармейцев. Они составили костяк партизанского отряда. В лесу Брагин обнаружил оставленный Красной Армией склад боеприпасов, на поле боя было собрано оружие. В отряде есть даже пушка.

— Как-то красиво получается, — сказал Сталин. — Этот Саломатин… Он был в плену?

— Так точно!

— Что вы о нем знаете?

— Кадровый командир, до 1939 года — майор и командир стрелкового батальона. В сентябре 1939 го разжалован в старшие лейтенанты и направлен в учебный полк командиром роты.

— За что разжалован?

— По завершении кампании по освобождению Западной Белоруссии находился на линии соприкосновения с немецкими войсками. Ночью тайно угнал секретный бронетранспортер немцев. На допросе показал, что действовал по зову сердца на благо Родины.

— Вот так всегда! — сердито сказал Сталин. — Героев наказываем, трусов представляем к наградам!

Сталин сердился вовсе не поэтому. Об угоне немецкого бронетранспортера он слышал впервые. Его постоянно обманывают. Даже самые преданные люди не говорят всей правды. Как можно принять решение, когда не владеешь информацией? Зато когда случаются ошибки, произошедшие как раз из-за такого незнания, обвиняют вождя. Сталин виноват, что Гитлер напал внезапно? А вы почему не предупредили? Заваливали вождя ворохом противоречащих друг другу донесений, никто не взял на себя смелость сказать: «Гитлер готовит войну с СССР! Головою клянусь! Концентрация немецких войск у наших границ — это не дезинформация, направленная против Англии, а прямая агрессия!» Берегли свои головы! Теперь вот расхлебывай… Кто-то спас Саломатина, которого следовало расстрелять — с Гитлером тогда была дружба. Правильно сделал, что спас. Редкий случай, когда утаивание сведений пошло на пользу. Исключение, подтверждающее правило. В нынешней ситуации преступление Саломатина стало подвигом, полезным примером, которым следовало упрекать робких начальников. Запомним! Сталин дал знак Берии продолжать.

— В августе 1941-го Саломатина вновь назначили командиром батальона. Его полк получил задание перерезать рокадную дорогу недалеко от Города и задержать противника на два дня. На пути следования к месту назначенной позиции полк был разгромлен авиацией противника. Уцелело менее батальона. Саломатин собрал оставшихся в живых красноармейцев и командиров, привел их к назначенному месту и два дня вел бой в полном окружении. Задачу Саломатин выполнил, но был тяжело ранен и с остатками батальона попал в плен. Отверг предложение врага о сотрудничестве, неминуемо погиб бы, если б не Брагин, который воевал в составе батальона, но плена избежал…

Берия слукавил. Он не знал, предлагали ли немцы Саломатину сотрудничество, но по умолчанию считалось, что немцы предлагают это всем пленным. Берия знал, что Верховный обеспокоен сведениями, поступающими с оккупированных территорий: население не спешит воевать с немцами, многие охотно идут на службу врагу, выдают ему партизан и подпольщиков. Диверсионным группам НКВД, засылаемым в тыл противника, приходится опасаться не только немцев, но и своих. А тут такой случай! Берия знал, что Верховный будет рад, он видел, что не ошибся, поэтому придавал сообщению законченный вид.

— Надо сообщить об освобождении Города в печати! — подал голос оправившийся Пономаренко. — Напечатать в газетах, сбрасываемых в тыл! Такой пример для остальных!

Сталин не ответил. Подошел и наклонился, заглядывая Берии в глаза.

— Что еще? Докладывай все!

Берия похолодел. Он до сих пор не мог привыкнуть к феноменальной способности Кобы почуять малейшую недоговоренность.

— Ильин не утверждает это наверняка, — забормотал Берия. — Только слух. Вроде как этот Брагин и не Брагин вовсе. Неизвестный человек, присвоивший имя убитого интенданта. Мы учим своих командиров давать полную информацию, вот Ильин и сообщил. Но Брагин доказал, что он патриот…

— Что мы имеем? — прервал его Сталин. — Партизанский отряд, организованный на оккупированной территории без участия партии и комсомола. Отряд храбро воюет с немцами, уничтожил до батальона противника, спас советских людей от расстрела, помог диверсионной группе взорвать мост. Это хорошо. С другой стороны, мы знаем, что организовал отряд и тайно руководит им человек, который присвоил имя убитого командира Красной Армии, а свое, в отличие от того же Саломатина, скрывает. Почему? Красный командир, попав в плен, может и даже должен скрыть свое подлинное имя. Но этот фальшивый Брагин находится среди своих. Что мы знаем еще? Ненастоящий Брагин сумел войти в доверие к немцам и выкупить из плена красноармейцев. Немцы — сильный и умный противник. Если лже-Брагин сумел их перехитрить, значит, мы имеем дело с непростым человеком. Кто он? Какой флаг они вывесили в освобожденном Городе? — обратился Сталин к Берии.

— Ильин не сообщал.

— Если б это был красный флаг, сообщил бы?

— Обязательно!

— Почему советские люди, освободив от немцев населенный пункт, не вывешивают красный флаг? — спросил Сталин и сам себе ответил: — Потому что не считают себя советскими. Наши люди обязательно бы восстановили советскую власть, возобновили бы работу всех учреждений; в первую очередь — райкомов партии и комсомола. Ильин что-нибудь об этом сообщал?

— Никак нет!

— Значит, не возобновили. Из чего следует, что немцев, возможно, выбили из Города, чтоб утвердить на этой территории свою власть. Какое-нибудь Гуляйполе, — Сталин поморщился. — Или даже осколок монархии. Об этом примере вы хотите сообщить советским людям, Пантелеймон Кондратьевич?

На Пономаренко было жалко смотреть. Берия глянул на него с сочувствием. Сталин преподал им урок, показав, насколько он проницательнее своих помощников. Берия прекрасно знал о чрезмерной подозрительности вождя, потакал ей как мог, но сегодня Сталин поразил даже его. Так увидеть ситуацию!

Сталин, видя, какое впечатление он произвел на приглашенных, некоторое время молча прохаживался по дорожке, давая им возможность осознать сказанное. Затем набил трубку и не спеша раскурил.

— Однако, — сказал Верховный, выпустив дым, — будем исходить из того, что это все же наши люди. (Пономаренко облегченно вздохнул.) Люди, которые остались без руководства коммунистической партии и потому действуют не совсем правильно. Задача Центрального штаба партизанского движения как раз и состоит в том, чтоб находить таких людей и брать их под свое жесткое руководство. (Пономаренко вытянулся у стола.) Давайте посмотрим, что представляет собой Городской район в свете складывающейся на фронте обстановки! — Сталин подошел к столу и склонился над картой. — Мы видим, что район находится в стороне от основных транспортных коммуникаций, используемых противником. Какой нам толк от партизанского отряда, если тот безвылазно сидит в лесу? Никакого! А вот здесь, и здесь, и здесь, — Сталин ткнул мундштуком в карту, — он весьма бы пригодился. Передайте Ильину, — Сталин глянул на Берия, — пусть немедленно возвращается в Город! Пусть передаст Саломатину и этому Брагину: отряд поступает в распоряжение Центрального штаба партизанского движения и обязан выполнять его приказы. Если подчинятся, на базе отряда будет сформирована партизанская бригада, сам Саломатин станет полковником, получит высокую государственную награду. Отряду следует немедленно сменить место дислокации, перейти в указанные районы, где развернуть боевые действия против гарнизонов и путей коммуникаций врага.

«Если Саломатин выполнит приказ, — мгновенно прикинул Берия, — а он выполнит, если не дурак, Городу и району конец. Останутся без защиты, и немцы выжгут деревни дотла. Такого унижения они не спустят…»

Берия не жалел неведомых ему жителей Городского района. Он и ведомых ему людей не жалел, какое дело наркому НКВД до нескольких тысяч крестьян, которых воля Верховного обрекала на верную смерть? На войне ежедневно гибнут тысячи, в период ожесточенных боев — десятки, сотни тысяч людей. В Кремле давно привыкли видеть в этих цифрах сухую статистику потерь, позволявшую сделать вывод о необходимости подкрепления того или иного участка фронта, подготовить приказ о переходе в наступление или к обороне. Берия видел, что решение Сталина целесообразное: штаб партизанского движения получит боевую единицу, судя по всему, по-настоящему боевую, которая станет сражаться с врагом, а не отсиживаться в лесах и болотах, как то делали многие отряды, организованные и руководимые коммунистами. Берия знал это из донесений диверсионных групп. Верховному главнокомандующему Берия о них не докладывал. Немедленно поступит приказ придать группам НКВД особые полномочия, вплоть до смещения руководства партизанского отряда. НКВД вождь доверяет больше, чем штабу партизанского движения. Выполнение такого приказа может кончиться перестрелкой, в которой группа вряд ли победит — партизан всегда больше. Кто выполнит задание? Не время сетовать на трусов. Хорошо, что партизаны принимают людей из НКВД, кормят, делятся информацией, дают проводников в помощь. Две-три такие перестрелки в отрядах, и группы в тыл можно не посылать — партизаны превратятся во врагов. Кто окажется крайним? Нарком НКВД! Оно ему нужно?

— Как быть с Брагиным? — спросил Берия Верховного.

— Наделите Ильина особыми полномочиями, — ответил Сталин. — Пусть лейтенант станет в отряде не только организатором диверсий, но и начальником особого отдела. Выяснится, что Брагин — патриот и советский человек, пусть воюет. Если кто другой — по законам военного времени…

«Интересно, кто на самом деле этот интендант? — подумал Берия, выходя из кабинета после совещания. — Вряд ли новый Махно или тайный монархист, тут Верховный загнул. Если все в порядке, и он действительно сделал то, о чем сообщает Ильин, Брагина надо брать к себе. Мне такие люди нужны…»

Глава 22

Очутившись у себя дома, Крайнев немедленно попытался вернуться в Город. Не получилось. Он закрывал глаза, часто дышал, стремясь уловить знакомый запах прели, — ничего. Горячка боя, из которого его выдернули, уходила медленно, в нетерпении Крайнев топтался на месте, тихонько матерясь, — без толку. Наконец он взял себя в руки и пошел на кухню — покурить и успокоиться. В этот момент в дверь позвонили. Он метнулся открывать, даже не подумав, что в таком виде — в немецкой шинели и с карабином в руках — способен испугать даже милицию…

Это была не милиция — на пороге стоял Дюжий.

— Здравствуйте! — растерянно сказал Крайнев. «Добрый день» засох у него на губах — в последний момент Крайнев сообразил, что не помнит, какое в Москве время суток.

Дюжий кивнул и прошел внутрь. Крайнев прикрыл дверь и двинулся следом. В прихожей гость сел в кресло и расстегнул пуговицы пиджака.

— Садитесь, Виктор Иванович! — предложил, указывая на кресло напротив. — Поставьте карабин — разговор долгий.

Поведение Дюжего было столь необычным, что Крайнев подчинился.

— Я отвечу на все ваши вопросы, — сказал Дюжий, — вижу, что они у вас есть. Но сначала спрошу сам. Вам знакомо имя: Брагин Савелий Ефимович?

Крайнев кивнул.

— Видели его?

Еще кивок.

— Это мой отец! — сказал Дюжий. — Не удивляйтесь! Позвольте с самого начала. Я родился в марте 1941 года, в июне отца мобилизовали. С тех пор его больше не видели — ни я, ни мама. Правильнее будет сказать о матери, я в ту пору, если что и видел, то, как сами понимаете, не запоминал. Много позже мы получили официальное извещение: пропал без вести. Я не буду рассказывать вам, что означает вырасти без отца. Во-первых, сами знаете, во-вторых, таких, как я, после войны были миллионы. Как другие подростки, я гордился героем-отцом, погибшим на войне. Пока не пришла пора поступать в вуз. Я выбрал юридический факультет университета. Требовалось получить направление — во времена СССР людей с улицы в юристы не брали. Мне отказали — из-за отца. Сказали, что в войну он входил в состав бандитского формирования, действовавшего на оккупированной территории. Потомкам бандитов, пояснили мне, заказана дорога на юридические и некоторые другие специальности. Им нельзя работать в милиции, прокуратуре, в органах государственного управления… — Дюжий горько усмехнулся. — Пришлось поступать в институт народного хозяйства. В знаменитую «плехановку» путь закрыли, выбрал вуз проще, специальность «финансы и кредит». В ту пору это было непрестижно — банковский работник с маленькой зарплатой. Учились сплошь девочки, мальчиков хватали с руками. Кто знал, что пройдет двадцать-тридцать лет, и эти мальчики развернутся…

Я очень хотел знать об отце. Что произошло? Как и почему он попал в бандформирование? Ведь я считал его героем! Узнать не получалось: в советские времена архивы были закрыты, излишнее любопытство не приветствовалось. По настоянию матери я сменил фамилию на ее девичью, но это не помогло. Мне не мешали работать, но карьеру рубили: не принимали в партию, а беспартийный не мог рассчитывать на служебный рост. Начальником я все же стал. Пришло время создавать расчетные центры, для этого требовались мозги, а не партийные билеты… К тому же на банковскую сферу смотрели как на второстепенную, быть директором предприятия, штамповавшего кастрюльки, считалось куда престижнее.

Когда пришла перестройка, стали открывать архивы. Я начал поиск. Деньги были. Узнать удалось немного. В 1941 году отец попал в окружение и стал одним из руководителей партизанского отряда в Городском районе. По некоторым свидетельствам, он его и создал. Отряд спас от расстрела городских евреев, разгромил отряд карателей, сжигавших деревни, и, наконец, захватил Город, полностью очистив район от немцев! Представляете?! В 1942 году! Более того: с той поры немцев на территории района не было в течение всей войны! Пару раз пытались сунуться — отбили! Редчайший случай!

— Почему партизан признали бандитами?

— Отряд отказался подчиняться штабу партизанского движения в Москве. Штаб требовал проведения активных операций против немцев. По сути — самоубийственных.

— Решение об отказе принимал Брагин? — Крайнев не смог сказать «ваш отец».

— Отец пропал без вести в марте 1942 года, после него отряд возглавил старший лейтенант Саломатин. Когда пришла директива из штаба партизанского движения, ее поддержал Саломатин с бойцами, местные жители отказались. Саломатин увел своих людей в другой район, на основе его отряда впоследствии сформировали партизанскую бригаду. Вы, наверное, слышали? Знаменитое соединение, упоминается в книгах и учебниках о Великой Отечественной войне. Особенно командир — партизанский генерал, Герой Советского Союза. Бригаду истребили зимой 1944 года — немцы бросили против нее несколько дивизий. Саломатин получил директиву нанести удар по тылам вермахта и четко исполнил. Впоследствии выяснилось, что в операции не было нужды, отдельные деятели из штаба решили прогнуться перед Верховным: дескать, партизаны оттянут на себя силы вермахта и тем самым помогут фронту. В период наступления такое практикуется, но Красная Армия в тот период вела оборонительные бои. Немцы сняли с фронта самолеты, танки, пехоту и за два дня разнесли бригаду. Саломатин погиб, даже могила неизвестна…

Крайнев опустил голову.

— Оставшихся в Городском районе партизан возглавил местный житель Нестерович, по документам — колхозный сторож. Видимо, не простой. Его отряд отбил две попытки немцев вернуть район. Что не избавило партизан от клейма «бандиты».

— Их судили?

— Нет. В войну настоящих бандитов хватало. После освобождения Города в 1944 году всех партизан призвали в Красную Армию, в том числе Нестеровича. Многие погибли на фронте, часть вернулась живыми. Нестерович тоже. Все получили статус участников войны. А потом началось… После смерти Сталина стали делить фронтовые заслуги, Хрущ и ему подобные считали, что их недооценили. Пошли доносы в Центральный Комитет партии… Каждый писал что горазд. Я читал это — мерзость необыкновенная! Будь жив Саломатин, не допустил бы. А так… Состряпали расследование, отряд Нестеровича признали бандформированием. Тайно. У всех, кто был в отряде, отобрали военные билеты и выдали новые. Без отметок об участии в войне. Ордена и медали отбирать не стали, это только по суду или специальным решением Президиума Верховного Совета СССР, побоялись огласки. Просто запретили носить. Моего отца записали в бандиты, хотя к моменту разделения отряда его не было. Разбираться не стали.

Крайнев склонил голову еще ниже.

— Я несколько раз бывал в Городском районе, — продолжил Дюжий. — Там не забыли отца, Нестеровича, Саломатина… В живых из ветеранов уже никого, но их дети помнят. Из поколения в поколение молву передавали. Благодаря партизанам в районе уцелело мирное население. В других местах немцы его на треть уничтожили, а то и уполовинили, в Городском только деревеньку сожгли… Районная власть там из местных, встретила меня как родного. Показал документы, поняли, написали ходатайство об отмене несправедливого решения. Отменили, в начале 90-х многое пересматривали. Отца даже орденом наградили, посмертно. Только поздно… Я очень хотел узнать, что случилось с отцом, очень! Не смог… Удалось установить, что пропал в марте 1942-го, но вот где и как?..

У меня банк, Виктор Иванович, а банки наши люди рассматривают как кошельки с деньгами. Каждый день приходят письма. Просят денег. Кто по бедности, кто на лечение, изобретатели предлагают финансировать необыкновенные проекты… В нашей стране я единственный банкир, который это читает. Девяносто девять процентов корреспонденции — мусор, но в мусоре, случается, попадаются жемчужины. Несколько проектов, изложенных в письмах, принесли банку прибыль. В прошлом году пришло письмо: изобретатель сообщал, что изобрел машину времени, способную отправить в прошлое не только вещь, но и человека. Любой на моем месте выбросил бы письмо, но я заинтересовался. Изобретатель сообщал: есть опытный образец, готов по первому требованию продемонстрировать…

Крайнев поднял голову.

— Проверка подтвердила — действует! Дал изобретателю денег, создали более мощную установку, способную перебросить в прошлое человека и небольшой груз. Замысел прост: направить в 1941 год добровольца, который смог бы узнать, что случилось с отцом. Я точно знал дату разгрома части отца — 1 августа 1941-го, — сохранились документы немецкой дивизии, воевавшей с Красной Армией под Городом. Решили начать со 2 августа…

Крайнев смотрел на Дюжего в упор.

— Не спешите, все объясню! — упредил его гость. — Случилась проблема: установка не перемещала человека! Неодушевленные предметы сколько хочешь, а человека — нет. Мы подобрали бывшего офицера спецназа, пообещали большие деньги, обучили, рассказали, а он не прошел. Затем другой… Как объяснил мне изобретатель, требуется какое-то совпадение полей, генерируемое машиной и мозгом человека. Я решил, что понапрасну потратил деньги. Зачем мне отправлять в сорок первый предметы? Изобретатель предложил установить аппарат на улице и облучать полем всех подряд, пока не найдется нужный человек. Я отказался: не вернется — будешь отвечать. По улицам разные люди ходят… Велел для проверки поместить установку в подвал банка и включить поле. Думал: не получится, закрою проект! Вдруг сигнал — проход! Установка позволяет определить не только время, куда направлен объект, но и его координаты. Выяснили, кто… Не смотрите на меня так! — сказал Дюжий. — Знаю, что скажете! Это нечестно, использовать человека втемную! Правда! Но никто не заставлял! В любой момент могли вернуться!

Крайнев молчал.

— После первого опыта установку быстро перетащили к вам во двор, помните, вагончик мешал вам проехать? Через день сняли квартиру в этом доме. Остальное вы знаете. Я долгое время откладывал этот разговор, ждал момента, когда вы сами откажетесь от перемещений. Но вы постоянно возвращались в сорок первый. Более того, закупали одежду, медикаменты — мы контролировали ваши расходы по банковской карточке. Для возмещения, так сказать.

— Не надо возмещать! — сказал Крайнев.

Дюжий глянул удивленно:

— Как хотите! Сообщите, если передумаете, не собираюсь пользоваться вашим благородством. Добавлю: ваша активная деятельность в прошлом заставила меня обратить на вас пристальное внимание. Дело даже не в смелости, хотя, думаю, в банке мало найдется людей, способных идти на войну по доброй воле. Человек, способный адаптироваться в совершенно незнакомых условиях, обладающий несомненными организаторскими навыками, — самый эффективный менеджер в наше время…

— Это вы выдернули меня из прошлого? — прервал Крайнев.

— Мы! — подтвердил Дюжий.

— Зачем?

— Две причины. Во-первых, установка позволяет вести хронометраж времени, проведенного исследователем в прошлом. По нашим данным, в Городе закончился март. В этом месяце исчез мой отец. Во-вторых, эксплуатация прибора стоит больших денег. Это затратно — держать человека в прошлом и в постоянной готовности к возвращению. Установка потребляет электроэнергию, как средних размеров завод, в дом пришлось прокладывать дополнительный кабель. Было предложение отключать ее на ночь, но кто мог поручиться, что вам не понадобится убежать к себе именно ночью? Разумеется, если б мы договорились с самого начала, расходы удалось бы минимизировать. Но я опасался, что вы, узнав правду, откажетесь. Где и как искать другого человека?

Крайнев хмыкнул.

— Последний вопрос! — поднял руки Дюжий. — Что с моим отцом?

— Интендант третьего ранга Брагин погиб, — медленно сказал Крайнев. — 2 августа 1941 года. Нарвался на немецкий патруль. Похоронен на кладбище деревни Долгий Мох.

— Этого не может быть!

— Сам хоронил. Могила в центре кладбища.

В глазах Дюжего плескалось недоверие. Крайнев встал и принес из зала планшет Брагина и удостоверение личности.

— Вещи вашего отца.

Дюжий развернул удостоверение и некоторое время внимательно изучал его.

— Все равно не верю, — сказал, откладывая документ. — А как же партизанский отряд? Операция по спасению евреев, разгром карателей, захват Города?

— Это сделал другой человек. 2 августа он случайно оказался рядом с Брагиным. У него не было документов, поэтому взял удостоверение погибшего, заодно — и его имя.

По лицу Дюжего побежали пятна. Он часто задышал, затем побелел.

— Это вы! — забормотал он. — Я сам создал легенду… Надо было сразу спросить… Потратил столько денег! Зачем? Ничего бы не было! Я поступил бы на юридический…

— Жалеете о пенсии отставного прокурора?

Глаза Дюжего стали бешеными.

— Не вам судить! — Он встал.

— Ваш отец был смелым человеком, — сказал Крайнев. — Будучи раненным, велел везти себя к полевому складу боеприпасов, собираясь его взорвать. Не его вина, что нарвался на немецкий патруль. Он заслужил орден и добрую память.

Дюжий не ответил.

— Мне надо обратно! — сказал Крайнев.

— Нет! — отрезал Дюжий. — Проект закрыт. Я не намерен финансировать то, что мне без нужды.

— Там бой! Гибнут люди…

— Это их судьба… Все, Виктор Иванович, конец. Экстрим завершился. Позабавились, глотнули адреналина, отвели душу… После тихого офиса в Москве приятно побегать, пострелять с теплой мыслью, что за Родину… Очнитесь! Здесь своя война. Давно смотрели телевизор? Мировой финансовый кризис в разгаре! У банка проблемы с ликвидностью, сокращаем расходы, где только можем, а я буду тратить деньги на ваши забавы?

Дюжий повернулся и пошел к дверям.

— Степан Савельевич! — окликнул Крайнев.

Дюжев с неудовольствием повернулся.

— Ваша установка может направить человека в будущее?

— Только на день, — пожал плечами Дюжий. — В начале проекта я задавал изобретателю этот вопрос. Он говорил что-то об устойчивых и еще не сформировавшихся хрональных полях.

— День в условиях кризиса — это очень много! — сказал Крайнев. — Человек, у которого мозг генерирует поле, совпадающее по частоте с полем установки, может добыть уникальные сведения. Желательно, чтоб он хорошо разбирался в финансах, еще лучше — работал в банке. Он проникает в будущее, считывает и анализирует финансовую информацию: курсы валют, процентные ставки, фондовые индексы, новости о банкротствах и слияниях… И так каждый день.

— Черт! — Дюжий вернулся и снова сел в кресло. — Вам действительно нужно обратно?

— С этими людьми я делил хлеб и кров, мы вместе воевали и хоронили погибших. Я не могу уйти просто так.

— Чего хотите?

— Завершить дела и попрощаться.

— Двух дней хватит?

— Вполне.

— Договорились!

— Это не все. У меня там жена. Я хочу ее привезти.

— Виктор! — Дюжий накрыл своей ладонью руку Крайнева. — Я все понимаю. Первая половина двадцатого века, не испорченные цивилизацией девушки, девственность — норма, а не исключение, чистые, искренние чувства. Хищниц, которые пасут богатых женихов, нет в помине… Однако глянем трезво. В нашем времени появится человек из другого мира. Ей здесь понравится? Отношения между людьми, окружающая среда, темп жизни — все другое. Телевизоры, компьютеры, сотовые телефоны…

— Привыкнет.

— Не уверен. Как ты думаешь ее легализовать? Нужны документы. Не только паспорт; но свидетельство о рождении, документ об образовании…

— Это вопрос денег.

— За деньги ты купишь фальшивки, которые рано или поздно распознают. Что потом? Депортация? Назад в сорок второй?

— Добудем подлинные документы.

— Не с твоими связями. Ладно, предположим, получится. Сколько ей лет?

— Восемнадцать.

— Ребенок! Ты уверен в ее чувствах? Она сумеет сохранить их после всего, что на нее обрушится? Кого она полюбила? Командира партизанского отряда, героя войны. Здесь превратится в жену скучного банковского служащего, человека со странными для первой половины двадцатого века интересами и пристрастиями. С кем ей поговорить, отвести душу? Ни родных, ни друзей… Начнется разлад, кончится тем, что ты ее бросишь. Что тогда?

Крайнев не ответил.

— Не хотел говорить, но раз коснулось… Думаешь, в нашем времени нет чистых, порядочных, искренних женщин? Напрасно. Их мало, но они есть. Одну ты знаешь.

Крайнев поднял взгляд.

— Это Ольга, — сказал Дюжий. — Я не прав?

— Прав.

— Что между вами произошло?

Крайнев не ответил.

— Не говори, если не хочешь, — согласился Дюжий. — Ты ей нравишься. Даже больше, чем просто нравишься. Она не говорит, но я вижу. У меня единственная дочь, Виктор, и единственная наследница. Понятно? Я хочу, чтоб она была счастлива.

Крайнев молчал.

— Ольга говорила, что тебя не интересуют деньги! — вздохнул Дюжев. — Я, признаться, не верил. Тем хуже, я начинаю сомневаться в выборе. Бизнесмен не отказывается от выгодной сделки из-за личных чувств. Подумай: лучшей жены тебе не найти! Красивая, умная, любящая, добрая… Я прожил жизнь и знаю, что говорю…

— Можно нетактичный вопрос? — сказал Крайнев.

— Пожалуйста! — согласился Дюжий.

— Восемь лет назад умерла ваша жена. В Москве появился завидный жених. Еще не старый, крепкий и очень богатый. Мечта женщины. Думаю, невесты проходу не давали. Наверняка среди них встречались чистые, порядочные, искренние. Почему вы не женились?

Дюжий вскочил.

— Пошел ты к черту!

Хлопнула входная дверь.

«Что отец, что дочь! — подумал Крайнев. — Чуть что не по ним, так сразу ругаться! Ладно! Кончено! Жизнью клялся не исчезать, за язык не тянули…»

Он достал из-за пояса «люгер», оттянул затвор. Последний патрон Краузе выскочил наружу, Крайнев поймал. Раскрыл руку. Толстенький, как сытый поросенок, патрон маслянисто поблескивал на ладони, словно уверяя: «Не подведу!» «При выстреле в упор пуля вдавит в мозг куски черепа, — размышлял Крайнев, — интересно, это больно? И как долго будет длиться боль? Какой-то доктор в Интернете уверял: когда человеку отрубают голову, он чувствует боль еще несколько минут. Может, лучше в сердце? Только следует правильно прицелиться. Сердце не слева, как все думают, а за грудиной…»

Крайнев затолкал патрон в обойму, вставил ее в полую рукоятку до щелчка. Оттянул затвор. Патрон из магазина хищно скользнул в ствольную коробку. В этот миг в дверь позвонили. Крайнев сунул «люгер» за пояс и пошел открывать.

Это был не Дюжий. На пороге стоял незнакомый мужчина, маленький, толстый, с растрепанными длинными волосами. К груди незнакомец прижимал напольные домашние весы. Крайнев не успел спросить, что ему надо, как растрепанный протиснулся мимо него в прихожую и шлепнул весы на дорожку.

— Становитесь!

Крайнев машинально двинулся к весам, но растрепанный замахал руками:

— Нет! Нет! Снимите с себя все! До трусов.

Крайнев, пожав плечами, подчинился. Растрепанный встал рядом и подождал, пока цифры на дисплее замрут.

— Семьдесят шесть! Очень хорошо! Думал: больше. Выглядите солидно. Какой вес второго объекта?

«Какого объекта?» — хотел спросить Крайнев, но внезапно понял.

— Килограммов сорок пять.

— Уверены?

— Не взвешивал.

— Так сделайте! Возьмете весы с собой.

Крайнев кивнул и стал одеваться. Гость не ушел. Стоял рядом и пояснял:

— Индукционная катушка рассчитана на сто двадцать килограммов, — тараторил он. — Думали так: вес тренированного, крепкого мужчины восемьдесят-девяносто килограммов плюс тридцать килограммов снаряжения. Никто не предполагал, что можно будет в любой момент вернуться сюда, планировалось по графику и принудительно. Поэтому увеличили мощность. Пригодилось. Постарайтесь, чтоб у вас вместе получилось до ста двадцати килограммов.

— А если больше? — не удержался Крайнев.

— Катушка сгорит. Но это еще полбеды, хотя только за нее меня расстреляют без суда и следствия. Она стоит как башня Кремля! Не рассчитаюсь до смерти… Хуже другое. Сгорит в середине процесса — вас выбросит неизвестно где и неизвестно в каком времени. Не найдем. Вы уж постарайтесь! Снимите с себя все, но чтоб не больше!

Крайнев кивнул. Он застегнул шинель, затянул ремень и сунул за него «люгер».

— Можно? — внезапно спросил гость, облизывая губы.

— Он заряжен! — предупредил Крайнев, протягивая пистолет.

Растрепанный взял оружие, бережно покрутил в пальцах.

— С детства о таком мечтал! — сказал, виновато улыбаясь. — Там легко добыть?

— Убейте немца — и он ваш!

Растрепанный поскучнел и отдал пистолет. Крайнев улыбнулся:

— Если получится и вернусь с женой, подарю!

— Не забудьте! — обрадовался гость. — Бегу включать установку!

Крайнев взял карабин и присел на кресло. Противоречивые чувства переполняли его. Ему предстояло два трудных дня. Реорганизовать отряд, включив в его состав мобилизованную в Городе молодежь. Среди людей Саломатина наверняка огромные потери… Всем старостам и «своим» полицейским выдать справки о работе на партизан. Каждую пусть подпишет Саломатин, его свидетельство здесь решающее. Передать остатки денег и склады с товарами. По ведомости. Это дисциплинирует и заставляет строже отнестись к имуществу. Спать в эти дни ему не придется. Самое главное — разговор с Семеном и Настей. Отцу и дочери предстоит разлучиться навсегда. Согласятся ли? Крайнев не представлял, что он скажет жене и тестю, какие слова найдет, но найти следовало. «Люгер» с патроном в стволе оставался пока у него…

Эпилог

Колонна въехала в Город к полудню. Впереди катил черный «Лэндкрузер» Дюжего, следом — микроавтобус с рабочими, замыкал колонну мини-вэн Крайнева. Накануне поездки Дюжий звал его в свою машину, но Крайнев отказался. Настя пока дичилась незнакомых людей, Крайнев не хотел, чтоб она чувствовала себя скованно. Он вообще был против ее поездки, но тут Настя заупрямилась. Одетая во все черное, в черном платочке, она весь путь до Города сидела тихо, глядя прямо перед собой. Крайнев даже музыку не включал, опасаясь потревожить ее думы. Лишь когда впереди показался Город, Настя оживилась и закрутила головой.

Они не узнавали знакомые места. Город и окрестности изменились разительно. Не будь дорожного указателя, смело можно было предположить: попали не туда. Город разросся, обзавелся новыми домами, улицы пролегли по другим направлениям, изменился сам ландшафт вокруг. Словно бы кто смахнул с земли прежний, создав взамен новый.

На центральной площади Города колонна остановилась у здания мэрии. Их встречали. Заместитель мэра, молодой, приятный мужчина лет тридцати (его звали Сергей Петрович), поздоровался с каждым за руку и повел делегацию в кафе — обедать. Столы были накрыты: Дюжий любил порядок. Спиртного не подавали, что вызвало горестный вздох у нанятых Дюжим рабочих. Банкир в ответ даже глазом не повел. Зато обед оказался сытным: борщ, огромный кусок мяса с картофельным пюре, салат и компот. Проголодавшийся Крайнев ел с аппетитом, исподтишка поглядывая на Настю. К его облегчению, она не отставала, хотя осилить всю порцию не смогла. Крайнев допивал компот, когда зазвонил сотовый. Он достал телефон и выскочил наружу.

Это был Пищалов.

— Привет! — сказал он. — Ты где?

— В Городе, — пояснил Крайнев.

— Понятно, — сказал Алексей. — Скажи Насте: с документами все в порядке. Паспорт, документ об образовании, свидетельство о рождении. Единственное, они не российские, из сопредельной страны.

— Как? — насторожился Крайнев.

— Российские трудно сделать. Не беспокойся. По возвращении немедленно оформишь брак, с загсом Семеныч договорился, Настя получит постоянный вид на жительство, а впоследствии — и гражданство. Семеныч сказал: самая лучшая схема. В мединститут ей поступать поздно, да и непросто. Конкурс высокий. Позанимается пока на курсах.

— Спасибо! — сказал Крайнев.

— Не за что! — засмеялся Пищалов. — Настю благодари. После того как она объяснила Семенычу, как правильно доить коров, тесть вечер плакал. Семеныч ведь деревенский, в детстве пастушком работал. Где ты отыскал такое сокровище?

— Сам знаешь! — сказал Крайнев.

— До сих пор поверить не могу, — вздохнул Пищалов. — Это ж надо, сорок второй… Были на кладбище?

— Нет еще.

— Присмотри за Настей!

— Сам бы не догадался! — буркнул Крайнев и отключил телефон.

Крайнев сообщил новость вышедшей из кафе Насте, та впервые с утра заулыбалась. Рабочие наскоро перекурили и загрузились в микроавтобус. Заместитель мэра сел в «Лэндкрузер» — показывать дорогу. Ехали, как понял Крайнев, на Кривичи. Двадцать километров проскочили в один миг: к деревне вела асфальтированная дорога, к удивлению Крайнева, даже не разбитая. По пути он узнал пойму реки, где кипело сражение с карателями, местность изменилась мало. Разве что речка обмелела да мост, соединяющий берега, из деревянного стал бетонным.

За Кривичами началась грунтовая дорога, но опять-таки не убогая. Мини-вэн Крайнева бойко прыгал по ней, однако днищем кочки не цеплял. Скоро они остановились у кладбища. За прошедшие годы оно сильно разрослось: ограды, памятники, деревянные кресты. Однако могилу Брагина с Елатомцевым Крайнев нашел сразу. Бетонная пирамидка с железной звездой на вершине венчала знакомое место.

— Только аккуратно! — попросил сопровождавший группу Сергей Петрович. — Могила героев.

Дюжий вместо ответа указал на рабочих, выгружавших из микроавтобуса памятник. Изящная мраморная стела с надписью «красноармеец Елатомцев Иван Павлович» в обрамлении золоченых оливковых листьев смотрелась и вправду красиво. Следом рабочие выгрузили ограду из стальных столбов и тяжелых цепей.

— До сих пор не понимаю, как удалось узнать имена? — сказал Сергей Петрович. — Мы все архивы обшарили.

— Свидетельство очевидца, который их хоронил, — торопливо сказал Крайнев. — Вот! — он протянул пакет с красноармейскими книжками. — Документы Елатомцева и других павших.

— Хорошо как сохранились! — заметил заместитель мэра.

— Оставьте для музея, — сказал Крайнев. — Или передайте родственникам, если найдутся.

Сергей Петрович согласно кивнул и забрал пакет. Рабочие, надсадно крякнув, стащили в сторону бетонную пирамидку. Затем взялись за лопаты. Пока они раскапывали могилу, Крайнев посматривал на мини-вэн. Настя сидела внутри, не делая попытки выйти. Крайнев облегченно вздохнул и стал наблюдать за раскопом. Рабочие бросали песок споро и скоро углубились на метр.

— Кости! — внезапно крикнул один, ковырнув землю носком ботинка.

— Вылезайте! — скомандовал Дюжий. Рабочие один за другим выбрались наверх. Дюжий вопросительно глянул на Крайнева.

— Слева! — подтвердил Крайнев. — Еще примета — нет обуви. Красноармеец в ботинках.

— Сами будете доставать? — удивился рабочий, видя, как Дюжий раздвигает людей.

— Подай гроб! — сказал Дюжий, прыгая вниз. — И помолчи!

Стоя у края могилы, Крайнев смотрел, как Дюжий голыми руками разрывает песок, достает бурые кости и бережно укладывает в маленький гроб, обитый изнутри красным бархатом. Все стояли молча. В наступившей тишине неожиданно громко хлопнула дверца автомобиля. Крайнев оглянулся. Настя осторожно, словно ступая по болоту, шла к кладбищу. Крайнев подождал, пока она минует раскопанную могилу, и неслышно двинулся следом. Настя подходила к оградам, читала надписи на памятниках, качала головой, затем продолжала путь. Внезапно она пошатнулась и схватилась за ограду. Крайнев стремительно метнулся к ней и подхватил.

— Там… Там… — зарыдала Настя. — Папа…

Крайнев осторожно стирал слезинки с ее щек, затем стал ловить их губами. Она притихла, спрятав лицо у него на груди. Крайнев глянул поверх Настиного плеча. На черном «габбро» богатого памятника проступало лицо Семена. Постаревшее, но вполне узнаваемое. Взгляд Крайнева скользнул ниже, он замер, а затем бережно взял Настю за плечи.

— Что ты плачешь, глупенькая! — сказал он, с любовью глядя на дорогое лицо. — Посмотри! Семен умер в 1989 году. Ему было девяносто два года! Это еще не все. Читай!

Настя послушно повернулась к памятнику.

— Видишь! «От детей и внуков!» Семен жил долго и умер не в одиночестве. У тебя есть братья или сестры, племянники… Мы не одни в мире! Возможно, у племянников есть дети, тогда ты — внучатая тетка. То есть бабушка…

— Я? Бабушка?.. — Настя улыбнулась сквозь слезы. — Скажешь! На ком папа женился?

— Да вот! — ткнул Крайнев в соседний памятник.

— Валентина Гавриловна! — тихонечко ойкнула Настя.

— Семен был старше на девять лет, но она ушла первой. У тебя крепкая порода, Настенька. Переживешь меня!

— Не хочу! — замотала она головой.

— Не надо! — согласился Крайнев. — Будем, как Филемон и Бавкида, жить долго и счастливо и уйдем в один день.

Он отвел ее к машине, усадил на заднее сиденье, напоил чаем из термоса и вернулся на кладбище. Рабочие заканчивали монтаж нового памятника. Вмонтированный в могильную плиту, он стоял высоко и торжественно. Гроб с прахом Брагина унесли, Дюжий молча наблюдал за работами. Увидев Крайнева, отвел его в сторону.

— Давно хотел сказать… В прошлом году на меня вышла некая Софья Давыдовна Гольдман. Ей сейчас за девяносто, живет в Израиле. Я открыл в Интернете страничку в поиске сведений об отце, она обнаружила…

Крайнев молчал.

— Гольдман сообщила, отцу за спасение городских евреев в Израиле присвоено звание «Праведник народов мира». Еще написала, что близко знала отца, пригласила в Израиль. Я немедленно полетел. Познакомился с ней и семьей. У нее сын пенсионного возраста, двое внуков и пять правнуков. Проговорили ночь. Она рассказывала, как жила в войну, затем после. Голодали… Ей пришлось тяжко — сына растила без мужа.

— Почему без мужа? — встрепенулся Крайнев. — Погиб?

— Не вернулся с войны. Только не погиб. После освобождения Города его призвали в армию, военврачом. На службе нашел другую жену. Сами знаете, какое соотношение мужчин и женщин было в СССР к сорок пятому…

— Херувимчик! — зло прошептал Крайнев.

— Я пожаловался, что не сохранилось отцовских фотографий — пропали в эвакуации, — продолжил Дюжий, не обратив внимания на шепот Крайнева. — Старушка ответила: ее сын — копия Брагина, он от него. Я поначалу обрадовался — у меня есть брат! Но потом вспомнил, что я тоже копия отца, мать много раз говорила. А мы с Фимой совсем разные… Говорить ничего не стал, но холодок возник. Заподозрил корыстный интерес. Вернулся в Москву и больше им не звонил. Вот! — Дюжий достал из кармана фотографию. — В юности мне хотелось знать, как буду выглядеть в старости. Странное желание, конечно. Мне не удалось его реализовать, у вас такая возможность есть.

Крайнев взял фотографию. На снимке была запечатлена семья Гольдман. Восемь человек разного возраста, обступив сидевшую на стуле седенькую, но еще красивую женщину, улыбались в объектив.

— Фима, как и мать, врач, — пояснил Дюжий. — В Израиле ему удалось подтвердить диплом. Сами понимаете, врач не из последних. В Израиль они перебрались только в 1991 году, раньше не хотели. Не миллионеры, но живут в достатке…

— Что она просила передать? — перебил Крайнев.

— Откуда вы знаете?! — изумился Дюжий. — Хотя, да, конечно… Я очень удивился, подумал, что старушка не в себе. Возраст… Привожу дословно: «Увидите Брагина, скажите: я дура! Хоть и еврейка…»

— Она не изменилась! — улыбнулся Крайнев. — Все такая же!

— Вам видней! — пробурчал Дюжий и побрел к машинам. Крайнев двинулся следом. У минивэна стоял Сергей Петрович и о чем-то беседовал с Настей.

— Ваша супруга спрашивает про Долгий Мох, — сказал заместитель мэра Крайневу. — Живет ли там кто?

— Ну и?

— Старики поумирали, молодые разъехались! — вздохнул заместитель.

Крайнев указал рукой. Смеркалось, и в прогалине меж стволами сосен виднелись горящие окна ближайшего дома.

— Федор Семенович вернулся! — обрадовался заместитель. — Наверное, по грибы ходил.

— Это кто?

— Федор Нестерович! Не слышали?

— Фамилия знакомая, — сказал Крайнев.

— Тот самый! — подтвердил заместитель. — Не сомневайтесь! Самый знаменитый земляк, кардиохирург, мировое светило. Скольким людям жизнь спас! У него родители здесь похоронены. Раньше приезжал дважды в год, а месяц тому поселился надолго.

— Зачем?

— Сестру ждет.

— Какую? — спросил Крайнев, легонько поглаживая задрожавшее плечо Насти.

— Старшую. Говорит: этой осенью должна объявиться, отец его так предсказал. Я смотрел книги в загсе. У Семена Нестеровича была дочь, пропала в сорок втором году. Сейчас, если выжила, ей за восемьдесят. Сказал это Федору, а он в ответ: «Сестра вернется совсем юной, ее забрали в будущее». Представляете? (Крайнев обнял жену за плечи.) В доказательство Нестерович показал мне электронные весы, которые попали в их дом якобы из будущего, их его отец прятал на чердаке. Обыкновенные напольные весы со стеклянной платформой, в каждой палатке можно купить. Хороший человек Федор Семенович, но, видно, перетрудился, — вздохнул заместитель мэра. — Ничего, кончится осень, вернется в Москву…

— Сергей Петрович! — послышалось от машин.

Заместитель попрощался и направился к «Лэндкрузеру».

— А вы? — спросил Дюжий, подходя.

— Позже! — ответил Крайнев.

— Не опоздайте! Работа.

— Завтра воскресенье! — возразил Крайнев. — Фондовые рынки закрыты, банки не работают, биржи не торгуют. Никто не обанкротится и не выпрыгнет с сотого этажа.

Дюжий внимательно посмотрел на Настю, но ничего не сказал. Повернулся и пошел к «Лэндкрузеру». Через минуту взревели моторы, и два автомобиля скрылись за поворотом. Крайнев усадил Настю в машину и поехал в противоположном направлении. У дома с горящими окнами он заглушил мотор и положил руку на ладонь жены.

— Сердце колотится! — сказала Настя.

— От радости не умирают! — возразил Крайнев. — К тому же он кардиохирург…

Он за руку ввел Настю во двор, затем в сени. В темноте было трудно разобрать, многое ли изменилось с тех пор, как они перенеслись, но, похоже, что немногое. Настя за спиной Крайнева тихонько вздыхала. Крайнев постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, распахнул ее.

За столом сидел человек. Он встал, завидев гостей. Крайнев едва сдержал готовый вырваться из груди возглас. Перед ним стоял Семен. Постаревший, раздавшийся в ширину, но все же Семен.

— Я видел, как подъехала машина, — сказал хозяин. — Вы заблудились?

— Как раз по адресу! — сказал Крайнев и вытащил из-за спины слабо ойкнувшую Настю. Снял с нее черный платок, пригладил волосы и отступил в сторону, давая возможность разглядеть. Человек у стола смотрел на них с радостным изумлением.

— Мне представить? — вздохнул Крайнев. — Или сами догадаетесь?..

Спустя минуту Крайнев вышел из дома, достал из багажника мини-вэна сумку с вещами и вернулся. Федор и Настя стояли там, где он их оставил, и безостановочно говорили, перебивая друг друга.

Крайнев водрузил на стол бутылку коньяка, затем бесцеремонно залез в хозяйский холодильник. Тот был забит едой. Крайнев выметал на стол закуску, достал из буфета рюмки, вилки и тарелки, после чего стал сервировать стол. Его не смущало, что он распоряжается в чужом доме. Во-первых, он не посторонний. Во-вторых, кому-то следовало позаботиться об ужине. Прямая обязанность интенданта…

Herr Интендантуррат

Глава 1

Пуля ударила в ствол сосны. Крайнева обдало вихрем коричневой крошки, только затем докатился звук выстрела — гулкий и протяжный. Виктор упал и откатился в сторону. Второго выстрела не последовало. Крайнев помедлил и осторожно поднял голову. Левый глаз, запорошенный сосновым корьем, не видел, но правый не пострадал. След от пули на стволе шел сверху вниз — стреляли с высоты. Навстречу. Целили в голову. Чуть правее — и все…

Некоторое время Крайнев лежал, решая, что делать. Левый глаз чесался и слезился, но он удержался, не стал тереть. Помогло. Глаз, промытый слезой, открылся и стал видеть. Не отчетливо, но куда лучше, чем смотреть одним. В лесу было тихо. Ни ветерка, ни шороха, ни звука шагов. Стрелявший, очевидно, был один и сейчас затаился, гадая: промахнулся или нет. Пусть думает, что попал.

Крайнев еще раз изучил след пули и пришел к выводу, что его не видят. Сидят высоко, но здесь ложбинка, он как раз в нее спускался. Поэтому, наверное, и целили в голову — через мгновение мишень скрылась бы из виду. Стрелок спешил. Видимо, опасался, что Виктор не поднимется на противоположный склон, а двинется по ложбинке. Так и уйдем…

Крайнев только вознамерился встать, как различил в отдалении треск веток. К ложбине кто-то шел. Ситуация осложнилась. Стрелок решил убедиться в результате. Вниз по ложбинке уходить нельзя — выстрелят в спину. Назад — тем более. Встречный бой устраивать не хотелось. В одно мгновение приняв решение, Крайнев снял с плеча винтовку, стащил вещмешок, положил их так, чтоб смотрелись, как в спешке брошенные, сам же, не таясь (стрелок видеть его не мог), но стараясь не оставлять следов на мягкой иглице, перебежал за куст калины. Присел, достал из кармана «люгер» и загнал патрон в ствол.

Стрелок тоже осторожничал. Над гребнем ложбинки показалась его голова, но сразу исчезла, после чего возникла вновь, но уже в стороне. Только затем щуплая фигура нарисовалась во весь рост и стала спускаться по склону. Крайнев едва не сплюнул. Подросток, лет четырнадцати. В руках — старая трехлинейка времен Первой мировой — без кожуха мушки и ствольной накладки. Мальчишка был ростом со свою винтовку. Сейчас он сжимал ее в руках, настороженно водя стволом по сторонам. В одно мгновение черный зрачок глянул в сторону Крайнева, и тот невольно подумал: не имеет значения, кто нажимает на спуск — пацан или опытный боец. Результат одинаков. Этот малец едва не засадил мне пулю в лоб. С дерева, используя для упора качающуюся ветку. С таким надо поаккуратнее…

Не обнаружив в лощине труп, пацан, видимо, решил, что мишень убежала, и присел у брошенных вещей. К удивлению Крайнева, первым делом взял не винтовку, а вещмешок. Распустил узел и вытащил лежавшую сверху буханку. Сорвал с нее горбушку и стал жадно жевать.

Виктор встал. Прятаться не имело смысла. Жующий человек плохо слышит — собственные челюсти для него звучат громче, чем сторожкие шаги по иглице. Малец и в самом деле опомнился, когда увидел перед собой черный зрачок «люгера». Ошеломленно замер. Крайнев сапогом отбросил трехлинейку и присел напротив.

— Жуй! — сказал добродушно. — Только не подавись.

Парень торопливо двинул челюстями и судорожно сглотнул. Крайнев сунул «люгер» в карман, вытащил финку и аккуратно срезал оборванное место на буханке. Толстый ломоть протянул мальцу.

— Доедай!

Но тот есть не стал. Схватил хлеб грязной лапкой и сунул в карман ободранной телогрейки.

— Ленке! — пояснил в ответ на удивленный взгляд.

— Кто это?

— Сестра.

— А тебя как звать?

— Петька.

— Зачем стрелял в меня?

Петька насупился.

— Своего мог убить! — пожурил Крайнев.

— Свои тут не ходят! — хмыкнул Петька.

— Ладно! — не стал спорить Виктор. Взял трехлинейку и два раза передернул затвор. Выпавшие патроны подобрал и сунул в карман. — Где остальные?

— Нету! — насупился Петька.

«С тремя патронами на пост?» — удивился Крайнев, но больше спрашивать не стал. Вернул трехлинейку хозяину, упаковал и завязал вещмешок, подобрал СВТ.

— Отведешь меня к Саломатину?

— Зачем? — насторожился Петька.

— Поговорить надо.

— Станет он со всяким разговаривать!

— Не поведешь?

Петька покрутил головой.

— Могу и сам дойти! — согласился Крайнев. — Только предварительно свяжу тебя и тут оставлю. Вдруг патрон в кармане завалялся, пульнешь в спину… Пока свои отыщут! Лес, муравьи, дикие звери… Они будут первые.

Петька шмыгнул носом и встал.

— «Парабеллум» дашь?

— Может, и одежонку постирать?

— Ленка постирает! — не согласился Петька. — «Парабеллум» лучше. Тебя все равно расстреляют, пистолет заберут. Я в тебя первый выстрелил!

— Веди! — подтолкнул его Крайнев. — Снайпер…

Петька умолк и бодро зашагал впереди. Они поднялись на гребень, миновали сосновый бор и вошли в березовую рощицу. Петляли. Виктор догадался, что Петька умышленно кружит, сбивая его с прямой дороги, но одергивать не стал. Без того повезло — какой-никакой, но проводник. Грех жаловаться. Попался бы кто опытнее, лежать сейчас Крайневу с разбрызганными мозгами. Правильно в лес зашел, с дикой стороны. В хожалых местах дежурят не мальцы, а опытные часовые (у Саломатина это непременно!), те долго разбираться не станут. Незваный гость хуже фашиста. Или не лучше. Один пень…

В осеннем лесу было тихо. Пожелтевшие кроны берез ярко выделялись на зеленом фоне спелого сосняка, березки выглядели нарядными, как девушки на празднике. День стоял ясный, от притихшего леса веяло умиротворением. «Сейчас бы лукошко в руки, да по грибы!» — подумал Крайнев и невольно стал приглядываться. Грибов не было. Попадались мухоморы, какие-то поганки, Виктор заметил даже пару трухлявых подберезовиков, но съедобных не заметил. «Странно! — подумал Крайнев и вдруг сообразил: — Отряд в лесу! У них не только партизаны, но и семейный лагерь! Собирают! Чем в блокаде заняться?» Довольный своей догадливостью, Крайнев упустил момент, когда Петька, шагавший впереди, вдруг замедлил шаг и как-то незаметно поравнялся с гостем. И почти сразу из-за кустов их окликнули:

— Стой! Кто идет?

— Это я! — отозвался Петька.

— Кого привел?

— В отряд просится, Саломатина спрашивал.

— Оружие на землю!

Крайнев понял, что это относится к нему. Снял с плеча винтовку, затем вытащил из кармана и положил рядом «люгер».

— У него еще нож! — наябедничал Петька.

— Нож тоже! — посоветовали из-за кустов.

Крайнев подчинился.

— И мешок! — не унялся невидимый часовой. — Вдруг там гранаты!

— Еда и белье, — сказал Крайнев. — Плюс цинка патронов.

— Снимай! Не то как врежу очередь!

Виктор стащил вещмешок и сделал десять шагов вперед. Из-за кустов вышел коренастый скуластый паренек в ватнике и замызганной кепке. Из-под козырька выбивался кудрявый немытый чуб. На груди чубатого висел немецкий «шмайсер», который он угрожающе навел на пришельца.

— Зачем тебе Саломатин? — спросил грозно.

— Поговорить.

— Станет он со всяким… — хмыкнул боец, и Крайнев понял, с чьих слов пел Петька.

— Со мной станет!

— Ты ему кто?

— Боевой товарищ.

— Может, и боевой, — насмешливо сказал чубатый, внимательным взглядом окидывая Крайнева, — только вот товарищ ли? Ишь, гладкий да сытый.

— У него в мешке хлеб, — доложил Петька. — Буханка кирпичиком, не деревенская, хлеб свежий.

«Ах, ты! — укорил себя Крайнев. — Кажется, все предусмотрел, а вот это…»

— Опять немецкий шпион! — заключил чубатый. — На той неделе одного шлепнули, новый появился! На кой хрен его в лагерь? Отвести к оврагу — и все? Как думаешь?

— Я «парабеллум» возьму! — подскочил Петька.

— Еще чего! — возмутился чубатый.

— Я его первый увидел!

— Что ж не убил?

— Промахнулся! Он далеко шел.

— Я не промахнусь. «Парабеллум» мой…

Крайнев молча переводил взгляд с одного спорщика на другого. Петька и молодой ругались, забыв о госте. Похоже, их нисколько не смущало присутствие хозяина подлежавшего разделу добра. Для них он уже был трупом, лежавшим на дне недалекого оврага. Вполне возможно, для превращения имущества в выморочное как раз используют спорный «парабеллум». Заодно опробуют ствол…

Крайнев выругался. Громко и страшно. Спорщики удивленно замолкли.

— Если не отведешь меня в лагерь, тебя расстреляют! — Крайнев ткнул пальцем в грудь чубатого. — Саломатин! Лично! Перед строем! Устав караульной службы знаешь?! Что нужно делать при задержании неустановленного лица у охраняемого объекта?

Чубатый насупился.

— Ладно, — сказал, почесав в затылке, — отведу. Только не к Саломатину.

— Пусть будет Ильин! — согласился Крайнев.

Чубатый глянул на него удивленно, но промолчал. Собрал оружие и мешок, закинул ремни за плечо.

— Иди на пост! — цыкнул на Петьку. — Тебя никто не снимал.

— Эй! — окликнул Виктор. Достал из кармана патроны и бросил Петьке. Тот молча поймал.

— А еще «парабеллум» хотел! — укорил Петьку чубатый и толкнул Крайнева в спину: — Пошел!..

Лагерь открылся внезапно. Мгновение тому Крайнев еще шагал по тропинке, как за поворотом вдруг возникла поляна, местами поросшая кустарником и молодыми деревцами. Если бы не люди, Виктор ни за что не догадался, что здесь партизанская база — ни строений, ни землянок, ни огневых точек. Присмотревшись, понял, что землянки и огневые точки как раз есть, только умело замаскированы — как раз теми самыми кустами и деревцами. Их, видимо, выкапывали в лесу вместе с землей и дерном, а затем водружали на перекрытия землянок и брустверы окопов. С близи разглядеть можно, а вот издали — нет. С воздуха — вообще бесполезно.

Люди на поляне не слонялись без дела. Кто-то пилил дрова, кто-то чистил картошку, несколько женщин стирали белье в деревянных корытах. Во всем чувствовался четкий порядок. «Саломатин!» — подумал Крайнев с улыбкой.

Люди на поляне не обратили внимания на новые лица. Крайнев по-прежнему шагал впереди, конвоир — в двух шагах за его спиной. Видимо, такая картина для обитателей лагеря была привычной. Бегая взглядом по сторонам, Виктор зазевался и едва не столкнулся с гигантом, тащившим на плече ствол сухой елки. От неожиданности гигант уронил ношу и выругался.

— Седых!

Гигант отступил на шаг, всмотрелся.

— Товарищ интендант!

Крайнев опомниться не успел, как гигант заключил его в объятья и стал горячо тискать.

— Товарищ Брагин! Сколько раз вас вспоминали! Живой! Здоровый! Вот товарищ полковник обрадуется…

Кости Крайнева скрипели, но он терпел. Встреча с Седых была нечаянной удачей.

— Откуда вы, товарищ интендант?

— Из Москвы, — сказал Крайнев, отступая.

— Как нас нашли!

— С трудом. Встретили неласково. Сначала Петька едва не застрелил, потом вот этот, — Крайнев указал на конвоира, — хотел…

— Ещенко! — Седых показал конвоиру кулак, размером с тыкву. — Только попробуй!

— К Ильину веду, — насупился конвоир.

— Вот и веди! За самосуд — лично удавлю! Не обижайтесь, товарищ интендант! — обратился Седых к Крайневу. — У Ещенко немцы мать убили за сына-партизана, у Петьки семью сожгли, только он да сестра уцелели — коров в поле пасли. У нас таких пол-отряда. Злоба у людей, а выхода нет — не воюем. — Седых вздохнул.

— Скажи Саломатину, что я здесь! — попросил Крайнев.

— Обязательно! Прямо счас!

Седых убежал, забыв о своем бревне, а Крайнев, направляемый Ещенко, подошел к землянке, вырытой на отшибе. Двери у землянки не было, вход закрывала ветхая плащ-палатка.

— Разрешите, товарищ майор! — покричал Ещенко в плащ-палатку.

— Заходи! — раздалось изнутри.

Но Ещенко только просунул голову в щель.

— Задержанного привел. С Петькой… партизаном Смирновым прибыл.

— Заводи!

Крайнев отвел плащ-палатку и осторожно спустился внутрь. В землянке стоял сумрак: маленькое окошко под самым накатом давало слишком мало света. Прошло несколько секунд, прежде чем Крайнев различил лавки-нары по обеим сторонам маленькой землянки, стол из старой калитки, приколоченной к толстому сосновому кругляшу. За столом сидел человек в военной форме без погон и молча смотрел на него. Краем глаза Крайнев видел, как Ещенко ставит в угол его винтовку, вещмешок. «Люгер» конвоир положил на стол перед Ильным.

— Все? — спросил хозяин землянки.

— Так точно!

— Нож у меня был. Финский, — злорадно напомнил Крайнев.

Ещенко неохотно положил на стол нож и по знаку Ильина вышел. Начальник особого отдела взял нож и некоторое время молча рассматривал. Крайнев видел, что майор исподтишка поглядывает не столько на нож, сколько на незваного гостя, и внутренне усмехнулся.

— Имя, фамилия, звание! — жестко и внезапно спросил Ильин.

— Интендант третьего ранга Брагин Савелий Ефимович!

— Что?

Ильин вскочил и подбежал к нему. Бесцеремонно повернул к свету.

— Узнал?

— Узнал… — Ильин вновь переместился за стол. — Откуда?

— Из Москвы.

— Документы?

— Вы своим, когда за линию фронта идут, документы даете?

— По-разному бывает, — холодно ответил Ильин. — Значит, документов нет?

— Нет.

— Плохо.

— Не удалось установить личность?

— Личность установлена, но неизвестно, где она пребывала последние два года.

— В Москве.

— Чем занимался?

— Служил по специальности.

— Почему не переаттестован? Интендантов третьего ранга больше нет.

— Встречаются. Очередь до меня не дошла. Сначала фронтовики.

— А я думал: штабные! — усмехнулся Ильин. — У нас до сих пор погон нету.

— Вам они без нужды.

— Зачем пришел?

— Воевать.

— Отпустили?

— Попросился.

— Так горячо, что на самолете подвезли? По тебе не скажешь, что от линии фронта шел.

— Я и не собирался. У нашей службы богатые возможности.

— Это у какой?

— Вам знать не положено.

— Мне здесь все положено! — Ильин хватил по столу кулаком. — Я здесь главный! Понятно?! Ты кто такой? Зачем объявился? Организовал отряд, захватил Город, так и впредь воевать следовало! Нет, исчез, да еще бабу свою прихватил. И вот на тебе — появляется и несет невесть что. В Москве он был! Как туда можно было добраться — фронт сплошной? Врешь! Или пережидал тяжелое время где-то на хуторе, или, того хуже, на немцев работал. Не так? А я думаю: так! Ты или правду сейчас скажешь, или лично расстреляю из этого «люгера»…

— Кто тут и кого расстреливает? — раздалось за спиной.

Крайнев обернулся. Саломатин, перетянутый ремнями поверх аккуратно заправленной гимнастерки, улыбался за его спиной. Крайнев сделал шаг навстречу и, не удержавшись, обнял старого товарища. Тот ответил, и с минуту они не отпускали друг друга. Затем, не сговариваясь, отступили на шаг.

— Ишь, ряшку отъел! — поддел Саломатин. — Интендантские харчи не чета нашим!

— Зато у тебя кожа да кости! — не остался в долгу Крайнев.

— Посидел бы ты на картошке с грибами, — вздохнул Саломатин. — Теперь и вовсе одна картошка осталась. Грибы на пять километров вокруг обобрали. Голодаем, Савелий!

— Товарищ полковник! — приподнялся было Ильин.

— Сиди! — оборвал его Саломатин. — Слышал я, как ты тут грозился. Брось! Не тот человек.

— Хочу заметить… — не унялся Ильин.

— Что? — шагнул к нему Саломатин. — Что ты мне хочешь заметить? Может, про этот орденок? — Саломатин коснулся ордена Красной Звезды на груди особиста. — За что получил? За взорванный мост? А мост он взорвал! — полковник ткнул в Крайнева. — Вас там, как говорится, и рядом не стояло. Это он шнур поджигал и на веревке под фермой болтался, каждую секунду рискуя или свалиться на лед, или попасть под взрыв! Может, это ты из трехдюймовки прямой наводкой по немцам садил и последний снаряд шрапнели выпустил, когда они в двадцати шагах были? Ты Город брал и командовал штурмом казармы? Или ты вытащил из плена роту красноармейцев, спас их, одел, накормил, вооружил, создал отряд, в котором сейчас воюешь? Ты кого в предатели пишешь? Совсем охренел?

Ильин сидел, опустив голову.

— Не обижайся, Савелий! — повернулся Саломатин к Крайневу. — Он хороший мужик, дельный и храбрый, но помешался на шпионах. Их и вправду много — каждую неделю ловим. Садись! Из Москвы?

Крайнев кивнул и присел на нары.

— Как там?

— Нормально. Салютуем победам.

— Как Настя?

— Здорова. Передает тебе привет.

— Детьми не обзавелись?

— Нет еще.

Саломатин довольно улыбнулся. «Да знаю я, знаю!» — хотел сказать Крайнев, но вовремя удержался.

— К нам какими судьбами? — продолжил командир.

— Попросился. Надоело в тылу, когда вы тут воюете.

— Душа защемила?

— Забыть не могу! — подтвердил Крайнев. — Вот! — Он указал в угол. — СВТ с оптическим прицелом. Выпросил. Мощная штука. За километр — в голову.

— Теперь мы точно победим! — съязвил Ильин.

Саломатин только вздохнул.

— Есть хочешь? Только у нас одна картошка.

Крайнев встал и принес свой мешок. Выложил на стол початую буханку хлеба, банку тушенки без этикетки, но в густой смазке, кусок сала в тряпице и круг копченой колбасы. Взял свою финку и молча стал все открывать и нарезать. Ильин и Саломатин невольно подались вперед, внимательно наблюдая за его движениями. Покончив с закуской, Крайнев достал из мешка бутылку и водрузил на стол.

— Стаканы есть? Или кружки?

Ильин нырнул в угол и выставил на стол три граненых стакана. Крайнев разлил водку, пустую бутылку бросил под стол.

— Раненым бы снести, — сказал Саломатин, нерешительно берясь за стакан.

— Их двадцать человек! Только губы помазать! — возразил Ильин.

— Ладно! — согласился Саломатин.

— Хочу заметить, товарищ полковник, — сказал Ильин, поднимая стакан, — я докладывал в Москву о том, кто взорвал мост. И кто Город брал. Я не виноват, что орденом наградили меня.

— Да знаю я! — отмахнулся Саломатин. — Проехали! За встречу?

Трое мужчин чокнулись и осушили стаканы. Саломатин с Ильиным немедленно набросились на еду. Вываливали на ломти хлеба тушенку и откусывали огромные куски. Хватали пальцами куски сала. Крайнев изумленно смотрел на этот жор, забывая жевать. «Господи! — подумал он. — Да у них в самом деле голод! А ты думал, что грибы от безделья выбрали! — укорил он себя. — Но как можно голодать, когда вокруг деревни и везде собрали урожай?»

Голодные мужики мигом подмели сало и тушенку, потянулись к колбасе. Саломатин взял кусок и вопросительно глянул на гостя.

— Есть еще кольцо! — успокоил Крайнев. — А вот хлеб весь. Возьмешь эти ломти. Сколько дочке?

— Два месяца, — сказал Саломатин. — Молока у матери не хватает — питание плохое. Плачет маленькая. Все ты знаешь, интендант!

Крайнев только руками развел.

— Ладно! — сказал Саломатин, сдвигая в сторону недоеденный хлеб. — К делу! Слушай диспозицию. Это наш лагерь, — он положил в центр ломтик колбасы, — здесь, здесь и здесь, — Саломатин обставил ломтик пустыми стаканами, — полицейские гарнизоны. Сильные. Каждый по численности больше нашей бригады. Петришки, Заболотье и Торфяной Завод. Самый мощный гарнизон и штаб полицейских сил в Торфяном Заводе. Там, кстати, на самом деле завод, торф добывают, снабжают немцев… С тех пор как ты ушел от нас, многое изменилось, Савелий. Немцы поняли, что сами с партизанами не справятся. Вояки они хорошие, но лес не знают и боятся его. Создали полицейские гарнизоны. Набрали наших парней, кого силой заставили, кто сам на жирный кусок польстился, вооружили, обучили. Кормят полицаев и семьи их, как кабанов к убою, лечат, дали дома, коров, одежду… Все у наших же награбленное, не жалко. Полицаи хлеб отрабатывают, стараются. Лес они знают и не боятся. Перекрыли все пути. Мы с весны рейдовали, громили гарнизоны, сюда после «рельсовой войны» зашли передохнуть ненадолго. И завязли. Никто не думал, что у полицаев такая сила. Села вокруг полицейские, сплошь родственники тех, кто немцам служат, стоит выйти из леса, как в гарнизонах знают. Между селами — телефонная связь, да и отстоят недалеко другу от друга — если перерезать линию связи, то услышат стрельбу. Сразу съезжаются из трех мест, начинают лупить. Пулеметы, винтовки, даже минометная батарея… Нам жизненно важно вырваться отсюда. В соседнем районе таких гарнизонов нет, в лесу полевой аэродром. Позарез нужно отправить раненых и детей за линию фронта, получить боеприпасы… Патроны даже с воздуха сбросить не могут. В рации сели батареи, новых нет, сообщить координаты в Центральный штаб не можем. Не знаю, как ты нас разыскал, наверное, в Москве есть сведения о дислокации бригады, но без точных, подтвержденных координат груз сбрасывать не станут. Надо прорываться. В прошлом месяце попробовали и попали в полицейское кольцо. Долго нас по лесу гоняли, еле отбились. Треть бригады положили, полсотни раненых. Многие потом умерли — лекарств нет, питание плохое… Теперь смотри! Боеприпасов — по десять патронов на винтовку, полмагазина на автомат. Продукты заканчиваются, добыть можно только боем. Если кто из местных в отряд хлеб снесет или сала, того полицаи безжалостно вешают, дом сжигают. Мы носить продукты запретили — людей жалко. Картошку, которую сейчас доедаем, ночами на полях копали. Полицаи нас теперь как комара прихлопнуть могут. Но не спешат. Мы их хорошо пощипали, несколько десятков в том бою положили, боятся. Сколько бы он, — Саломатин указал на Ильина, — шпионов ни расстреливал, они знают, что у нас голод. Ждут, пока сдохнем. Вот так, Савелий! А ты с винтовкой… Не обижайся, но у меня есть кому стрелять. Боюсь, не вовремя ты…

— Что прежде надо? — спросил Крайнев, играя желваками. — Хлеб или патроны?

— Патроны! — в один голос сказали Саломатин с Ильиным.

— Сразу не обещаю, — сказал Крайнев. — Что бог раньше пошлет. Немецкая форма имеется?

— Конечно! — улыбнулся Саломатин. — Все как положено: шинели, каски, нагрудные бляхи… Даже мотоцикл. Правда, без бензина.

— Кто говорит по-немецки, кроме тебя?

— Никто, — покачал головой Саломатин.

— Будешь мотоцикл толкать? Не погнушаешься, полковник?

— За патроны я хоть паровоз! — Саломатин встал.

— Опасно, товарищ полковник! — встрял Ильин. — Ваши портреты на всех столбах. Сто тысяч марок за голову.

— Сэкономим немцам! — усмехнулся Саломатин. — Сами придем. Эх, Савелий! Вспомним молодость?!

Несколько минут спустя Саломатин, прижимая к груди маленький сверток, спустился в землянку, замаскированную кустом боярышника. У входа его встретила худенькая женщина в военной форме.

— Спит! — шепнула, прижимая палец к губам. — Еле укачала. Голодная.

— Вот! — сказал Саломатин, разворачивая сверток. — Поешь!

— Колбаса? — изумилась женщина. — Откуда?

— Хороший человек принес.

— Поужинаем?

— Ешь сама. Я сыт.

— Обманываешь?

— Вот! — Саломатин дохнул на жену. — Чувствуешь?

— Водкой пахнет, — согласилась женщина. — Пить пил, но ел ли?

— Танечка, жизнью своею клянусь, ел! Так нажрался, что брюхо трещит. У Ильина сидели. Он, я и гость. Ешь! Тебе дочку кормить надо.

— Что за гость? — спросила Таня, нарезая на дощечке колбасу. — Да еще с такими дарами?

— Брагин.

— Тот самый? — замерла с ножом Таня.

— Именно! — Саломатин подхватил жену и закружил по землянке. — Отыскал нас, пришел… Ох, и заживем теперь!

Таня засмеялась, но тут же испуганно прижала палец к губам. Саломатин осторожно опустил ее на земляной пол и все время, пока жена ела, не спускал с нее счастливого взгляда…

Глава 2

Молодой полицай встрепенулся и вытянулся у бруствера из мешков с песком.

— Кто там, Романчук? — спросил старший поста, мордатый, в засаленной шинели.

— Немцы, кажись.

Мордатый подошел и встал рядом. Из-за недалекого поворота появилась странная процессия. Двое немцев в длинных шинелях, упираясь сапогами в раскисшую грунтовку, катили мотоцикл с коляской.

— Заглохли! — сказал мордатый. — Эк, угораздило! Давно толкают. Мотоцикл трещит — за версту слышно, а было тихо.

— Я окликну! — сказал Романчук и, не дожидаясь позволения, закричал: — Стой! Кто идет!

Немцы не обратили на окрик ровно никакого внимания. Как упирались сапогами в грунтовку, так и продолжили.

— Дурак ты, Романчук! — снисходительно сказал мордатый. — Чего разорался? На кого? Счас подойдут да как врежут прикладом!

— У них автоматы.

— У автомата тоже приклад, железный. Раз сунут — и зубы вон. Видел такое. А жаловаться не станешь: зачем кричал?

— Вдруг партизаны переодетые?

— Станут партизаны среди белого дня на мотоциклах раскатывать! Они в лесу затаились и картошку последнюю доедают.

— Месяц назад пятерых в роте убили! — возразил Романчук.

— Тебе, дурню, место освободили! — хмыкнул мордатый. — Сидел бы в деревне да клопов давил. А так корову дали, муки мешок, форма вон какая! Жених! Немца от партизана всегда отличить можно: сытые, справные.

Передний немец, кативший мотоцикл за руль, словно в подтверждение слов старшего поста поднял голову, и полицейские увидели мокрое от пота, явно не худое лицо.

— Второй тощенький, — сказал Романчук.

— Люди, как коровы, разные бывают. Другую кормишь-кормишь, а у нее — рога да хвост, — философски заметил мордатый.

Тем временем немцы подкатили мотоцикл к посту, передний достал из кармана носовой платок и вытер мокрое лицо.

— Бензин? — сказал, указывая на мотоцикл.

— У них горючка кончилась! — догадался мордатый. — Бензин у господина начальника, там! — Он указал в сторону поселка. — По этой улице и сразу увидите!

— Ком!

— Чего? — не понял мордатый.

— Шиб ан! — немец сделал руками движение будто толкает кого-то и указал на мотоцикл. — Ком!

Мордатый понятливо закивал.

— Романчук! Помоги господам офицерам!

— Почему я? — насупился молодой полицейский.

— Меньше орать будешь!

— Один не справлюсь! Они вдвоем толкали!

— Пилипенко поможет.

Третий полицейский, все это время хранивший молчание, забросил винтовку за спину и взялся за ручки мотоцикла.

— Покататься бы на таком! — вздохнул Романчук, пристраиваясь за седлом.

— Рылом не вышел! — напутствовал мордатый.

— Шнель! — поторопил немец, и процессия из четырех вооруженных мужчин и одного мотоцикла направилась в поселок. Полицейские катили мотоцикл, немцы важно шагали позади.

— Нам в субботу что-нибудь перепадет? — спросил Романчук, который, как видно, просто не умел молчать. — Именины начальника!

— Тебя обязательно позовут! — сказал Пилипенко. — Место за столом подготовили.

— Ты не смейся! — обиделся Романчук. — В Торфяной Завод поедет только наш командир, знаю. Но могли бы и нам поднести.

— Дурак ты! — отозвался Пилипенко. — Не успел форму надеть, а губу раскатываешь! У начальника таких, как ты, три сотни, каждому наливать? К нему немцы приедут из района, с ними и выпьет. Вчера двух кабанов в Торфяной Завод повезли, Сымониха неделю самогон гнала да угольками чистила. Начальник сказал: не понравится немцам, спалит вместе с хатой! Они будут пить, а ты службу усиленную нести, чтоб партизаны не помешали!

Романчук в ответ только вздохнул. Вдвоем они подкатили мотоцикл к большому дому в центре поселка. По всему видать, что до войны здесь располагался сельсовет: на бревенчатой стене светлел прямоугольник от содранной некогда вывески. Новой на здании не было, только над крыльцом жалкой тряпкой висел белый флаг с красной полосой вдоль полотнища. Навстречу гостям выскочил низкорослый человечек в полицейском мундире.

— Что случилось?

— Бензин! — сказал высокий немец, указывая на мотоцикл.

— Айн момент! — залебезил полицейский начальник. — Новиченко! — крикнул он в распахнутую дверь. — Неси канистру!

Спустя минуту появился полицейский с канистрой. Подойдя к мотоциклу, он свинтил пробку с бензобака и поднял канистру.

— Найн! — остановил его высокий немец. — Курт!

Худенький немец извлек из багажника за спинкой сиденья коляски жестянку, свинтил пробку и налил в мерный стаканчик густое машинное масло. Опустошил стаканчик в бензобак, забрал у Новиченко канистру и наполнил бензобак до горловины. Завинтил пробку и несколько раз качнул мотоцикл, перемешивая содержимое.

— Видишь, как! — укоризненно сказал полицейский начальник Новиченко. — Культура! А ты хотел просто плеснуть.

— Откуда мне знать? — пожал плечами полицейский. — Я на мотоциклах не ездил.

— Ты и на тракторе ездил так, что не успевали ремонтировать! — хмыкнул начальник. — Выгнали из МТС, как собаку. Неси книгу!

Новиченко забрал канистру и обратно появился с амбарного вида книгой.

— Бите, герр офицер! — попросил начальник, раскрывая книгу. — Положено записывать, кому выдавали. Начальство требует. Отчетность. Орднунг по-вашему.

Высокий немец молча взял книгу и карандаш, быстро написал что-то и поставил подпись. Тем временем худенький, покопавшись в свечах, завел мотоцикл. Высокий немец сел в коляску, худенький запрыгнул в седло, и мотоцикл, распространяя вонь от выхлопных газов, покатил по улице.

— Хоть бы спасибо сказали! — заметил Новиченко.

— За что? — рассердился начальник. — Твой бензин, что ли? Немцы дали, немцы взяли. Скажи спасибо, что расписались! Уперся бы фельдфебель, доказывай потом, что бензин не продал!

— А сколько взяли, не написал! — заметил Новиченко, заглядывая через плечо начальника. — Можно самим поставить. Столько, сколько нужно.

— Разберемся! — осадил его начальник. — Он поднес книгу к близоруким глазам. — Фельдфебель Штирлиц! Странная фамилия…

— Нам что Штирлиц, что Мюллер! — сказал Новиченко. — Детей не крестить. Там Сымониха принесла продукцию на пробу. Пойдем, Иваныч?

— Тебе бы только пьянствовать! — укорил начальник. — При советской власти за это гоняли, при немцах захотел?

— Так уехали! — махнул рукой Новиченко. — Бензина у них под завязку, не вернутся. Пойдем, Иваныч! Там сальце свеженькое, яички вареные…

— Ладно! — мотнул головой начальник. — А вы что стоите?! — набросился он на Романчука с Пилипенко. Марш на пост!..

Заправленный полицейскими мотоцикл выбрался с проселка на большак и остановился у перекрестка. Оба немца оставили машину и стали рядом на обочине.

— Откуда знал про бензин? — спросил Саломатин, поправляя съехавший ремень.

— Немецкая система снабжения на оккупированных территориях, — ответил Крайнев. — В каждом населенном пункте, находящемся под их контролем, имеется запас на непредвиденный случай. Немцы порядок любят.

— Умно! — похвалил Саломатин. — Только полицейские бензин могли пропить. Видал рожи!

— Немцы за такое — к стенке!

— Да им побоку. Маму родную пропьют! Родину продали, сволочи! — Саломатин плюнул. — Руки чесались…

— Успеешь! — сказал Крайнев. — Не оказалось бы бензина в Петришках, послали бы полицаев в Торфяной Завод. Там наверняка есть. Сами тем временем культурно провели бы досуг. Опробовали продукцию бабки Сымонихи, сало с вареными яичками…

— Не трави душу! — Саломатин снова сплюнул. — Живот к хребту прилип… Как действуем?

— Как в сорок первом. Колонны пропускаем, одиночные грузовики останавливаем.

— Не опасно повторяться?

— Немцы — народ консервативный и не любят что-либо менять. Как останавливала грузовики фельджандармерия, так и останавливает. Никому не объясняя почему.

— Ладно! — сказал Саломатин, поправляя на груди «МП-40».

До полудня они пропустили мимо пять колонн и остановили три грузовика. Все остановленные везли или запчасти к технике, или снаряды к пушкам. Напарники так освоились на дороге, что на короткое время смотались в недалекую деревню, где, изо всех сил изображая не понимающих по-русски немцев, купили у молодки два ломтя хлеба и горлач молока. Молодка оказалась боевой, содрала с них три марки, да еще плюнула вслед. Крайнев с Саломатиным сделали вид, что не заметили. После обеда они повеселели и с новым рвением стали тормозить грузовики. В одном из них оказалось продовольствие. Саломатин, забравшись в кузов, увидел мешки с мукой, штабеля ящиков с консервами, жестянки с маргарином и джемом. Крайнев разглядел выражение лица напарника, когда тот спрыгнул на дорогу, и молча отдал документы ожидавшему их немцу. Тот радостно заскочил в кабину, и грузовик торопливо укатил.

— Стоило брать! — сказал Саломатин, провожая грузовик взглядом.

— Сам велел: патроны! — возразил Крайнев.

— Умом понимаю, — вздохнул Саломатин, — но как увидел… В бригаде раненые и дети голодные.

— Накормлю! — пообещал Крайнев. — В субботу. Если на дороге выгорит…

Выгорело под самый вечер. Тяжелый «манн» нехотя притормозил перед поворотом. Из кабины выскочил офицер с гауптманскими нашивками.

— В чем дело, фельдфебель? — спросил раздраженно. — Нас уже проверяли! Десяти километров не проехали…

«Конкуренты завелись! — подумал Крайнев. — Причем, в отличие от нас, настоящие. Пора сматываться…»

— Спасибо, что сообщили, господин гауптман, — сказал вежливо. — Наряд должен был сменить нас, но почему-то не доехал. Выясним. Ваши документы!

— Так проверяли!

— Мы на службе! — сурово сказал Крайнев.

— И давно служите? — поинтересовался немец.

— С сорок первого.

— За это время могли научиться различать цвет петлиц и погон. Я не гауптман, а интендантуррат.

— Я близорук, господин интендантуррат, — спокойно сказал Крайнев. — Папирен!

Интендантуррат нехотя протянул бумаги. Крайнев, изображая близорукость, поднес их к самым глазам и стал рассматривать.

— Оружие и боеприпасы, — сердито сказал немец. — Везу с армейского склада на дивизионный.

— Почему ваш склад так далеко в тылу?

— Тот, что был близко, разбомбили русские! Вы бывали на фронте, фельдфебель?

— Я пояснил, почему я здесь! — сухо ответил Крайнев. — В кузове есть сопровождающие?

— Нет.

— Непорядок.

— В интендантской службе за неделю погибли все рядовые! Налет, русские штурмовики… Понимаете, в интендантской! Некоторые думают, что интенданты отдыхают в тылу! Некому сопровождать. Мой водитель и тот русский, из вспомогательных войск.

— В окрестностях орудуют большевистские бандиты, — наставительно сказал Крайнев. — Без сопровождения передвигаться опасно. Тем более с русским водителем.

— Поэтому спешу доехать засветло. А нас останавливают на каждом перекрестке!

— Я должен осмотреть груз, — сказал Крайнев. — Прошу, господин интендантуррат!

Немец сердито сплюнул. Вызванный из кабины водитель расшнуровал тент и откинул борт со ступенькой над верхним краем, которая теперь оказалась внизу. Первым в кузов заскочил Саломатин. Через минуту его голова появилась в проеме тента. По блестящим глазам напарника Крайнев понял: то, что нужно. Воровато оглянулся по сторонам. Шоссе было пустынно. Другие немцы поспешили добраться засветло.

— Господин интендантуррат! — строго сказал Саломатин. — Прошу сюда!

— Что еще? — отозвался немец и поднялся в кузов. Спустя мгновение оттуда донесся вскрик и шум падающего тела. Водитель испуганно глянул на Крайнева. Тот молча приставил «люгер» к его виску и указал на кузов.

— Фортвертс!

— Господин фельдфебель! — заканючил водитель, но Крайнев схватил его за шиворот. Водитель, затравленно оглядываясь, заскочил в кузов и увидел худенького унтер-офицера. Тот держал в руке плоский винтовочный штык и хищно скалился.

— Я свой, русский! — крикнул водитель, отшатываясь.

— Ты был русский! — сказал Саломатин, выбрасывая руку со штыком. — Пока не продался за немецкие сосиски! — Он повернул штык и выдернул лезвие из осевшего тела. Затем присел и вытер кровь о мундир убитого.

…Поздним вечером мордатый полицейский и Романчук ехали в телеге, когда их обогнал мотоцикл и кативший следом грузовик.

— Гляди, дядя Сеня! — воскликнул Романчук, приподымаясь на телеге. — Немцы! Те самые! Только один на мотоцикле, а второй — в грузовике.

— Ну и что? — лениво отозвался мордатый.

— Странно как-то. Ехали на мотоцикле, возвращаются с грузовиком.

— Твоего ума дело?

Романчук соскочил с телеги и стал приглядываться к дороге. Затем присел и потрогал пальцем.

— Дядь Сеня! Кровь! Из кузова накапала.

— Забили кабана в деревне, теперь в часть везут. Обычное дело. У них специальная машина есть: сунут с одной стороны тушу, из другой сосиски выползают.

— Ну?

— Сам видел!

— Вкусные?

— Не пробовал.

— Вот бы дали!

— Рылом не вышел! — сердито сказал мордатый. — Что встал? Картошку начальнику свезти надо, потом домой ехать. Стемнеет скоро. Ночью партизаны шастают. Повоевать захотелось? Лезь взад!

Романчук послушно залез в телегу, и мордатый полицейский чмокнул губами, подгоняя коня. Стегать не стал. Чай не казенный конь, свой…

Глава 3

Вернувшись из марта 1942-го, Крайнев прожил в Москве пять счастливых месяцев. Его договор с Дюжим, владельцем банка, исполнялся неукоснительно: каждое утро Виктор проникал в будущее на день вперед и приносил точную финансовую информацию. Для обеспечения секретности, а также избавления Крайнева от возможности ежедневно видеть самого себя, склонившегося у компьютера, установку перенесли в банк. Утром Крайнев заходил в специально выделенный кабинет и спустя короткое время выходил. Информация, скачанная на диск, поступала в распоряжение владельца банка, а Крайнев шел домой. От прежней должности начальника внутреннего аудита он отказался, чему в банке только обрадовались. Как догадался Крайнев, опасались, что проболтается. Подаренные акции Крайнев вернул Дюжему, и владелец банка за них заплатил — по рыночной стоимости. По сравнению с летом цена акций упала вдвое, но Виктор не расстроился: дареный конь… и так слава Богу!..

Дни напролет он проводил с Настей, помогая ей освоиться в новой жизни. Крайнев планировал сделать все по порядку: краткий курс истории, особенности современного общественного устройства, экономические взаимоотношения, технические устройства… План сломался в первый же день. Настя увидела телевизор, и Виктор включил его. Настя до ночи просидела, не отрываясь от экрана, и уснула на диване под мягкий голос диктора. Утром она увидела мужа у компьютера и заинтересовалась… Так и пошло. Телевизор сменялся компьютером, стиральной машиной или печкой СВЧ, рассказ о денежной системе перебивался лекцией о стиральных порошках… Крайнев всерьез опасался, что от такого сумбура в голове у Насти будет каша, так оно поначалу и случилось. Но затем каша заполнила предназначенные для нее горшочки, и настал черед удивляться Крайневу. Как-то он застал жену за попыткой установить на компьютер медицинскую программу. Настя стучала по клавиатуре и рассерженно шипела.

— Код активации не принимает! — пожаловалась мужу. — Все делаю по инструкции, а он пишет: «неправильный»!

Крайнев достал из лотка диск.

— Откуда?

— Съездила на «Горбушку». Продавец сказал: «Работает без проблем!»

— Пиратское ломье! — Крайнев бросил диск в корзину. — Сказала, купил бы лицензию.

— Она дорогая!

— Ты дороже! — Виктор обнял жену и зарылся лицом в пышные волосы. — Юзер ты мой!

— Хорошо, что не лузер! — фыркнула Настя. — Совестно жить за твой счет! Молодая, здоровая, пора работать!

— Успеешь! — не согласился Крайнев. — Тебе надо в институт! Учеба — тоже работа!

Настя пыталась возразить, но он закрыл ей рот поцелуем.

Крайнев боялся, что будущее окажется Насте не по плечу, но вышло ровно наоборот. Он недоумевал, но, поразмыслив, понял. Девочка, переезжающая из деревни в столицу, готова к чуду. В сороковые годы прошлого столетия Настя увидала бы в Москве высокие дома, метро, трамваи, кинотеатры. В двадцать первом веке добавились компьютер, телевизор и Интернет. Суть не изменилась. Настя хотела освоить мир, где жил любимый, Крайнев изо всех сил помогал.

Наблюдая за юной женой, Виктор поражался не только способности Насти адаптироваться к незнакомому миру. В свои девятнадцать она была по-житейски зрелой. Крайнев знал, что в середине прошлого века люди взрослели быстрее, жизнь заставляла, но контраст между Настей и ее московскими ровесницами был разителен. Настя уступала своим сверстницам только в одном — в отношении к интимной стороне любви. Спустя несколько месяцев после замужества она все еще стеснялась в постели, краснела, чем приводила мужа в совершеннейший восторг.

Трое братьев Нестеровичей, родившиеся через несколько лет после перемещения старшей сестры в будущее, отнеслись к ее возвращению со спокойной радостью. Никого не смутило, что старшая сестра годится им во внучки. Настю зацеловали, обласкали, задарили, а вместе с ней — и Крайнева. Как понял Виктор, потому, что сестра выбрала его. Крайнев подозревал, окажись на его месте какой-либо марсианин с десятью щупальцами, Нестеровичи так же радушно усадили бы его за стол, налили чарку и навалили тарелку вкусной снеди. Но не дай Бог, Настя на него пожаловалась бы. Братья Нестеровичи, несмотря на годы, оставались крепкими мужиками и запросто могли навалять обидчику. Виктору, рано потерявшему родителей и росшему с бабушкой, быть членом большого, дружного клана нравилось. Он больше не был одинок. Не только потому, что рядом была Настя. В любой миг он мог позвонить, а то и приехать к ранее незнакомому человеку, не сомневаясь, что тот примет, накормит, выслушает и искренне попытается помочь. Крайнев полюбил ходить в гости и принимать родню у себя. Особенно он сдружился с младшим из Нестеровичей, Федором, директором кардиоцентра. Долгожданную старшую сестру Федор обожал. Крайнев искренне рассчитывал, что Федор, обвешанный дипломами, званиями и премиями, как новогодняя елка игрушками, поможет Насте с мединститутом, но вышло иначе. Однажды Настя объявила, что идет работать в кардиоцентр сиделкой. Крайнев пытался возражать, но Настя настояла. Виктор слишком любил жену, чтоб затевать по такому поводу скандал, поэтому вначале покорно мирился с ее ночными сменами, смертельной усталостью после дежурств. Нередко приходилось на руках нести ее в дом, и Настя засыпала, припав щекой к его теплому плечу. Крайнев надеялся, что Насте скоро надоест, она возьмется за ум и станет готовиться к экзаменам. Не тут-то было. Он решил поговорить с Федором. Шурин принял его в своем кабинете и терпеливо выслушал взволнованную речь родственника.

— Зачем ей диплом? — спросил, когда Крайнев умолк.

— Как? — изумился Крайнев.

— Диплом требуется человеку для подтверждения нескольких лет пребывания в стенах учебного заведения, — сказал Федор. — И только. Встречаются люди, наивно считающие диплом подтверждением квалификации. Если б ты знал, сколько я видел дипломированных врачей, ничего не знающих и не умеющих, которым руки надо поотрывать, чтоб не прикасались к больному! Они выбрали профессию для престижа и денег, а вовсе не затем, чтоб лечить!

— Кстати, о деньгах! — не удержался Крайнев. — Считаешь, зарплата сиделки лучше?

Федор открыл ящик и выложил на стол толстый конверт.

— Забирай! Настя отказывается.

Крайнев взял конверт, заглянул. Денег было много.

— За что? — спросил, кладя конверт на стол.

— За это! — Федор похлопал себя по груди. — Когда человек здоров, деньги для него — главное. Затем возникает реальная перспектива лечь под мрамор и оградку, и приходит горькое понимание: деньги — хлам.

— При чем здесь Настя?!

— Идем! — Федор встал из-за стола. — Халат накинь…

Они шагали длинными, сверкающими коридорами центра, время от времени Федор открывал дверь, они входили. Крайнев видел людей, опутанных трубками и проводами, недвижимых, с бледно-серыми лицами. Возле некоторых хлопотали люди в форме кардиоцентра, некоторые лежали в одиночестве, возле кого-то дежурили сиделки. В одной из них Крайнев узнал Настю, хотел подойти, но Федор остановил. Они вернулись в кабинет, сняли халаты, и секретарь директора принесла чай.

— Любая операция, самая сложная, — полдела, — сказал Федор, размешивая сахар ложечкой. — Видел, в каком состоянии люди? Их следует выходить, иначе труд хирургов насмарку.

— Настя — сиделка, а не медсестра! — напомнил Крайнев.

— С тех пор, как она работает в центре, у нас нулевая летальность. Ясно? — Федор швырнул ложечку на стол. — Даже в самых лучших кардиоцентрах имеются летальные случаи. Специфика. У кого меньше, у кого больше, но есть везде. У меня нет. Это противоречит медицинской практике, но факт. Ничего особенного Настя не делает. Сидит возле больных, разговаривает, гладит по лбу, и они поправляются. Быстро! Причем все больные чувствуют причину. Стоит Настю заменить — скандал! Это дар, у нас прабабушка так умела.

— Ты уработаешь ее до смерти!

— О чем ты! — обиделся Федор. — Гоню домой, не идет. Говорит: «Больные просят!»

— Она возле меня так сидела, — сказал Крайнев. — В январе сорок второго. Тоже гнал. Носом клевала, но не шла. На руках в постель относил.

— Чем болел? — заинтересовался Федор.

— Банальное воспаление легких. Зачем сиделка, когда есть антибиотик? Новейший, сильный.

— Что мне нравится в современных людях, — сказал Федор, — так это поголовная медицинская грамотность. Сами себе ставим диагноз, сами лечимся… Потом не знаем, как спасать. Новейший антибиотик рассчитан на подавление новейших возбудителей болезни. В сороковые годы их просто не существовало.

— В общем-то не помог, — согласился Крайнев.

— У тебя была ретроинфекция, смертельная для наших современников. Людей сегодня убивает простой дифтерит, а тут крупозное воспаление легких…

— Хочешь сказать?..

— Тебя спасла Настя. Ее любовь, самоотверженность, дар, который послал ей Господь.

— Пусть так! — не стал спорить Крайнев. — Но я не хочу, чтоб Настя умирала на работе. Она моя жена, я ее люблю.

— Можно подумать, я — нет! — рассердился Федор. — У человека может быть несколько жен, другой сестры не появится. У самого сердце болит. Поговорим с ней! Строго! Упорядочим график дежурств, исключим самые легкие случаи…

— И отпуск! — потребовал Крайнев. — Месяц!

— Неделю!

— Я обещал Насте море. Недели мало!

— Десять дней. Придется перенести ряд операций.

— По рукам! — согласился Крайнев.

— Возьми! — протянул Федор конверт. — Не беспокойся, добровольно дали. Можно сказать, силком всунули. У меня в центре поборы запрещены. Вам на отпуск.

— Ладно! — согласился Крайнев…

На дворе стоял ноябрь 2008-го, мировой финансовый кризис был в разгаре, в банке ни за что не отпустили бы Виктора в отпуск. Но незадолго до разговора с Федором состоялся еще один. Крайневу позвонил Нестерович и пригласил в центр. Однако в кабинете директора родственника не оказалось. Из-за стола встал незнакомый мужчина лет сорока пяти, среднего роста, с заметной военной выправкой. Лицо его показалось Виктору знакомым. В то же время он мог поклясться, что не видел этого человека раньше.

— Федор Семенович любезно предоставил нам кабинет, — объяснил незнакомец, поздоровавшись. — Присаживайтесь, Виктор Иванович! Давайте знакомиться! Моя фамилия Гаркавин, Василий Петрович.

— Воинское звание? — спросил Крайнев.

— Подполковник.

— Не бог весть…

— В нашей системе возможности карьерного роста скромнее, чем в армии, — объяснил Гаркавин. — К пенсии обещали полковника.

— Пронюхали об установке?

— Нечего нюхать — пол-Москвы знает. Скоро в газетах напишут.

— Зачем она вам?

— По большому счету незачем. Будущее открывается максимум на двадцать четыре часа, прошлое государству не интересно. Тем более что отправить в прошлое можно единственного человека. Вас. Однако нельзя позволить обладать таким устройством частному лицу. Стране не требуются новые олигархи. Со старыми не разобрались.

— Дюжий так просто отдал установку?

— Он получит государственный кредит для поддержания ликвидности банка. Значительный и на льготных условиях.

— Значит, я безработный! — вздохнул Крайнев.

— Одним из условий договора была выплата вам годовой заработной платы. Вперед. Деньги зачислены на ваш картсчет, проверьте.

— Рассчитываете, буду работать на вас?

— Рассчитываю! — признался Гаркавин.

— Зря.

— Работа не трудная. Всего лишь написать подробный отчет. С вашей уникальной памятью не составит труда.

— Это все?

— Да. Только нас интересуют мельчайшие подробности.

— Счас! — хмыкнул Крайнев.

— Взаимоотношения с противоположным полом можно опустить. Но детали перемещения в наше время человека из прошлого очень важны. Технические, — уточнил Гаркавин. — Кстати! — Он достал из кармана конверт. — Возьмите! Не годится, чтоб гражданин России жил по подложным документам.

Крайнев открыл конверт. В нем оказался российский паспорт на Настино имя, школьный аттестат и свидетельство о рождении. Фото в паспорте было Настино, на нужных страницах синели штампы о регистрации и о браке.

— Документы подлинные, — сказал Гаркавин. — Закон не нарушен. Гражданка Нестерович родилась на территории Российской Федерации, ее родители — граждане России.

— СССР!

— Российская Федерация — правопреемница СССР.

— Анкетные данные подлинные?

— В паспорте год рождения исправлен, свидетельство о рождении — настоящее. Дубликат. Архив Городского ЗАГСа пропал в войну, но областной успели вывезти.

— Молодая женщина 1923 года рождения, — саркастически заметил Крайнев. — Она очень обрадуется!

— Свидетельство о рождении редко используется в повседневной жизни, — возразил Гаркавин. — Обычно в делах о наследстве, когда нужно установить факт родства. Насколько мне известно, у Анастасии Семеновны таких проблем нет.

— Ладно! — сказал Крайнев, вставая. — Напишу!

На составление отчета ушла неделя. В банк ходить не было нужды, Настя пропадала на дежурствах, времени хватало. Виктор не заметил, как увлекся. Пережитое ярко встало перед глазами: люди, бои, раны, смерть… Он видел лица, слышал речь, обращенную к нему. Сам того не замечая, отвечал… Ему было радостно и горько одновременно. Дорогие ему люди остались в прошлом, а он здесь. У них война, смерть, холод и голод, а он сидит в тепле и сытости…

Закончив отчет, Крайнев отправил его электронной почтой по указанному адресу. Подполковник позвонил через день и попросил о встрече. В этот раз — в квартире Крайнева.

— Замечательный отчет! — похвалил Гаркавин, потирая воспаленные глаза. — Ночь читал! Все подробно, ни добавить — ни убавить. Пожалуйста, подпишите. И еще просьба. Расскажите о Саломатине.

— В отчете есть.

— Я имею в виду человеческие качества. Каким он был?

— Зачем вам?

— Нужно! — подполковник вдруг застенчиво улыбнулся. — Это мой дед.

«Вот на кого он похож!» — понял Виктор и кивнул.

С Гаркавиным в тот день они сидели долго.

— Как он погиб? — спросил Крайнев, закончив рассказ. — Дюжий говорил: был какой-то дурацкий приказ из Центрального штаба партизанского движения. Напасть на тылы вермахта. Без всякой нужды.

— Дюжий не прав. Бригада Саломатина получила секретное задание чрезвычайной важности. И выполнила.

— Какое задание?

— У меня нет доступа к этой информации.

— У вас? — не поверил Крайнев. — Какие могут быть секреты для вашего ведомства?

— В государственных архивах есть документы, закрытые с царских времен. Доступ к тем или иным делам строго регулируется. Простого желания узнать подробности о своем родственнике недостаточно для разрешения.

— Что может быть тайного в Отечественной войне?

— Не знаю! — Гаркавин забарабанил пальцами по столу. — Ясно одно: немцам дед насолил не по-детски. Что представляла собой партизанская бригада в то время? Максимум тысяча бойцов, обычно — в два-три раза меньше. Бывало — и сотня. Главной проблемой войны в немецком тылу было снабжение, особенно — оружием и боеприпасами. Самолетами через линию фронта много не навозишь. Поэтому командиры партизанских соединений осторожно наращивали их численность. Саломатин не исключение. Лучше иметь сотню боеспособных людей, чем тысячу голодных, разутых и без оружия. В любом случае партизан не ровня обычному солдату. Хуже вооружение, подготовка. Теперь представьте: для разгрома ничтожной с военной точки зрения боевой единицы немцы снимают с фронта моторизованную дивизию, батальон танков, авиационный полк… Плюс охранные подразделения.

— В немецких архивах документы сохранились?

— Операцию засекретили обе стороны, немцы свой архив уничтожили еще в войну. Остались косвенные упоминания. Операция «Валгалла». Любили они громкие названия. Не ясно, однако, так называлась карательная экспедиция против партизан или же нечто другое? Боюсь, не узнать. Спасибо, Виктор Иванович!

Гость встал, Крайнев тоже.

— Если я захочу вернуться в прошлое… — тихо спросил Крайнев. — Это возможно?

— Вы сильно рискуете.

— В первый раз рисковал больше. Ничего не знал, ничего не умел.

— Зато ваш бывший работодатель держал установку постоянно включенной. Вы могли вернуться в любой миг. Наша организация бюджетная, оплачивать неподъемные счета за электричество не сможет… Пять-десять минут в день, в заранее условленное время.

— Это не важно! — сказал Крайнев…

После разговора с Федором Крайнев купил две путевки в Эйлат, и они с Настей полетели в Израиль. Там светило солнце, плескались морские волны и росли пальмы. Они загорали, купались и смотрели достопримечательности. Настя, замученная работой, оттаяла и стала походить на девочку, некогда встреченную Крайневым на лесной дороге. Такой он любил ее вдвойне. Они съездили в Иерусалим, где посетили главные христианские святыни и накупили сувениров, честно пытались утонуть в рассоле Мертвого моря, любовались рыбками в океанариуме. Крайнев купил ожерелье и браслет из розовых кораллов, они удивительно шли к свежему загару Насти, она была в восторге и полдня крутилась у зеркала, отрываясь ненадолго, чтоб поцеловать мужа. Как некогда в 1942-м они все время были вместе. Только однажды Крайнев оставил жену. Накануне он сделал несколько звонков, говорил по-английски, а наутро, извинившись перед Настей, вызвал такси. Маленький автомобильчик с бывшим соотечественником за рулем привез его в другой город и высадил у белоснежного здания госпиталя. Виктор расплатился с таксистом, купил в соседней лавочке букет роз и вошел в здание. Приветливая администратор проводила его в палату. Здесь на койке лежала пожилая женщина, одетая в длинную ночную сорочку в мелкий горошек. Женщина спала. Крайнев присел и стал ждать. Прошло с полчаса, прежде чем женщина открыла глаза.

— Это ты? — спросила. — Или мне кажется?

— Я! — сказал Крайнев и неловко вложил розы в руки женщины. Она поднесла их к лицу.

— Пахнут! И колются. Не брежу. Знала, что не умру, не повидав тебя.

Крайнев наклонился и поцеловал ее руку. Слезинка выкатилась из глаза женщины и побежала по щеке.

— Ты все такой же: молодой, красивый, а я…

— Ты тоже красивая!

— Хоть бы сейчас не врал! — вздохнула женщина. — Пришел попрощаться?

— Сказать спасибо.

— За что?

— За сына и внуков.

— Ты видел их?

— На фотографии.

— В жизни они интересней! — Женщина заулыбалась. — Хочешь, познакомлю?

— Будет трудно объяснить, почему отец вдвое младше сына и ровесник внуков. Я не растил их, не помогал им, не жил их бедами и радостями.

— Здесь нет твоей вины.

— Они могут посчитать иначе. Сама подумай: жизнь у людей сложилась и течет по устоявшейся колее, и вдруг — на тебе! Неизвестно откуда взявшийся отец и дед! Сочтут сумасшедшим или, того хуже — жуликом.

— Трусишь?

Крайнев кивнул.

— Все мужики такие! — вздохнула женщина. — Воевать — орлы, а как в самом главном… К тому же ты не еврей. Нас слишком мало на земле, мы ценим каждого родственника. Сама им скажу. Как тебя зовут, по-настоящему?

— Виктор. Виктор Иванович. — Крайнев протянул визитку.

— Непривычно. Савелий мне нравился больше. Отдам. Пусть думают.

Некоторое время оба молчали.

— Ты давно в Израиле? — спросила женщина.

— Неделю.

— Один?

— С Настей.

— Как она?

— Освоилась. Работает сиделкой в кардиоцентре. У нас все хорошо.

— Кто б сомневался! — вздохнула женщина. — С тобой, да чтоб плохо? Дура я, дура! — Женщина заплакала. Крайнев наклонился и поцеловал ее в соленые щеки. — Ладно! — Она оттолкнула его. — Иди! Попрощался — и будет!

Крайнев встал.

— Постой! — Женщина приподнялась на кровати. — Я хочу, чтоб ты знал. Дни с тобой — самое светлое, что было в моей в жизни. Когда было трудно, я вспоминала их, и становилось легче. Спасибо! Пусть у вас сбудется, что не сбылось у нас! Благослови вас Бог!

Крайнев поклонился и вышел. В отель он вернулся к обеду и нашел Настю на пляже. Она загорала на лежаке, рядом сидел какой-то хлыщ и молол языком. Завидев Крайнева, хлыщ растворился, словно его и не было.

— Кто это? — спросил Крайнев.

— Не знаю! — пожала плечами Настя. — Пришел, сидит, болтает, но о чем — непонятно. Я не понимаю по-английски.

— Что тут понимать! — сердито сказал Крайнев. — Ежу ясно. Его счастье, что смылся.

— Видел Соню? — спросила Настя.

— Ты знаешь? — удивился Крайнев.

— Я не понимаю по-английски, — сказала Настя, — но слово «госпиталь» одинаково во всех языках. И фамилию «Гольдман» я не забыла. Как она?

— Умирает.

— От чего?

— От болезни, которую не умеют лечить. Старость. Ей за девяносто.

— Что она сказала?

— Пожелала нам счастья. И благословила.

— Она добрая, — сказала Настя. — Потому предпочла тебе мужа. Тот был больной и слабый, а ты сильный и мог за себя постоять.

— Это правда! — согласился Крайнев. — Я и сейчас такой. Увижу еще раз приставалу возле тебя, сделаю из него пляжный зонтик! Вкопаю в песок головою вниз…

Вечером в отеле Виктор с Настей танцевали, пили вино и смеялись над ужимками аниматора. В номере Крайнев наполнил ванну, усадил в нее Настю, выкупал, завернул в полотенце и отнес в постель. Она довольно жмурилась и позволяла ему делать с ней все, что он хочет.

— Что ты задумал? — спросила Настя, когда он, умиротворенный, притих рядом.

— О чем ты?

— О том! Ничего не делаешь просто так, я тебя знаю. Обещал показать мне море и показал. Попрощался с Соней… Носишь меня на руках и лелеешь, как до свадьбы не лелеял. Словно просишь прощенья. Куда собрался?

Крайнев понурился и сказал.

— Ну вот! — воскликнула Настя. — Я так и знала!

Слезы побежали у нее по щекам. Виктор виновато стал их отирать, бормоча нечто примирительно-ласковое.

— Притащил меня в будущее и бросаешь! — не унималась Настя.

— Это всего лишь миг! — убеждал Крайнев. — Ты же видела. Растворился — и появился снова.

— Это здесь миг! — не согласилась Настя. — Там — месяцы! Там война, стреляют, а ты всегда лезешь под пули…

— Меня нельзя убить, я из будущего.

— А это что! — Настя ткнула в шрам на его плече.

— Подумаешь, царапнуло!

— Если неуязвимый, почему ранило?

— Настя! — сказал Крайнев. — Там Саломатин, твой отец, Валентина Гавриловна, десятки других знакомых нам людей. Они сражаются, погибают, пребывают в голоде и холоде, а я загораю на курорте, в то время как могу им помочь. Когда в банке мне запретили перемещаться в прошлое, говорить было не о чем. Но теперь появилась возможность…

— Возьмешь меня с собой?

Крайнев покачал головой.

— Не разрешат.

— Тогда и тебя не пущу!

Они спорили чуть ли не до утра и уснули непримиренные. Следующий день был предпоследним в поездке, и они провели его на пляже, почти не разговаривая. Вечером, когда Крайнев тоскливо лежал на кровати, Настя вдруг подошла и прильнула к нему.

— Когда отправляешься?

— Не скоро, — сказал Крайнев. — Бюрократическая организация, пока все согласуют. Новый год встретим вместе.

— Да? — Настя заулыбалась и принялась его целовать. — Не обманываешь?

— Чтоб мне сгореть!

— Смотри! Обманешь, сама спалю!

— Я несгораемый! — сказал Виктор, расстегивая ее сарафан. — Уж нас душили-душили, стреляли-стреляли, а мы — вот! Живые и здоровые, веселые и счастливые…

Крайнев ошибся: перемещение отложили до марта. Проблема оказалась не только в бюрократии. Гаркавин отнесся к желанию Виктора чрезвычайно серьезно. Его заставили пройти полный курс подготовки. Учили не только стрелять из всех видов оружия, ставить и снимать мины, маскироваться на местности и организовывать засады, но и немецким речевым оборотам того времени, особенностям функционирования различных немецких учреждений на оккупированной территории, их непростым взаимоотношениям, методам борьбы с партизанами и многому другому. Как потом подсчитал Крайнев, с ним работало больше тридцати человек. Ему пришлось выезжать на полигоны, жить там неделями, что очень не нравилось Насте.

— Зачем все это? — спросил как-то Крайнев Гаркавина. — Ну ладно, немецкая форма, документы, речевые обороты. Но иерархия взаимоотношений между воинскими чинами? Я же не в шпионы…

— Ситуация может сложиться непредсказуемо, следует исключить любую случайность, — спокойно ответил подполковник. — Как руководитель операции я несу полную ответственность за вашу безопасность. Поэтому занимайтесь как следует! Неподготовленного человека на опасное дело я не пошлю.

Гаркавина поддержала Настя.

— Учись! — сказала сердито. — Пусть ты уезжаешь от меня, зато вернешься живой. Саломатин всегда знал, что делать, и внук у него такой же. Не ленись! Меня так учиться заставлял…

Под двойным напором Крайнев сдался и выпускные экзамены сдал на «удовлетворительно». Накануне решающего дня он посетил Федора.

— Вот! — сказал, протягивая конверт. — Здесь завещание и доверенность на депозитные счета в банках. На всякий случай… По закону Настя — единственная наследница, но с доверенностями проще.

— Когда вы настреляетесь?! — сказал Федор, бросая конверт в ящик стола. — Никто ведь не гонит!

Крайнев повернулся и пошел к двери.

— Погоди! — окликнул Федор. — Не волнуйся, Настю не оставим. Ты поосторожнее… Если встретишь отца с мамой, передай… — Федор запнулся. — Ты знаешь, что сказать.

Крайнев кивнул и вышел.

Глава 4

Когда Титу было девять лет, мать сказала ему:

— Тебе надо учиться, сынок! Землю ты не любишь…

В большой и работящей семье Фроловых Тит был младшеньким. Братья и сестры баловали его. Светловолосый, кудрявый, он с малых лет полюбил взбираться на коленки старших, обнимать и целовать их.

— Лижется, как теленок! — сердилась мать.

— Пусть! — смеялся отец. — Ласковое теля двух маток сосет.

Жизнь подтвердила пословицу. Старшие дети оберегали младшенького от тяжелого крестьянского труда. Мать ворчала, но дети не слушались. Тит получал от старших самые сладенькие кусочки, заботу и защиту, за что платил лаской. Все звали его «Титок». Прозвище закрепилось и осталось навсегда.

Мать велела учиться, Титок послушался. Это было легче, чем работать в поле или ухаживать за скотом. Учеба давалась легко, но Титок ленился сидеть за учебниками. На перемене пробегал глазами заданный параграф, домашние задания выполнял наспех. Удить рыбу в речке или собирать грибы было куда интереснее. Еще Титок любил кататься на санках и играть со сверстниками. Учительница хмурилась, но сердиться на синеглазого и улыбчивого мальчишку не могла. Титок услуживал ей, как мог: стремглав бросался мыть испачканную мелом тряпку, носил за учительницей учебники, честно докладывал о провинностях учеников. Его дразнили «подлизой» и «ябедой», но Титок не боялся: братья Фроловы могли поставить на место любого, задирать Титка мальчишки не смели.

Сельскую школу Титок окончил с отличием, отец посадил его в телегу и отвез в район — продолжать учебу. После революции и гражданской войны страна лежала в разрухе, время стояло голодное, но Титок не бедствовал. После революции Фроловым, как другим крестьянам, прирезали земли, семья не щадила себя в работе, потому и жила сытно. Отец привозил младшенькому в город муку, сало, масло, творог, наказывал учиться хорошо и делиться с товарищами и учителями. Титок делился, но только с учителями. Те принимали продукты охотно — учительский паек был скуден, а цены на базаре — неподъемными. Титок по-прежнему не обременял себя учебой, но его оценки в табеле были самыми лучшими. Школьные годы пролетели быстро, учителя рекомендовали способному ученику идти в институт. Туда принимали только рабочую молодежь, а из крестьянской — комсомольцев. Титок подал заявление и пригласил секретаря школьной организации на обед. Но хмурый и тощий сын сапожника отказался.

— Ты, Фролов, типичный мелкобуржуазный элемент, — сказал сердито. — Правильно товарищ Ленин писал о крестьянстве. Ты и в комсомол хочешь за взятку пролезть. Не получится!

— Я хочу быть передовым! — возразил Титок. — Почему вы меня отталкиваете? Я не виноват, что из крестьян!

— Ладно, — неохотно согласился секретарь. — Походи на собрания, послушай. Понравится, поручение дадим…

Титок стал ходить на комсомольские собрания, где тихонько сидел в заднем ряду и внимательно слушал. Его не привечали, но и не гнали. Титок скоро понял, что от него требуется. Как-то секретарь зачитал директиву из центра, в которой комсомольцев нацеливали на борьбу с пережитком прошлого — религией. Директива вызвала у школьных комсомольцев растерянность: в городе действовали пять церквей и одиннадцать синагог, мещане отличались исключительной религиозностью, а церковные праздники отмечали даже члены партии. Как с этим бороться, никто не знал. Титок попросил слова.

— Надо сделать транспаранты: «Долой опиум для народа!», «Бога нет!», «Молодежь выбирает науку!» — предложил он, — стать с ними возле церкви и петь наши революционные песни. Пусть видят!

Предложение приняли на «ура», в райкоме его утвердили, и комсомольцы принялись за дело. Шагающие к службе прихожане шарахались от комсомольцев, вопивших в отличие от церковного хора не в лад, но в храм шли. Зато инициативу заметили. В район приехали журналисты из областной газеты, сфотографировали передовиков и написали восторженный репортаж. Титка большинством голосов приняли в члены ленинского союза молодежи (сын сапожника голосовал «против») и дали направление в педагогический институт.

Для изучения Титок выбрал немецкий язык. Иностранный язык в деревенских школах не преподавали, и Титок всерьез рассчитывал, что, получив диплом, он останется в городе. Жить в деревне ему не хотелось. В городе не надо с рассвета до заката ковырять землю, здесь сытнее, уютнее и больше возможностей для умного человека. Правда, к родителям Титок ездить любил. Не только потому, что они наваливали ему полные сумки вкусной снеди, с которой в городе было не просто. Семья встречала его, как героя.

— Деды наши землю пахали, прадеды пахали, а сын будет ученый! — хвастал отец за столом.

— Это мамочка надоумила! — говорил Титок, обнимая мать.

— Ладно тебе! — отмахивалась та, но Титок видел: матери приятно.

Старшие братья и сестры, давно жившие своими семьями, в дни его приезда собирались в отцовской хате и жадно внимали городским новостям. Послушать приходили и соседи. Отец радушно ставил на стол четверть самогона, мать — миски с разносолами; начинался праздник.

— Учись, сынок! — кричал отец, захмелев. — О деньгах не думай! Прокормим! Советская власть хорошая, продразверстку отменила, крестьянина больше не ущемляет. Бедствуют только лодыри. У нас, смотри: кобыла с жеребенком, две коровы и телка, кабанчик, птица всякая. При царе так не жили…

В институте Титок учился старательно. Преподаватели здесь были из бывших, спрашивали строго и подношения не брали. Почти все сокурсники Титка жили впроголодь, подрабатывая кто как мог. Титок мог позволить себе этого не делать. Он, усвоив урок из школьных лет, делился с товарищами прислаными из дома едой и деньгами (в меру, конечно), те отвечали ему уважением. Комсомольские поручения Титок исполнял старательно. В активисты не лез, но на собраниях не отсиживался. Профессора и руководство института его хвалили. Все шло к тому, что по получении диплома студента-отличника оставят в вузе преподавателем, и Титок уже мысленно видел себя за профессорской кафедрой.

Беда случилась на последнем курсе. Титок получил письмо от сестры и, прочитав его, обомлел. Сестра, жившая с мужем в другой деревне, сообщала, что родителей раскулачили. Забрали добро, хату, а самих стариков и жившего с ними сына, в чем стояли, погрузили в теплушку и отправили в Сибирь. Сестра умоляла брата немедленно вмешаться, похлопотать, чтоб ошибку исправили, ведь они никакие не кулаки, батраков никогда не держали, а добро заработали собственным горбом. Сестра искренне считала, что раз Титок учится в городе, то ближе к начальству и сможет добиться справедливости.

Титок не был так наивен. Он читал газеты и знал установку партии на борьбу с кулачеством как классом. Глаза держал открытыми и видел, что творится. Как комсомолец, Титок выступал на собраниях, где гневно клеймил троцкистов и требовал сурового наказания. Но он не ожидал, что раскулачивание коснется его семьи. Родители действительно не держали батраков, разве что нанимали помощников в посевную и при сборе урожая. Желающих помочь было много. Фроловы щедро платили работникам и сытно кормили. Родители вообще были не жадными. Помогали соседям, одалживали односельчанам хлеб, коня… И вдруг такое!

Хлопотать Титок не пошел — испугался. Это могло навлечь беду. Комсомолец — и вдруг из раскулаченных! Он порвал письмо, отвечать сестре не стал. Она написала еще. Второе письмо Титок порвал, не читая. Учеба заканчивалась, надо было успеть получить диплом и хорошее распределение. О должности преподавателя в родном институте Титок уже не мечтал. Из этого города следовало уехать. Желательно, туда, где не хуже, но никто не знает о родственниках. Не вышло. Однажды Титок как обычно пришел на занятия и увидел на стене объявление — вечером комсомольское собрание. Повестка дня: «Персональное дело комсомольца Фролова Т. И.». Титок видел, как перешептываются его товарищи, как сторонятся его, и понял: для них он уже никто. Исключат из комсомола, после немедленно выгонят из института. Куда идти? В батраки? Или грузчики? Титок переборол страх и решил сражаться.

Собрание началось как Титок и предполагал. Секретарь комитета комсомола сообщил о раскулачивании семьи Фроловых и попросил присутствующих высказаться по существу. Титок немедленно вскочил:

— Можно мне?

— Тебя мы выслушаем позже! — оборвал секретарь.

— Почему мне затыкают рот? — возмутился Титок. — Я пока комсомолец!

Секретарь растерялся. Титок нагло вышел к трибуне.

— То, что вы слышали, не вся правда! — сказал он. — Я давно порвал со своими родителями-эксплуататорами. Отрекся от них!

Зал недоверчиво загудел.

— Я год, как не езжу в деревню! — продолжил Титок. (Это было правдой, но Титок просто готовился к государственным экзаменам.) — К тому же, товарищи, вы меня знаете. Я живу с вами в одном общежитии, мы вместе учимся, делим кусок хлеба, участвуем в одних мероприятиях. Разве я когда-нибудь призывал щадить врагов? Отказывался от поручений? Якшался с мелкобуржуазными элементами? Я не виноват, что у меня такие родители! Товарищ Сталин сказал: «Сын за отца не отвечает!» Или вы не согласны с товарищем Сталиным?!

Зал растерянно умолк.

— Ты знал, что родители раскулачены? — спросил секретарь.

— Знал! — признался Титок.

— Почему не сообщил в комитет комсомола?

— Стыдно было! — повесил голову Титок.

Позже Титок не раз укорял себя за это признание. Избранную линию защиты следовало гнуть до конца. Титок просто испугался. В своем неуемном стремлении спасти родственников сестра могла написать в инстанции, и в тех письмах упомянуть о брате.

Собрание зашумело. Люди почувствовали, что Титок врет, но выступать против товарища Сталина никому не хотелось. Титка осуждали за малодушие, которое он проявил, скрыв факт раскулачивания. И наказали его жестоко: выговор с занесением в учетную карточку — самая суровая мера перед исключением из комсомола. В институте Титка оставили, но о светлом будущем следовало забыть. Его блестящие ответы на государственных экзаменах комиссия оценила лишь «удовлетворительно», всем было понятно, почему. Распределение Титок получил в родной район.

Поначалу Титок не слишком огорчился. Районный центр, где он окончил школу, был не маленьким, здесь работали четыре школы и библиотека, кинотеатры, магазины, по выходным в парке играла музыка и танцевала молодежь. Но ему пришлось разочароваться.

— В городе нет вакансий преподавателей иностранного языка! — сообщил заведующий отделом народного образования по фамилии Абрамсон.

— Вы посылали заявку на специалиста! — удивился Титок.

— Правильно. Вы давно не были в родных местах, товарищ Фролов, — сказал Абрамсон. — Пока вы учились, в районе построили торфяной завод. Рабочий поселок, большая школа. Директор, товарищ Нудельман, хочет, чтоб детей в поселке учили по-современному, районо пошло навстречу. Вам там понравится. Завод предоставляет бесплатную квартиру, хороший паек…

Бесплатная квартира оказалась комнатой в бараке для семейных, а паек — правом обедать в заводской столовой. Для разработки торфяных залежей в поселок съехался пестрый люд. Днем рабочие размывали торф, заполняли им формы; высушенные брикеты, похожие на маленькие буханки хлеба, везли по узкоколейке на электростанцию, где их сжигали в топках для получения электричества. Вечерами в семейном общежитии было шумно. Рабочие пили, ругались с женами, дня не проходило, чтоб во дворе не кипела драка. Титок запирался в своей комнате и, лежа на койке, тоскливо смотрел в потолок. Детки у рабочих были похожи на родителей: учиться не хотели, грубили учителям, хулиганили. Титок их не любил, дети платили ему взаимностью. Откуда они проведали его детское прозвище, было не ясно, но за глаза даже взрослые звали учителя «Титок». Фролов с ужасом думал о будущем. Следовало, кровь из носу, перебираться в райцентр. Титок принялся обхаживать Абрамсона. Приезжая в район, заносил ему то медку, то ветчины, то ягод с грибами. На подношения денег не жалел. Абрамсон принимал подарки благосклонно, но ничего конкретного не обещал. Титок знал, что из трех учителей немецкого в городе двое преклонного возраста, один постоянно болеет. Однажды пожилой учитель слег и уже не поднялся. Титок немедленно полетел в районо.

— Эту вакансию займет молодой специалист, товарищ Рабкина! — огорошил его Абрамсон. — Она как раз заканчивает институт.

— Почему не я? — обиделся Титок. — У меня опыт работы, пусть Рабкина едет в поселок!

— Учителя в районе должны быть самыми лучшими, — сказал Абрамсон. — Рабкина отличница и прекрасно говорит по-немецки. Я ее с детства знаю. У вас произношение хромает.

— А может, фамилия не та? — спросил Титок.

— Что вы хотите сказать?! — побагровел Абрамсон.

— Был бы я Гершензон или Кацман, местечко бы нашлось!

— Вы забываетесь!

— Да ну! — Титок вспомнил комсомольское прошлое. — Развели здесь кумовство и родство! У советской власти все национальности равны. Буду жаловаться!

— Не советую! — Абрамсон встал из-за стола. — Если вы забыли о своих раскулаченных родителях, то мы помним!

Титок бешено глянул на ненавистного еврея, ничего не сказал и вышел.

Надежда на лучшую жизнь рухнула. Следовало приспосабливаться к той, которая имелась, и Титок, погоревав недолго, этим занялся. Он женился. Невест в Торфяном Заводе хватало. Парней призывали в армию, другие уезжали на заработки, девушки оставались. На холостого учителя поглядывали с интересом. Невысокий, рано начавший лысеть Титок не считался красавцем. Зато имел высшее образование, ходил в костюме и галстуке, чем выгодно отличался от грязных и пьяных рабочих. Хотя он так же чавкал за едой и сморкался двумя пальцами, но не пил, не курил и не ругался матом. В поселке единодушно считали его интеллигентом.

Титку нравилась Аня, секретарь Нудельмана. Высокая стройная брюнетка с медовыми глазами, она приковывала мужские взгляды, впрочем, без взаимности. Мужчины для Ани не существовали: никто в поселке не мог похвалиться, что хотя бы проводил недотрогу до дому. Поговаривали, что Аня у Нудельмана не просто секретарша. Директор, пузатый, страшненький еврей с тонкими ножками и вывороченными влажными губами, жил с семьей здесь же, в большом красивом особняке. У него было четверо детей и рано располневшая жена с усиками, как у мушкетера. Вечерами Нудельман нередко задерживался в конторе допоздна, Аня — тоже. Чем они занимались в кабинете директора, не знал никто, но кумушки судачили. Аня одевалась лучше всех в поселке, на зарплату секретарши таких обнов было не купить, что только усиливало подозрения. Титок сплетням не верил. Чтоб такая красавица да со страшилищем Нудельманом? У Титка замирало сердце, когда он видел Аню, она же его не замечала. Титок понимал, что с зарплатой школьного учителя претендовать на такую девушку невозможно, и смирился. Выбор его удивил поселок. Титок женился на разведенке, старше его лет на пять. Маруся была приземистой и некрасивой, зато у нее имелся собственный дом с большим участком, в сарае блеяли козы и квохтали куры. Свадьбу играть не стали, все-таки у невесты это был второй брак, регистрировать его в ЗАГСе Титок тоже не стал. В ту пору это мало кто делал, советская власть признавала фактические браки, так что молодая не возражала. Титок собрал небогатые пожитки и перебрался к Марусе.

Получив в мужья интеллигента, Маруся расцвела. Она не могла иметь детей, из-за чего от нее ушел муж, это знал весь поселок. Повторное замужество представлялось невозможным. В свои тридцать Маруся считалась старухой, к тому же бездетной. Она смирилась с ролью бобылки, и вдруг такой человек обратил на нее внимание! В счастье трудно было поверить, но Титок не пожалел ласковых слов. Маруся мгновенно влюбилась. Мужа она обожала. Лелеяла, как ребенка, которым ее обделила судьба: вкусно кормила, красиво одевала, оберегала от тяжелой работы. Титок не пахал огород, как это делали другие мужчины в поселке, не ухаживал за скотиной и не косил траву козам. Всем занималась Маруся. Нанимала людей, сажала картошку, покупала сено и выпасала коз. В поселке Титка не осуждали. В представлении людей интеллигент не должен копаться в земле, иначе зачем учиться? Над учителем математики, гонявшим коз на луг, посмеивались. Поселок единодушно считал, что Титок женился по расчету, что только добавляло уважения учителю немецкого. В Торфяном Заводе ценили богатство и не придавали значения чувствам. Ту же Аню, которую молва связывала с директором, не столько осуждали, сколько завидовали ей.

Марусинами заботами Титок округлился, обрел важную походку и горделивый вид. На работу и домой шагал степенно. Прохожие с ним здоровались, Титок кивал в ответ. С Марусей они жили замкнуто: в гости не ходили, гостей не принимали. У Маруси родни не было (родители умерли), а Титок со своей не знался. Он боялся показаться на глаза братьям и сестрам, поэтому с облегчением узнал, что они уехали в Донбасс. Туда, на шахты, бежали многие. Стране требовалось много угля, прошлым шахтеров в Донбассе не интересовались.

Война грянула неожиданно. Разумеется, Титок читал газеты, слушал радио (это было главным его занятием), но не предполагал, что все случится так вдруг. В первый же день поселковые комсомольцы побежали в военкомат, Титок и не подумал. Во-первых, из комсомола он тихо выбыл по возрасту, во-вторых, сама мысль бросить спокойную, размеренную жизнь и идти на войну ему не нравилась. Комсомольцев военкомат отослал обратно (Титок втайне злорадствовал), только спустя неделю их все же призвали. До Титка очередь не дошла. Потом в районе появились немцы. В Торфяной Завод они не заезжали, хозяйничали в районе. Оттуда доходили противоречивые слухи. Одни утверждали, что немцы безжалостно расправляются с коммунистами и евреями, другие — что толковых людей немцы привечают и ставят на высокие посты. Титок неделю думал, затем велел Марусе собрать гостинец, попросил у соседа коня с телегой и поехал в район. К его удивлению, при въезде в город его никто не остановил, и Титок завернул к приятелю-учителю. Тот выглядел испуганным, но гостинец, а вместе с ним и Титка, принял. Они выпили самогона, закусили яичницей с салом, приятель разговорился. Он сообщил, что немцы обустраиваются в районе всерьез, если верить их газетам, советской власти пришел конец, не сегодня-завтра Москва падет. Титок получил подтверждение всем слухам. Бухгалтер комунхоза Шингарев стал бургомистром, начальником полиции немцы поставили изгнанного из партии за пьянство и страсть к женщинам бывшего милиционера. Титок знал обоих. Шингарев был тихим и незаметным человечишкой, похожим на вечно дрожащую мышку. Бывший милиционер работал грузчиком, его мятое лицо сильно пьющего человека вызывало брезгливость. И такие люди стали начальниками! Приятель сообщил также, что евреев, коих в городе было множество, немцы расстреляли.

— Всех? — удивился Титок.

— Всех! — подтвердил приятель. — Мужчин, женщин, детей. Полдня через город гнали. За городом выкопали ров, загнали туда… Никто не убежал!

«Нудельман-то успел! — подумал Титок, — Забрал семью и уехал». Но приятелю Титок ничего не сказал. Он сидел у окна и внезапно увидел мальчика с девочкой лет четырех-пяти. Оборванные, чумазые, они подошли к забору и стали просительно заглядывать в окно.

— Кто это?

Приятель приподнялся на стуле и трясущейся рукой потянулся к занавеске.

— Еврейчики! Родители перед расстрелом их спрятали, сами погибли, дети вылезли и побираются. Кое-кто подает… Люди боятся: немцы за помощь евреям расстреливают. Никто не берет их к себе, дети ночуют в стогах. Сил нет смотреть, как мучаются, но как помочь?

Титок взял со стола два ломтя хлеба и встал.

— Ты что?! — испугался приятель. — Только не здесь! Увидят — смерть!

— Спасибо за хлеб-соль! — сказал Титок и вышел.

За воротами он отдал хлеб детям. Те жадно схватили ломти и, давясь, стали жевать. Титок отвязал повод лошади от забора и показал детям на телегу. Те радостно забрались. Титок сел сам и стегнул коня вожжой.

У здания бывшего райкома партии, теперь немецкой комендатуры, стоял часовой.

— Мне нужно видеть господина коменданта! — сказал Титок по-немецки. — Очень важное дело.

Часовой окликнул пробегавшего мимо солдата, тот шмыгнул в здание, спустя некоторое время на улицу вышел высокий, грузный офицер в мундире мышиного цвета. В правой руке он держал зубочистку, которой энергично ковырялся во рту.

— У кого тут важное дело?

— У меня, господин комендант! — подобострастно поклонился Титок. Он снял с телеги мальчика с девочкой и поставил их перед немцем. — Это еврейские дети, прятались от властей.

— Хорошо говорите по-немецки! — сказал комендант, выплевывая зубочистку. — Фольксдойч?

— Русский, учитель немецкого.

— Уверены, что это еврейчики?

— Абсолютно!

Немец достал из кобуры пистолет и выстрелил в девочку. Она легла на землю, как ворох тряпья. Мальчик, прежде чем упасть, недоуменно посмотрел на Титка.

— Заходите! — сказал комендант, пряча пистолет в кобуру. — Часовой присмотрит за конем…

— Вы слишком медлили! — сказал комендант после того, как Титок изложил просьбу. — У меня есть бургомистр и начальник полиции, сформирована управа. Это не означает, что рейх отказывается от ваших услуг, — усмехнулся немец, заметив, как вытянулось лицо просителя. — Населенный пункт, где вы проживаете, представляет интерес. Нужно в ближайшие дни возобновить работу торфяного завода, а прежде — утвердить в поселке и вокруг него новый порядок. Для начала — создать полицию. Найдите преданных и решительных людей, они принесут присягу фюреру, после чего получат оружие и полномочия. Возьметесь?

— Что я могу обещать людям? — спросил Титок.

— Все, что угодно! Они будут получать жалованье, форму, продукты, лекарства. Мы не большевики! Рейх щедро вознаграждает тех, кто служит ему…

Обратной дорогой Титок обдумывал предложение коменданта и ко времени приезда в поселок все решил. Достав из погреба четверть самогона, он направился по намеченному адресу. В Торфяном Заводе и окрестных селах хорошо знали семейство Коновальчуков. Это был целый клан: три брата, их подросшие дети — десяток наглых и решительных мужиков. Коновальчуки не работали на заводе. По их мнению, горбатиться на советскую власть за нищенскую плату пристало лишь трусам и недоумкам. Чтоб не попасть под статью о тунеядстве, Коновальчуки где-то числились: кто сторожем, кто возчиком, но основным занятием клана было браконьерство. Лес, росший вокруг поселка, Коновальчуки знали как родной дом. Добываемая в нем дичь, как и рыба, выловленная сетями в прилегающих озерах, шла на пропитание семьи, излишки продавались. Лес Коновальчуки считали своей вотчиной, конкурентов, вздумавших посягнуть на доход клана, жестоко избивали. Об этом знали, охотников связываться с лихой семейкой находилось мало. Коновальчуки были головной болью милиции, время от времени кого-нибудь из них ловили с поличным, но советская власть, беспощадно уничтожавшая врагов народа, был гуманна к браконьерам: очередной Коновальчук получал год-два отсидки и по возвращении домой принимался за старое. Дома Коновальчуков стояли на окраине, рядышком, похожие, как близнецы: рубленые пятистенки за высокими заборами.

Старший из Коновальчуков, выслушав Титка, позвал братьев и попросил повторить для них.

— Словом, станем здесь хозяевами! — сказал он, когда Титок умолк.

— Начальником буду я! — напомнил Титок.

— Это пожалуйста! — согласился Коновальчук. — Ты, Тит Игнатьевич, человек правильный, кому, как не тебе, начальником? Ученый, по-немецки знаешь. Давай свой самогон!..

Назавтра Титок отвел Коновальчуков в район. Клан дружно произнес присягу фюреру, получил оружие (винтовки Коновальчуки выбирали тщательно), после чего отправился служить рейху.

— Первым делом очистить территорию от большевиков и евреев! — напутствовал Титка комендант.

У Коновальчуков было другое представление о начале. По приезде в поселок они направились к дому Глашки. При советской власти та заведовала поселковым магазином. Услыхав о войне, люди кинулись скупать керосин, мыло, соль и спички, Глашка мигом продала товар, но, как скоро выяснилось, не весь. Большую часть припрятала в сарае и теперь ломила за дефицит несусветную цену. Коновальчуки деловито сбили с сарая замок и принялись грузить на телеги коробки и бидоны.

— Что вы делаете? — завопила Глашка, выскакивая из дому. — Бандиты! Воры! Креста на вас нет! Жаловаться буду!

Старший Коновальчук двинул Глашку прикладом в живот, та задохнулась и упала.

— Утихни, спекулянтка! — сказал Коновальчук, вешая винтовку на плечо. — Жаловаться она будет! Кому? Мы теперь власть! Вздумаешь дальше орать — расстреляем!

Конфискованное у Глашки добро Коновальчуки честно поделили, выделив солидный кусок начальнику.

— Немцы требуют ловить большевиков! — напомнил Титок, принимая мешок.

— Не беспокойся, Игнатьич! — сказал старший Коновальчук. — В лесу неделю красноармейцы живут, пятеро. Окруженцы, с винтовками. Мы их не трогали, поскольку оружие у них. Теперь наша сила. В Заболотье учительница жидка прячет… Завтра утречком всех приведем…

Коновальчук оказался человеком слова. Когда понурые задержанные предстали перед Титком, среди них он с радостью узнал Абрамсона.

— Похвально! — сказал комендант, рассмотрев задержанных. — Быстро работаете, Фролов! Заслуживаете награды.

— Можно я расстреляю этого? — спросил Титок, указывая на Абрамсона.

— Пожалуйста! — улыбнулся комендант. — Впредь не спрашивайте! Это ваш долг…

Пленных красноармейцев немцы забрали в лагерь, Абрамсона и учительницу отвели за город. Вскинув винтовку, Титок с наслаждением смотрел, как бледнеет лицо ранее грозного заведующего районо.

— Что, жидок? — сказал Титок. — Будешь теперь говорить о произношении?

— Можно подумать, вы б не устраивали своих! — ответил Абрамсон.

— Ты это ты, а я это я! — сказал Титок, спуская курок…

Обратно в поселок Титок вернулся с большим чемоданом. Комендант позволил ему выбрать среди вороха изъятых у евреев вещей что пожелает. Однако к Марусе Титок не пошел, отправился к Ане.

— У тебя ключи от дома Нудельмана? — спросил с порога.

Аня испуганно кивнула. В поселке знали о подвигах подчиненных Титка.

— Идем, откроешь!

Семейство Нудельманов убегало в спешке. Титок нашел в буфете посуду, в шкафу — одежду. Титок никогда ранее не бывал в доме директора и был поражен богатством обстановки: кожаный диван, резные шкафы, двуспальная железная кровать с никелированными шарами. В доме не заметно было следов поспешного бегства: везде чисто, аккуратно.

— Ты прибирала? — спросил Титок.

Аня кивнула.

— Не надоело работать на жидов?

Аня смотрела недоуменно. Титок бросил чемодан на диван, открыл и стал развешивать на спинке шелковые платья, юбки, блузки, поверх всего выложил шубку из песца.

— Нравится?

Глаза Ани горели.

— Тебе! — подтвердил Титок. — Как и этот дом, и все, что в нем имеется. Будешь хозяйкой. Но не для уборки-готовки. Наймем домработницу.

— У вас есть жена! — напомнила Аня.

— Я в разводе! — ответил Титок. — С сегодняшнего дня…

Два военных года пролетели, как миг. При содействии Коновальчуков Титок быстро наладил работу завода. Запуганные жители поселка работали за гроши и не смели роптать. Имущество колхозов было роздано крестьянам, но взамен немцы потребовали поставок. Размер их рос год от года, крестьяне хмурились, но роптать не смели: Коновальчуки и сформированные с их помощью полицейские части были скоры на расправу. Местные комсомольцы попытались организовать партизанский отряд. Воевать не умели: достали несколько двустволок, отрыли в лесу землянки и жили в них, не выставив часовых. Коновальчуки мигом выследили горе-партизан, нагрянули на рассвете и отвели в район. Там мальчишек повесили, их дома Коновальчуки сожгли, предварительно ограбив до нитки.

Клан Коновальчуков быстро богател, а вместе с ними — и Титок. Полиция брала с крестьян больше, чем требовали немцы, разница шла новым начальникам. Титок держал домработницу и кухарку (Аня выбрала их лично), не садился обедать без бутылки на столе, мясо ел каждый день и помногу. Теперь он не жалел, что опоздал к раздаче портфелей. В районе, под немцами, было не так сытно. В Торфяном Заводе он считался хозяином жизни и смерти тысяч людей, его боялись, ему угождали, на него опасались косо глянуть. Ночами Аня обнимала его горячо и, угождая мужу, постоянно что-то придумывала. Титок захлебывался от страсти. Огорчало одно: детей не получалось. Поначалу Титок утешал себя, что нужно время, но прошло два года — и ничего. Он решил поговорить с женой. Аня разговора как-то сразу испугалась и отвела глаза, Титок, заметив, стал наседать.

— У меня был аборт… — выдавила Аня.

— Аборт?! — задохнулся Титок. — От кого?

— Директор…

Титок онемел. Сплетни оказались правдой. Его жена, красавица и недотрога Аня, на которую он едва не молился, на самом деле с Нудельманом… Поганым жидом!.. Титок мог понять, случись у Ани любовь с кем-нибудь из парней поселка: красивых и статных среди них хватало. В конце концов, он брал ее не девственницей. Но жить со старой обезьяной Нудельманом из-за денег (из-за чего ж еще?)… Получается, ему достались жидовские объедки?..

— Курва!.. Блядь!.. Убью!.. — Титок остервенело хлестал жену по щекам, потом стал месить кулаками. Точно убил бы, но Аня вырвалась и в одной рубашке убежала в ночь. Преследовать ее Титок не стал. Собрал и выбросил за порог Анины вещи, запер дверь. После чего напился.

Семейная жизнь кончилась, а вместе с ней — и спокойные времена. В прилегающем к поселку лесу появились партизаны. Это были не местные комсомольцы. Еще на пути к лесу партизаны разгромили гарнизон в соседнем районе, в течение двух недель подстрелили десяток полицейских Титка. Встревоженные немцы прислали в помощь полицейскую роту, несколько дней учили обленившихся подчиненных Титка тактике антипартизанских действий. Наука пригодилась. Темной ночью партизаны пошли на поселок, но их вовремя заметили. Разгорелся жестокий бой. На помощь прибыли полицейские из соседних деревень, совместными усилиями удалось загнать партизан обратно. В ночном бою погибли трое Коновальчуков, в том числе самый старший из братьев. Титок почувствовал, что осиротел. Его прежнее благополучие держалось на Коновальчуках, особенно старшем, самом умном и решительном. Это они все делали и руководили, Титок только надувал щеки. Теперь предстояло самому. Титок этого боялся, но еще больше — смерти, заглянувшей ему в глаза. В ночном бою возле него свистели пули, рядом падали и умирали люди. Ему вновь захотелось в большой город. Там немецкий гарнизон, укрепления, твердая власть… Решение нашлось быстро. В сентябре Титку исполнялось тридцать пять, удобный повод. Комендант и районное начальство охотно согласилось приехать в гости к лучшему начальнику местной полиции. Потрепанные в бою партизаны сидели в лесу и помирали с голоду. Кого бояться?

Гостей следовало ублажить, и Титок прыгнул выше головы. Полицейские неистовствовали. Из окрестных деревень везли поросят, кур, яйца, масло… Часть продуктов предназначалась для гостинцев — в районе с питанием было неважно. В актовом зале правления завода сбили длинные столы, накрыли их конфискованным у крестьян полотном. Накануне долгожданного дня поварихи не спали. Да и Титок едва прикорнул, напряженно размышляя, не упустил ли чего.

Немцы ожидались к обеду, но с рассветом Титок был на ногах. Проверял, пробовал, отдавал распоряжения… За хлопотами едва не прозевал, как к заводскому правлению подъехали мотоцикл и крытый брезентом грузовик. Выскочил наружу. Два немца в шинелях и с овальными бляхами на груди спрыгнули на утрамбованный полицейскими сапогами плац.

— Герр Фролов? — спросил тот, что был повыше.

Титок испуганно кивнул.

— Фельфебель Штирлиц, охранная дивизия. Ожидаете гостей?

Титок, холодея, подтвердил.

— Нам поручено охранять господина коменданта.

Титок обрадовался и обиделся одновременно. С одной стороны, ответственность за гостей лежала теперь на немцах, с другой — получалось, что ему не слишком доверяют.

— Где будут построены полицейские? — спросил фельдфебель, не обратив внимания на его терзания.

— Построены? — удивился Титок.

— Господин комендант наверняка пожелает обратиться к полицейским с напутственным словом, — пояснил немец. — Следует к его приезду собрать личный состав. Весь. Мы заменим ваших людей на постах и будем охранять поселок, пока мероприятие не закончится.

Титок заулыбался: ситуация прояснилась. Чертовски умный народ немцы! Все предусмотрели! В самом деле, кто будет обороняться от партизан, вздумай он по собственной инициативе собрать подчиненных? А собрать надо. Коменданту будет приятно, он сможет лично убедиться в исправном состоянии полицейской части.

Титок подозвал подчиненных и отдал распоряжение. Четыре немца с ручными пулеметами выпрыгнули из кузова грузовика. Один из немцев был гигантом, шинель была ему явно мала и не закрывала даже колен. Титок повел их занимать огневые точки. Два пулеметчика расположились в угловых комнатах правления, другие заняли дома по краям плаца. Титок дал полицейского в сопровождение унтеру, тот прыгнул в коляску мотоцикла, немцы укатили менять посты. Титок только выговорил право оставить полицейских на главной дороге, фельдфебель согласился.

— Герр комендант будет доволен. Здесь зона действия полиции. Герр комендант не знает о нашем приезде, так распорядились в округе. Мы будем незаметны.

Титок на радостях предложил фельдфебелю выпить и закусить, но немец отказался.

— Потом, герр Фролов… — сказал туманно.

За час до обеда полицейская рота стояла на плацу. В вычищенных мундирах, надраенных сапогах полицейские маялись под не по-осеннему щедрым солнцем, но отлучиться не смели. Титок бросал на подчиненных грозные взгляды, затем бежал в зал, где ждал гостей щедро уставленный блюдами и бутылками стол, — проверить, не утащили ли чего. Он совсем истомился, когда на дороге показался всадник — нарочный, выставленный на главной дороге.

— Едут!

Титок приосанился и побежал к дороге. Через несколько минут на ней показались брички. В первой важно сидел комендант. Едва он ступил на землю, как Титок подлетел с рапортом.

— Герр комендант! Полицейский гарнизон Торфяного Завода по случаю вашего прибытия построен!

— Зачем? — удивился комендант. — Я ж на именины… Впрочем, если собрали…

Комендант и сопровождавшие его офицеры, начальник районной полиции и бургомистр стали напротив замерших полицейских. Титок пристроился слева от немца.

— Бравые вояки! — заметил комендант, разглядывая вытянувшихся полицейских. — Я знал, герр Фролов…

Договорить немец не успел. Пулеметная очередь, затем другая, третья разодрали воздух. Титок с изумлением увидел, как кулями валятся на землю прошитые пулями полицейские, в следующее мгновение что-то тяжелое упало на него, и Титок оказался на земле. На короткое время он потерял сознание, а когда очнулся, больше не стреляли. Титок лежал лицом вниз, сверху примостился некто тяжелый, вокруг ходили люди. Разговаривали по-русски. Титок пытался посмотреть хотя бы глазком, не получилось. Дышать было тяжело, но Титок решил терпеть. Пусть нападавшие уйдут, потом он выберется.

Не получилось. Тяжесть, давившая его, вдруг исчезла, и Титок получил ощутимый пинок в бок. Не удержавшись, вскрикнул.

— Дядя Саша! — раздался сверху звонкий голос. — Этот живой!

Неведомая сила подняла Титка и поставила на ноги. Рядом валялся убитый комендант, это его труп придавил Титка к земле. Титок скосил взгляд и увидел того самого немца в короткой шинели. Он держал Титка за ворот и смотрел недовольно.

— Надо же! Прямо в них целил! — сказал гигант, выпуская ворот. — Живучий, сука!

— Отведу его к Саломатину! — сказал подросток с винтовкой, тот самый, что обнаружил Титка.

Гигант пожал плечами, и подросток ткнул стволом винтовки пленного:

— Пошел!

Они пересекли плац и зашли в правление. Дорогой Титок успел осмотреться. Плац был завален трупами полицейских и немцев. Они лежали кучами и порознь. Некоторые в отдалении. Эти, видимо, пытались убежать, но пули догнали. Титок вспомнил, что сам помогал расставлять пулеметчиков и едва не застонал от досады. Сомнений не было: немцы на мотоцикле и в грузовике оказались переодетыми партизанами, Титка провели, как дитя. Теперь партизаны ходили по плацу, переворачивали трупы, разыскивая живых, раненых добивали штыками и прикладами. Некоторые стаскивали с убитых сапоги. Титок прошел мимо распахнутой двери в актовый зал. Любовно накрытые им столы, успели разгромить. Забегавшие в зал партизаны хватали с блюд куски и, жуя на ходу, убегали. Другие сидели на стульях и ели не спеша. Никто не пил, даже бутылок на столах не было видно.

Подросток отвел Титка в бывший кабинет Нудельмана, два года назад занятый начальником полиции. Теперь в кабинете хозяйничали другие. Оба переодетых немцами партизана, фельдфебель и унтер, сидели за столом. Причем маленький унтер занимал главное место, а высокий фельдфебель пристроился сбоку. На вошедших они не обратили внимания.

— Нам не хватает повозок! — сердито говорил унтер. — В конюшне только три, еще десяток по поселку соберем. Только для раненых! Здесь оружие, патроны, продовольствие…

— Грузовик! — возражал фельдфебель.

— Не пройдет лесными дорогами. Узкие, в ямах… К тому же шум мотора далеко слышно, а мы ночью двинемся. Придется бросить…

Подросток у дверей неловко стукнул прикладом о пол. Переодетые партизаны замолчали и уставились на гостей.

— Зачем его притащил? — сердито спросил лже-унтер. — Шлепнул бы во дворе!

— Погоди! — Лже-фельдфебель встал и подошел к Титку. — Сам герр Фролов! Ты-то нам и нужен. Жить хочешь?

Титок закивал.

— Какая жизнь, Савелий! — донеслось от стола. — Ты что?

— Сам говорил про повозки! — ответил тот, кого назвали Савелием. — Вот герр Фролов нам их и доставит.

— Как?

— Позвонит по телефону в полицейские гарнизоны и велит пригнать.

— А ведь точно! — согласился лже-унтер. — Звони, гнида!

Титок на негнущихся ногах подошел к аппарату и крутанул ручку. На другом конце провода отозвались сразу.

— Что там за стрельба у вас? — спросили недовольно.

— Салют! — сказал Титок. — Не знал?

— Молодец! — прошептал лже-фельдфебель Титку и заговорщицки подмигнул.

— Это вы, господин начальник?! — стушевались на другом конце провода.

— Я! Немедленно соберите подводы — все, что есть, и гоните в Торфяной Завод. Из Заболотья тоже пусть гонят.

— Понял, господин начальник! Сей же час!..

Титок положил трубку и вопросительно посмотрел на партизан.

— Я б не отпускал! — с сомнением сказал маленький.

— Обещали! — возразил высокий. — Пусть идет! Не заживется! Думаешь, немцы его приласкают?

— Точно! — улыбнулся маленький. — К стенке поставят, как пить дать. Коменданта с офицерами угробил. Петька! Отведи гниду домой, не то наши пристукнут.

Титок вновь вышел во двор и под конвоем Петьки побрел по улице. Идти предстояло недалеко — бывший дом Нудельмана был в ста шагах от правления. «Надо бежать! — размышлял Титок дорогой. — Как только уйдут партизаны. Они правы: немцы меня не помилуют. Выправлю нужные документы — и подальше! Деньги есть…»

Петька подвел его к крыльцу и отступил на шаг.

— Сымай сапоги!

Титок послушно стащил с ног хромачи и поставил на ступеньку.

— К стенке!

— Ты что, мальчик! — растерялся Титок. — Меня отпустили…

— Я тебя не отпускал! — сказал Петька и шмыгнул носом. — Твои полицаи мамку мою убили и братьев… Становись, гад!

Волоча по земле портянки, Титок встал к стене. Петька вскинул винтовку.

— Хоть…

Титок хотел сказать: «Хоть пожил!» Не успел…

Глава 5

«Москва. Судоплатову.

23 сентября партизанская бригада вышла в квадрат 13–55 и встала на отдых. Радиомолчание с 30 июля 1943 обусловлено отсутствием запасных батарей к рации и сложностями обстановки. В ходе завершения рейда в рамках операции „Рельсовая война“ бригада попала в окружение в квадрате 14–89. Сильные полицейские гарнизоны в населенных пунктах Торфяной Завод, Заболотье и Петришки, выставленные ими подвижные дозоры препятствовали скрытому выходу бригады в район намеченной дислокации. Предпринятая в ночь на 17 августа попытка прорыва не удалась. Бригада потеряла 37 человек убитыми и 46 ранеными, из которых 21 впоследствии умер. Причиной неудачи прорыва стала малочисленность личного состава и отсутствие надлежащего количества боеприпасов. К 20 сентября в строю числилось 97 бойцов и командиров, боекомплект составлял 10 патронов на винтовку и полмагазина на автомат. Не было медикаментов, ощущались трудности с продовольствием. Руководством бригады был разработан план выхода из окружения малыми группами, при осуществлении которого пришлось бы оставить большинство раненых. В условиях чрезвычайной активности противника вероятность выхода личного состава в заданный район дислокации расценивалась как минимальная.

21 сентября в расположении бригады появился человек, назвавшийся интендантом третьего ранга Брагиным. Каких-либо документов при нем не оказалось. Командиром бригады и мною лично он был опознан как тот самый Брагин, под руководством которого в 1941 г. в Городском районе N-ской области был создан партизанский отряд, ставший основой бригады. При активном участии Брагина в 1941–1942 гг. было осуществлено несколько операций, в частности, взрыв моста на рокадной дороге накануне наступления Красной Армии под Москвой, уничтожение немецкого гарнизона в Городе с последующим захватом и сохранением свободным от немецкой оккупации района. После захвата Города Брагин исчез. Как пояснил Брагин на допросе 21 сентября, он выполнял специальное задание и потому не мог далее оставаться в Городе. Раскрыть задание и орган, его отдавший, Брагин отказался. На допросе он заявил, что прибыл из Москвы для помощи бригаде. От кого получено такое задание, Брагин не сообщил. Мною было высказано недоверие его словам, но командир бригады Саломатин поручился за Брагина. В связи с этим было принято решение использовать Брагина для операции по деблокированию бригады. План операции был составлен Брагиным. 22 сентября Брагин и Саломатин, переодетые фельджандармами, на трофейном мотоцикле выехали на шоссе, по которому осуществлялось перемещение грузов для армий вермахта. Выдавая себя за патруль фельджандармерии, Брагин с Соломатиным сумели, не привлекая к себе внимания, захватить и привести в расположение бригады грузовик с военным снаряжением. Немцы, сопровождавшие груз, были уничтожены. В результате операции бригада получила следующие трофеи:

Грузовик „Манн“ — 1 шт.

Пулеметы „МГ-42“ — 4 шт.

Винтовки калибра 7,92–84 шт.

Патроны калибра 7,92–48 ящиков.

В ходе проведения этой операции Брагину и Саломатину стало известно о предстоящем 23 сентября праздновании именин начальника полицейского гарнизона Торфяного Завода Фролова. На торжество Фролов пригласил коменданта района с офицерами и высокопоставленных фашистских пособников. По предложению Брагина было решено воспользоваться этим обстоятельством для уничтожения полицейского гарнизона. В случае удачи бригаде открывался свободный выход из окружения. В соответствии с планом, Брагин и Саломатин, переодетые фельджандармами, и 11 партизан в немецкой форме на мотоцикле и трофейном грузовике утром 23 сентября прибыли в Торфяной Завод и сообщили Фролову о якобы полученном ими задании охранять намеченное торжество. Фролов поверил и позволил переодетым партизанам занять удобные огневые точки в здании, где собирались праздновать именины, и сменить полицейских на постах вокруг поселка. Последнюю меру Брагин обосновал необходимостью собрать всех полицейских на площади у здания для смотра и приветствия высоких гостей. Как только полицейские на постах были сменены, в поселок скрытно зашли партизаны бригады. Дождавшись прибытия коменданта и других немецких офицеров, партизаны открыли ураганный огонь из пулеметов, в результате чего были уничтожены собравшиеся перед зданием правления фашисты и их пособники, всего около 120 человек. Уцелел только Фролов, который по приказу Брагина вызвал из Петришек и Заболотья необходимые партизанам конные подводы, общим числом 12. Сопровождавшие подводы полицейские были уничтожены, как и Фролов. В ходе операции бригада потерь не понесла.

Таким образом, успешный выход бригады в заданный район дислокации следует признать заслугой Брагина. Анализ ситуации позволяет сделать вывод:

1. Брагин обладает несомненными способностями быстро и правильно оценивать сложившуюся обстановку, находить выход из сложной ситуации. Он умен, находчив, дерзок и отважен.

2. Брагин в совершенстве владеет немецким языком, что позволяет ему легко выдавать себя за немца. К тому же он обладает соответствующей выправкой и умением носить мундир.

3. Брагин легко входит в доверие к людям, вызывает у них расположение к себе.

4. По прибытии бригады к заданному месту дислокации выяснилось, что Брагин имеет отличную диверсионно-разведывательную подготовку: метко стреляет из всех видов оружия, ставит и обезвреживает мины, владеет приемами рукопашного боя.

Наличие таких качеств делает Брагина нужным бригаде кадром для осуществления оперативной работы в немецком тылу. Однако существуют серьезные препятствия этому:

1. Точно установлено, что интендант третьего ранга Брагин Савелий Ефимович погиб 2 августа 1941 г. близ деревни Долгий Мох Городского района, где и похоронен. Человек, называющий себя Брагиным, на самом деле присвоил имя убитого командира.

2. Место пребывания лже-Брагина в период с марта 1942 г. по 21 сентября 1943 г. неизвестно. Сам „Брагин“ утверждает, что все это время он проходил службу в Москве, однако назвать место службы отказывается. Косвенным доказательством недостоверности его слов является тот факт, что „Брагин“ по-прежнему называет себя интендантом третьего ранга, хотя такого звания в Красной Армии более не существует.

Прошу сообщить, является ли „Брагин“ сотрудником НКГБ — НКВД, направлялся ли он в бригаду для выполнения специального задания? На аналогичный запрос, отправленный в Центральный штаб партизанского движения, пришел отрицательный ответ. Словесный портрет „Брагина“: на вид около 30 лет, рост — высокий; фигура — средняя; физически развит; лицо — овальное, лоб — высокий; волосы — темно-русые, глаза — светло-серые; брови — дугообразные, широкие; нос — тонкий, прямой; уши — прижатые. Броских примет не имеет.

Ильин»

«Ильину.

Сообщенный вами словесный портрет совпадает с приметами капитана госбезопасности Петрова В. И.

Петров Виктор Иванович, 1913 г.р., проходил службу в органах НКВД — НКГБ с 1936 г. В совершенстве владеет немецким языком, отлично зарекомендовал себя на оперативной работе. В мае 1941 г. присвоено звание капитана государственной безопасности. Службу проходил в Белорусском военном округе. С началом войны пропал без вести. В апреле 1942 г. был задержан патрулем на окраине Москвы вместе с женщиной, которую назвал своей женой. Причиной задержания стало удостоверение личности сотрудника НКВД старого образца и отсутствие сопутствующих документов. На допросе Петров сообщил, что летом 1941 г. отступал на Запад с воинской частью, часть была разгромлена, Петров был ранен. Ему удалось избежать плена и спрятаться у крестьян. По выздоровлении он решил не пробиваться через линию фронта, а создать партизанский отряд. По словам Петрова, ему это удалось, и на первых порах отряд действовал эффективно, однако о захвате Города и взрыве моста он ничего не сообщил. Впоследствии отряд Петрова был уничтожен в бою с превосходящими силами противника, после чего Петров принял решение пробиваться через линию фронта. Оперативные навыки позволили ему не только беспрепятственно сделать это, но и, минуя патрули, добраться до Москвы.

Сопровождавшая Петрова женщина пояснила, что она Овсянникова Анастасия Семеновна, 1921 г.р. В августе 1941 в дом ее отца в деревне постучал раненый командир Красной Армии, назвавшийся Петровым В. И. Они с родителями спрятали его, выходили. Впоследствии Петров В. И. создал партизанский отряд и воевал с немцами, а она стала его женой. Показания Петрова и Овсянниковой выглядели достоверно, Петров был охарактеризован сослуживцами как преданный Родине и партии человек, поэтому было принято решение оставить его в органах НКВД. Однако от оперативной работы его отстранили и направили для дальнейшего прохождения службы инструктором в школу по подготовке диверсантов. Здесь Петров зарекомендовал себя с положительной стороны, подготовленные им группы действовали эффективно, Петров неоднократно получал поощрения по службе. Однако своими служебными обязанностями тяготился, неоднократно обращался с рапортами к руководству школы и 4-го Управления с просьбой направить его в тыл врага. На все рапорты неизменно получал отказ, поскольку руководство школы не хотело терять такого ценного специалиста. В ночь на 16.09.43 г., провожая на аэродроме очередную группу диверсантов, Петров самовольно забрался в самолет, объяснив, что в последний момент ему поступило устное указание выброситься в тыл врага вместе с группой и воевать в ее составе. Выброска группы прошла неудачно: вскоре после приземления радист сообщил, что группа окружена и ведет бой с превосходящими силами врага. После чего связь прервалась, и больше сведений от группы не поступало. Скорее всего, она полностью погибла. По сообщению пилотов, Петров покинул самолет последним, его парашют могло отнести в сторону, поэтому Петров мог уцелеть. Высадка группы происходила в 50–60 километрах от квадрата 14–89, Петров мог самостоятельно добраться до расположения партизанской бригады. Факт сокрытия им настоящего имени может объясняться боязнью ответственности за самовольный поступок. Выясните, не является ли „Брагин“ на самом деле Петровым.

Судоплатов»

«Судоплатову.

В соответствии с вашим поручением мною была проведена дополнительная беседа с „Брагиным“ с целью установить, не является ли он на самом деле капитаном госбезопасности Петровым В. И. Командир бригады Саломатин, несмотря на ваше указание, запретил мне допрашивать „Брагина“. Такое отношение Саломатина к „Брагину“ объясняется тем, что в 1941 г. „Брагин“ спас Саломатина и 80 его бойцов от верной смерти, выкупив их у немцев из лагеря военнопленных. В 1941–1942 гг. „Брагин“ с Саломатиным участвовали в ряде совместных операций против немцев, в ходе которых, по мнению Саломатина, „Брагин“ показал себя с самой лучшей стороны, проявив находчивость, мужество и преданность Родине. В связи с этим мною было принято решение использовать для получения сведения неофициальную беседу. Поводом стало прибытие самолетов из штаба партизанского движения, которые доставили боеприпасы, газеты и письма, забрали раненых. За столом присутствовали: Саломатин, „Брагин“ и я. В ходе разговора „Брагин“ обмолвился, что его настоящее имя Виктор Иванович, а жену зовут Анастасия Семеновна. Последнюю информацию подтвердил Саломатин, лично ее знавший. Таким образом, предположение, что „Брагин“ на самом деле Петров В. И. подтвердилось.

Что касается отсутствия в рассказе Петрова В. И. сведений о взятии Города и других удачных партизанских операциях, следует заметить, Петров очень скромный человек. Он фактически спас от разгрома партизанскую бригаду, однако ни разу не похвалился этим, наоборот, всячески избегает разговоров о своих заслугах. По прибытии бригады к нынешнему месту дислокации немедленно организовал учебу личного состава, обучая партизан навыкам меткой стрельбы, рукопашному бою и способам маскировки на местности. В связи с гибелью в боях диверсионной группы бригады взялся подготовить новую. Командир бригады и я считаем Петрова В. И. патриотом, преданным Родине человеком и ходатайствуем о награждении его орденом Красного Знамени и об оставлении в бригаде для оперативной работы.

Ильин»

«Ильину.

Использование Петрова для оперативной работы в тылу врага разрешаю под вашу личную ответственность. Сообщите Петрову, что за самовольное оставление воинской части он подлежит суду военного трибунала, его заслуги по спасению партизанской бригады не искупают эту вину. По этой причине представление о награждении Петрова В. И. мною подписано не будет.

Поручаю вам выяснить ситуацию в центре немецкого округа городе N. Это крупный железнодорожный узел, здесь расположен штаб немецкой армии, крупные склады, госпитали, дома отдыха немецких офицеров. По этой причине N представляет большой интерес. Ранее сюда была направлена разведывательная группа с целью выявить цели для налета дальней бомбардировочной авиации. По сообщениям группы, ей удалось успешно легализоваться. Работа по выявлению целей была практически завершена, как группа перестала выходить на связь. Причиной этого может быть как исчерпание ресурса батарей для рации, так и провал группы.

Петров непосредственно участвовал в подготовке этой группы, знает членов ее в лицо. Направьте его в N с поручением выяснить обстановку и оказать помощь в выполнении полученного группой задания. Сообщите ему, что в случае успеха его дело из военного трибунала будет отозвано.

Судоплатов».

Глава 6

К посту фельджандармерии на въезде в N подкатила красивая бричка с кожаным верхом. Из брички выскочил высокий, подтянутый гауптман. Цвет петлиц и погон на его форме выдавал в нем не армейского офицера, а военного чиновника — интендантуррата. Чиновник козырнул подошедшему жандармскому офицеру и без напоминания протянул ему документы. Офицер молча изучил их и посмотрел на возницу. Это был настоящий гигант. Военная форма на нем едва не трещала по швам. Петлицы у гиганта были зеленого цвета с вертикальной белой полосой, темно-зеленые погоны обрамлял красный кант.

— Ваш Hiwi[3]? — спросил жандарм, возвращая документы.

— Мой.

— Не боитесь путешествовать с таким чудовищем? Настоящий русский медведь! Задушит одной рукой!

— Этот медведь вынес из боя тридцать раненых немецких солдат! — сказал интендантуррат. — В том числе и меня! — Военный чиновник указал на аккуратно заштопанную прореху на своем мундире. — Алекс — настоящий комрад!

— Осколок? — спросил жандарм, приглядываясь.

— Точно!

— Похоже на прореху от ножевого штыка. Но у русских штыки игольчатые. К тому же интенданты не ходят в атаку. — Жандарм улыбнулся.

— Однако потери несут! — не согласился приезжий. — В моем интендантском отряде под бомбами погибла половина. Меня и еще пятерых ранило.

— Почему отпуск не в фатерланд? — полюбопытствовал жандарм.

— Никто не ждет. Я сирота. К тому же фатерланд бомбят.

— Не говорите об этом вслух! — посоветовал жандарм.

— Не буду! — согласился интендантуррат. — Может, будете так любезны и подскажете приличную гостиницу для офицеров?

— Самую лучшую держит фрау Полякова. На первом повороте направо, а затем прямо. Только у нее дорого — пятьдесят марок в день.

— Лишь бы без клопов! Надоели на фронте! Однажды мы ночевали в крестьянской избе. Чтоб избавиться от клопов, я лег спать на столе посреди избы. Каждая ножка стола стояла в ведре с водой. И что вы думаете? Ночью просыпаюсь от укусов! Включил фонарик и вижу: клопы бегут по потолку и оттуда пикируют на меня, как бомбардировщик «штука»! Настоящие русские диверсанты!

— В гостинице Поляковой нет клопов, — сказал жандарм. — Сами убедитесь. И еще. Не отправляйте своего Hiwi ночевать в казармы фельджандармерии. Для вас он камрад, но мои солдаты русских не любят.

— Учту! — пообещал интендантуррат и забрался в бричку. — Алекс! Форвертс!

Возница чмокнул губами и хлопнул вожжами по крупу гнедой кобылки. Бричка покатилась вперед и на ближайшем перекрестке свернула направо.

— Интендант! — сплюнул жандарм. — Пятьдесят марок для него не дорого! Слегка царапнуло осколком — и месяц отпуска! Клопов он боится! Видел бы ты настоящих русских диверсантов, неженка!..

Но интендантуррат не слышал этой гневной отповеди. Он с любопытством разглядывал двух— и трехэтажные кирпичные дома вдоль мощенной асфальтом улицы, деревянные столбы электросетей с их многочисленными насестами-перекладинами для проводов, редких прохожих — словом, походил на провинциала, впервые в жизни выбравшегося в большой город. Увлекшись, он едва не прозевал красивое двухэтажное здание с вывеской «Гостиница» на немецком. Ниже вывески табличка извещала: «Только для господ офицеров». Интендантуррат тронул за плечо возницу и указал на здание. Hiwi послушно потянул вожжу, и бричка, миновав высокие ворота, въехала во двор гостиницы. Здесь приезжий выскочил и принялся деловито осматривать постройки. Очевидно, что здание гостиницы некогда служило городской усадьбой богатого помещика или промышленника. Квадратный двор был обнесен глухой кирпичной оградой с массивными столбами квадратного сечения, внутри размещались конюшня и каретный сарай, летняя кухня, погреб, сараи для сена и дров. Перед последним лежала груда березовых и осиновых бревен — гостиница готовилась к зиме.

Занятый осмотром, интендантуррат не заметил, как во дворе появилась молодая женщина. Высокая, стройная, она была одета в строгий костюм из серой шерсти и черные туфельки на низком каблуке. Костюм не скрывал приятные округлости ее тела, более того, как бы даже подчеркивал. Гладко зачесанные назад волосы делали лицо женщины суровым, но даже эта суровость не могла скрыть ее красоту, несколько холодную, но все равно привлекательную. Женщина подошла к интендантуррату и встала за его спиной. Тот, почувствовав ее присутствие, обернулся.

— Чем могу быть полезна? — спросила женщина.

— Хочу остановиться в гостинице.

— Комнаты там! — женщина указала на здание.

— У меня экипаж! — пояснил приезжий. — Можно поставить его здесь? И лошадь?

— За отдельную плату.

— Кроме того, есть возница. — Интендантуррат указал на гиганта, застывшего у брички.

— Здесь гостиница для офицеров. Солдаты ночуют в казармах.

— Я не могу направить его в казарму. Это русский Hiwi. На фронте мы считаем их товарищами, но здесь, как мне объяснили, отношение к русским иное.

Лицо женщины еле заметно потеплело.

— Он может ночевать в конюшне, на сене. Устроит?

— Вполне! — заверил интендантуррат. — На фронте нередко приходится спать на голой земле. Сено подойдет как нельзя лучше! Русские неприхотливы…

Лицо женщины вновь стало суровым.

— Если ваш русский распилит бревна, поколет мне дрова, сложит их в сарай, я не возьму плату за его проживание и даже буду бесплатно кормить.

— Ему работа только в удовольствие! — заверил интендантуррат. — Алекс! — окликнул он гиганта, указал на груду дров, затем знаками показал, как пилит и колет их. — Гут?

Алекс кивнул и улыбнулся.

— Простите! — спохватился интендантуррат. — Я не представился. Зонненфельд, интендант. Можно просто Эрих. Вас как зовут?

— Полякова! — холодно ответила женщина. — Следуйте за мной!

В гостинице Зонненфельд, он же Крайнев, скрупулезно осмотрел свободные комнаты. Таковых оказалось только три. Из чего Крайнев сделал вывод: несмотря на высокую цену, заведение Поляковой популярно. Две комнаты оказались большими и просторными, каждая в три окна, из которых открывался вид на улицу. Третья комната, поменьше, располагалась в конце коридора, имела только два окна, да и те смотрели во двор. Если подойти ближе, можно было без труда рассмотреть внизу железную односкатную крышу дровяного сарая, примыкавшего к зданию так, что от уровня подоконника до крыши оставалось не более метра. Обстановка комнаты была скромной: узкая железная кровать, стол, стул и тумбочка. Шкаф для одежды заменяла вешалка рядом с дверью.

— Выбираю эту! — сказал Крайнев, закончив осмотр.

Полякова пожала плечами:

— Пятьдесят марок в день.

— Что входит в плату? — спросил проснувшийся в Крайневе интендантуррат.

— Проживание и завтрак. Сытный — булка, масло, ветчина и кофе. Обед и ужин за отдельную плату, ресторан внизу. Надолго приехали?

— Недели на три.

— Если захотите ненадолго выехать, можем сохранить комнату за вами. В этом случае оплата половинная.

Крайнев кивнул.

— С постояльцев просим деньги вперед.

— За весь срок?

— Достаточно за два дня.

— Какие развлечения для офицеров есть в гостинице? — спросил Крайнев, извлекая из бумажника сто марок.

— Вечером в ресторане играет музыка.

— Танцы?

— Если офицер приезжает с женой, они могут танцевать. Но это случается редко. Приводить в гостиницу женщин с улицы запрещено правилами, утвержденными в канцелярии округа. Бордель для офицеров — на окраине города, портье укажет дорогу.

— Скажите Алексу, чтоб принес мои вещи, — произнес Крайнев, отдавая деньги.

Алекс, он же старшина Седых, явился тут же. Бросив чемодан у порога, он подошел к окну и одобрительно хмыкнул. Затем, позвенев шпингалетами, проверил, легко ли открываются оконные створки. Крайнев тем временем выглянул за дверь — в коридоре было пустынно.

— Останешься здесь! — велел он Седых, набрасывая на плечи шинель. — Я — в город! Пройдусь, осмотрюсь… А ты тем временем поспрашивай…

— Помощника дали — дрова пилить, — ухмыльнулся старшина. — Разговорчивый! Жалуется: голова болит. С похмелья мужик… У меня в ранце — бутылка самогона.

— Не переусердствуй!

— Чего там пить! — махнул рукой Седых. — Только рот пакостить…

Расспросив портье, Крайнев направился в центр. Он располагался неподалеку. Встречавшиеся на пути интендантуррата местные жители вжимались в стены, давая проход немцу, и опускали глаза. Немецкие солдаты сходили с узкого тротуара на мощеную улицу и лениво отдавали честь. Было видно, что видеть офицера для них — обычное дело. Ближе к центру стали встречаться и сами офицеры, преимущественно в звании от лейтенанта до гауптмана. От первых Крайнев терпеливо ожидал приветствия и легко бросал ладонь к фуражке, гауптманам козырял одновременно. Майорам отдавал честь первым, выпрямив спину, изображая лицом почтение.

Центральная площадь города N походила на такие же площади областных российских городов: здания райкома партии и исполкома, другие административные помещения. Сейчас над всеми развевались флаги со свастикой и красовались вывески на двух языках. Виктор внимательно изучил вывески, затем остановил пробегавшего мимо ефрейтора, по виду типичного тылового писаря, и стал расспрашивать. Польщенный вниманием военного чиновника, ефрейтор рассказал, как найти штаб армии, военный госпиталь, дом отдыха для офицеров (господин интендантуррат собирался навестить раненых товарищей), поведал о вечерних развлечениях господ офицеров и раскрыл места их дислокации. Получив в благодарность пачку сигарет, ефрейтор убежал довольный. Крайнев собрался зайти в ресторан, как вдруг заметил в углу площади странное сооружение.

Он сразу понял, что это, но разум отказался поверить. «Отвернись и уходи! — прошептал ему внутренний голос. — На сегодня достаточно! Зачем тебе это?» Крайнев заставил голос замолчать и пересек площадь. Глаза он поднял, только приблизившись к сооружению.

На виселице качались четверо. Трое мужчин и одна женщина. Казнь состоялась недавно, лица покойных не успели почернеть. Первое, что заметил Крайнев, казненные были молоды, лет двадцати. У каждого на груди висела доска с надписью «диверсант» на русском и немецком языках. Все в гражданской поношенной одежде, худые. Смотреть на юные лица, обезображенные смертью, было нестерпимо больно, но Крайнев себя заставил. «Гляди! — мысленно шептал себе. — Они погибли, а ты вкусно жрал и валялся на пляже у Красного моря. Они об этом даже мечтать не могли. Шли на смерть…»

Он не успел завершить мысль. Сзади хлопнули по плечу.

— Любуетесь!

Крайнев обернул. Резче, чем следовало. Молоденький лейтенант отпрянул под его яростным взглядом.

— Извините!.. — забормотал он. — Ошибся… Вы удивительно похожи на одного человека.

— Бывает! — Крайнев заставил себя улыбнуться. — Вы меня тоже извините. Только с фронта. Там нужно реагировать мгновенно…

Лейтенант заулыбался в ответ.

— В отпуск?

— По ранению. — Крайнев ткнул в нашивку на груди.

— Надо же! — удивился лейтенант. — Интендант?

— Русские бомбы не разбирают.

Лейтенант смущенно умолк, видимо, опасаясь, что обидел старшего по званию.

— Чем вас заинтересовала виселица? — спросил, чтоб разрядить неловкое молчание. — Не приходилось видеть?

Крайнев кивнул.

— Обычное дело! — улыбнулся лейтенант. — Русские не оставляют нас в покое даже в тылу.

— Не похожи они на диверсантов, — с сомнением в голосе сказал Крайнев. — Совсем дети.

— Эти дети, отстреливаясь, убили шестерых! — обиженно сказал лейтенант.

— Немецких солдат? — удивился Крайнев.

— Приказ был взять живыми, — пояснил лейтенант.

— Удалось?

— Нет! — лейтенант вздохнул. — Действовали идиоты из СД. Когда в них стреляют, они палят в ответ. Никакого понятия о главном правиле разведки: сам погибай, но диверсанта бери живым. Вы не заметили: на трупах следы от пуль? Вешали мертвыми.

Крайнев сокрушенно покачал головой.

— Меня зовут Эрих, — сказал он. — Эрих Зонненфельд, интендантуррат, пехотная дивизия.

— Крюгер! — щелкнул каблуками лейтенант. — Абвер. Можно просто Пауль.

— Рад познакомиться, Пауль, — сказал Крайнев, пожимая лейтенанту руку. — Есть предложение как-нибудь отметить нашу нечаянную встречу! Имеется здесь местечко, где подают коньяк? Угощаю!

Лейтенант засмущался.

— Заодно расскажете, чем заняться в этом городе отпускнику, — присовокупил Крайнев. — Денег хватает! — Он похлопал себя по боковому карману. — Идет?

Лейтенант согласно кивнул.

В гостиницу Крайнев вернулся ближе к вечеру. Портье за стойкой отсутствовал, горничной также было не видно. Крайнев различил звук топора, доносившийся со двора, и заинтересовался.

…Седых колол дрова. Вдохновенно. Подцепив лезвием топора очередной чурбан, он ставил его на колоду и ударом колуна разваливал надвое. Половинки не успевали распасться, как Седых подхватывал их, после чего тут же превращал каждую в груду поленьев. Он бил не с размаха, не вскидывал топор за плечо, а будто тесал. Топор мелькал в его руке, и от каждого движения в сторону отлетало полено. Груда их возвышалась в рост человека, но Седых будто не знал усталости. Казалось, он имеет дело не с тяжелым деревом, а с чем-то хрупким и непрочным. Седых разделся до пояса, на его спине, блестевшей от пота, перекатывались могучие мышцы. У двери, ведущей во двор, восхищенно застыли портье, горничная, еще какие-то женщины в кухонных передниках. Виктор и сам залюбовался. Он простоял так достаточно долго, как за спиной раздались шаги. Это была Полякова.

— Марш по местам! — прошипела она по-русски.

Работников гостиницы как ветром смело.

— Извините! — обратилась она к Крайневу. — За персоналом нужен глаз да глаз.

Виктор пожал плечами — не его проблема.

— Можно познакомиться с меню? — спросил, чувствуя неловкость установившего молчания. — Собираюсь ужинать.

— В ресторане на столиках! — сказала Полякова.

— У вас есть блюда немецкой кухни?

— Разумеется! — Полякова, похоже, обиделась.

Крайнев сделал вид, что не заметил. Повернулся и пошел к гостинице. На пороге оглянулся: Полякова стояла там же и, как ее работники, зачарованно следила за Седых. «Сашу сегодня бесплатно покормят! — сделал вывод Крайнев. — А вот мне придется платить…»

Платить пришлось немало. Цены в ресторане соответствовали стоимости комнат. Зато блюда, перечисленные на листке желтоватой веленевой бумаги, являли собой классику немецкой кухни. Меню было написано от руки, разборчивым женским почерком, Виктор с ходу решил, что писала сама Полякова. При ее способности видеть все и всех, во все вникать и никому не доверять это было логичным. Ресторан постепенно наполнялся постояльцами и гостями с улицы. Свободных столиков скоро совсем не осталось. Крайнев, пришедший первым, выбрал местечко в уголке и теперь с любопытством разглядывал посетителей. Это были преимущественно офицеры в чинах от лейтенанта до полковника, пришло также трое штатских, даже по лицам их было заметно — немцы. В углу зала стояло фортепьяно, когда ресторан заполнился, появилась пианистка, худенькая, почти прозрачная. Она незаметно шмыгнула к инструменту и заиграла Бетховена. «За еду здесь работает! — решил Виктор. — Учительница музыки или выпускница филармонии. С такой специальностью в оккупации только помирать. Полякова наверняка воспользовалась, она не из тех, кто переплатит…»

Тут ему принесли шницель по-венски с жареной картошкой, и Виктор набросился на еду. В заведении фрау Поляковой готовили вкусно, обилие посетителей в недешевом ресторане стало понятным. Крайнев заканчивал со шницелем, как к столику подошел офицер. Это был интендантуррат, как и Крайнев, только лет пятидесяти, лысый и с брюшком.

— Разрешите? — взялся он за спинку стула.

— Сделайте любезность! — отозвался Крайнев.

Немец присел, к нему мгновенно подлетел официант. Было видно, что гость — завсегдатай. Официант записал заказ и хотел убежать, но Крайнев остановил.

— Два коньяка! Мне и господину офицеру! За мой счет!

— Что вы! — запротестовал интендантуррат, но было видно, что неискренне.

Официант с коньяком вернулся почти сразу, Крайнев поднял свой бокал:

— Прозит!

Гость поддержал. Коньяк оказался хорош, как и шницель. Крайнев сделал большой глоток и вернулся к еде. Скоро к нему присоединился гость. Покончив с едой, оба отхлебнули из бокалов.

— Эрих Зонненфельд! — представился Крайнев. — Пехотная дивизия.

— Бюхнер! — отозвался гость. — Давно с фронта?

— Сегодня приехал.

— Как там?

— Бомбят! — Крайнев коснулся нашивки на груди.

— Нас тоже едва не разбомбили! — пожаловался Бюхнер. — Группа диверсантов собиралась навести на город самолеты большевиков. Слышали?

— Рассказали. Диверсантов обезвредили.

— Мой склад наверняка попал бы под бомбежку! — продолжил Бюхнер. — Такая цель! Обеспечиваем продовольствием целую армию и десятки тыловых частей! Во время бомбежки я мог находиться на складе!

— Слава богу, все позади! — улыбнулся Крайнев. — Еще коньяку? Я угощаю!

— Двадцать марок за бокал! — покачал головой Бюхнер. — На фронте много платят?

— Или мы не интенданты! — хмыкнул Крайнев и подозвал официанта.

После второго бокала Бюхнер размяк и стал жаловаться на дороговизну тыловой жизни. Крайнев внимательно слушал перечисление цен на самые востребованные товары (Бюхнер шпарил их как из автомата) и сочувственно кивал.

— Господин Бюхнер!.. — вклинился он, наконец, в желчную речь интенданта.

— Просто Рихард!

— Мне странно слышать ваши жалобы, Рихард. Имея в своем распоряжении такой склад…

— Фронтовым интендантам проще! — возразил Бюхнер. — Можно списать на бомбежку или артналет русских. Знаю, что вы ежедневно оформляете получение продуктов на списочный состав дивизии, а после атаки русских или налета не вносите исправления, вычеркивая раненых и погибших. Прямой доход! Здесь так не сделаешь! Строгий учет, постоянный контроль.

— Нет контроля и учета, который нельзя обмануть.

— Это как?

Крайнев положил перед собой две стопки тонко нарезанных ломтиков хлеба.

— Смотрите! Здесь документы на полученный складом товар, здесь — на выданный. Это, — Виктор придвинул к стопкам хлебницу, — товар остающийся на складе. Сумма должна сходиться. Теперь мы изымаем со склада машину продуктов — и одновременно убираем документ, на основании которого этот товар должен находиться на складе. — Он взял один ломтик из хлебницы, второй — из левой стопки и отложил их на край стола. — Все! Любая проверка обнаружит на складе строгий порядок.

— А приходная книга? — заинтересовался Бюхнер.

— Ее ведет подчиненный вам писарь, разве не так? Он может допустить ошибку и не занести одну машину в книгу. Обычное дело, в спешке и не такое бывает.

— Есть встречные сверки!

— Раз в полгода. Это не беда. К встречной сверке мы возвращаем документ. — Крайнев вернул ломтики на место. — Но изымаем самую последнюю поставку. — Он вновь забрал хлеб. — Насколько я понимаю, продукты приходят к вам ежедневно, а сверка проводится на отчетное число.

— Рано или поздно выплывет, — вздохнул Бюхнер. — После чего разжалуют — и на фронт! Рядовым.

— Не забывайте про русские бомбардировщики! Война. Рано или поздно они долетят до вашего склада, и тогда можно списать все.

— Мне нравится ход ваших мыслей, — сказал Бюхнер. — Сам об этом думал. Но есть одно обстоятельство. Черный рынок в N строго контролирует СД. Появление целой машины продуктов сразу заметят. Начнут расследование…

— Надо продать в другом месте!

— У меня нет такой возможности!

— Могу помочь.

Бюхнер внимательно глянул на коллегу.

— Что?

— Соль. Тонна.

— Ого! Килограмм соли на черном рынке стоит десять марок!

— Это в розницу. В нашем случае оптовая партия, которую надо сбыть немедленно. Пять марок за килограмм.

— Итого пять тысяч, — сказал Бюхнер. — Заманчиво. Однако слишком опасно. Такая партия продуктов будет замечена в другом городе, у СД хороший контакт между территориальными управлениями и масса честолюбивых следователей. Не стоит хватать кусок, который не сможешь проглотить. Есть другой вариант. У вас случайно нет бланка заявки на получение продуктов для вашей дивизии?

— Случайно есть.

— Со всеми подписями и печатями, но незаполненными графами?

— Разумеется.

— Передайте его мне и получите центнер соли.

— Два.

— Один. Большее количество в дивизионной заявке вызовет подозрение.

— То, что моя дивизия в составе другой армии и должна получать продукты на своем складе, подозрения не вызовет?

— Нет! — Бюхнер улыбнулся. — На вашем складе могло не оказаться нужных продуктов или в нужном количестве. В таких случаях получателя направляют на другой склад. Это никто никогда не проверяет.

Крайневу стало стыдно. Его вывозили лицом о стол, причем легко и изящно. Он строил сногсшибательные схемы, а здесь крадут просто и нагло. Нужна всего лишь бумажка, каковая оказалась среди документов убитого интендантуррата и не была выброшена по чистой случайности.

Они договорились о времени обмена бумаги на соль, и Бюхнер заказал коньяк. Дела были завершены, они потягивали ароматный напиток, разглядывая посетителей. За полчаса Бюхнер рассказал о многих. Трое штатских в зале оказались офицерами абвера (Бюхнер пояснил, что простых штатских, даже немцев, в ресторан не пускают). Были здесь коллеги Бюхнера — интенданты, офицеры тыловых частей, несколько приезжих, вроде Крайнева, о которых Бюхнер ничего не знал. Теперь Крайнев понимал, почему Бюхнер подсел именно к нему. Приезжий интендант представлял коммерческий интерес, и Бюхнер его удачно реализовал. Крайнев растопыривал перья, заказывал коньяк, а наливать должен был Бюхнер. Крайнев сэкономил ворюге марки…

В ресторане появилась Полякова. Теперь она была одета в легкое шелковое платье до щиколоток. Туфельки были в тон платью. Виктор мысленно присвистнул, прикинув, сколько они могли стоить в оккупированном городе. Полякова подходила к столикам, здоровалась, улыбалась комплиментам и качала головой в ответ на приглашения присоединиться. Крайнев не мог оторвать от нее взгляда. Он при первой встрече оценил красоту хозяйки гостиницы, но сейчас, после трех бокалов коньяка, Полякова выглядела неотразимо.

— Даже не надейтесь! — сказал Бюхнер, заметив его состояние. — Эта женщина не для вас!

— Нет крепости, которую не смог бы взять интендант! — сказал Крайнев, вставая.

— Сядьте! — прошипел Бюхнер.

Виктор невольно подчинился.

— Смотрите! — кивнул Бюхнер.

Крайнев увидел, как Полякова подошла к столику, где ужинали люди в штатском, и присела напротив высокого, с лошадиным лицом абверовца. Тот немедленно налил ей вина в бокал, Полякова подняла его и пригубила.

— Видите! Это полковник фон Лютцов, начальник местного абвера. Вы думаете, можно держать гостиницу для немецких офицеров без такого покровителя?

«Крыша! — подумал Крайнев. — Да еще какая! Дамочка, скорее всего, не только спит с этой лошадью, но и шпионит за постояльцами».

— Извините, что повысил голос, — сказал Бюхнер. — Это было необходимо. Вздумай вы приставать к Поляковой, немедленно оказались бы в тюрьме. А у нас с вами сделка…

«В тюрьме бы перетряхнули мои вещи, прощупали каждый шов и спросили, откуда у меня незаполненный бланк заявки, — понял Крайнев. — Надо меньше пить. Гусар, твою мать!»

— Такое бывало? — спросил у Бюхнера.

— Не раз. Приезжает какой-нибудь фронтовик, который считает, что раз он пролил кровь в борьбе с большевиками, то теперь все дозволено, и дает волю рукам. Впоследствии горько раскаивается…

— Почему абвер покровительствует русской?

— Фрау Полякова немка.

— С такой фамилией?

— Это фамилия мужа.

— А где муж?

— Сгинул в большевистских застенках. А также отец, брат… Фрау Полякова пострадала от большевиков, поэтому пользуется доверием немецких властей. К тому же знает дело. Эта гостиница, ресторан — уголок фатерланда, мы здесь отдыхаем душой и телом…

Крайнев только сейчас заметил деревянные панели, которыми в немецком стиле были обшиты стены ресторана. На стенах висели гравюры с видами немецких городов, большие тарелки с рисунками… Виктор заново оценил мебель, сервировку, одежду официантов… Он не обратил на это внимания, поскольку много раз видел подобное во время командировок в Германию. Но это не Германия. 1943 год, оккупированная территория. Крайнев подозвал официанта, расплатился и попрощался с Бюхнером. Завтра предстояло рано вставать.

Глава 7

Утром следующего дня Крайнев обменял у Бюхнера бланк заявки на два мешка соли и покинул N. К полудню бричка свернула с большака и скоро оказалась у глухого хутора. Здесь он и Седых сменили немецкую форму на гражданскую одежду и наскоро пообедали. Крайнев взял у хозяина хутора черпак для воды, сходил к бричке и вернулся с посудиной, полной соли. Глаза хозяина радостно сверкнули, он молча поклонился, забирая черпак.

В отряд ехали лесными дорогами, втроем. Впереди скакал ждавший их на хуторе связной, Крайнев с Седых трусили, отстав на сотню метров. На хуторе они сменили лошадь, застоявшийся жеребец резво тащил груженую бричку. Передовой дозор и смена одежды были жизненно важны. Партизан в местных лесах хватало, как своих, так и пришлых, для них подстрелить немца, по дурости заехавшего не туда, было делом чести, доблести и славы. Кроме того, Ильин категорически запретил Крайневу появляться в бригаде в мундире интендантуррата. Среди партизан мог оказаться предатель. На задания бойцы Саломатина отправлялись постоянно, это было обычным делом, но ходили они в обычной полувоенной одежде, представлявшей собой причудливое сочетание советской и немецкой военной формы, а также и гражданского платья. Появление на базе переодетого немцем Крайнева могло побудить вражеского агента ко вполне определенным выводам.

Сменив на хуторе одежду, Крайнев с Седых заодно и вооружились: автомат, пистолеты и даже пара гранат. Береженого Бог бережет… К счастью, оружие не понадобилось. К закату они были в деревне, где квартировал штаб бригады. Крайнева встретили сердечно: обнимали, тискали, повели кормить. Саломатин по такому случаю расщедрился даже на самогон (в обычные дни в бригаде с выпивкой было строго). Виктор свой стакан только пригубил, а вот ел много — проголодался. Саломатин с Ильиным терпеливо ждали, после чего приступили к расспросам. Слушали, мрачнея лицом. Ильин все записывал в блокнот, после чего встал и убежал к себе — составлять и шифровать донесение в Центральный штаб партизанского движения. Саломатин после его ухода плеснул самогону в свой стакан.

— Помянем ребят! Настоящие герои! Не сдались…

Крайнев молча поддержал.

— Уверен, что их выдали? — спросил Саломатин, ставя пустой стакан.

— Какие сомнения? Никого из группы живым взять не удалось, тем не менее немцы отлично осведомлены о задании.

— Кто предал? — спросил Саломатин, водя пальцем по столу.

— Тот, кто знал о группе.

— Никто не должен был знать! — вздохнул Саломатин. — Группе строго-настрого запретили контакты с местным подпольем. Да и подполья нет — немцы разгромили его в сорок втором. Поэтому послали группу. Но кто-то все же знал… Ладно! — Саломатин хлопнул рукой по столу. — Разберемся. Спасибо тебе за соль! Царский подарок.

Виктор молча кивнул. С солью в оккупации была просто беда. За килограмм соли давали мешок картошки, за три — муки. Саломатин под угрозой расстрела запрещал бригаде отбирать у населения продукты, поэтому бойцы жили впроголодь. За соль можно было выменять все, но с Большой земли ее не возили, Сталин запретил[4].

— Пойдем в баню! — предложил Саломатин. — Истопили давно…

Парились они долго и всласть. Когда вернулись в избу, там ждал Ильин.

— Следующей ночью с Большой земли будет самолет! — сообщил он и посмотрел на Крайнева. — Тебе велели ждать и в N пока не возвращаться!

— Не больно-то хотелось! — сказал Виктор, зевая. — Видеть эти рожи тевтонские…

Ночевать Крайневу определили в штабной избе. Хозяев ее временно отселили к родственникам, Виктор остался один. Он не стал раздеваться, терпеливо дождался полуночи и жадно вдохнул воздух. Запахло прелью, и он оказался в Москве. Гаркавин немедленно набросился с вопросами, но Крайнев сослался на усталость и пообещал назавтра представить подробный отчет. Его переодели и отвезли домой. Настя этой ночью дежурила, и Виктор, смертельно уставший, завалился спать. Проснулся он днем. Кто-то невидимый нежно целовал его в губы, щеки, шею…

— Настенька! — засмеялся Крайнев. — Милая! Я так по тебе скучал!

— Попробовал бы сказать, что нет! — хмыкнула Настя, скользнув под одеяло. — Сейчас проверим…

— Папу видел? — спросила она, когда Крайнев угомонился.

— Нет. Мы далеко от тех мест.

— Что там?

— Война…

— Под пули не лез?

— Не довелось.

— Врешь, наверное, — сказала Настя. — На душе тревожно было.

— Я тоже переживал, — сказал Крайнев. — За тебя.

— Суток не прошло, как расстались! — сказала Настя. — Забыл?

— Никто не заходил, не звонил, не писал?

— По электронной почте пришло письмо от Ефима Гольдмана. Откуда он знает твой адрес?

— Был на визитке, — сказал Крайнев, приподымаясь. — Оставлял ее Соне.

— Соня умерла.

Крайнев упал на подушку.

— Плачешь? — Настя погладила его по щеке. — Я тоже плакала. Хороший был человек.

— Что пишет Ефим?

— Рассказал, где похоронили, и просил выслать образец твоего ДНК. Зачем ему?

— Для коллекции.

— Опять врешь! — вздохнула Настя. — Родство установить хочет. Я бы не посылала. Из принципа. Как можно не верить матери! К тому же он — твоя копия.

— Откуда знаешь?

— Видела фотографию.

— Какую?

— Которую ты вечно бросаешь где ни попадя. Не бойся, я не ревную! — Она прильнула щекой к его плечу. — Только забавно: у тебя, такого молодого, сын, внуки, правнуки…

— У некоторых тоже родни вагон! — сказал Крайнев, обнимая Настю. — Одних племянников восемь…

Когда Настя уснула, Крайнев тихонько встал и затворил за собой дверь. Включив компьютер, он прочел письмо Ефима. Затем пошел на кухню, взял бумажную салфетку и уколол палец кончиком ножа. Темно-красную капельку промокнул салфеткой, сложил ее и засунул в конверт. После чего отнес письмо в ближайшее отделение экспресс-почты. По возвращению засел за отчет. Через час он отправил его электронной почтой, после чего оделся и поехал к Гаркавину.

Подполковник встретил его неласково.

— Детский сад! — ругался он, потрясая распечатанным отчетом. — Как вы с ходу не провалились, не понимаю! Фотографию в документах интендантуррата кто переклеивал?

— Ильин.

— Печать на фото яичком катал? От нее фальшивкой за версту тянет!

— Жандарм не заметил.

— Слепой, наверное. Зачем вы в спекуляцию полезли? Вас в N за солью посылали? Что, если Бюхнер — агент СД? Или абвера?

Крайнев не ответил. Объяснять Гаркавину, что такое соль на оккупированной территории в 1943 году, было бесполезно. Про жадный блеск в глазах Бюхнера тоже.

— Виктор Иванович! — сказал Гаркавин, заметив его состояние. — Прошу отнестись к моим словам серьезно.

— Подумаешь! — сказал Крайнев. — Даже если б меня арестовали! В полночь фьють — и я здесь. Была птичка — и улетела!

— Не подозревал, что вы так легкомысленны! — вздохнул Гаркавин. — До полночи дожить надо. Вы не подозреваете, какие в СД костоломы. Мы изучали. К полудню из птички сделали бы фарш, оставив нетронутыми голосовые связки, чтоб могла петь. Запела бы! Нормальный человек не в состоянии терпеть такую боль! Сколько людей из-за вас погибло бы, думали?

Крайнев потупился, ему стало стыдно.

— Отправляя вас в прошлое, мы не предполагали, что вам придется стать разведчиком. Подготовка была другой. Ваше легкомыслие — это наша вина. В прошлое вы не пойдете.

— Как?! — Крайнев вскочил.

— Просто. Я не разрешу.

— Как же так?.. — забормотал Виктор. — Меня там ждут.

— Две недели усиленных занятий.

— Две?

— Людей к такой работе готовят годами.

— Это в современном мире, где опытные разведки, совершенные технические средства.

— Зато в военное время чрезмерная подозрительность. Шпиона видят в каждом.

— Я не могу ждать две недели!

— Операцию можно совсем свернуть. Эксперимент проведен, результат получен.

— Доказательств нет.

— То есть?

— Чем вы докажете, что эксперимент удался? Мой отчет? Я мог написать его, не выходя из квартиры.

— Дюжий говорил: умеете торговаться, — покачал головой Гаркавин. — Ладно, неделя. При условии двенадцатичасовых занятий.

— Хоть сутки напролет!

— Документы вам исправим.

— Не забудьте бланки на получение продуктов.

— Что вас так тянет в спекуляцию?

— Потому что я интендант. Какой бы секретной ни была воинская часть, продукты она получает на армейском складе. По документам легко установить численный состав, причем количество офицеров и рядовых по отдельности; по нормам отпуска продуктов — род войск; по форме заявленных продуктов — находится часть в обороне или готовится к наступлению…

— Не то вы училище выбрали! — сказал Гаркавин. — Здесь стали бы полковником. Будут бланки! Хоть вагон! Ничего сложного: обычная бумага, синяя печать… Не паспорт биометрический.

За учебой неделя пролетела быстро, Крайнев попрощался с Настей и отправился воевать. Гаркавин не только заново изготовил для него документы интендантуррата, но и подготовил полдесятка других. Теперь Крайнев при случае мог выдать себя за пехотного офицера, летчика, танкиста и даже гауптштурмфюрера СС. Ему не пришлось надевать соответствующую форму для снимка — фотошоп творил чудеса. Документы получились что надо: в меру потертые, но легко читаемые. К ним Гаркавин приложил стопку сопутствующих: командировочные удостоверения, отпускные свидетельства, справки о нахождении в госпитале. По справкам выходило, что Крайнев в госпиталях загорал исключительно по болезни: Гаркавин учел отсутствие следов ранений на теле фальшивого офицера вермахта. Листая бумаги, Виктор видел разные номера частей, населенные пункты, где они располагались, и понял, какую колоссальную работу проделали незнакомые ему люди. Им пришлось поднять архивные документы, установить, где в какой период находилась та или иная немецкая часть, найти образцы подписей и печатей, поставить штампы комендатур…

По возвращении в прошлое Крайнев тщательно припрятал свое богатство, оставив один комплект. Ночью ему не спалось — отдохнул дома, поэтому, валяясь на жесткой лавке, он до утра мысленно повторял преподанную в эту неделю науку. Гаркавин относился к своей работе с редким тщанием, Виктор такое уважал и старался следовать. На заре появился Ильин и с ходу запретил Крайневу ходить по деревне.

— А воздухом подышать? — возмутился Крайнев.

— В уборную пойдешь, дорогой подышишь! — невозмутимо сказал Ильин и пояснил: — В бригаде много новых людей, не надо, чтоб тебя видели.

Ильин заставил Крайнева вновь рассказать о пребывании в N, в этот раз с мельчайшими подробностями. Выслушав, принялся Виктора ругать, причем ругал за то, что и Гаркавин, и почти теми же словами.

— Не могу поверить, что так себя вел опытный оперативник, капитан госбезопасности! — сказал Ильин в завершение разговора. — Может, ты и людей так готовил?

— Каких людей? — не понял Крайнев.

— Своих. Твоя группа в N погибла!

— Я видел их впервые.

— Брось! Ты капитан госбезопасности Петров. Сам говорил!

— Я?

— Брось ваньку валять! — сказал Ильин. — Я все знаю! Петров Виктор Иванович, 1913 года рождения, в органах НКВД с 1936 года. Оперативный работник Белорусского военного округа. Попал в окружение, организовал партизанский отряд, потом вместе с женой, Анастасией Семеновной, перешел через линию фронта. Прошел проверку, готовил диверсантов в спецшколе, затем самовольно забрался в самолет с очередной группой и выпрыгнул с парашютом. Группа погибла, но ты добрался к нам. Судоплатов в курсе. Не бойся, уже не сердится. Разрешил работать здесь.

— Меня действительно зовут Виктор Иванович, а жену — Анастасия Семеновна, — сказал Крайнев. — Только фамилия моя Крайнев. Я никогда не служил в органах, о Судоплатове только слышал.

На Ильина было жалко смотреть.

— Я могу рассказать о себе, — сказал Крайнев. — Только ты не поверишь.

— Валяй! — выдавил Ильин.

В течение всего рассказа глаза его выражали такое недоверие, что Крайнев не выдержал, достал припрятанный комплект документов и разложил их на столе. Ильин внимательно рассмотрел каждый и отложил в сторону.

— Такие могли сделать у нас.

— Разумеется! — сказал Виктор. Он взял никелированную бензиновую зажигалку, все это время стоявшую на столе, и сдвинул декоративную накладку в форме свастики.

— Такие могли сделать у нас, — голосом Ильина сказала зажигалка и добавила голосом Крайнева: — Разумеется!

— Что это? — подскочил Ильин.

— Цифровой диктофон. 48 часов записи. У вас существуют такие технологии?

— Ну… — неуверенно сказал Ильин. — Возможно, у немцев…

— Через пятьдесят лет. Ваши диктофоны — чемоданы с бобинами пленки. Что у немцев, что у нас. У англичан и американцев не лучше.

— Погоди! — сказал Ильин, вставая. — Я сейчас!

Крайнев всерьез опасался, что Ильин побежал за подмогой, и на всякий случай проверил «люгер». Ильин вернулся один. В руках он держал глиняную миску с дымящейся картошкой и шмат сала. Бухнув все это на стол, майор достал из кармана бутылку самогона.

— Без бутылки трудно! — пояснил, разливая самогон.

Крайнев пожал плечами и сел на лавку. Они выпили, закусили, после чего Ильин попросил повторить. Виктор подчинился. Заново выслушав его рассказ, Ильин попросил продемонстрировать диктофон. Майор шептал, кричал и ругался матом; зажигалка послушно шептала, кричала и ругалась следом.

— Саломатин знает? — спросил Ильин, закончив проверку.

— Да. Рассказал, перед тем как уйти в сорок втором.

— Мне он не говорил! — пожаловался Ильин.

— Причины не было.

— Я сообщил Судоплатову, что ты Петров, — вздохнул Ильин. — Как быть?

— Пусть остается. В сорок первом я был Брагиным, теперь стану Петровым. Сам капитан наверняка погиб с группой. Не посрамлю имя.

— Ночью прилетит самолет. Вдруг за тобой?

— Не полечу.

— Нарушить приказ?

— Посадишь под пистолетом, исчезну в пути, — сказал Крайнев. Он решил, что Ильину не обязательно знать детали перемещения во времени.

— Почему? Тебя, знаешь, как примут?!

— Знаю. Сунут в подвал и станут допрашивать. Бить, оставлять без сна, ссать на голову…

— Это ты зря! — насупился Ильин.

— Клевещу? В мое время рассекретили документы, да и люди, которых пытали в застенках НКВД, рассказали. Скажешь, не было? Массовых арестов, беззаконных расправ? Следователей-костоломов? Палачей, расстреливавших в подвалах невинных?

— Не все такие! — обиделся Ильин.

— Знаю. Про дивизии НКВД, стоявшие насмерть под Москвой и Сталинградом. Про тысячи бойцов НКВД, павших смертью героев. Про огромную работу, которую делает СМЕРШ. Знаю, как ты, рискуя жизнью, подрывал мосты в тылу врага. Но в Москве говорить со мной будут другие. Скажут: «Давай новейшее оружие — немца бить!» Не могу, даже если б хотел, установка не рассчитана на перемещение тяжелого груза. «Давай чертежи, сами сделаем!» Во-первых, не сделаете: нет оборудования, технологий. Во-вторых, никто мне чертежей и образцов не даст — насчет этого в моем мире существует приказ, четкий и недвусмысленный. В-третьих, это просто не нужно: в разгар войны перевооружения не устраивают — слишком долго и затратно. Только навредим. Единственное, чем могу помочь, — личное участие. «Ах, так! Не хочешь помочь, троцкист-уклонист! Родину не любишь?! Что ты там говорил про Советскую власть?» Пришьют 58-ю статью, отведут в подвал… В лучшем случае пошлют на лесоповал. Оно мне надо?

— Выпьем еще! — предложил Ильин.

Крайнев согласился.

— Ты вот палачей вспомнил, — сказал Ильин, — расстрелы. Первого человека я год назад расстрелял. В бою спрятался в кустах, а люди заметили. Что делать? Не накажешь — другие спрячутся. Кому охота под пули лезть? Осудили труса. Встал вопрос: кто приведет в исполнение? Кликнули добровольцев. Мнутся люди: никому не хочется. Одно дело немца или полицая, а тут свой… В одной землянке спали, из одного котелка ели. Как быть? Приказать? Вдруг откажутся? Этих тоже к стенке? Полбригады перестрелять можно. Саломатин говорит мне: «Ты судил, ты и приводи в исполнение!» Пришлось. Ну, раз одного расстрелял, про других и спрашивать не стали. Особист, его работа! А какой я особист? Мое дело мосты рвать, а не людей расстреливать! Ладно, шкуру полицейскую шлепнуть, а тут приходит в бригаду пацан, просится воевать. Дескать, комсомолец, патриот, не могу видеть, как враг топчет землю. «Откуда ты, из какой деревни?» Называет. Знаем мы эту деревню, полицейская. Есть такие. Почти все мужики в них немцам служат. Что ж, в войну всякое бывает: один брат у немцев, другой — у партизан. Берем, но присматриваемся. Просится на задание. Отправляем, но ребятам из группы наказал смотреть. Приходят, докладывают: по пути отпросился в деревню, якобы родственницу навестить. Заметили ребята, в какую хату заходил, послали нашего. Тот винтовку на хозяйку: «Говори!» Та и призналась: забегал пацан, оставил бумажку, просил в полицию снести. Берем бумажку: донесение! Численность бригады, вооружение, дислокация, настроение личного состава… Доказывать нужды нет — лазутчик. На допросе сразу поплыл: в полиции приказали стать шпионом, сказали, родных расстреляют, если откажется. Похоже, не врет, но что делать? Если б сразу признался, одно дело. Но он задание выполнил, своим донесением бригаду на смерть обрек! Хорошо, что перехватили! Веду я его к оврагу, а он плачет. Совсем пацан, семнадцати нету. Плечи худенькие, лопатки торчат, трясутся… Между этих лопаток и выстрелил… Скажи мне, если ты такой правильный, кто я после этого? Палач?

Крайнев покачал головой.

— А кто?

— Человек долга.

— И я так считаю. Только сердце болит. Я этого пацана до сих пор помню. Лица других расстрелянных забыл, а его не могу. Вот так!..

Ильин пригорюнился. Крайнев захотел его приободрить, но в этот миг стукнула дверь, и на пороге появился Саломатин.

— Так! — сказал он, мигом оценив обстановку. — Нарушаем приказ? Самогонка, да еще с утра?

Ильин вскочил.

— Виноват, товарищ полковник!

— Ладно, он! — Саломатин ткнул в сторону Виктора. — Интендант, что с него взять? А ты? Майор госбезопасности!

— Исправлюсь!

— Исправляйся! Костры для самолета я готовить буду?

Ильин козырнул и убежал. Саломатин сел и стал жадно есть остывшую картошку. «Покормить некому! — вспомнил Крайнев. — Жену с дочкой на Большую землю отправил».

— С какой радости вы тут пьянствуете? — спросил Саломатин, покончив с картошкой.

— Признался ему, кто я.

— Да? — Саломатин улыбнулся. — Поверил?

— Не сразу. — Крайнев указал на бутылку.

— Показывал ему исчезновение?

— Хватило этого. — Крайнев взял зажигалку и включил звук. Саломатин послушал и захохотал.

— Интересная штучка, — сказал, повертев в пальцах зажигалку.

— Вот еще! — Крайнев разложил на столе фальшивые документы.

— Солидно тебя снарядили, — сказал Саломатин, ознакомившись с каждым. — Органы работали?

Крайнев кивнул.

— Какой у них интерес?

— Познавательный. И личный.

— То есть?

— Операцией руководит подполковник Гаркавин. Твой внук.

— Ух ты! — Саломатин вскочил и заходил по избе. Внезапно подскочил и испытующе заглянул в глаза Виктору. Тот в ответ улыбнулся.

— Трудно поверить! — признался Саломатин. — Дочке два месяца, а уже внук! Да еще подполковник!

— У меня правнуки, — успокоил Крайнев. — В тридцать-то лет! Мне труднее. У тебя внук когда еще родится, а мои — вот они, рядом.

— Сын Сони?

— Ефим Гольдман. У внуков такая же фамилия. Представляешь?

— Разве дело в этом? — засмеялся Саломатин. — Главное, деточки, живые, здоровенькие. Ах ты!.. Значит, правда? Все будет хорошо? Немцу хребет сломаем, войну выиграем и будем жить?

— Будем! — подтвердил Крайнев, пряча глаза.

— Виктор! — Саломатин обнял его. — Ты даже не понимаешь… Когда ты в сорок втором сказал мне, что все будет хорошо, немца побьем, а я стану генералом и Героем Советского Союза, честно скажу, подумал: «Заливает! Хочет подсластить расставание». Сегодня я полковник. Героем пока не стал, но три ордена имею. А немцу скоро хана. Ты не представляешь, как легко на сердце, когда знаешь: все будет хорошо! Можно надеяться, верить, но когда точно знаешь… Только за это тебе памятник можно ставить!

— С памятником подождем! — возразил Виктор.

— Я не в том смысле! — засмеялся Саломатин. — При жизни!

— «Мне наплевать на бронзы многопудье, мне наплевать на мраморную слизь…» — процитировал Крайнев.

— Ладно, отдыхай! — махнул рукой Саломатин. — Чувствую, не скоро доведется вновь. Неспроста этот самолет…

Саломатин оказался прав. Прилетевший ночью самолет привез пакет. В нем оказались подробные инструкции для Ильина и Крайнева. И еще один необычный документ…

Глава 8

Счастливая жизнь Эльзы Поляковой кончилась в двадцать лет. Через месяц после того, как она сменила немецкую фамилию на русскую.

Прадед Эльзы, часовых дел мастер Иоганн Шмидт, перебрался в Россию после Наполеоновских войн. В России заработать можно было куда больше, чем в разоренной войной Пруссии, где после битвы народов многим было не до часов. В Петербург Иоганн не поехал — в столице хватало часовщиков, как и в древней Москве. А вот в губернском N ощущался острый их недостаток, вследствие чего Иоганн быстро приобрел общественное положение и безбедную жизнь. Правда, в N не оказалось лютеранской кирхи, но такие вещи Шмидта мало смущали — достаток важнее. Немецких девушек в N также не имелось, поэтому Иоганн женился на дочке русского купца, для чего пришлось пройти дополнительный обряд и стать православным. Интернациональная семья обзавелась многочисленными потомками, хранившими традиции немецких предков, но ощущавшими себя русскими. В доме Эльзы говорили по-русски, но немецкий знали. Ее отец, Теодор, в русле семейных традиций стал инженером. Профессия эта сытно кормила и позволила Теодору обзавестись собственным домиком, правда, деревянным, но достаточно просторным, а также содержать кухарку и няню для детей. Профессия защитила Теодора Шмидта от революционных бурь: политикой он не интересовался, а инженеры были востребованы любой властью. Без беды все же не обошлось: в 1919 году умерла от «испанки» мать Эльзы. Самой Эльзе в ту пору было два года, поэтому горе прошло мимо ее сознания. Потеряв жену, Теодор вновь жениться не стал, сосредоточив нерастраченную любовь на детях: старшем Петере и младшенькой Эльзе. Голубоглазая, беленькая Эльза была всеобщей любимицей, ее баловали отец, старший брат и даже няня.

Дед Теодора, приживаясь в новой стране, сменил религию, внук позаботился, чтоб его дети своевременно вступили в комсомол. Без этого трудно было рассчитывать на поступление в вуз, а Теодор желал дать детям хорошее образование. Петер Шмидт получил диплом инженера в Ленинграде, Эльзу далеко от себя отец не отпустил, и она поступила в местный педагогический институт. Там познакомилась с будущим мужем. Саша Поляков был любимцем курса: веселый, обаятельный, он замечательно пел и красиво говорил. Девушки сходили по нему с ума, но Поляков выбрал Эльзу. Обиженные однокурсницы шептались: причиной выбора стала вовсе не любовь. По местным меркам Эльза считалась богачкой: у отца был свой дом, хорошее жалованье, Эльза лучше всех на курсе одевалась и не испытывала нужды в карманных деньгах. Ей и ранее завидовали, а после замужества стали вдвойне. Кто из завидовавших написал донос, Эльза так и не узнала. Через месяц после свадьбы Сашу арестовали. Поляков любил в тесной компании друзей болтать на острые темы, кто-то его высказывания аккуратно занес на бумагу и переслал куда следует. Там бумаге дали ход. Через два дня после Саши арестовали Теодора Шмидта и его сына. (Петер, получив диплом, вернулся в родной город, где работал конструктором на заводе.) Шел 1937 год, быть немцем в советской стране само по себе было делом подозрительным, а тут сразу двое и оба инженеры! Что им стоит соорудить бомбу? Зачем врагам народа бомба, объяснять не следовало: газеты чуть ли не каждый день печатали репортажи с показательных процессов. Дело завертелось. Эльзу вызвали на допрос. Следователь, молодой, бесцеремонный, не выпускавший изо рта вонючую папиросу, потребовал, чтоб она рассказала, как ее родственники готовили покушение на товарища Сталина. Эльза возмутилась. Какое покушение?

— Говори! — следователь хватил кулаком по столу. — Не отпирайся, сучка! Я тебя заставлю!

— Сам ты «сучка»! — закричала, вскочив, Эльза. — Окопался тут! Сам враг народа! На честных людей клевету возводишь! Я напишу товарищу Сталину, чем вы тут занимаетесь!

От неожиданности следователь опешил. Он привык к слезам и униженным просьбам, а перед ним встала фурия: грозная и беспощадная. Эльза была настоящей комсомолкой, искренне верила в идеалы коммунизма, поэтому поведение следователя казалось ей возмутительным не только в личном, но и государственном масштабе. Гнев ее был искренним, и следователь это почувствовал. Неожиданно для себя стушевался.

— Все равно расскажешь! — сказал, подписывая пропуск. — Никуда не денешься.

Следователь оказался не прав. Через неделю Эльзу вновь вызвали. В этот раз допрашивал следователь лет сорока, с усталым серым лицом. Задав Эльзе несколько незначащих вопросов, он протянул ей протокол допроса.

— Подпишите!

Протокол был коротким: «О вражеской деятельности Полякова Александра Васильевича, Шмидта Теодора Генриховича, Шмидта Петера Теодоровича мне ничего неизвестно. В моем присутствии они никаких вражеских разговоров не вели, поручений мне не давали. С моих слов записано верно».

— Я не буду это подписывать! — сказала Эльза.

— Почему? — спросил следователь.

— Мои родственники не враги народа.

Следователь вздохнул.

— Ваш муж показал на допросе, что создал контрреволюционную организацию, ставившую своей целью физическое устранение товарища Сталина, вовлек в нее вашего отца и брата.

— Неправда! — закричала Эльза.

— Он написал это собственноручно. Показания есть в деле.

— Отец и брат тоже написали? — упавшим голосом спросила Эльза.

— Они отрицают, но это не имеет значения. Подпишите! Родным вы не поможете, а вот себя защите. Послушайте доброго совета.

Эльза сердцем ощутила, что следователь говорит правду, и подписала протокол.

— Советую публично отказаться от родных, — сказал следователь, пряча бумагу. — В противном случае будет туго.

Совет был искренним, но Эльза не вняла. Согласиться с тем, что отец и брат (к мужу ее отношение переменилось) — враги народа, было выше ее сил. На комсомольском собрании она огрызалась. Ее немедленно исключили из ленинского союза молодежи, а затем — из института. Эльза оказалась предоставленной самой себе. Первое время она надеялась, что НКВД разберется, отца с братом выпустят. Она носила им в тюрьму передачи, выстаивая огромные очереди. Это давало ощущение нераспавшейся семьи. Однако скоро передачи брать перестали и велели больше не приходить. Никто и ничего не сообщил ей о приговоре. Наступило тоскливое одиночество. Дом Шмидтов всегда был гостеприимным, у брата с отцом имелось множество добрых приятелей и знакомых, теперь они разом исчезли. Вечерами становилось невмоготу. Эльза запирала дверь и плакала. Вытирая слезы, вспоминала доброе лицо отца, веселое — брата. Петер, которого все звали Петей, любил розыгрыши, постоянно подшучивал над младшенькой, но делал это по-доброму, чтоб Эльза не обижалась.

— Мы тебя, Элька, выдадим замуж только за министра! — говорил брат. — Ты у нас такая красивая, что жених меньшего ранга не годится. Правда, пап?

Отец улыбался в ответ. Эльза притворно сердилась, но чувствовала себя польщенной. Когда Эльза привела в дом избранника, брат перестал поминать министра и сразу подружился с Сашей. Отец зятя тоже принял. И вот…

Изгнанная из комсомола и института, разом потерявшая всех родных, Эльза боялась выходить на улицу. Ей казалось, что встречные прохожие смотрят на нее с презрением. Разумеется, это только казалось, но знакомые, увидев ее, или переходили на другую сторону улицы, или проскальзывали мимо, опустив голову. Сидеть сутки напролет в пустом доме было тоскливо, Эльза стала гулять вечерами. Выбирала отдаленные, пустые улицы и бродила без цели и смысла, унимая сжимавшую сердце боль. Как-то, проходя мимо высокого деревянного строения, Эльза услышала пение. Она удивленно посмотрела в ту сторону. На небольшом пригорке стояла деревянная церковь. Эльза видела ее много раз, но не обращала внимания — она ведь была комсомолкой. Двери церкви были открыты, внутри горел мягкий, теплый свет и доносилось пение. Эльза мгновение поколебалась и зашла.

Людей в церкви было немного, почти сплошь пожилые, они усердно молились и пели. Трепещущий жар свечей выхватывал из мрака суровые лики святых, строго смотревших с темных икон. Эльза встала в сторонке и стала слушать. Ее крестили в детстве, но молиться она не умела. Нянька пробовала ее учить, но отец, заметив, запретил. Поэтому Эльза стояла молча, слушая покаянные слова молитв. Внезапно она заплакала. Горько и сладостно. Вечерня закончилась, люди расходились, а Эльза все стояла и плакала в своем уголке. К ней подошел священник, старенький, седой, в потертом подряснике.

— Что случилось? — спросил он участливо.

Эльзу как прорвало. Торопясь и запинаясь, она рассказала обо всем. Священник слушал молча.

— Молись! — сказал тихо. — Господь милостив.

— Я не умею! — сказала Эльза.

— Если сердце тянется к Богу, слова найдутся.

— Кому мне молиться?

— Сама выбирай! Какая икона глянется, той и молись!

Назавтра Эльза пришла в церковь задолго до службы. Обошла храм, внимательно глядя на стены. Возле одной иконы замерла. Молодая, красивая женщина с ребенком на руках смотрела на нее. Глаза у женщины были добрые, участливые. Эльза минуту постояла и побежала в церковную лавку. Узнала, как называется образ, купила свечей и затеплила их перед Богородицей. Затем купила бумажную икону в лавке. Дома повесила ее в красный угол и стала молиться. Слова находились. Они были простые, неуклюжие, но искренние. После молитвы приходили облегчение и надежда…

Ранее Эльза мало задумывалась о деньгах, в доме их хватало, но теперь вдруг кончились. Надо было зарабатывать, но на работу ее не брали. Никто не хотел связываться с родственницей врагов народа. К счастью, Шмидтов осудили без конфискации, у Эльзы остался дом со множеством вещей, которые можно было продать. Торговать на рынке Эльза стеснялась, ходила по соседям. Те покупали охотно: Эльза не дорожилась. Первым делом она сбыла дорогую фарфоровую посуду, затем лишнюю мебель, настал черед одежды. Эльза быстро распродала свои платья, но долго не решалась продать костюмы отца. Однако нужда подпирала. Прикинув, кто из соседей подходящего размера, Эльза постучала в дом Пеккера.

Соломон Пеккер в N был личностью известной. Сколько его помнили, он управлял гостиницей. Он занимался этим задолго до октябрьского переворота, позже переименованного в великую революцию, продолжил при новой власти. До революции в гостинице «Савой» останавливались богатые купцы и дворяне. В двадцатые гостиница стала «Советской», теперь в ней ночевали и питались руководящие работники партии. Сам Пеккер был беспартийным, в конце двадцатых на это обратили внимание. Пеккера от руководства отстранили. Чистая и аккуратная гостиница, попав под начало члена партии, мгновенно превратилась в свинарник. Горничные хамили постояльцам, официантки обливали супом галифе партийных руководителей, да и сам суп по вкусу напоминал помои. От недовольных партийцев посыпались жалобы, Пеккера в гостиницу вернули. «Советская» мгновенно обрела чистоту и порядок, жалобы прекратились, и вопрос о партийной принадлежности управляющего как-то сам собою был снят. Семьи у Пеккера не было. Говорили, что некогда юный Соломон горячо влюбился в русскую девушку, но родители, правоверные евреи, жениться на гойке запретили. Пеккер, скрепя сердце, подчинился, но от брака с невестами, которых подыскивали родители, неизменно отказывался. Так и остался бобылем. Однако дом его не пустовал. В нем постоянно жили дети родственников, желавшие выучиться в большом городе. Пеккер не только давал им кров, но и помогал деньгами. Выучившись, родственники горячо целовали дядюшку на прощание, и их место занимали другие. Со Шмидтами Пеккер дружбу не водил, но и не враждовал; раскланивались вежливо при встрече — и только.

Пеккер встретил Эльзу на удивление радушно. Предложил чаю, а к чаю пирожные. Отвыкшая от таких лакомств Эльза съела их все.

— Многое продала? — спросил Пеккер, когда Эльза перешла к делу.

— Многое! — подтвердила Эльза.

— Что будешь делать, когда вещи кончатся?

— Не знаю.

— Работу искала?

— Не берут. Родственница врагов народа.

— Мне нужна горничная, — сказал Пеккер (он по старой привычке именовал уборщиц горничными). — Пойдешь?

— Вы не боитесь? — спросила Эльза.

— Чего? — удивился Пеккер. — Какая разница, кто будет полы мыть: родственник врага или член партии? Главное, чтоб мыл хорошо. Приходи в «Советскую» завтра к семи…

Эльза пришла, и год добросовестно убирала в комнатах. Работа была тяжелой и грязной, но Эльза старалась. Плакать себе позволяла только дома. Будущее казалось беспросветным. Вместо большой счастливой семьи — тоскливое одиночество, вместо чистой и почетной работы преподавателя — заплеванные, грязные полы. За что? Чем провинились перед советской властью отец и брат? О муже Эльза старалась не думать. Она догадывалась, почему Поляков оговорил родственников, но простить не могла: мужчина обязан был выстоять. Терпеть. Так же, как терпит она, слабая женщина. То, что она хоть и женщина, но далеко не слабая, Эльза не догадывалась.

Как-то убирая комнату, Эльза нашла на полу сто рублей. Деньги были большие, ей в гостинице платили меньше. Эльзе и ранее приходилось находить ценные вещи: постояльцы «Советской» много пили, а напившись, теряли все подряд. Эльза поступала по инструкции: клала вещи на тумбочку, возле которой случалась находка, и тут же о ней забывала. В этот раз было сложнее. Во-первых, деньги очень большие. Во-вторых, обнаружились под столом; понять, кому из постояльцев (номер был трехместный) принадлежат, непонятно. Что делать? Положить на стол? Вдруг заберет кто другой? Подумав, Эльза отнесла деньги Пеккеру. Тот, выслушав, бросил купюры в ящик стола.

— Найдем хозяина!

Эльза повернулась к двери, но Пеккер остановил.

— Не надоело полы мыть?

Эльза удивленно обернулась.

— Сегодня я уволил заведующего столовой, — сказал Пеккер. — Распустил подчиненных. Возьмешься?

— Я?

— Во-первых, у тебя незаконченное высшее образование, — стал перечислять Пеккер. — Во-вторых, ты человек честный. В-третьих, работы не боишься. Согласна?

Эльза, поколебавшись, кивнула. Скоро она пожалела о своем решении. В столовой воровали. Бессовестно. После работы поварихи тащили домой тяжелые сумки, набитые продуктами. Наворованное компенсировали «недовложением» в блюда, отчего не только уменьшались порции, но и сама пища становилась невкусной. Эльза решила бороться. Для начала строго предупредила. Поварихи пропустили мимо ушей. Тогда вечером Эльза встала у дверей и потребовала показать сумки.

— Кто ты такая, чтоб нас обыскивать? — нагло сказала старшая повариха, толстомордая Глафира. — Милиция? У самой родня враги народа, а она следователя корчит. Только тронь сумку, напишу куда следует! Пригрели тут!..

Эльзу словно по лицу ударили. Она повернулась и вышла. Вернувшись к себе, она немного поплакала, затем вытерла глаза и пошла к Пеккеру.

— Говоришь, каждый вечер? — спросил Пеккер, выслушав ее рассказ. — Ладно…

Назавтра поварих, шествовавших с полными сумками, встретили люди в штатском, но с красными удостоверениями. Все уворованное из сумок вытряхнули, переписали, составили протокол, а самих поварих, разом присмиревших, погрузили в «черный воронок». Состоялся суд, скорый и правый. Гостиница была государственной, продукты в ней принадлежали государству, количество украденного государство не волновало. Поварихам дали по пять лет, Глафире, как старшей по должности, — семь. Эльзу потрясла жестокость приговора, но чувств она не выказала.

— Молодец! — похвалил ее Пеккер. — Начальник не может позволить подчиненному сесть на голову. Дела не будет. Добрым надо быть дома, на работе об этом лучше забыть. От добренького начальника проку никакого, над ним подчиненные смеются…

После суда над поварихами Эльзу стали бояться. Это шло на пользу делу, но отдаляло ее от людей. Она все больше замыкалась в своем одиночестве. Именно тогда она приобрела маску холодной надменности, словно говоря всем своим видом: «Вы меня не любите, а мне плевать!»

Пеккер ее хвалил. Столовая «Советской» славилась далеко за пределами области: здесь кормили вкусно, сытно и недорого. Партийные начальники любили проводить здесь банкеты, свадьбы детей, просто забежать на вечерок, дабы отдохнуть душой и телом. В буфете был богатый выбор коньяков и вин, их, как и водочку, продавали в розлив, что ценил чиновный люд. Начальники знали о репрессированных родственниках заведующей столовой, но их это не волновало. Однажды Эльза спросила управляющего, почему.

— Пеккер тоже не старый большевик, — ответил тот. — По происхождению из буржуев, в симпатиях к революции замечен не был. Ну и что? Я не умею говорить лозунги, зато у меня лучшая гостиница в области. Одни говорят, другие — делают. От старой власти осталось немало людей, которым, по меркам большевиков, надо сидеть за проволокой, но они живут и благоденствуют. Ты спросишь почему? Потому, что они умеют то, что не под силу говорунам.

Эльза вздохнула.

— Старый Пеккер давно живет и знает: все меняется, — утешил правильно понявший вздох управляющий. — До семнадцатого года в тюрьму сажали одних, после семнадцатого года те, кого сажали, стали сажать тех, кто их сажал. Через десять лет опять пришло время первых сидеть. Увидишь, придут времена, когда твоего папу и брата выпустят, а тех, кто их обвинил, посадят. Не будь я Пеккером!

Возможно, такие времена наступили бы, но грянула война. Ее приближение ощущалось во всем — в тоне газетных статей, выступлениях руководителей государства, фильмах и книгах, прославлявших мощь Красной Армии. Но война все равно пришла неожиданно. Из гостиницы почти исчезли штатские, зато появились люди в военной форме. Они вечно куда-то спешили, в столовой торопливо, жадно ели, забывая поблагодарить. В N ввели светомаскировку, а на улицах появились вооруженные патрули. Город стали бомбить. Преимущественно деревянный, он горел быстро и жарко. А потом пришли немцы…

Гостиницу «Советскую» занял военный штаб, Эльза потеряла работу. Некоторое время она перебивалась старыми запасами, но они быстро кончились. Эльза отправилась в учрежденную немцами городскую управу — устраиваться. Там работали местные жители, ее узнали, вспомнили о немецком происхождении и предложили несколько вакансий. Эльза выбрала отдел по устройству беспризорных детей. Их много слонялось по городу — голодных, чумазых ребятишек, потерявших родных в бомбежках, или отставших от поездов. Эльза сходила на прием к немецкому коменданту, получила разрешение занять под детский дом здание пустующей школы. Сотрудники Эльзы собирали детей по улицам и подвалам, отвозили их в школу, где уже хлопотали воспитатели и санитары. Детей отмывали, кормили, одевали и определяли на ночлег. Дел хватало: следовало обеспечить детский дом койками, постельными принадлежностями, одеждой и питанием. Немцы Эльзе не мешали, но и не помогали. Ресурсы городской управы были скудными, самое необходимое для детского дома приходилось в буквальном смысле вырывать. Работы было много, но она помогала забыть о главном. Как ни обижалась Эльза на советскую власть, при немцах стало совсем плохо. «Новый порядок» предусматривал только одну меру наказания — расстрел. Обещания у немцев не расходилось с делом: расстреливали много. Кроме того, вешали; установленная на центральной площади города виселица пустовала редко. Через неделю после оккупации всем евреям велели прибыть к городской управе с вещами, оттуда их строем отвели в гетто — огражденный проволокой квартал на окраине. Вместе с сородичами в гетто переселился Пеккер. Из гетто доходили смутные слухи, все как один страшные. Вечерами там были слышны стрельба и крики.

В хлопотах незаметно наступил сорок второй год. В один из январских дней Эльзе велели явиться к начальнику местного абвера. К тому времени Эльза хорошо знала чиновных немцев, но полковника фон Лютцова видела только мельком. Гадая, зачем она ему понадобилась, и не ожидая от визита ничего хорошего, Эльза явилась по указанному адресу. К удивлению, встретили ее радушно. Полковник галантно усадил Эльзу в кожаное кресло и угостил чашкой настоящего кофе.

— Вы немка? — спросил фон Лютцов, устраиваясь напротив.

— Мой отец немец. А также дед, и прадед. Документы сохранились. Далее родословную не знаю, — ответила Эльза. Она была наслышана, как трепетно в Третьем рейхе проверяют принадлежность к арийской расе. — Прадед был родом из Нюрберга, возможно, удастся установить.

— Мы это сделали. Ваша родословная прослеживается до шестнадцатого века. Не каждый дворянский род может похвастаться подобным. — Фон Лютцов самодовольно улыбнулся. Эльза поняла, что с родословной у полковника — лучше не бывает. — Итак, вы немка, вашего отца и брата большевики репрессировали за то, что они немцы. Тем не менее вы не слишком лояльны к нам.

— Потому что не сплю с немецкими офицерами? — сердито сказала Эльза. — Я и с большевиками не спала! Я замужем и храню супружескую верность!

— Похвально. Но ваш муж погиб в застенках НКВД.

— У меня нет на этот счет достоверных данных.

— Пусть так. Почему вы занялись судьбой маленьких большевиков?

— Потому что больше нечем. Гостиницу, где я работала, занял штаб.

— Я наслышан о вашем опыте ведения гостиничного дела, поэтому и пригласил, — сказал фон Лютцов. — Поскольку нет оснований сомневаться в вашем происхождении и лояльности к рейху, хочу предложить работу. Линия фронта на Востоке стабилизировалась, в N все больше приезжает немецких офицеров. Остановиться им практически негде. Нужно создать для них уголок фатерланда. Фронтовики заслужили. Мы обязаны сделать все, чтоб германские офицеры возвращались на фронт с горячим желанием сражаться дальше. Сумеете?

— Если мне помогут.

— Непременно. Не только поможем, но и обеспечим защиту. Вы будете получать хорошее жалованье и процент от прибыли. Мы не большевики и умеем ценить добросовестную работу.

Полковник сдержал слово. Эльза принесла список необходимого, полковник распорядился, все заказанное в кратчайшие сроки привезли из Германии. Немецкие саперы отремонтировали выделенный для гостиницы особняк, на долю Эльзы выпало подобрать персонал и обучить его. Сделать это оказалось непросто, но она справилась. Когда гостиница заработала и стала приносить доход, Эльза поняла заинтересованность фон Лютцова. Гостиница была частная, принадлежала известной немецкой гостиничной сети, в которой фон Лютцов имел долю. Полковник не только получал прибыль. Несколько номеров гостиницы оборудовали микрофонами, время от времени от Лютцова поступало указание поселить в этих комнатах неких прибывающих в N офицеров. Эльза послушно выполняла. Кроме того, она регулярно докладывала фон Лютцову обо всех подозрительных постояльцах. Добросовестно, не мучаясь угрызениями совести — фашисты, в ее представлении, жалости не заслуживали. Полковник верную службу ценил и агента защищал. Как-то пьяный пехотный майор едва не изнасиловал Эльзу: порвал на ней одежду, избил, его едва оттащили прибежавшие на крик официанты. Майор вырывался, кричал, что завтра всех русских свиней, посмевших прикоснуться к немцу, расстреляют, причем он сделает это лично. Официанты бледнели, слушая такие речи, но майора не отпускали. Фон Лютцов, спешно вызванный по телефону, мгновенно оценил ситуацию. Первым делом он сорвал с майора погоны, затем отхлестал того по щекам. Насильника арестовали, разжаловали до рядового и направили искупать вину на передовую. История стала широко известна, ее обязательно сообщали каждому новому постояльцу, поэтому подобное не повторялось.

За Эльзой пытались ухаживать. Ее красота, даже холодная, манила, но она не могла позволить себе роман с фашистом. Она знала, что жители N считают ее немецкой шлюхой, репутация ее в глазах горожан утрачена навсегда, но все равно не могла. Не потому, что хранила верность исчезнувшему мужу. После оговора брата и отца он для нее не существовал. Фашисты были чужими. Среди них не могло быть родного человека. Того, кто выслушал бы и понял, к чьему плечу всегда можно прислониться и поплакать. (Эльзе все чаще этого хотелось.) Среди фашистов не могло быть своего, а с русскими она почти не общалась. Подобно исчезнувшему в гетто Пеккеру, Эльза отдавала делу всю себя: вставала рано, ложилась поздно, весь день проводя в заботах. После работы тащиться в холодный семейный дом не было ни сил, ни желания, Эльза велела поставить в кабинете диван, решив вопрос с ночлегом раз и навсегда. Это было удобно еще тем, что в случае происшествия в гостинице (таковые случались) она мгновенно оказывалась на месте и могла действовать безотлагательно.

Эльза получала хорошее жалованье и процент с доходов — фон Лютцов держал слово. Денег было много. Первое время Эльза тайно помогала детскому дому, но вскоре немцы подогнали к нему грузовики, погрузили детей и увезли в неизвестном направлении. Работникам гостиницы Эльза доплачивать опасалась, среди них наверняка были агенты абвера или СД, немотивированная щедрость хозяйки могла вызвать подозрения. К тому же персоналу платили неплохо, их семьи не голодали. Часть марок Эльза тратила на наряды — хозяйке лучшей гостиницы не пристало ходить замарашкой, но все равно у нее собралась большая сумма. Можно было скупать у голодающих жителей N золото и драгоценности, но Эльзе такое не нравилось. Поэтому она складывала марки в маленький сейф, который помог раздобыть тот же Лютцов, тут же о них забывая.

…На интендантуррата с гигантом-денщиком она обратила внимание сразу. В его приезде в N не было ничего необычного, как и в русском денщике. Заканчивался сорок третий год, вермахт нес огромные потери на фронтах и всячески сокращал тыловые службы. Интенданты частенько приезжали с Hiwi, но Эльза чувствовала, что русского денщика и интенданта связывают особые отношения. Интендант это умело скрывал, но не настолько, чтоб не заметил проницательный женский глаз. Комнату интендант выбрал самую дешевую. Добро бы это объяснялось скупостью, но интендант не стал торговаться, что на его месте обязательно сделал бы порядочный немец. Комната в конце коридора стоила тридцать пять марок, а интендант, не моргнув глазом, заплатил пятьдесят. Вечером Эльза увидела Зонненфельда в компании с Бюхнером. Интенданты явно обделывали свои делишки, вот это было самым обычным. Как и то, что подвыпивший Зонненфельд попытался за ней приударить, но его остановил Бюхнер. Эльза забыла о необычном госте, но перед сном вспомнила. Ворочаясь на диване, она пыталась понять, что привлекло ее внимание. Красив? Несомненно. Но красивых офицеров в гостинице перебывало много, попадались и более привлекательные. Располагает к себе? Похоже. Среди немцев встречаются. Так что же? Внезапно Эльза поняла: гость ей нравится. В нем ощущалась какая-то сердечность и надежность, которую она напрасно искала в мужчинах ранее.

«Этого не может быть! — одернула себя Эльза. — Он фашист!»

Однако внушение не помогло. Она долго ворочалась, а когда смежила веки, увидела во сне интенданта. Причем так, что утром вспомнить было стыдно. К счастью, после завтрака Зонненфельд уехал. Он попросил оставить комнату за собой, но Эльза почувствовала: врет. Не вернется. Однако комнату оставила.

К ее удивлению и смущению интендант появился, как и обещал, через три дня. В окно Эльза увидела, как гигант-денщик выгружает из брички чемодан, и почувствовала, как забилось сердце. Она заставила себя успокоиться и вышла в холл. Интендант был там.

— Фрау Полякова, — сказал он, поприветствовав ее, — у меня к вам деловой разговор.

— Прошу в кабинет! — сказала Эльза.

— Кабинет не подходит! — возразил он.

— Почему?

— Разговор конфиденциальный, а ваш кабинет прослушивается.

— С чего вы взяли? — обиделась Эльза.

Интендантуррат вежливо взял ее под локоток и подвел к стене. Под потолком тянулся к кабинету витой электрический шнур. Интендант указал на него.

— К электрическому кабелю добавлен телефонный. Аппарата в кабинете нет, я узнавал у портье, телефон только в холле. Микрофон. Такая же проводка ведет еще в три комнаты на втором этаже. Поэтому прошу ко мне!

Эльза поджала губы и пошла наверх. Ей было стыдно и неловко. Глазастый интендант первым разглядел уловку фон Лютцова, хотя не знал, что в гостинице подслушивают не постоянно, а по мере надобности. Эльза не хотела признаваться, что ее обидело совсем другое — предложение деловой беседы. Значит, для него она всего лишь управляющая гостиницей.

В комнате интендант аккуратно прикрыл за ней дверь и предложил присесть. Эльза отказалась. Он стал настаивать, но Эльза уперлась.

— Как хотите! — сдался он и достал из кармана листок бумаги. — Читайте!

— Что это? — спросила Эльза, не решаясь развернуть. Непонятное предчувствие сдавило ей сердце.

— Читайте, читайте! — поторопил он. — Это письмо. Вам.

Эльза непослушными пальцами развернула листок. Она мгновенно узнала почерк. Даже если б и не узнала, так обращаться к ней мог только один человек…

«Здравствуй, Элька! Рад узнать, что ты жива и здорова. Мы с отцом тоже не жалуемся. Работаем, помогаем Родине. Наше оружие громит врага на всех фронтах. Отец передает тебе привет и свой поцелуй. Прими и мой. Как хорошо, что ты нашлась, милая сестричка!..»

Строчки перед глазами Эльзы расплылись, затем стали исчезать стены, мебель… Эльза пришла в себя от прикосновения. Кто-то осторожно тер ей щеки и легонько дул в нос. Она осторожно приоткрыла глаза и увидела прямо перед собой русую макушку. Ей захотелось чмокнуть ее, но Эльза сдержалась. Тем временем интендант оставил свое занятие, его голова исчезла. Эльза осторожно осмотрелась из-под полуоткрытых век. Она лежала на койке, интендант топтался у стола.

— Говорил же присесть! — услышала она бормотание. Интендант разговаривал сам с собой. По-русски! — Нет, уперлась. Что теперь делать?

Эльзе захотелось хихикнуть. Она не помнила, когда у нее возникало в последний раз такое легкомысленное желание, явно очень давно. Эльза с трудом поборола себя. Интендант вдруг взял со стола графин с водой и решительно двинулся к койке.

«Обольет!» — догадалась Эльза. Эта мысль привела ее в ужас. Она вздохнула и села.

— Слава богу! — обрадовался интендант. — Напугали.

— Где письмо? — строго спросила Эльза.

Интендант протянул листок. Эльза перечитала его несколько раз. Не приходилось сомневаться: писал Петер. Даты под письмом не стояло, но по всему было видно, что написано недавно, да еще второпях — строчки бежали неровные, едва не налезая друг на дружку. Кроме тех слов, что она успела прочесть, на листке были еще четыре фразы. «…Это письмо передаст тебе хороший человек. Наш, советский. Сделай все, что он попросит. Ради нас с тобой».

— Откуда это у вас? — спросила Эльза.

— Доставили ночью. Самолетом из Москвы.

— Где мой брат и отец?

— В шарашке.

Глаза Эльзы стали большими.

— Это конструкторское бюро, закрытое, — пояснил интендант. — Работают в нем заключенные. Их хорошо кормят, одевают, позволяют многое, о чем не могут мечтать заключенные в лагере.

— Что с мужем?

Интендант замялся. Эльза смотрела на него в упор.

— Я не должен этого говорить, — тихо сказал интендант, — но хочу быть честным. Александра Васильевича Полякова нет в живых. Его расстреляли через десять дней после ареста.

К своему стыду, Эльза не огорчилась.

— Как вас зовут? По-настоящему?

— Виктор. Виктор Иванович.

— Так вы не немец?

— Даже рядом не стоял!

Эльза улыбнулась:

— Я согласна, Виктор! — Она помедлила и добавила: — Иванович…

К ее удивлению, он опешил. Похоже, не ожидал.

— Вы отдаете себе отчет…

— Отдаю! — прервала она. — Я прекрасно понимаю, кто вы и чего хотите. Повторяю: согласна! Готова пожертвовать жизнью.

— Жизнью — это понятно, — вздохнул он. — Готовы ли вы жертвовать честью?

— То есть?

— После окончания войны вы никому не сможете рассказать о своей тайной службе. Люди будут считать вас немецкой пособницей, оскорблять, писать на вас доносы. Это трудно. Извините, но я обязан предупредить.

— Моему отцу и брату это поможет?

— Без сомнения! Судоплатов — человек слова. По окончании войны амнистируют со снятием всех судимостей.

— Я согласна.

— Есть еще одно обстоятельство, — тихо сказал Виктор. — Женщина-разведчик порою добывает сведения способом, недоступным мужчине.

— Как вы смеете! — Эльза вскочила. — Вы же не фашист! Как можно такое предлагать?!

— Извините! — Виктор встал. — Забудьте! Я этих слов не говорил, а вы их не слышали.

— Поговорим завтра!

Он окликнул ее у самой двери.

— Эльза! В ваших руках моя жизнь.

— Могли бы не предупреждать! — фыркнула она…

Эльза не могла дождаться окончания этого бесконечно долгого дня. Следовало остаться одной, еще раз все обдумать и осмыслить, однако приходилось заниматься бытовыми мелочами. Эльзе большого труда стоило собраться. Интендант вечером спустился в зал ресторана, они с Бюхнером опять обсуждали какие-то дела, но теперь Эльза знала: он не тот, за кого его принимают! Он русский разведчик, который ловко выдает себя за немца. Он прибыл в N с особым заданием, наверняка очень важным. Она в его планах играет немаленькую роль. Просто так самолет из Москвы присылать не будут! Это просто замечательно, что он русский! Но как у него повернулся язык намекнуть?!

Выпроводив из ресторана последних гостей, Эльза пошла к себе и без сил повалилась на диван. Она думала, что заснет немедленно, но не тут-то было. Она вновь и вновь прокручивала в памяти сцену в комнате Виктора. Больше всего ей нравилось вспоминать его встревоженное лицо. Похоже, он по-настоящему из-за нее испугался. Эльза вдруг поняла, что не может оставаться одна. Ей надо к нему. Но как? Она сама обещала придти завтра. Нужен повод. Важный. Она долго размышляла и придумала. Сбросила с себя белье, надела на голое тело красивый шелковый халат, ноги всунула в мягкие меховые тапочки. Уголком сознания Эльза сознавала, что поступает мерзко и аморально, но остановиться не могла.

Выскользнув из кабинета, Эльза по черной лестнице поднялась на второй этаж. Никем не замеченная, она постучала в его дверь. Виктор, судя по всему, не спал и отозвался сразу.

— Это я! — прошептала Эльза.

Он быстро впустил ее и закрыл дверь. Только затем зажег свет. На нем были форменные военные галифе и нижняя рубашка. Ноги — босые.

— Что случилось? — спросил он встревоженно.

— Ничего, — ответила Эльза, присаживаясь на разобранную койку. — Ты говорил об особом методе сбора сведений.

— Я просил забыть!

— Ну почему? — не согласилась Эльза. — Всякое бывает. Надо попробовать, получится ли у меня. С тобой.

— Эльза! — Он присел на корточки. Теперь их лица оказались на одном уровне. — Что тебе вздумалось?

— Захотелось и вздумалось, — сказала она, распуская поясок халата. — Имею право. Я теперь вдова.

— Эльза! — Он перехватил ее руки. — У меня в Москве жена. Я ее очень люблю!

— Да?! — Она почувствовала, как глаза набухли горячими слезами. Он обманывал. Такого не могло быть! Это неправда! Он не смеет любить другую! Она так долго его ждала!

— Скажи лучше, что брезгуешь! — всхлипнула Эльза. — Решил подкладывать меня под немцев, самому прикоснуться противно!

— Да я ноги целовать тебе буду! — сказал он, заглядывая ей в глаза.

— Целуй! — Она распахнула полы халата.

Он чмокнул ее коленку, затем вторую. Это было чертовски приятно. Он улыбнулся и с чувством исполненного долга посмотрел снизу вверх.

— Что остановился? — спросила Эльза сердито. — Начал целовать, так продолжай!

Он вздохнул и подхватил ее под коленки. Эльза тихо ойкнула, падая на спину. Она ожидала, что он навалится на нее, но этого не произошло. Голова Виктора вдруг оказалась там, где не полагалось, Эльза испуганно ощутила горячее дыхание внизу живота. Хотела сказать, что пошутила, там ее целовать вовсе не обязательно, она совсем другое имела ввиду. Не успела. Снизу побежала и затопила тело волна блаженства. Это было непередаваемо хорошо, никогда ранее она не испытывала ничего подобного. За первой волной пришла вторая, затем третья… Волны накатывались одна за другой, заполняя неизъяснимой радостью каждую клеточку тела.

— Еще! — просила она, задыхаясь. — Пожалуйста! Умоляю!..

Он подчинился. Судороги сотрясали тело Эльзы, оно вышло из ее подчинения и металось по койке в такт собственным желаниям. Когда самая последняя и самая сильная волна блаженства выгнула тело, Эльза закричала: протяжно и хрипло. В тот же миг сверху возникло его лицо, влажные губы прервали крик. Она ощутила, как их тела сливаются в одно, это оказалось не менее приятно, чем минутой ранее…

Глава 9

Сказать, что Крайнев поутру себя ругал, означало ничего не сказать. Он себя истязал. Морально. Одним махом он нарушил строгие инструкции, выданные Москвой: современной и сорок третьего года. Вместо того чтобы, как предписывалось, постепенно войти к Эльзе в доверие, узнать о ее настрое и взглядах, и только потом, верно оценив ситуацию, отдать письмо брата, он сделал это сразу. Ну и что? Дамочка грохнулась в обморок, и хорошо, что быстро очнулась. Не подхвати он ее, могла расшибиться, закричать, набежали бы люди. После чего Крайневу пришлось бы давать показания в СД. Нормальный человек сразу сделал бы вывод, но Виктор продолжил сеанс кретинизма. Рассказал Эльзе куда больше, чем следовало. Вспомнил пожелание Судоплатова прощупать дамочку на предмет особого метода сбора информации. Прощупал…

От осознания того факта, что он теперь изменщик коварный, Крайневу хотелось выть и стегать себя бичом, подобно кающемуся монаху-флагелланту. Причем стегать по строго определенному месту — тому, которым грешил. Будь в комнате бич, Крайнев этим бы занялся, но бича не было. Приходилось вставать и продолжать так криво начатое дело. Виктор побрился, умылся и застегивал мундир, когда в дверь постучали. Это была Эльза.

— Вот! — Она протянула ему толстую тетрадь. — Донесение.

Крайнев молча пролистал. Тетрадь на две трети была исписана аккуратным почерком. Ночью он выставил Эльзу за дверь, сославшись на узкую гостиничную койку, где двоим спать — только мучиться. На самом деле ему было стыдно. Эльза ушла с великой неохотой, перед расставанием Крайнев не забыл напомнить ей, что интересует Москву.

— Ты писала всю ночь? — спросил он.

— Не спалось! — отмахнулась она.

Крайнев посмотрел на нее внимательно. Глаза Эльзы покраснели, под ними появились мешки.

— Эльза Теодоровна! — сказал он укоризненно.

— Вчера ты звал меня иначе! — обиделась она.

— Эльза, Элечка! — повторил как можно мягче.

— Так-то лучше! — Она прислонилась к нему.

— Нельзя так делать! — сказал Крайнев, машинально поглаживая ее плечики. — Это опасно.

— Почему?

— Тебя могли застать за написанием.

— Ночью?

— Тетрадь могла попасть на глаза постороннему.

— Я не выпускала ее из рук!

— Все равно…

— Ты что, недоволен? — Она отстранилась. — Я так старалась!

— Жалко тебя! — признался Крайнев. — Выглядишь неважно.

— Так бы и сказал! — фыркнула Эльза. — Поправим. За полтора года у меня не было ни одного выходного дня, сегодня я решила его взять. Проведем день вместе. У меня есть дом, который пустует, я сдам его в аренду немецкому интендантуррату. Так многие поступают. В гостинице жить дорого, к тому же офицерам не нравятся ограничения насчет женщин. Мой офицер сейчас позавтракает, после чего отправится смотреть дом. Вот ключ. Я приеду чуть позже — дела, но приеду обязательно: надо показать квартиранту дом, объяснить, чем и как в нем пользоваться, договориться об арендной плате. Куда ехать, Саша знает. Отвезет и вернется за мной…

— Саша? — удивился Крайнев. — Ты познакомилась с Седых?

— Еще в первый ваш приезд. Я поблагодарила его за колку дров, он ответил, что такая красивая женщина могла сделать это иначе. Он объяснил как.

— И? — напрягся Крайнев.

— Получил по морде. После чего извинился, но стал жаловаться, что ночью одному холодно.

— А ты?

— Велела отнести ему шнапса. Дров-то наколол.

Крайнев захохотал. Эльза глянула на него с подозрением, но тоже улыбнулась.

— Побегу! — сказала она. — Надо проинструктировать помощника, собрать кое-что. Иди завтракать, не тяни!

…Крайнев не успел распаковать чемодан, как приехала Эльза. Поставив у порога тяжелую корзину, она бросилась ему на шею. Крайнев засмущался: Седых вошел следом. Подмигнул и показал большой палец.

В спальне Эльза сразу начала зевать и тереть кулачком глаза. Крайнев велел ей ложиться. Она стала возражать, тогда он сам раздел ее и засунул под одеяло. Она потребовала, чтоб он лег рядом и тоже отдохнул. Когда Эльза уснула, Крайнев осторожно поднялся и стал читать донесение. Оно его потрясло. Предполагалось, что Эльза многое знает, но чтоб столько! В тетрадке с немецкой скрупулезностью были перечислены воинские части, дислоцированные в N и его окрестностях, их номера, точное месторасположение, принадлежность родам войск, примерный численный состав, вооружение, фамилии и звания командиров… Затем следовали адреса и численный состав оккупационных учреждений в N, организация их работы, фамилии руководителей, их личные характеристики… Фамилии, адреса и характеристики немецких пособников… Читая эти страницы, Крайнев представлял, кого заинтересует последняя информация. Вслед наступающим частям Красной Армии движутся особые группы НКВД. В городе идут бои, но люди в форме НКВД уже врываются в дома, где живут предатели (пригодятся адреса!), вяжут, арестовывают, увозят… Пусть! Не жалко. Крайнев с уважением поглядел на спящую Эльзу. Впервые за сегодняшний день подумал, что вчерашнюю ласку она отработала. Сторицей. Такого агента надо холить и лелеять, чутко выполнять его капризы и пожелания. Если это будет стоить ему душевных мук, пусть! Это его муки. Эльзе о них знать незачем.

Прочитав донесение еще раз, Крайнев обнаружил в нем пробелы. О чем-то Эльза умолчала, что-то пропустила. Крайнев сел составлять вопросник. Писать пришлось карандашом на бумаге, от такого он давно отвык, поэтому провозился долго. После чего отправился готовить обед. Продуктов в корзине Эльзы было в избытке, но они требовали приложения умелых рук. Седых с утра был отряжен на заготовку дров, поэтому Крайнев хлопотал один. Пришлось растопить плиту, варить овощи и мясо в допотопной кастрюле, потом чистить картошку. Времени ушло вагон. Шел второй час дня, когда в кухне появилась Эльза. Позевывая, она заглянула в кастрюлю, попробовала и удивленно причмокнула:

— Ты умеешь готовить?

— Я все-таки интендант! — сказал Крайнев гордо. — Хоть и русский.

— Рассказывай! — не поверила Эльза и отправилась звать Седых.

Они пообедали, выпили вина. Седых пить «компот» отказался, заявив, что настоящие мужчины предпочитают другой напиток. Сотрапезники сделали вид, что намек не поняли. Огорченный Седых отправился отдыхать в выделенную ему комнату, а Виктор с Эльзой пошли к себе. Крайнев предполагал заняться составлением донесения, но Эльза сказала, что это подождет. Виктору вновь пришлось ее раздеть (Эльзе в прошлый раз очень понравилось), после чего самому лезть под одеяло. Эльза, обняв его, тихо спросила, куда женщина должна целовать мужчину, чтоб ему было так же хорошо, как ей вчера. Крайнев начал убеждать, что целовать вовсе не обязательно, ему и без того просто чудесно. Эльза велела перестать мямлить и отвечать правдиво. Крайнев ответил. Эльза пожелала проверить информацию. Крайневу пришлось руководить процессом, в ходе которого неопытность женщины была в полной мере компенсирована ее старанием. Но и после того, как Крайнев удовлетворенно стих, Эльза не угомонилась. Таинственным шепотом спросила, правда ли, что то, чем они только что занимались, называется «французский поцелуй»? Крайнев сказал, что это хотя и называется французским словом, но вовсе не «поцелуй». Настоящий французский поцелуй отличается от обычного всего лишь большей глубиной и чувственностью. Эльза попросила показать. Поцелуй ей понравился, и она, лежа на Крайневе, стала оттачивать технику. Кончилось тем, что они поменялись местами, а потом делали это несколько раз уже в ходе самого процесса. Введение в Камасутру продолжалось долго. К вечеру Крайнев чувствовал себя так, будто разгрузил вагон дров, но, стиснув зубы, терпел. На столе лежало недописанное донесение, агент в случае неправильного поведения резидента мог закапризничать и отказаться отвечать на вопросы.

После ужина донесение было, наконец, закончено. Виктор сказал, что утром отвезет его в бригаду. Его не будет в N два-три дня. В ответ услышал, что если уедет так надолго, то может не возвращаться. Крайнев стал убеждать, мотивируя необходимость отъезда насущной необходимостью. На что Эльза заявила, что донесение вполне по силам отвезти одному Седых, благо не слишком тяжелое. Крайнев отправлять Сашу с такой опасной ношей опасался. Хотя документы у Седых в порядке, путешествующий в одиночку Hiwi вызывает подозрения, любой патруль фельджандармерии остановит, обыщет… Другое дело — офицер в бричке. Договорились, что Виктор все же поедет, но вернется к вечеру. До комендантского часа, уточнила Эльза. Хотя у нее есть ночной пропуск, но разгуливать по N в темное время ей не улыбается. Ждать его в доме день напролет не позволяют дела. Она не спящая царевна…

Договор был скреплен французским поцелуем, после чего обе высокие стороны отправились спать. В прямом смысле этого слова — устали оба. Крайнев проснулся ни свет ни заря, они с Седых наскоро перекусили и отправились в путь. Эльзы в доме не было — ушла затемно. К полудню разведчики были на «маяке» — том самом хуторе. Виктор передал связному донесение, строго-настрого наказав погибнуть, но не допустить попадания бумаг в руки врага. Связной отнесся к его словам серьезно. Достал противотанковую гранату, обернул вокруг нее тетрадь, пообещав в случае опасности взорвать ее вместе с собой. Седых запряг в бричку давешнюю кобылку, и та до сумерек привезла их в N. Эльза ждала. С ходу бросилась Крайневу на шею и, забыв уроки французского, стала покрывать его лицо самыми обычными, но не менее горячими поцелуями.

— Я так скучала! — сказала, угомонившись. — Целый день!

— Эля, — сказал Крайнев, гладя ее волосы. — Идет война. Рано или поздно мне придется уехать.

— Знаю, знаю! — прервала она. — Но пусть не сейчас! Я только-только тебя нашла! Понимаешь, шесть лет! Одна-одиношенька! Не с кем поговорить, некому пожаловаться, поплакаться, наконец. Ты не должен меня упрекать!

Крайнев согласился, и они отправились ужинать. Седых, за то что доставил господина интендантуррата вовремя, получил бутылку шнапса. Саша поворчал, дескать, немецкий картофельный самогон в подметки не годится русской водке, но по лицу было видно — доволен. После ужина все разошлись по комнатам. В этот раз Камасутры не было. Виктор с Эльзой ласкали друг друга, как умели и как им хотелось. После чего Эльза стала рассказывать. Как жила до 1937 года и как после. Про отца, брата, Пеккера и гостиницу «Советская». Рассказывала долго, иногда плакала. Крайнев гладил ее по голове и осушал слезы губами. Эльза уснула на его плече, а Виктор долго лежал с открытыми глазами. Произошло то, чего он так опасался. Агент Эльза перестала существовать, превратившись просто в Элю. Женщину, достойную любви и уважения, наивно и трогательно избравшую его опорой в жизни. Обмануть ее нельзя. Эльзу сможет защитить только он. Если она погибнет, в Москве огорчатся, но только из-за утраты полезного источника. Сейчас не до сантиментов. Ежедневно на фронтах гибнут десятки тысяч людей, чем Эльза лучше? Кому дело до судьбы юной женщины, можно сказать, девочки, так трогательно прижавшейся к его плечу? Эту судьбу ломала одна власть, затем другая, обеим было плевать на чувства и переживания Эльзы. Неудивительно, что она потянулась к первому, кто выказал сочувствие, без оглядки вручив в его руки свою жизнь. Крайнев погладил спящую Эльзу по щеке и тихонечко поцеловал. Она вздохнула и крепче прижалась к нему…

Последующие пять дней Крайнев бездельничал. Донесение улетело в Москву, следовало дождаться одобрения и новых указаний. Чтоб не засвечивать «маяк» чрезмерно частыми посещениями, он заранее условился: ответ с Большой земли доставит хозяин хутора. Документы у того настоящие, время от времени хуторянин возил в N продукты на продажу — обычное дело. Валяясь на койке, Виктор вспоминал старые фильмы про разведчиков, герои которых ни за что не позволили бы себе производственного простоя. Взяли бы пистолет и вышли на большую дорогу, то есть ночную улицу. Отлавливать пьяных гитлеровцев, стрелять их, топить, душить и производить прочие действия по сокращению численности врага. Наплевав при этом на риск сократиться самому. Большего идиотизма придумать трудно. Долгое время готовиться к внедрению в ряды врага, осуществить легализацию и провалиться из-за пьяного денщика? Подготовка разведчика дорого стоит, но отдача может быть многократной. Не погибни в N группа диверсантов, она навела бы на город эскадрилью-другую Ил-4. Тяжелые бомбардировщики в полчаса уничтожили бы немцев больше, чем пять партизанских бригад в открытом бою. Дальняя бомбардировочная авиация находится в прямом подчинении Сталина, поэтому великолепно оснащена. Руководит ею маршал Голованов, замечательный летчик, организатор и стратег. Карта N в Москве имеется, адреса целей известны. У Голованова лучшие в ВВС экипажи. Огромный опыт, слетанность, филигранное мастерство, передовые тактические приемы… Десяткам немецких офицеров в N можно писать завещания. После налета Крайневу в N работы не будет, его наверняка отзовут в бригаду. Эльза? Взять с собой? В бригаде пользы от нее никакой, Саломатин лишних людей не держит, придется отправить в Москву. Там, скорее всего, пошлют на фронт, военным переводчиком. Дальнейшее известно. Повезет — попадется нормальный командир, закончит войну без проблем. А если нет? Красивая женщина среди толпы офицеров, озверевших от долгого мужского поста… Начнут вербовать в походные жены, при отказе — угрожать расправой. Сколько таких дел прошло через трибуналы в войну! Приговоры выносились мягкие, как правило, понижение в должности и звании. В худшем случае — штрафной батальон. А девчонки вешались, стрелялись, резали вены…

Занятие себе Крайнев все же придумал. Следовало детально изучить N. У него бричка, может немецкий офицер-отпускник покататься по городу и окрестностям, познакомиться с достопримечательностями, а заодно — и с расположением немецких учреждений, патрулей на дорогах, путями проникновения в город и отходом из него? Идея была правильной, остановка случилась за гидом. Стать им вызвалась Эльза.

— Скомпрометирую тебя! — возразил Крайнев.

— Наоборот! — засмеялась Эльза. — Я так долго обходилась без покровителя, что подпала под подозрение. А тут наконец дамочка закрутила любовь с немцем! Как ей и положено! Пусть завидуют!

Назавтра они отправились на экскурсию. Катались по улицам, заходили в магазины и рестораны, Эльза, нарядная, веселая, здоровалась со знакомыми и махала им ручкой. Крайнев ловил завистливые взгляды немцев и ненавидящие — русских. На следующий день был пикник — по чистой случайности ввиду немецкой воинской части, двор которой был утыкан высокими антеннами. Виктор успел хорошо их рассмотреть и сделать выводы, прежде чем появился патруль во главе с молоденьким лейтенантом. Смущаясь, лейтенант попросил покинуть месторасположение секретного объекта. Крайнев заверил, что немедленно подчинится, и угостил офицера бокалом вина. Эльза вручила солдатам по бутерброду с толстенным ломтем сала. Лейтенант осушил бокал, поцеловал ручку фрау и долго смотрел вслед бричке, уносившей прочь белокурое создание с глазами ангела.

Ангелу пришлось вернуться на работу, гостиница требовала постоянного присмотра. Теперь Эльза могла проводить с любимым лишь несколько часов днем, когда дел было мало. К вечеру она возвращалась в гостиницу, где оставалась допоздна. Тем не менее ночевать в кабинете она перестала, каждый раз бежала домой. Нередко Крайнев уже спал, Эльза раздевалась и ныряла к нему под бочок. Вставала она засветло. Крайнев просыпался, только вмятина на соседней подушке да запах ее духов свидетельствовали, что ночь он провел не один. Это было неразумно: немецкие патрули могли по дурости выстрелить в ночного прохожего, да и грабители в N водились. Виктор сказал о этом Эльзе.

— Ничего ты не понимаешь! — отмахнулась она. — Я целый день вижу эти фашистские рожи, потом бегу домой, где ты. Лягу рядышком, обниму… Мне даже не надо, чтоб ты меня целовал, достаточно прижаться к тебе, чувствовать твое тепло и дыхание…

Слушая это, Крайнев мрачнел. Он больше не пытался заговаривать о жене, оставшейся в Москве. Его отношения с Эльзой все менее походили на адюльтер, в котором обе стороны прекрасно знают, чего хотят. Эльза влюбилась всерьез. Так, как это принято у женщин того времени: на всю жизнь. Покойная Соня так и не вышла замуж, хотя наверняка предлагали. Такой красавице не могли не предложить. Соня не захотела. Перед смертью призналась, что любила только его. Он что, отправился в прошлое, чтобы ломать женщинам жизнь?

Однажды перед домом Эльзы остановилась телега, и бородатый мужик спросил у вышедшего к нему Крайнева, не желает ли господин офицер купить свежих яиц. Господин офицер пожелал, и крестьянин заехал во двор. Там он вручил услужливому денщику корзинку с отборными куриными яйцами, получив взамен от офицера несколько серых банкнот с большой цифрой «2». В ходе этой операции крестьянин ненароком сунул в руки покупателя свернутый тугим пакетиком листок, офицер рассеянно положил бумажку в карман и пошел в дом. Гигант-денщик вместе с крестьянином выпрягли из телеги заморенного коня, вместо него завели в оглобли застоявшуюся кобылку, после чего крестьянин уехал.

В доме Крайнев развернул листок, увидел столбцы цифр и засел за расшифровку. Это не заняло много времени. При своей абсолютной памяти Виктор держал код в голове, поэтому не тратил время на вспомогательные средства, сразу писал текст на бумаге. Сообщение из Москвы его потрясло. Он перечитал его несколько раз, разыскивая в словах потаенный смысл, но потаенного не было.

«Петрову.

Полученная от вас информация принята к сведению. Передайте агенту благодарность. Попросите его раздобыть фотографии, пригодные для идентификации упомянутых в донесении лиц. Вам надлежит остаться в N на длительный срок. Командование заинтересовано в получении на постоянной основе сведений о работе местного железнодорожного узла. Необходимо выяснить количество проходящих через узел военных эшелонов, груз, направление движения, время прибытия в пункт назначения. Сообщите, когда наладите канал поступления информации, после чего в ваше распоряжение будет направлен радист для организации оперативной связи с центром.

Судоплатов».

Крайнев вспомнил культовый фильм «Семнадцать мгновений весны», эпизод, когда Штирлиц ругается, получив задание из Москвы. У авторов фильма был знающий консультант. Он что, будет сидеть на станции, подсчитывая эшелоны? Или развязно подойдет к поездной бригаде: «Чё везем, ребята! Никак танки? Миночку магнитную не захватите?» Можно отправить на станцию Эльзу, да и Седых дрова в доме переколол. Кого первого СД загребет? И как скоро? Денек посидеть дадут? Виселицу в центре N освободили, три свежих придурка на ней будут хорошо смотреться…

Занятый такими мыслями, Крайнев не заметил, как пришла Эльза. Она молча вытащила из его руки листок с текстом, прочла, после чего повела себя странно. Бухнулась на колени перед иконой Божьей Матери, висевшей в углу, и стала класть поклоны. Изумленный Крайнев молча наблюдал. Закончив молиться, Эльза вернулась к нему, села на колени и прошептала на ушко:

— Богородица услышала мои молитвы! Я просила ее оставить тебя со мной — и вот! — Она вернула ему листок.

Виктор в ответ только вздохнул.

— Ты не рад?

— Не знаю, как это сделать. Формально я в отпуске, но он заканчивается. Продление невозможно, никто не поверит. Война.

— Переведись в N служить, — сказала Эльза, приглаживая его растрепавшиеся волосы. — Здесь интендантов полно. Одним больше, одним меньше…

— Легко сказать!

— А ты поговори с Бюхнером! — посоветовала Эльза. — Он многое может. И деньги любит! — Эльза вспорхнула с его колен и побежала к комоду.

— Ты куда?

— Тебе нужны фотографии!

Эльза притащила альбом и сунула в руки Крайневу. Пока он листал, Эльза, пристроившись рядом, давала пояснения. Фотографий было много. Группы людей, мужчины и женщины, в немецкой форме и штатском, смотрели в объектив и улыбались. Превалировал один сюжет: вход в оккупационное учреждение (вывеска видна и хорошо читается), возле него выстроились люди.

— Как будто специально компромат готовили, — сказал Крайнев.

— В сорок первом немцы думали, что пришли навсегда, — пояснила Эльза. — Любили фотографироваться.

— Откуда это у тебя?

— Дарили знакомые. Немцы и наши. Фотографии забывали постояльцы гостиницы. Я не выбрасывала — вдруг вспомнят?

— Тебе надо памятник поставить, что сохранила!

— Лучше поцелуй! — сказала Эльза. — Тебе ведь наказали поблагодарить.

Поцелуем, понятное дело, не обошлось. Крайнев на руках отнес Эльзу в постель, раздел, после чего словами, руками и всем, чем располагал, долго выказывал агенту благодарность командования. Агент принимала ее с искренней теплотой. После чего в свою очередь благодарила командование за высокую оценку. Процедура награждения затянулась, но по обоюдному согласию. После обеда Крайнев усадил Эльзу за стол. Безжалостно выдирая очередное фото из альбома, он метил его и тонким перышком (у Эльзы нашлось) писал номера над головой каждого из запечатленных на снимке лиц. Эльза на листок бумаги заносила фамилии, имена пронумерованных. Работали они споро, отвлекаясь на короткое время, чтобы поцеловать партнера (Эльза) или выразить ему свое восхищение (Виктор). Обычно поцелуй следовал за восхищением, но иногда опережал.

Вечером Крайнев появился в ресторане гостиницы. Бюхнер сидел за столиком и вежливо разрешил интендантуррату Зонненфельду составить компанию.

— Вас можно поздравить? — спросил Бюхнер, отхлебывая коньяк. — Взяли неприступную крепость? Весь N только и говорит!

— Я ведь обещал! — сказал Крайнев напыщенно.

— Вы приобрели могущественного врага в лице фон Лютцова.

— Как мне стало известно, абвер не имеет виды на фрау Полякову.

— Хватает других! — не согласился Бюхнер. — Полякова слишком красива. Я б на вашем месте поостерегся.

«Поздно пить боржоми, если почки отвалились!» — хотел сказать Крайнев, но по вполне объяснимым причинам ограничился только первым словом.

— В любом случае вы скоро вернетесь в свою дивизию, и сердце Поляковой станет свободно. Желающие занять опустевшее место найдутся.

— Эту проблему я хотел обсудить с вами, — сказал Крайнев и перешел к изложению вопроса.

— Перевести офицера с фронта в тыл! — Бюхнер покачал головой. — Это было реально в сорок первом, когда вермахт стоял под Москвой и все считали дни до окончания кампании. Сейчас практически невозможно.

— В мире нет ничего невозможного! — возразил Крайнев.

— Потребуется согласие командования вашей дивизии.

— Это я беру на себя.

Бюхнер вопросительно посмотрел на него. Крайнев кивком подтвердил сказанное.

— У вас хорошие связи! — оценил Бюхнер.

— Думаю, ваши не менее значительны.

— Мне нужен опытный интендант, — сказал Бюхнер, — но есть ряд обстоятельств. Вы говорите по-русски?

— Я родился в Риге и до шестнадцати лет жил там. Учил русский в школе, — соврал Крайнев.

— Скажите что-нибудь по-русски.

— Интендантуррат Зонненфельд и его возлюбленная будут чрезвычайно признательны господину Бюхнеру за оказанную помощь, — четко выговорил Крайнев.

— Не все понял, но смысл уловил, — улыбнулся Бюхнер. — Договорились! Пять тысяч марок! Прямо сейчас.

— Я привезу их вместе с бумагой о моем переводе.

— Не выйдет! — покачал головой Бюхнер. — Нужно подавать информацию о закрытии вакансии немедленно. Я должен быть уверен…

«Гнида! — мысленно выругался Крайнев. — Вымогатель! Приеду я с нужной бумагой или нет, а деньги останутся. Наглый рэкет. Чтоб тебя!..» — Крайнев мысленно пересчитал оставшиеся у него в бумажнике деньги, которыми его снабдил Ильин. Пять тысяч не получалось. Даже две…

Он извинился перед Бюхнером и пошел разыскивать Эльзу. Нашел ее в кабинете. При виде насупленного Крайнева лицо Эльзы вытянулось. Крайнев сообщил причину, Эльза заулыбалась. Открыла сейф и отсчитала требуемую сумму. Остаток бросила обратно.

— Элька! — Крайнев прижал руку к груди. — Честное слово… Сообщу в Москву и следующим самолетом…

— Лучше б поцеловал! — прервала она.

Крайнев не заставил себя долго упрашивать. Свои чувства он выразил настолько бурно, что Эльзе затем пришлось оправлять платье, прическу и заново красить губы. Да и Крайнев вернулся в ресторан несколько растрепанный.

Бюхнер ждал. Тщательно пересчитав деньги, он сунул их в карман и улыбнулся:

— Я не сомневался, что вы найдете нужную сумму. Счастливчик! Хорошо быть молодым и красивым! Приходите завтра! Ознакомитесь с кругом обязанностей, местом службы, пообщаетесь с людьми. Я держу слово!..

Назавтра Крайнев побывал у Бюхнера, а следующим утром уехал в бригаду. В этот раз Эльза отпустила его без возражений.

— Возвращайся скорей! — попросила на прощание.

— Как только, так сразу! — пообещал Крайнев и с запечатленным на устах поцелуем покинул N. Вечером он докладывал Саломатину и Ильину о проделанной работе. Слушали его, не перебивая.

— Колись, как охмурил дамочку! — спросил Ильин, когда Крайнев закончил.

Виктор смутился.

— Да, ладно, Седых все рассказал! — Ильин толкнул его в бок. — Орел! Так и надо!

— Не по инструкции.

— Инструкции в штабах пишут, чтоб задницы свои прикрыть. Если что, мы не виноваты, резидент действовал не по писаному. Этих сочинителей бы к немцам! Ты правильно оценил обстановку и принял верное решение. Есть результат. Мы тут охренели, — Ильин употребил другое слово, — когда через день после твоего отъезда получили донесение. И какое! Поэма! Поначалу так и подумали — сочинение на вольную тему. Я даже в Москву отправлять не стал, пока не проверил, что мог, по своим каналам. Виктор, ты герой! Я б тебе сам Звезду привинтил!

— Это Эльза герой! — возразил Крайнев. — Я-то при чем?

— Ты даешь! По чьему заданию она это писала?

— Мне перед ней до сих пор неудобно, — вздохнул Виктор. — Совратил, использовал.

— Это почему неудобно? — возмутился Ильин. — Чем таким важным она до тебя занималась? Кормила немцев вкусно, постельки им стелила, может, и в постельках тех согревала?

Крайнев сделал протестующий жест. Ильин только разъярился.

— Сейчас, когда немцев за Днепр выбросили, многие по-другому запели. Что она за два года для Родины сделала? Фашиста отравила или хотя бы пистолет у него украла? А-а, за жизнь боялась? В N до сорок второго года подполье действовало. Комсомольцы, вчерашние школьники. Мальчики, девочки… Листовки по стенам клеили, оружие на полях боев искали, в немцев стреляли… Конспирации никакой, потому проваливались быстро. Но хоть показали гадам, что не все задницы им лижут! Что ж твоя Эльза не присоединилась? Что плохого ты для немки своей сделал? Из говна вытащил? Что б с ней было после войны, знаешь? Активное сотрудничество с оккупантами, да еще ближайшие родственники осуждены по пятьдесят восьмой. Двадцать пять лет лагерей в лучшем случае! Ты ж ее спас, звание советского человека вернул! Ручки тебе должна целовать, паскуда! Ноги мыть и воду ту пить! А он «неудобно»… Видеть не могу эти сопли!

Ильин убежал, хлопнув дверью, Крайнев с Саломатиным вышли на свежий воздух — прочистить легкие после прокуренной избы.

— Насте не вздумай рассказать! — сказал Саломатин. — С тебя станется. Себя не успокоишь, а ей огорчение. Ты ж не для распутства с немкой закрутил, для дела.

— Совесть грызет! — признался Крайнев.

— Терпи!

— Ты бы смог? — сердито спросил Виктор. — Вот так?

— Даже не сомневайся! Смог бы, и Таня моя на это благословила бы. Ты осознаешь, сколько жизней твое донесение спасло? Четверо уже погибли, а людей в N посылали бы снова и снова, потому что этот город нам во! — Саломатин черкнул ладонью по горлу. — Кость в горле! Осиное гнездо! Что там осы фашистские замышляют, никому не ведомо, а ты в самое нутро проник. Если получится, тысячи людей живы останутся; те, которых немцы, что через N сегодня едут, на фронтах положат. Чтоб ты имел понятие: бригаде запретили активные военные действия. Задача: охранять занятую территорию, обеспечивая воздушную связь с Москвой. Понял? Все как один на тебя работаем! Москве сведения нужны. Поэтому корми свою немочку с ложечки, целуй-милуй, к сердцу прижимай, спинку в бане три, но за N зубами держись! Иначе бойцы мои, которых сотни в земле лежат, встанут и в глаза тебе плюнут! И я — первый! Никто тебя сюда не звал, но раз пришел — живи по нашим законам! Воюй, как Родина велит! А стыд свой зажми в кулак или засунь куда подальше. Сломаем немцам хребет, тогда и будем стыдиться…

Глава 10

Трудно было ожидать, что в Москве сорок третьего года Крайневу сделают необходимую бумагу для Бюхнера (Ильин так и сказал), поэтому Крайнев переместился в свое время и попросил документ у Гаркавина.

— Сделать не вопрос, — сказал Гаркавин. — Поднимем архив, найдем образцы подписи командира дивизии Зонненфельда, образцы штампов, печатей. Меня волнует другое. Лезете в осиное гнездо без должной сноровки. Николая Кузнецова несколько лет готовили.

— Из-за чего проваливаются разведчики? — спросил Крайнев. — Помните? В войну и после? Насколько я знаю, их предавали свои. Кто я на самом деле, в N знают только Седых и Эльза. Сомневаюсь, чтоб у них возникло желание предать. Кузнецова не предали, он и не провалился! Погиб от рук бандеровцев, случайно. А ведь он не только собирал сведения, но и стрелял в важных немцев.

— Ладно! — согласился Гаркавин. — Только я вас умоляю: ни в кого не стреляйте! Кузнецова группа страховала…

Изготовление документа заняло несколько дней — понадобилась кропотливая работа в архивах. Крайнев проводил эти дни с Настей. Федор держал слово, график жены упорядочился. Домашними делами занимался Виктор — времени было навалом, по приходу Насти они ужинали и строили планы на вечер. Провинившийся перед женой Крайнев делал все, чтоб вину загладить: водил Настю в магазины, театры, музеи… Как-то, гуляя по Москве, они забрели на выставку современной живописи и долго ходили по залам, рассматривая картины. Насте захотелось посетить дамскую комнату, она отлучилась, а Крайнев продолжил осмотр. Внезапно он увидел себя. Это был портрет командира первых лет войны. Петлицы вместо погон, три лейтенантских «кубаря», трехлинейка с примкнутым штыком в руках. Лейтенант смотрел не на зрителя, а чуть в сторону, и взгляд его был суров. Он видел врага и вот-вот должен был скомандовать: «В атаку!» Это был Крайнев: его лицо, глаза, твердо сжатый рот и русая прядь, выбивавшаяся из-под пилотки. Крайнев подошел ближе и рассмотрел подпись художника: «О. Казакова». Все стало ясно.

— Нравится? — раздалось за спиной.

Крайнев оглянулся. Это была Ольга. В воздушной блузке, обтягивающих брючках, она смотрела на него и улыбалась.

— Здравствуйте! — сказал Крайнев.

— Здравствуй! — отозвалась Ольга. — Рада, что пришел. Брожу по залу, смотрю, как люди реагируют, вдруг вижу — кто-то у портрета замер. Подошла ближе — ты!

— Замечательный портрет!

— Не подлизывайся! — отмахнулась Ольга. — Как дела?

— Хорошо.

— Слышала, женился?

— Верно.

— Где жена?

Крайнев обернулся. Настя появилась в конце зала. Она шла к нему стремительной походкой, легкое платье под напором встречного воздуха обрисовывало ее точеную фигурку. Крайнев невольно улыбнулся, Настя, увидев, заулыбалась в ответ.

— Она? — тихо спросила Ольга.

Крайнев, не оборачиваясь, кивнул. Настя подошла ближе и вдруг заметила портрет. Подбежала, некоторое время разглядывала, затем вопросительно глянула на мужа.

— Это Ольга, — сказал Крайнев, делая шаг в сторону. — Моя знакомая, художник. Она писала.

Настя назвала свое имя. Ольга шагнула к ней.

— Не подумайте ничего плохого, всего лишь один сеанс. После которого я вашего мужа выгнала.

— Почему? — спросила Настя.

— Пыталась его соблазнить, а он не поддался. Я обиделась.

Настя засмеялась.

— Между прочим, чистая правда. Он подтвердит!

— Будет вам! — Виктор покраснел.

— Пусть жена знает. Не то станет гадать, случайно ли мы встретились, о чем говорили в ее отсутствие. Все в порядке, Настя, встретились мы случайно, а муж любит вас так, что больно смотреть. Выпьем шампанского!

Крайнев начал отнекиваться, но Ольга, не слушая возражений, затащила их в кафе. Они выпили по бокалу, поболтали. Крайнев чувствовал себя скованно, а вот Настя с Ольгой нашли общий язык. Виктору это не нравилось, он сидел мрачный и явно сердился. Ольга, наконец, обратила на это внимание.

— Как вы, Настя, терпите этого хмурого типа? — спросила она. — Прогоните!

— Ни за что! — сказала Настя.

— Почему?

— Прогоню, а кто-то подберет.

— Он не из тех, кого подбирают, — сказала Ольга. — Можете мне поверить. В руки не дается.

— Что взъелись? — сказал Крайнев миролюбиво. — Давайте лучше о картине. Мне понравилась. Не потому, что с меня писано. Дух времени ухвачен.

— Старалась! — сказала Ольга.

— Что вас на войну потянуло? Отец рассказал?

— Что он должен был рассказать? — удивилась Ольга. — Я его в последнее время почти не вижу, ночует в своем банке. Кризис… После того как дедушку перезахоронили, на меня накатило. Захотелось увидеть лица тех, кто воевал. Поначалу думала написать дедушку, но не смогла представить его лицо. А тут набросок завалялся… Кстати! — Ольга повернулась к Насте. — Хочу продолжить и написать портрет фронтовой медсестры. Никак не удается модель найти. Почему-то кажется, что у вас облик девушки сороковых годов.

Настя украдкой посмотрела на мужа. Крайнев изобразил лицом недоумение.

— Согласны позировать? — спросила Ольга.

— Я работаю, — сказала Настя.

— По выходным!

— Я и в выходные работаю.

Ольга удивленно посмотрела на Крайнева.

— Кардиоцентр, — пояснил он. — Скользящий график.

— Так вы медик! — восхитилась Ольга. — Видите, как угадала! Но выходные у вас бывают? Давайте созвонимся! Диктуйте номер телефона, мобильного, если можно…

По дороге к дому Настя сосредоточенно молчала. Заговорила в квартире.

— Как ты с ней познакомился? — спросила.

— Просто. Она зашла в кабинет к отцу, там в это время был я.

— Кто ее отец?

— Владелец банка, Дюжий. Ольга — внучка Брагина, настоящего.

— Она богатая?

— Не то слово. Хотя сейчас, конечно, кризис и деньги не те.

— Она действительно тебя соблазняла?

— Сама слышала.

— Как?

— Угостила коньячком, села рядышком, положила головку на плечо. После чего намекнула прозрачно…

— И ты отказался?

— Настя! — укоризненно сказал Крайнев. — Что тебя разобрало?

— Погоди! — сказала жена. — Хочу знать. Это случилось, когда мы с тобой… — Она смутилась.

— Нет! — сказал Крайнев. — С тобой мы тогда еще совсем ничего. А с Соней уже ничего. В этом промежутке.

— То есть, ты был свободен, но отказал красивой и богатой женщине?

— Получается так.

— Почему?

— Потому! — рассердился Крайнев. — Это нелегко объяснить. Наверное, в глубине души любил тебя.

Настя бросилась ему на шею. Крайнев едва не упал от такого напора.

— Знаешь! — сказала Настя. — Она до сих пор тебя любит.

— Ольга?

— Конечно! Поэтому и сердится. Видимо, хочет забыть, но не может.

— Грустно слышать, — сказал Крайнев. — Чем я вам так дался? Будто медом намазан!

— Точно! — согласилась Настя. — Я влюбилась с первого взгляда. Соня… Сама мне рассказывала. Теперь вот Ольга…

«И Эльза!» — мысленно добавил Крайнев.

— Осталось выяснить, — сказала Настя деловито, — почему ты выбрал именно меня.

— Потому что самая вредная? — предположил Виктор.

— Противный! — Настя стукнула его кулачком в грудь.

— О! — обрадовался Крайнев. — Давно не били. Начинаем экзекуцию! Штаны снимать? — Он расстегнул пояс.

— Бесстыдник! — укорила Настя.

— Таким уродился. Снимать?

Настя покраснела и потянула молнию на платье.

— Хоть бы отвернулся! — сказала смущенно.

— Вот это фигушки! — сказал Крайнев. — Официальный брак. Есть свидетельство и штамп в паспорте. Имеем право…

Перед отправкой в сорок третий Гаркавин вручил Крайневу документ и одну принадлежность обмундирования, предварительно объяснив, для чего она.

— Дон Румата Эсторский, — оценил Виктор. — Только у него — золотой обруч.

— Самое лучшее решение, — пояснил Гаркавин. — У немецких фуражек тулья высокая, достаточно места для цифровой видеокамеры в специальном исполнении. Форма кокарды позволяет без проблем маскировать объектив. Самый естественный жест — снять фуражку, пригладить волосы и снова надеть. В это время нажимаете на кнопку, замаскированную под пуговку ремешка, включаете запись. Повторное нажатие камеру выключает. Не рекомендую сдавать фуражку в гардероб или как-то иначе передавать в чужие руки — она заметно тяжелее обычной. Вызовет подозрение, прощупают, распорют подкладку… Сам прибор немцы использовать не смогут, нет у них компьютеров, но назначение определят. Экономьте батарею. Время автономной работы восемь часов, как раз для заполнения памяти. Главный сюжет: проезды по улицам N, съемка зданий и сооружений, вывесок на них. Городская среда, интерьеры. То, что воспроизвести в наше время очень трудно и необычайно дорого. Лучшее доказательство пребывания в прошлом. Для оперативной работы камера непригодна, просмотреть запись можно лишь здесь. Диктофон использовали?

Крайнев рассказал об Ильине.

— Я б на его месте все равно не поверил! — улыбнулся Гаркавин. — Хотя могу представить впечатление. Диктофон расширит ваши возможности, никто не подумает, что зажигалка записывает речь. Неплохо передать ее Эльзе, красивая женщина не вызывает настороженности. Эльза курит?

— Нет.

— Пусть пробует. Женщина с сигаретой в длинном мундштуке — обычная примета тех лет. Только хорошо обучите, не то по ошибке вместо записи включит воспроизведение…

По прибытии в штабную избу бригады Саломатина Крайнев спрятал фуражку-камеру в чемодан, где хранился интендантский мундир. По приказу Ильина Крайнев появлялся в расположении бригады только в штатском, возил мундир с собой. Хранить его на «маяке» Ильин счел опасным. Крайнев лег спать и проснулся на рассвете. От стрельбы. Быстро оделся и схватил снайперскую винтовку, с которой не расставался в бригаде. Но успел только выйти.

— Оставайся здесь! — велел заскочивший в калитку Ильин. — Ничего страшного. Полицейские, не больше роты, пытались прорваться в деревню с юга. Сейчас мы покажем им кузькину мать, и вы с Седых спокойно уедете.

Виктор вернулся в дом. Стрельба в отдалении не утихала, и Крайнев сердито ходил от стены к стене, досадуя, что не может присоединиться. Разумеется, бежать в цепь неразумно. Одна шальная пуля — и провал всей операции. Однако находиться в отдалении от боя было тягостно. Крайнев подошел к окну. Уже рассвело, но разобрать что-либо путное не получалось — мешал пригорок. Крайнев подумал, вышел во двор и приволок в сени лестницу. Здесь не было сплошного потолка, попасть на чердак не составляло труда. Хозяин использовал чердак для хранения различного сельхозинвентаря, поэтому сделал в обоих фронтонах по окошку. Для света. Появляться наверху с огнем было опасно: соломенная крыша, потолок, утепленный льнотрестой…

Окошко, в которое выглянул Виктор, оказалось чересчур маленьким, Крайнев елозил возле него, пытаясь что-либо высмотреть — не получалось. Досадуя, он перешел к другому фронтону. И обомлел. С северной стороны, по дороге к деревне катила колонна: бронетранспортер «ханомаг» и два армейских грузовика. Виктор мгновенно разгадал немудреный замысел немецкого командира. Рота полицейских связывает бригаду боем, в это время с незащищенной стороны в деревню входит немецкая часть, на скорости проскакивает на южную окраину и бьет в тыл бригаде. В горячке боя немцев не сразу заметят, а когда заслышат в тылу стрельбу, будет поздно. Партизаны не устоят, побегут.

Крайнев присмотрелся. Боевого охранения на северной окраине не наблюдалось: забыли поставить. Мысленно обматерив Саломатина, Крайнев метнулся вниз за СВТ и вернулся к фронтону. Вскинул винтовку к плечу и раздвинул ноги пошире. От избы до колонны было не более полукилометра, дистанция эффективного поражения. Виктор поймал в перекрестие оптического прицела прямоугольник открытого броневого щитка «ханомага». Начинать надо с водителя. Затаил дыхание и спустил курок. Мгновенно переместил прицел левее и выстрелил в соседний смотровой люк. В «ханомаге» командир сидит рядом с водителем… Бронетранспортер дернулся и встал. Попал. Крайнев выстрелил в водителя грузовика, затем, почти не целясь, выпустил несколько пуль в крытый тентом кузов. Последний патрон в магазине, потратил на пулеметчика «ханомага»: тот уже вертел стволом, выискивая цель.

Даже самые дисциплинированные солдаты, попав под огонь, станут отвечать. Пусть противника не видно, но инстинкт велит стрелять. Немцы посыпались из грузовиков, падая на обочины и паля во все стороны. Несколько пуль пробило соломенную крышу, одна пропела над головой Крайнева. Цель достигнута. Такой концерт Саломатин обязательно услышит.

Слетев вниз, Виктор закинул винтовку за спину, схватил чемодан и выбежал на улицу. Она была пустынна. Крайнев бежал вниз, к югу, досадуя на прямую, как натянутая веревка, улицу. Есть же деревни, где главный проезд прихотливо изогнут, а избы прячутся в узких переулках. Здесь как по шнурку… Немцы, как только разберутся, рванут в деревню, отступать не станут. Выстрелить в спину убегающему человеку легко, даже в удовольствие. Подгоняемый такими мыслями, Виктор не бежал — летел по раскисшей от осенних дождей грунтовке, оскальзываясь и разбрасывая в стороны ошметки грязи. Только сейчас он в полной мере оценил тренировки Гаркавина. В учебном центре приходилось бегать с большей нагрузкой и на более длинные дистанции. Только там в спину не стреляли…

Улица пошла под уклон, Крайнев разбрызгал лужу в ложбине и, цепляясь подошвами за скользкий склон, взлетел на пригорок. Внезапно он заметил, что дома кончились. Перед ним было поле, а навстречу бежали люди из бригады.

— Немцы! — выдохнул Крайнев, подлетев к Саломатину. — Бронетранспортер и два грузовика.

— Рота! — оценил полковник. — Сбили боевое охранение?

— Нет там нахрен никакого охранения! Это я стрелял! В водителей…

Саломатин потемнел лицом. Внезапно, ничего не сказав, метнулся к ближнему дому. Осторожно выглянул из-за угла, затем бегом вернулся обратно.

— Прочесывают деревню. Без техники. Это надолго. Отступаем к опушке!

Расстояние до ближнего леса они преодолели бегом. Здесь полковник велел бригаде занять оборону и отозвал в сторону командира роты. Крайнев стоял в отдалении и не слышал разговора, но по бледному лицу старшего лейтенанта понял, что посулил ему Саломатин. Видимо, отсутствие боевого охранения на околице произошло по вине старлея. На прощание Саломатин поднес ствол «ТТ» к носу командира роты и подошел к Крайневу.

— Идем!

— Меняем место дислокации?

— Счас! — сказал полковник. — У меня в штабной избе документы. Отдать немцам? С какой стати? Эта моя деревня, я ее занимаю, ясно?

Саломатин отобрал четырех бойцов и кивнул Крайневу. Опушкой они двинулись на север. Виктор шагал последним, волоча свой чемодан. Он так и не выпустил его из рук. По уму — следовало оставить чемодан на опушке, но возвращаться было поздно. Крайнев не мог разгадать замысел Саломатина. Они шли на север, обходя деревню по кругу. Хочет атаковать немцев с тыла? Но партизан слишком мало, немцы быстро разберутся и прихлопнут их как мышек. Отвлекающий маневр с целью ослабления давления на линию партизанской обороны? Опять-таки людей нужно больше. На опушке заняла оборону бригада с пулеметами «МГ» — ее так-то просто не собьешь. Вот когда немцы поставят минометы (минометы у них должны быть), партизанам придется туго. Как могут помешать немцам шесть человек?

Только увидав в просвет меж стволами «ханомаг» и грузовики, застывшие на лесной дороге, Крайнев понял задумку Саломатина. Полковник велел спутникам не высовываться и поднял бинокль.

— Черт! Часовые в бронетранспортере.

Крайнев взял у него бинокль. Над краем брони «ханомага» виднелись каски. Ясное дело, солдат поставили охранять технику, а вокруг партизаны. Бронетранспортер — лучшее укрытие. Сколько там немцев? Двое? Касок виднелось две. Вдруг внутри третий? У Крайнева снайперская винтовка, у остальных автоматы, Саломатин, как заметил Виктор, специально отбирал автоматчиков. До «ханомага» добрая сотня метров, одного часового Крайнев без труда снимет, но попасть во второго из автомата трудно. Если и получится, третий откроет огонь. Пока его выкуришь из-за брони! Немцы в деревне услышат, побегут на выручку. Внезапность — то, на что рассчитывал Саломатин, будет утрачена. Внезапно Крайнев ощутил тяжесть чемодана в руке. Как хорошо, что не бросил! Открыл чемодан и вытащил мундир.

— Что ты делаешь? — удивился Саломатин.

— Что надо! — буркнул Виктор, срывая с себя штатскую одежду.

Через минуту-другую перед полковником стоял немецкий офицер в застегнутой шинели (на поясе кобура, но взведенный «люгер» в кармане). Крайнев побросал штатское в чемодан, закрыл и взялся за ручку.

— Зачем? — удивился Саломатин.

— Партизан может переодеться немцем, — сказал Крайнев, — но при этом он вряд ли станет тащить чемодан. Не партизанский реквизит.

Крайнев раздвинул кусты и зашагал к «ханомагу». Его заметили почти сразу. Каски исчезли над краем борта, зато в амбразурах появились стволы винтовок.

— Не стреляйте! — закричал Крайнев по-немецки и замахал поднятой верх рукой. — Я интендантуррат Зонненфельд.

Стволы винтовок не исчезли, а только аккуратно опустились, целя Крайневу в грудь. Чувствовал он себя, мягко говоря, неуютно. У немцев нервы наверняка на взводе. Кто-нибудь нечаянно нажмет на спусковой крючок… Спина стала мокрой, но Крайнев заставил себя преодолеть страх. Не доходя до «ханомага» пяток шагов, он остановился и опустил чемодан на землю.

— Как вы здесь оказались, герр интендантуррат! — спросили из-за брони.

— На нас напали, — сказал Крайнев и испуганно оглянулся. — Партизаны! Убили денщика. Мне удалось убежать, но, боюсь, бандиты идут по следу. Можно присоединиться к вам?

— Залезайте! — донеслось из «ханомага» после короткой паузы.

Крайнев, изображая неловкость, забрался внутрь бронетранспортера и увидел, что оказался прав в своих догадках. Часовых было трое. Двое рядовых и один, постарше годами, ефрейтор. Рядовые стояли у бортов, зыркая по сторонам, ефрейтор сидел, положив на колени «МП-40». Руки его будто покоились на оружии, но Крайнев видел, что стоит только сделать неверное движение… Ефрейтор явно тертый калач, ухо надо держать востро.

— Как вы здесь оказались? — повторил вопрос ефрейтор. — Документы есть?

Крайнев достал из нагрудного кармана мундира документы и протянул ефрейтору. Тот взял, но не сразу, сначала дернул взглядом в сторону одного из рядовых. Тот отвернулся от леса и как бы невзначай направил винтовку в сторону Крайнева. Черный зрачок дула не смотрел прямо на него, но довернуть ствол — один миг. Ефрейтор тщательно проверил документы (не забыв сличить фотографию с оригиналом) и вернул владельцу.

— Как видите, меня перевели из дивизии в N, — сказал Крайнев. — Мы с денщиком спокойно ехали в повозке, как из леса, справа от дороги, стали стрелять. В денщика попали, он свалился на дорогу, я схватил чемодан и бросился в противоположную сторону.

— Чемодан — это очень важно! — глубокомысленно заключил ефрейтор. — Самая нужная в лесу вещь!

Солдат, целивший в Крайнева, хихикнул, Виктор сделал вид, что не заметил. Главное, ствол «маузера» опустился.

— Бандиты стали стрелять мне вслед! — продолжил Крайнев. — Я бежал изо всех сил. По грязи! — Крайнев как будто сейчас заметил свои изгвазданные до голенищ сапоги. — Скоро заблудился и два часа блуждал по лесу. Думал, что не выберусь из него никогда. Потом услышал стрельбу из «МГ». Звук его я хорошо знаю по фронту. Решил: немецкие войска громят бандитов. Пошел на звук — и вот! — Крайнев развел руками, показывая, как он доволен тем, что вышел к своим. Он бросил взгляд в сторону и сделал вид, что только теперь увидел мертвые тела на сиденьях бронетранспортера. — Боже! Убитые?

— Снайпер! — нехотя ответил ефрейтор. — Стрелял из деревни. Убил Гюнтера и фельдфебеля, ранил еще двоих. Сейчас рота прочесывает деревню…

Крайнев вздохнул.

— У вас есть оружие? — спросил ефрейтор. — Стреляли по бандитам?

Крайнев лапнул кобуру на поясе и с видимым удивлением обнаружил ее пустой. Он задумчиво поднял голову к небу, потом выглянул за борт, будто оружие могло лежать там. Ефрейтор улыбался уголками губ, солдаты, не таясь, смеялись.

— Потеряли пистолет? — сочувственно спросил ефрейтор. — Жаль, что денщика убили, он обязательно нашел бы!

— Хорошо быть денщиком интендантуррата! — сказал один солдат. — Я бы согласился!

— К такому хорошему интендантуррату все бы захотели! — сказал ефрейтор. — Может, он замолвит словечко гауптману?

Крайнев стал шарить в карманах шинели и с радостным видом вытащил «люгер». Солдаты захохотали.

— Вы его хоть зарядили? — давясь от смеха, спросил ефрейтор. — Патроны есть?

— Проверим! — сказал Крайнев, нажимая на спуск.

Ефрейтор сунулся лицом в пол. Крайнев мгновенно выстрелил в ближнего солдата, затем — в оставшегося. Никто из них не успел поднять оружие. Крайнев бросил «люгер» в кобуру и помахал ждавшим в кустах товарищам.

— Что так долго? — спросил Саломатин, переваливая через борт. — Заждались!

— Вел переговоры! — Крайнев указал на трупы немцев.

— Ясно! Хлопцы, выбрасываем падаль, быстро!

Саломатин сел за руль, Крайнев примостился рядом, выставив в люк ствол трофейного автомата. Четверо партизан заняли места боевого расчета «ханомага». Саломатин заставил их надеть немецкие каски, дабы чья-то любопытная голова не демаскировала атакующих раньше времени. Саломатин завел «ханомаг», и бронетранспортер лениво вполз на деревенскую улицу. Поначалу та была пустынна. На половине пути стали попадаться немцы. Кто-то тащил курицу, кто-то — решето с яйцами. Обычное дело. Деревня зачищена, оставленные в тылу занялись мародерством. Немцы равнодушно скользили взглядами по «ханомагу». Гауптман велел подогнать бронетранспортер для скорейшего разгрома огрызающихся бандитов — что удивительного? Только сейчас Крайнев в полной мере оценил задумку Саломатина с троянским конем. Правда этот «конь» был бронирован и нес в чреве нечто посерьезнее мечей и копий.

«Ханомаг» без приключений выбрался на южную околицу деревни. В прямоугольник амбразуры Крайнев увидел густую цепь немцев. Солдаты лежали, лениво постреливая в сторону опушки, откуда так же лениво отвечали. За домом суетились минометчики, подтаскивая к установленным трубам стволов ящики с минами, рядом стоял офицер.

— Этих в первую очередь! — приказал Саломатин.

Офицер, увидав «ханомаг», удивленно поднял брови, затем пошел навстречу, энергичными жестами приказывая остановиться.

— Давай! — крикнул Саломатин.

Крайнев нажал на спуск. Офицер сложился и упал лицом в землю. Минометчики, скошенные автоматными очередями, легли у своих труб, после чего наступил бедлам. Тявкали автоматы, над головой Крайнева гремел «МГ», который немцы неразумно поленились снять со станка, бронетранспортер носился вдоль немецкой цепи, поливая ее огнем. Ошеломленные неожиданным нападением немцы гибли десятками. Впрочем, они быстро пришли в себя и попытались забросать «ханомаг» гранатами. Одна даже попала внутрь, но ее своевременно выбросили. Партизана-пулеметчика нашла пуля, Крайнев, стащив обмякшее тело со станка, заменил павшего. Он стрелял, пока не кончилась лента, затем снова взял автомат. Бил из боковой амбразуры. Немцы рассредоточились, их было много, стреляли они все прицельнее, уже двое убитых партизан лежали на железном полу бронетранспортера, а один сидел раненый, зажимая окровавленными руками живот. «Ханомаг» выписывал петли и восьмерки, Саломатин маневрировал, подставлял под немецкие пули бронированные бока, но все равно партизанам, захватившим бронетранспортер, пришлось бы туго. Однако грянуло «ура», партизанская бригада, ободренная нечаянной помощью, поднялась в атаку. Немцы заметались и побежали. Саломатин притормозил, в бронетранспортер вскочили несколько партизан, боевая колесница, рыча и лязгая гусеницами, покатила по полю вдогонку врагу. Это был уже не бой, свалка. Немцы бежали, отстреливаясь, партизаны летели следом, целили им в спины, догоняли, били прикладами, валили на землю… На раскисшей пашне завязывались драки, люди катались по земле, молотя друг друга, чем придется — ножом, каской, а то и вовсе кулаками. Крайнев пришел в себя только на северной околице. «Ханомаг» остановился, Саломатин выскочил и побежал к осатаневшей от крови бригаде. Следом устремились партизаны. Крайнев спрыгнул на землю, пошарил по карманам и нашел пачку сигарет. Достал одну, с третьей спички прикурил. После чего сел прямо на землю и жадно затянулся. Внезапно он почувствовал, что фуражка на его голове мелко дрожит. Он удивленно снял ее и понял: надевая, случайно включил видеокамеру. Крайнев нажал пуговку-кнопку и вернул фуражку на место.

«Хорошенькие сцены увидят в Москве!» — подумал он, но эта мысль, едва возникнув, умерла. Крайнев встал, отыскал свой чемодан, и здесь же, у дороги, переоделся. Мундир, помятый, выпачканный кровью, сложил обратно. Взял чемодан и пошел к деревне.

Глава 11

Вернувшись в N, Крайнев понял, почему Бюхнеру понадобился молодой, энергичный интендант. Через железнодорожную станцию N ежесуточно проходили в обоих направлениях десятки составов. Оружие, боеприпасы, амуниция, продовольствие… На фронт катило пополнение и возвращались отпускники, навстречу шли составы с ранеными и теми же отпускниками. Немцы вывозили награбленное и отправляли в Германию насильно мобилизованную молодежь. Поезда на станции N задерживались подолгу: паровозы заправляли углем и водой, менялись поездные бригады. По заведенному порядку солдат и офицеров в это время кормили. Предшественник Крайнева организовал это дело из рук вон плохо. Офицерская столовая представляла собой грязный барак, где еду подавали неуклюжие солдаты-тыловики, сама еда не отличалась изысканностью и вкусом. Для солдат поставили несколько полевых кухонь, к которым выстраивались огромные очереди. Нередко, выстояв полчаса, солдат оставался ни с чем — пища заканчивалась, и надо было бежать к другой кухне, где томилась в ожидании своя очередь. Тем временем подавали состав, и солдаты, костеря на чем свет стоит ленивых интендантов, прыгали в вагоны голодными и злыми. Сыпались жалобы. Предшественника Крайнева не раз предупреждали, но, рассчитывая на покровителей (теплые места в тылу так просто не раздавали!), интендантуррат больше интересовался вином и женщинами. Кончилось тем, что жалобы попали на самый верх, последовало распоряжение, на которое покровители повлиять не могли. Беспечный интендантуррат отправился на фронт, Бюхнеру велели срочно подыскать замену. Так что Крайнев подвернулся как нельзя кстати.

Ознакомившись с положением дел, интендантуррат Зонненфельд составил смету и предъявил Бюхнеру. Тот немедленно отправил бумаги по инстанции и получил одобрение. На станции застучали топоры. Немецкие саперы за неделю выстроили три основательных щитовых барака и красивый дом для офицеров. В бараках и доме было тепло — они обогревались печами, которые одновременно использовались для приготовления пищи. В солдатских бараках стояли простые деревянные столы и лавки, в доме для офицеров столики покрывали крахмальные скатерти. Еду офицерам подавали симпатичные официантки с кружевными наколками в прическах, в бараках — женщины среднего возраста, но опять-таки опрятные, в белых передниках. Поварами были немцы, но всех остальных — рабочих кухонь, истопников, возчиков, подавальщиц, уборщиц набрали из местного населения. Желающих оказалось много — в N жилось голодно, Крайневу пришлось устроить кастинг. В этом неоценимую помощь оказала Эльза, хорошо знавшая местных.

Создать четко работающую систему военного питания Крайневу не составило труда. Училище войск тыла, практика во время службы в российской армии… Методы, созданные и усовершенствованные много позже войны и незнакомые тыловой службе вермахта, помогли организовать дело с толком. Старался Крайнев не для немцев. Благодаря новой службе, он мог в любое время суток беспрепятственно находиться на станции. Ему даже не приходилось считать составы. По требованию Крайнева, читай — интендантуррата Зонненфельда, ему за день сообщали время прибытия очередного эшелона с солдатами — еду следовало готовить заранее. Накормив и отправив составы, Крайнев шел к дежурному по станции сверить номера эшелонов — для внесения в отчетные ведомости. Дежурные, которых Крайнев кормил в столовой совершенно бесплатно, охотно раскрывали перед ним журнал, где числились все проследовавшие через N составы, как пассажирские, так и грузовые. Время, направление движения, количество вагонов (платформ), груз… Крайнев сличал свои записи, одновременно фиксируя в памяти другую информацию. После чего оставалось лишь составить донесение.

Через месяц на станцию нагрянула инспекция во главе с важным генералом. Генерала сопровождало трое офицеров, в N к ним присоединились местные чины, в том числе начальник СД, так что делегация получилась представительной. Она осмотрела бараки и офицерскую столовую. Генерал попался дотошный: белоснежным носовым платком проверял чистоту посуды и столов, потребовал пустить горячую воду в рукомойники, оценил чистоту полотенец и передников подавальщиц. Пробовал пищу. Причем не офицерскую, велел зачерпнуть из солдатского котла. Крайнев видел, что генералу нравится, но тот не спешит с оценками. Как раз прибыл пассажирский состав. Генерал со свитой стоял на свежем воздухе, наблюдая, как подчиненные интендантуррата ловко делят поток выходящих из вагонов солдат, поровну распределяя их по баракам. Когда те заполнились, генерал зашел в ближайший. Последние солдаты заканчивали мыть руки. Когда все расселись, подавальщицы с обеих сторон барака выкатили двухъярусные тележки (изобретение Крайнева), уставленные тарелками с горячим рисом и сосисками. Ловко раздав еду, подавальщицы укатили тележки и спустя пару минут появились снова — в этот раз с кружками горячего кофе. Тарелки с хлебом и приборы были расставлены заранее, поэтому спустя десять минут после начала обеда сытые солдаты стали потихоньку выбираться из-за столов. Выходя наружу, они, косясь на группу офицеров, закуривали.

— Гут! — оценил генерал. — Господин Зонненфельд, все организовано блестяще. Я не сторонник перевода офицеров с фронта в тыл и скептически воспринял весть о вашем назначении, но теперь вынужден признать, что ошибался. Ваша дивизия потеряла толкового интендантуррата, но группа армий его приобрела. Примите мою благодарность.

Крайнев вытянулся и щелкнул каблуками.

— Я согласен с генералом, — важно добавил начальник СД, — но меня волнует одно обстоятельство. Весь обслуживающий персонал в столовых, кроме поваров, — русские?

Крайнев подтвердил.

— Вы можете гарантировать, что никому из них не придет в голову подсыпать в пищу яду?

— Прошу следовать за мной! — предложил Крайнев.

Он отвел делегацию в неприметное здание, прятавшееся за одним из бараков. Когда офицеры зашли внутрь, они замерли в недоумении. За длинным столом из некрашеных досок сидело два десятка детей разного возраста. Все они жадно ели.

— Как вы, наверное, заметили, господа, — сказал Крайнев. — Среди русских, работающих в столовой, нет юных девушек. Преимущественно женщины зрелого возраста. Это не случайно. У каждой есть дети, все они за этим столом. Дети получают пищу со всех кухонь, причем, кому из какой кухни достанется еда, определить невозможно — распределение порций случайно. Если какой-либо русской вздумается подсыпать в пищу яд, она отравит своего ребенка. Если такая безумная все же найдется, ее схватят за руку другие русские, которые любят своих детей больше.

— Просто и эффективно! — восхитился начальник СД. — Вы умница, Зонненфельд!

Генерал одобрительно кивнул, и делегация отправилась в гостиницу Эльзы, где для высоких гостей был накрыт богатый стол. Угощали делегацию по-русски обильно и вкусно, генерал и его свита покинули N вполне довольными. Хмурился только Бюхнер.

— Вы кормите русских детей немецкими сосисками! — сказал он Крайневу. — Это расточительно!

— Вы слышали, почему это делаю! — возразил Крайнев.

— Достаточно одной сосиски на всех! — не согласился Бюхнер. — Пусть пробуют по очереди! Вовсе не обязательно отваливать маленьким русским по полной порции! Это продукты вермахта!

«Не тебе, ворюге, меня учить!» — подумал Крайнев, пообещав учесть замечание начальника.

На самом деле он кормил детей по другой причине. Эльза просила взять на работу самых обездоленных. У всех женщин, работающих в столовых, не было мужей: погибли или пропали без вести. Семьи голодали. Крайнев понимал, что матери обязательно станут таскать еду детям, рискуя попасться на воровстве. У немцев с этим было строго, уличенного в преступлении в лучшем случае выгоняли, но могли и в лагерь отправить. Территория станции обнесена колючей проволокой, часовые у входа проверяют сумки, русских обыскивают. Крайнев своими глазами видел, как солдаты зверски избивали подростка из паровозных мастерских, утащившего отвертку. Крайнев долго думал и нашел выход…

Поразмыслив над словами Бюхнера, Крайнев решил их игнорировать, а паче интендант станет настаивать, напомнить о пяти тысячах марок. За что плачено? Если начальник полезет в бутылку, можно предложить Бюхнеру самому заняться столовыми. Крайнев был абсолютно уверен, что вороватый интендантуррат от такой перспективы придет в ужас — служба на станции была чрезвычайно тяжелой и хлопотной. Крайнев уходил на работу затемно, возвращался поздно, с Эльзой они не виделись днями, хотя ночевали под одной крышей. Крайнева это устраивало — он до сих пор не мог преодолеть чувство вины перед Настей. Эльза вздыхала, но не сетовала: ее грела сама мысль, что любимый рядом.

…Николай появился через неделю после возвращения Крайнева в N. Вечером в дом Эльзы постучал неприметный человек с корзинкой и предложил купить у него пирожные. Виктор был дома, продавца впустил. Гость поставил корзинку на стол, откинул прикрывавшее пирожные полотенце, после чего спокойно произнес пароль.

— Я открываю кондитерскую неподалеку, — сказал Николай (так он представился). — Нет ничего необычного в том, что кондитер носит свежую выпечку по домам. В этом доме живет дама, а женщины любят сладкое.

— Как думаете передавать сведения в Москву? — поинтересовался Крайнев.

— По радио.

— Ежедневный выход в эфир? Вас запеленгуют мгновенно!

— Не запеленгуют, — сказал Николай. — Примем меры. В N я не один. Добытые вами бланки аусвайсов пригодились.

— Познакомите меня с членами группы?

— Нет. Им не следует знать вас, вам нежелательно видеть их. Связь через меня.

— Пусть! — согласился Крайнев. — Не сочтите меня трусом, но рано или поздно немцы перехватят донесение и расшифруют — дешифровальщики у них хорошие. Станет ясно, что источник сведений находится на станции, причем, судя по его информированности, круг подозреваемых весьма узок.

— Никто не считает вас трусом, — сказал Николай. — Для этого нет оснований. Наоборот. В Москве меня предупредили: вы склонны к неоправданному риску. Мне нравится ваша осторожность, но вы зря беспокоитесь. Если немцы расшифруют донесение, то не смогут его прочесть.

— Почему?

— Перед шифровкой я переведу текст на язык одной малой народности СССР. В Москве есть люди, знающие этот язык, а вот в Германии — вряд ли. Особенно среди дешифровальщиков.

Крайнев внимательно посмотрел на плоское, скуластое лицо Николая и больше вопросов не задавал. Через день после этого визита над N появился самолет с красными звездами на крыльях. Он неторопливо облетел город и окрестности и был отогнан спешно вызванными немецкими истребителями. Истребители пытались самолет сбить, но он скрылся в облаках. А на следующий день прилетели бомбардировщики. Они деловито забросали фугасными бомбами несколько расположенных в окрестностях N воинских частей, уделив особое внимание той, возле которой Виктор с Эльзой некогда устроили пикник. Крайнев узнал это, прослушав запись, сделанную Эльзой в ресторане. Судя по горячности немецких офицеров, налет оказался чрезвычайно эффективным (Крайнев с удовольствием указал это в донесении): погибло не менее четырех сотен немцев, еще большее число ранено, батальон связи с его приемо-передающей аппаратурой, станцией пеленгации и антеннами перестал существовать. Говорившие сетовали, что восстановить узел связи и слежения получится не скоро: у вермахта не хватает техники и специалистов, а центральный фронт в данный момент — спокойное место, горячие бои идут на Украине. Туда в первоочередном порядке идут подкрепления.

В N давно не видели русских самолетов, налет произвел панику. В городе ужесточили комендантский час и светомаскировку. Крайнев получил нечаянные выходные. Опасаясь повторных налетов, немцы временно закрыли станцию: эшелоны следовали через N без остановок и преимущественно ночами. Обслуживающему персоналу велели сидеть дома. Виктор подчинился и три дня бездельничал. Эльза была в восторге. Забросив дела в гостинице, она не отходила от возлюбленного. Они вместе ели, спали, мылись, разве что в уборную ходили порознь.

— Пусть бы самолеты еще прилетели! — сказала Эльза на третий день. — Так хорошо с тобой!

Крайнев вздохнул.

— Грех радоваться! — сказала Эльза, по-своему поняв его вздох. — Но я не могу удержаться. Умом понимаю: погибли люди…

— Это не люди! — сказал Крайнев. — Фашисты… Видела, что вытворяют?!

— Где? С начала войны не выезжала из города.

Эльза прижалась щекой к его плечу, Крайнев стал рассказывать. О гибели Брагина и сопровождавшего его бойца, о лагере для военнопленных в Городе, намерении немцев расстрелять городских евреев, пытках и убийстве семьи Мони Иткина, уничтожении жителей Вдовска… Эльза плакала, он осторожно стирал слезы с ее лица, но продолжал. После того как он закончил, Эльза долго молчала.

— Всегда знала, что ты замечательный человек, — вымолвила она, наконец. — Я тобою горжусь!

Виктор не ответил.

— Не вздумай возражать! — сердито сказала Эльза, хотя Крайнев ничего такого и не думал. — Расскажи о себе! Ты обо мне все знаешь, а я о тебе — ничего. Хоть немножко!

Крайнев, выбирая слова, рассказал о родителях, бабушке, учебе в училище.

— Не могу поверить, что ты интендант! — сказала Эльза. — После того как ты воевал в сорок первом. Да и здесь… Кем ты хотел стать в детстве?

— Переводчиком.

— Вправду знаешь два языка?

Крайнев задумался и продекламировал по-английски эпитафию на могиле Шекспира, сочиненную самим драматургом.

— Как по-английски «я тебя люблю»? — спросила Эльза.

Крайнев сказал.

— Звучит лучше, чем по-немецки, — сказала Эльза.

Виктор улыбнулся и произнес фразу по-украински, затем — на белорусском и польском.

— Приятно, когда тебе объясняются в любви на стольких языках! — сказала Эльза. — Интересно, если по-белорусски «любить» — это «кахать», то ты «каханый»?

— А ты «каханка».

— Мне нравится! — сказала Эльза. — Хорошо знать много языков!

— Лучше иметь один свой и держать его за зубами! — возразил Крайнев.

— Не-е! — не согласилась Эльза. — За зубами плохо. Какой тогда французский поцелуй?

Она тут же продемонстрировала Крайневу, что его высказывание необдуманно. Виктор вынужден был согласиться. В наказание Эльза велела ему трижды поцеловать ее по-французски. Однако уже второй поцелуй перерос в контакты второго рода, которые по взаимному согласию продолжались до полного изнеможения сторон. Эльза сразу уснула, а Крайнев долго лежал с открытыми глазами. Ему было неловко осознавать, что его отношение к Эльзе все более определялось словом «кахать». Это было неправильно — любить одновременно двух женщин, но в реальности получалось именно так. Они были очень непохожи: стеснительная, тихая Настя и раскрепощенная в любви, но жесткая в деле Эльза. В сознании Крайнева они сливались в один образ, индивидуальные черты одной дополняли другую, причем, получалось не нечто искусственное, а наоборот — близкое и родное. «Может, правы мусульмане, заводя несколько жен? — подумал Крайнев и тут же пристыдил себя за такую мысль. — Распутник! Сатир! Бабник!..» — заклеймил он себя, но придвинулся ближе к Эльзе. Она прижалась горячим телом, и Крайнев, засыпая, подумал, что в исламе все же что-то есть…

Поезд вырвался из лесного коридора и, пыхтя трубой, покатился по равнине. Плоская, обширная, она была засыпана снегом, скрывавшим неровности земли и маскирующим кустарниковые заросли. Кусты росли по берегам речки, бежавшей вдоль железнодорожного полотна. Железнодорожный путь недавно расчистили, две черные нитки рельсов тянулись далеко вперед, сливаясь воедино где-то в необозримой дали. Паровоз мощно дышал, огромные стальные колеса с силой вдавливали рельсы в мерзлую землю, те сопротивлялись, пружинили, толкая вперед тяжелую машину и прицепленные к ней вагоны. Машинист через стекла кабины посматривал вперед и по сторонам. Вокруг дороги не было ни души: ни человека, ни деревни, ни даже одинокого дома.

«Совсем не похоже на Германию! — думал машинист. — Там выезжаешь из одного города и сразу попадаешь в другой. Как богаты эти русские! Столько свободной земли!»

Машинист глянул на кочегара. Тот монотонно бросал уголь в топку: зачерпывал широкой лопатой и швырял в огненный зев, зачерпывал и швырял.

«Зачем этому Ивану столько земли? — подумал машинист. — Сюда бы рачительных немцев, они бы построили фермы, красивые дома, разбили сады…» — машинист вздохнул. Как миллионы немцев, он разделял идею фюрера о нехватке жизненного пространства для Германии, но, как человек немолодой, понимал: отобрать эту землю у русских вряд ли получится. С начала войны машинист водил поезда по захваченным территориям. Ранее его маршруты пролегали далеко на восток, но с каждым годом они сокращались и сокращались. Здесь, на центральной части захваченной территории, они еще были значительными, но на юге, на Украине, русские приближались к границам рейха, земле, некогда называвшейся Польшей. Иваны наступали, яростно тесня оккупантов, и машинист, в полной мере хлебнувший военного лиха в Первую мировую, понимал: русские не остановятся. Азиатские орды хлынут на Запад, и катастрофа 1918 года повторится. Разумеется, эти соображения машинист держал при себе. Неосторожное высказывание могло привести в концлагерь, в лучшем случае — на фронт. Мерзнуть в окопах, как четверть века назад, машинисту не хотелось. Куда приятнее сидеть в теплой кабине паровоза.

Машинист бросил взгляд на приборы, затем на помощника. Тот дремал, скорчившись на жестком сиденье у тендера. Эти русские паровозы так неудобны! Русские думают о комфорте в последнюю очередь. Знакомые солдаты рассказывали: педали в русских танках тяжелые, водить их трудно. Как и русские автомобили. Кабины грузовиков Иваны делают из досок, а их самолеты обшиты фанерой. Тем не менее эти танки стреляют, грузовики ездят, а самолеты летают. Низкое качество оружия приводит к тому, что русские несут огромные потери, но это их не останавливает. Людей у России, как и земель, не счесть. Гитлеру следовало трижды подумать, прежде чем затевать с Россией войну…

Посторонний звук вплелся в ровное пыхтение паровоза. Машинист прислушался. Звук исходил извне и нарастал, переходя в натужный вой. Внезапно впереди паровоза выросли черные столбы, затем долетел грохот разрывов и ударная волна.

— Алярм! — закричал машинист и дернул рукоять экстренного торможения. Кочегара бросило к топке, он едва устоял на ногах. Помощник свалился на железный пол, разбив в кровь лицо.

— Шнель! — машинист распахнул дверцу паровоза и стал спускаться по стальной лестнице. Не заботясь, следует ли за ним бригада, он, улучив момент, спрыгнул в мягкий снег, упал и тут же вскочил на ноги. Машинист бежал прочь от поезда, с силой выдергивая ноги из глубокого снега. Страх придавал ему силы. Машиниста уже дважды бомбили, и он знал, что нужно делать. В аду, который начнется через минуту-другую, выживут немногие. Быстрые и хладнокровные. Паникеры и медлительные погибнут. Ничего не поделаешь: каждый сам себя…

Машинист добежал до прибрежных кустов и только там оглянулся. Поезд стоял. Паровоз сошел с развороченных взрывом рельсов, но не упал, удержанный сцепкой. В окнах пассажирских вагонов мелькали лица, но двери были закрыты — солдаты не догадывались о причине экстренной остановки. Помощник и кочегар выскочили из кабины следом за машинистом и сейчас бежали прочь от поезда. Помощник волочил ногу — видимо, повредил, соскакивая.

«Медленно, слишком медленно!» — покачал головой машинист и посмотрел вверх. Два больших самолета с красными звездами на крыльях заходили на беззащитный эшелон. Машинист увидел, как от самолетов оторвались и полетели вниз черные капли, и тут же упал лицом в снег. Он не видел разрывов, но ощутил их всем телом. Стокилограммовые фугасные бомбы прошивали крыши вагонов и взрывались внутри, превращая живых людей в кровавое месиво. Часть бомб упали рядом с поездом, их тяжелые зазубренные осколки легко пробивали стенки вагонов, безжалостно убивая и калеча пассажиров. После того как земля перестала сотрясаться, машинист поднял голову. Уцелевшие солдаты и офицеры выскакивали из вагонов и неслись прочь от поезда, спотыкаясь и падая. Машинист посмотрел вверх и покачал головой. Бомбардировщики разворачивались для нового захода. В этот раз они оставили в покое разбитый состав, а отбомбились по сторонам. Машинист понял, что за штурвалами деревянных русских самолетов сидят опытные пилоты. Многие из обезумевших от ужаса солдат продолжали бежать по снежной целине, когда в гуще их выросли черные кусты разрывов. Взрыватели фугасных бомб, ударяясь о мерзлую землю, срабатывали мгновенно, семьдесят килограммов взрывчатки разносили корпуса из сталистого чугуна, осколки, разлетаясь почти параллельно земле, прошивали мягкое человеческое тело, ломали кости, отрывали руки и ноги…

Сбросив весь боезапас, бомбардировщики не ушли. Вновь развернулись и прошли вдоль горящего эшелона, поливая усеянное живыми и мертвыми поле из скорострельных пулеметов. Когда самолеты взмывали вверх, огонь открывали хвостовые стрелки. Тяжелые крупнокалиберные пули турельных установок разрывали тела солдат пополам, сносили головы… Расстреляв боеприпасы, самолеты прижались к земле и на большой скорости ушли на восток. Машинист встал и побрел по полю. Он обходил воронки, стараясь не смотреть на изуродованные человеческие тела. Со всех сторон доносились стоны и крики, но машинист не откликался. Он искал помощника и кочегара. Нашел. Помощник лежал лицом вверх, раскинув руки, на груди его алело огромное кровавое пятно. Глаза убитого неподвижно смотрели в небо. Кочегара машинист так и не обнаружил — на том месте, где он примерно должен был быть, чернела огромная воронка. Подойдя к наклонившемуся паровозу, машинист присел на железную ступеньку и закурил. Руки его дрожали. По полю ходили одинокие фигуры, наклонялись над телами, пытались поднять. Ходивших было мало. Машинист ощутил холод и невольно подумал, что раненые, усеявшее поле, практически обречены. До N, который они покинули на рассвете, восемьдесят километров, до ближайшей станции, откуда можно сообщить о налете, километров двадцать. Помощь неизбежно запоздает, раненые замерзнут. Бомбардировщики нашли цель как нельзя удачно.

«Как будто в засаде ждали!» — подумал машинист, подымаясь в теплую кабину. Он не подозревал, насколько его догадка близка к истине…

Глава 12

К удивлению Крайнева, его нелегальная работа в N скоро превратилась в рутину. Он день-деньской пропадал на станции. К обеду, если не ожидался воинский эшелон, за ним приезжал Седых и на бричке вез интендантуррата домой. Крайнев вполне мог пообедать на станции, но днем в дом Эльзы приходил Николай. Приносил пирожные, забирал очередное донесение, сообщал, если были, новости из Москвы. Поздним вечером Николай появиться не опасался — он имел ночной пропуск, интенданту Зонненфельду не составило труда выхлопотать, но зачем свежие пирожные к полуночи, да еще регулярно? Подозрительно…

Дни летели стремительно. Незаметно пришел новый 1944 год. Встречали его шумно: обстановка на центральном фронте позволяла немцам расслабиться. В ресторане гостиницы фрау Поляковой веселье гремело до утра. «Радуйтесь, гады! — думал Крайнев. — Это ваш последний Новый год! 23 июня начнется операция „Багратион“, тогда вам будет не до смеха. Кое-кто из вас все же увидит Москву, пройдет по ее улицам. Под конвоем…»

Виктор в новеньком мундире восседал рядом с нарядной Эльзой. Их поздравляли, желали счастья и спрашивали о свадьбе. Эльза скромно опускала глазки, Крайнев отшучивался. Мысль о формальном браке, который упрочил бы их положение в N, нравилась Эльзе, но Москва запретила даже думать. Немецкому офицеру (военный чиновник к нему был полностью приравнен) надо было испрашивать разрешения на брак у вышестоящего начальства, хлопотать о бумагах, подтверждающих арийское происхождение, неизбежно последовала бы проверка, которая кончилась бы нехорошо. Крайнев объяснил ситуацию Эльзе, та, вздохнув, согласилась. Крайнев видел, что Эльза рада стать его супругой хотя бы по немецким законам, но положение двоеженца ему не улыбалось. Запрет Москвы пришелся кстати.

В свою Москву Крайнев почти не заглядывал. Во-первых, это было технически сложно. Выяснилось, что время для перемещения выбрано неудачно. К полуночи Крайнев и Эльза только появлялись дома, соскучившаяся возлюбленная ходила за ним хвостиком, а Крайнев не желал путаных объяснений на скользкую тему. Разумеется, он мог улучить момент, переместиться в Москву и определить с Гаркавиным новый час встречи. Однако ситуация могла непредвиденно измениться, что тогда? Полночь оставалась предпочтительной на случай провала. Крайнев не хотел себе признаваться, но его перемещениям домой препятствовали отношения с Настей. Он не охладел к жене, продолжал ее любить так же сильно, как до свадьбы, но в N была Эльза. Забыть о ней по возвращении к жене, как делают другие мужчины, у Виктора не получалось, поэтому он до времени стал избегать самих возвращений.

Он нашел возможность отвезти Гаркавину видеозапись, о чем впоследствии пожалел. Составив обычный отчет, Крайнев отправил его подполковнику и приготовился насладиться заслуженным отдыхом. Но на следующий день Гаркавин позвонил, попросил одеться официально и ждать. Недоумевая, Крайнев вытащил из шкафа банковский костюм, белую рубашку и галстук. У подъезда его встретила черная «Волга», за рулем которой сидел сам Гаркавин.

— Что случилось? — спросил Крайнев, усаживаясь рядом.

— Ваша видеозапись, — пояснил Гаркавин, выруливая из тесно заставленного машинами двора.

— Что-нибудь не так?

— Все так, — возразил Гаркавин. — Очень даже так. Видео произвело впечатление. Вас хотят видеть.

— Это из-за боя?

— Нет! — сказал Гаркавин. — Бой, конечно, интересен, но в наших стенах видали и не такое. Я не уполномочен раскрывать тайну, сами все услышите.

К удивлению Крайнева, они поехали не на Лубянку, а выбрались к МКАД. Гаркавин остановился у мрачноватого серого здания. Двое молодых людей в штатском проверили их документы, после чего Гаркавин с Крайневым поднялись на лифте и оказались в большой приемной, где за столом секретаря сидела не обычная девица в короткой юбке, а молодой человек в строгом костюме. Виктор не успел удивиться этому обстоятельству, как их пригласили в кабинет. Хозяин его, высокий моложавый мужчина с седыми висками, предложил Крайневу присесть за приставным столиком, сам устроился напротив. Гаркавин сел возле хозяина кабинета.

— Моя фамилия Щелкунов, Николай Петрович, — представился хозяин. — Как зовут вас, я знаю. Рад видеть.

Крайнев пробормотал нечто вежливое.

— Хочу поздравить вас с успешным выполнением задания, — сказал Щелкунов. — Ваша запись изменила взгляд на некие обстоятельства, ранее считавшиеся неоспоримыми. Это вносит коррективы в принципы наших взаимоотношений. Проще говоря, невольно вы получили доступ к совершенно секретной информации.

— Я подписывал обязательство о неразглашении, — напомнил Крайнев.

— Этого недостаточно. Информация относится к высшей степени секретности. Такой допуск оформляют только офицерам нашего ведомства, либо государственным служащим высокого ранга. Вы не входите ни в одну из названных категорий.

— Что это означает?

— Немедленное прекращение эксперимента.

Крайнев хотел возмутиться, но сдержал себя. Помолчал, обдумывая.

— Вы пригласили меня сюда не затем, чтоб это сообщить? — спросил он минуту спустя. — О прекращении эксперимента мог объявить подполковник? — Виктор кивнул в сторону Гаркавина.

— Вы абсолютно правы, — улыбнулся Щелкунов. — Вас пригласили по другой причине. Мы не хотим прекращать эксперимент. Скажу больше: очень даже не хотим. Но в прошлое должен отправиться наш сотрудник.

— Как? — удивился Крайнев. — Кто?

— Майор Крайнев.

— Вы предлагаете мне службу?

— Почему бы нет? Вы молоды, здоровы, служили в армии. Ваши знания и умение будут востребованы на новой службе.

Крайнев угрюмо замолчал.

— Подполковник Гаркавин предупредил меня, что вы не обрадуетесь, — сказал Щелкунов. — Я даже могу предположить почему. В последние годы было много публикаций о «кровавой гэбне». Не буду опровергать, гниль, распространяющая эти бредни, того не заслуживает. Подумайте! Вы занимаетесь тем же, что и наши люди. Работаете под чужим именем, смертельно рискуете, не рассчитывая получить за свою работу большие деньги. Вас никто не заставляет подвергать свою жизнь опасности, тем не менее вы по доброй воле отправляетесь в военные годы снова и снова. Слово «патриот» в наше время обгадили как могли, но мне оно нравится. Я уважаю патриотов — настоящих, которые проявляют любовь к Родине не на словах, а на деле. Вы из их числа. Мне стыдно, что мы беззастенчиво эксплуатируем ваш патриотизм, ничего не предлагая взамен.

— Я ничего не прошу, — сказал Крайнев.

— Если человек не просит, это не значит, что не нуждается. В истории нашей службы были примеры, когда люди помогали нам бескорыстно, но это нельзя превращать в правило. Денежное содержание майора не сравнить с зарплатой менеджера банка, но это все же деньги. Вы недавно женились, семья будет расти, ее надо содержать. Менеджеру банка сегодня трудно найти работу — кризис. Есть еще обстоятельство, о котором не могу умолчать. Видеозапись показала, насколько опасна миссия в прошлое. В случае вашей гибели что станет с близкими? Закон Российской Федерации защищает семьи офицеров в случае потери кормильцев, да и мы не бросаем в беде.

— Моя работа в N скоро закончится, — сказал Крайнев. — Чем буду заниматься по возвращении?

— Дело найдется! — улыбнулся Щелкунов.

— Какое?

— Будет возможность выбрать.

— Я смогу уволиться, если не понравится?

— Удерживать не станем. Нас вполне устроит, что вы уйдете в запас офицером нашей службы, который в случае разглашения тайны несет ответственность перед военным судом. Но мне представляется, вы не захотите писать соответствующий рапорт. Есть люди, которые родились для оперативной работы. Случается, человек понимает это не сразу, но когда распробует… Это как наркотик. Бывших разведчиков не бывает, слышали, наверное? Не задумывались, почему?

— Я согласен! — сказал Крайнев…

Оформление заняло несколько дней. Крайневу пришлось заполнять бумаги, проходить собеседования, сдавать тесты… Он роптал, Гаркавин в ответ только пожимал плечами: порядок.

— Что такого секретного я принес из прошлого? — спросил его как-то Крайнев.

— Не уполномочен разглашать, — привычно ответил подполковник. — Скажу позже! — добавил он, увидев, как перекосилось лицо Крайнева. — Честное слово, Виктор! Не злись!

Гаркавин пригласил Крайнева в гости и настоял, чтоб он пришел с Настей. Жил подполковник в обыкновенной панельке, стандартной трешке, не блиставшей дорогим ремонтом. Однако в квартире все было аккуратно и на месте. Гости познакомились с женой Гаркавина, красивой, статной женщиной и двумя сыновьями: шестнадцати и трех лет. Крайнева удивила такая разница в возрасте, но он удержался от расспросов. Они выпили, закусили, после чего Гаркавин увел Крайнева на кухню, где еще раз извинился за отказ ответить на вопрос.

— Это не от недоверия, — сказал, закуривая. — Просто информация настолько необычная, что мы в недоумении. Нужно подтверждение. Я тебе обязательно расскажу.

Крайнев пожал плечами.

— Есть просьба, личная, — сказал Гаркавин. — Я твое видео несколько раз смотрел. Первую часть, где бой. Раньше деда только на фотографии видел, а тут живой, в деле. Не поверишь, в глазах щипало. Поэтому просьба. Сейчас! — Гаркавин убежал и вернулся с альбомом. Вытащил из него небольшую фотографию. На снимке была запечатлена семья Гаркавиных: взрослые сидели на стульях, старший сын стоял рядом, малыш пристроился на руках матери. — Можешь передать?

Крайнев понял, кому. Кивнул и спрятал фото в карман.

— Разумеется, это между нами! — предупредил Гаркавин. — Мне не поздоровится, если узнают.

— Могила! — заверил Крайнев, листая альбом. Помимо обычных семейных фото в нем встречались те, где Гаркавин запечатлен со сослуживцами. На одном снимке Крайнев задержал взгляд. Перед объективом стояли офицеры в парадной форме, с орденами и медалями на кителях. По всему было видать, что снимались в честь какого-то торжественного случая. Крайнев нашел знакомое лицо, перевел взгляд ниже и невольно присвистнул:

— Ого! Три ордена!

— У деда больше! — сказал Гаркавин, забирая альбом. — Он вообще герой.

— Так он воевал!

— Мы тоже по углам не сидели.

— Я думал, ты из кабинетных служак.

— Три года, как перевели. После ранения. Вообще-то полагалась инвалидность, но отбился. Как семью кормить? Меня девяностые годы на Кавказе застали, время было такое, что еле ноги унесли. Десять лет скитались с женой по углам, потому разница между сыновьями такая. Как было второго заводить?

Крайнев вздохнул, вспомнив службу в дивизии.

— Ничего, Виктор, прорвемся! — сказал Гаркавин, хлопая его по плечу. — Еще по сто грамм?..

Вторая неприятность ждала Крайнева по прибытии в сорок четвертый. Зашедший за донесением Николай сказал, что есть новости из Москвы.

— Вам присвоено звание майора госбезопасности! — сказал он торжественно.

«Надо же! — подумал Крайнев, принимая соответствующий вид. — И здесь майор! Хотя майор госбезопасности в то время был приравнен к полковнику. Нет, это до февраля сорок третьего. Все-таки простой майор…»

— Есть еще одна новость, касающаяся лично вас, — сказал Николай и умолк. В комнату вошла Эльза. Зная о распорядке дня любимого, она не упускала случая побыть вместе.

— Говорите! — сказал Крайнев, решив, ничего такого Николай сказать не может.

— Ваша жена… Она погибла.

— Настя! — вскричал Крайнев. В тот же миг он понял, что это другая Настя. Он невольно взглянул на Эльзу. Лицо ее стало белым.

— Как это случилось? — спросил Крайнев хрипло. — Она же в госпитале…

— После вашего отбытия за линию фронта Анастасия Семеновна попросилась в санитарный поезд. Объяснила, что хочет быть ближе к мужу. Надеялась вас встретить. Она не знала, что вы в тылу врага, ей об этом не сказали. Поезд разбомбили…

Эльза повернулась и вышла. Крайнев проводил Николая и вернулся в дом. Эльзу он нашел в спальне. Она лежала на койке лицом вниз, плечи ее вздрагивали от рыданий. Крайнев присел рядом и осторожно погладил ее по голове.

— Я этого не хотела! — задавленно всхлипнула Эльза. — Прости!

— Никто не хотел! — сказал Крайнев, отрывая ее от подушки.

— Ты не понимаешь! — Эльза всхлипнула. — Я просила Богородицу, чтоб ты стал свободным. Чтоб мы стали мужем и женой. Но этого не хотела! Думала, она полюбит другого и уйдет. Я не просила о смерти!

— Причем здесь Богородица? — сказал Крайнев, обнимая Эльзу. — Это фашисты. Идет война, и кто знает, кому суждено уцелеть?

Эльзу пришлось успокаивать долго. Наскоро перекусив, Крайнев уехал на станцию — ожидался воинский эшелон, и вернулся поздно. Эльзы дома не было. Виктор, не мешкая, поехал в гостиницу. Эльзу он нашел в кабинете, она устроилась спать на диване.

— Решила, что тебе надо побыть одному, — пояснила она смущенно. — Ты ведь любил жену. Я видела твое лицо…

— Я и сейчас ее люблю, — сказал Крайнев. — Только что это меняет? Что случилось, то случилось. Я ценю твою деликатность, но если станешь ночевать в гостинице, перестану спать. Ты мне не чужая, я беспокоюсь. Так нельзя. Я сюда не загорать приехал, да и ты вроде как на службе. Пока идет война, о личном лучше забыть. Возвращайся домой! Можешь спать в другой комнате, если хочешь. Главное, чтоб я знал: с тобой все в порядке.

— Я не буду спать в другой комнате! — сказала Эльза. — В том нет нужды. Но я не стану тебе докучать. Возьму второе одеяло, у каждого будет свое. Так сможем просто спать…

«Зарекалась кума!» — подумал Крайнев, но спорить не стал. Отвез Эльзу домой, где они легли, как она захотела. Тем не менее утром они проснулись в обнимку, причем никто не помнил, как была нарушена договоренность. Да и вспоминать не хотелось…

Беда случилась после Рождества. Стоял поздний вечер, Крайнев был дома, до прихода Эльзы оставался час. Виктор читал книгу, когда в комнату ввалился Седых. С белым, как январский снег, лицом.

— Товарищ майор, — сказал он тихо. — Я убил Бюхнера…

Спустя двадцать минут Крайнев знал все. В N Седых откровенно страдал от безделья. Привыкнув к суровому партизанскому быту, постоянным лишениям и опасности, он не мог приладиться к спокойному и безопасному, на его взгляд, прозябанию в оккупированном N. Осенью Седых попросил разрешить ему ночную охоту на одиноких немцев. Крайнев категорически запретил: в случае неудачи Саша провалил бы всех. Седых с видимой неохотой подчинился и с той поры заскучал. Заняться ему и в самом деле было нечем. Седых отвозил и привозил Виктора и Эльзу на службу, занимался домом, как надлежит добросовестному денщику немецкого интендантуррата. Больших усилий это не требовало. Саша повадился работать в гостинице Эльзы: колол дрова, топил печи, таскал мебель. Крайнев не препятствовал: хоть какое, да дело. Использование денщиков в личных целях в N никого не удивляло: немецкие офицеры считали их бесплатной прислугой. Эльза Седых тоже не платила, но потакала известной Сашиной слабости: вечерами от Седых частенько попахивало. Крайнев ругался, но Эльза не слушалась. Во-первых, она считала себя обязанной рассчитаться за работу, во-вторых, часть любви к Виктору перенесла на его спутника, с которым общалась, как с братом. Саша платил ей взаимностью: он сразу и навсегда записал Эльзу в близкие друзья. Крайнев не раз наблюдал трогательную сцену: хрупкая, едва достигающая Сашиного носа Эльза отдает распоряжения, гигант кротко смотрит на нее сверху вниз, готовый выполнить любой каприз обожаемой хозяйки.

В гостинице Седых заприметил Бюхнер. Очарованный его силой и старательностью, он попросил интендантуррата Зонненфельда разрешить «гроссер руссэ» время от времени работать у него. Бюхнер не раз жаловался на своего ленивого денщика, поэтому просьба не показалась Крайневу странной. Седых заготавливал Бюхнеру дрова, ремонтировал крылечко, чистил дымоход, занимался прочей работой, требующей мужских рук. Бюхнер рассчитывался шнапсом, причем любил лично наливать полный стакан, с восторгом наблюдая, как Седых махом опорожняет его и, не закусывая, нюхает рукав.

В тот вечер Седых работал у Бюхнера. Истопил печь, наносил воды и собрался домой. Бюхнер остановил его. Принес бутылку шнапса, тарелку с нарезанным шпиком, налил полный стакан. Саша не заставил себя долго упрашивать. Однако одним стаканом дело не ограничилось. Бюхнер налил второй, затем выпил сам, велел Седых поесть, после чего повел себя странно. Стал оглаживать Сашу по заднице, а затем и вовсе полез ему в штаны. При этом, как поведал Седых, глаза у Бюхнера стали масляными, он весь вспотел…

— Хватает меня за яйца и толкает к койке! — возмущенно говорил Седых, размахивая руками. — Сам все: «Гроссер руссэ! Гроссер руссэ!» Что я ему, баба?! Дал разок! Он упал, смотрю — не шевелится. Потрогал — не дышит!.. — Седых смущенно засопел.

«Педрила проклятая!» — мысленно выругался Крайнев в адрес покойника. Кто мог предположить? Было известно, что Бюхнер не женат и не знается с женщинами, но возраст интендантуррата (Бюхнеру было под пятьдесят) давал повод для иных подозрений на этот счет. В том, что Бюхнер таился, не было ничего странного: в Третьем рейхе гомосексуализм, мягко говоря, не приветствовался. Старого сластолюбца прорвало. Такой гигант, как Седых, мечта любого педрилы. К тому же Саша — русский, кто станет его слушать, вздумай Hiwi пожаловаться? Бюхнер рассчитывал на обычное раболепие перед немецким офицером, но он не учел, что Седых — партизан…

— Тебя кто-нибудь видел? — спросил Крайнев.

— Нет. Он отослал денщика в казарму.

— Соседи?

— Его дом на отшибе. Я еще удивлялся: не боится немец! Можно подкрасться незаметно…

«Ему надо было, чтоб незаметно! — подумал Крайнев. — Ты не первый, кого он лапал. С другими прокатывало…»

Виктор быстро оделся и велел Седых вести. Шли пешком (бричка слишком заметна), проулками. По пути никто не встретился. Возле дома Бюхнера было темно (в N строго соблюдали правила светомаскировки), две тени незамеченными шмыгнули в ворота, поднялись на крыльцо… Крайнев машинально отметил, что дорожка расчищена до мерзлой земли (видимо, Седых постарался), следов остаться не должно.

Бюхнер и в самом деле был мертв. Чтоб понять это, Крайневу хватило взгляда. На левой скуле покойного темнел синяк, но не он стал причиной смерти. Неловко упав, Бюхнер свернул шею: его голова болталась, как у тряпичной куклы. Крайнев сел и попытался сосредоточиться. Денщик Бюхнера знал, что в доме остался Седых, подозрение первым делом падет на Hiwi. СД арестует его немедленно, эсесовцы церемониться с русским не станут. Сашу надо немедленно прятать, а еще лучше — выводить из N. Однако исчезновение Седых бросит тень на Крайнева. Его обязательно допросят, но это полбеды. Начнется проверка. Не составит труда выяснить судьбу настоящего Зонненфельда. Как ни крути, провал. Из N надо бежать всем, причем немедленно. Черт бы побрал всех гомосеков в мире!

Под влиянием этой мысли Виктор бросил ненавидящий взгляд на труп и вдруг насторожился. Бюхнер был в сапогах: мягких, хромовых, с гладкими подошвами, без столь любимых немцами стальных подковок.

— Саша! — позвал Крайнев, весь во власти догадки. — Денщик Бюхнера видел начальника?

— Нет. Ганс пришел в гостиницу, сказал, что надо делать, а сам отправился в казарму.

— Бюхнер когда явился?

— Темно уже было.

— Один?

— Да.

— Иди в коридор, — сказал Крайнев, — возьми ведро с водой и плесни на ступеньки. Только немного, как будто разлито нечаянно.

Седых убежал, Виктор присел и стал приводить в порядок труп. Он заправил в форменные штаны Бюхнера вылезшее наружу белье, затем аккуратно застегнул мундир. Прикасаться к жирному, остывшему телу было противно, но Крайнев заставил себя преодолеть брезгливость. Вернувшийся Седых помог ему. Они надели на труп шинель, застегнули на все пуговицы, после чего затянули пояс с кобурой. По немецкому уставу личное оружие в вермахте носили не только интенданты, но даже врачи, поэтому кобура была с пистолетом. Седых вынес труп наружу. Крайнев проследил, чтоб Саша уложил его правильно: ногами к крыльцу, а левой скулой на дорожку. Фуражку пристроил так, будто свалилась с головы. После чего они вернулись в дом, где быстро привели все в порядок: помыли и поставили в буфет посуду, забрали пустую бутылку, застелили кровать. Виктор лично протер носовым платком все места, где мог коснуться пальцами. После чего погасил свет. Окна закрывали светомаскировочные шторы, не следовало опасаться, что с улицы заметили присутствие в доме посторонних. Заперев дверь, Крайнев вложил ключ в карман шинели Бюхнера, и попробовал лед на ступеньках. Стоял рождественский мороз, вода успела замерзнуть. Когда они выскользнули за ворота, с неба посыпал мелкий снежок, Виктор мысленно поблагодарил Бога за помощь.

Эльзу они застали встревоженной. Шел второй час ночи. Не отвечая на ее вопросы, Крайнев прошел к буфету, достал бутылку коньяка и налил себе полный стакан. Выпил его одним духом, после чего плюхнулся на кровать прямо в шинели. Эльза, видя, что он не отвечает, прилегла рядом и прижалась к его плечу. Крайнев молча обнял ее.

— У тебя такой вид, — шепнула Эльза, — будто убил человека.

— Это не я, — сказал Крайнев, — но ты права. Я в этом участвовал.

— Есть будешь? — Эльза встала.

Виктор покачал головой.

— Тогда раздевайся и ложись! — велела Эльза. — Дать еще коньяку?..

Спал Крайнев плохо и спозаранок отправился на станцию. Он ожидал, что за ним приедут с утра, но этого не произошло. Никто не явился и к обеду. О смерти Бюхнера было известно, новость разлетелась по городу мгновенно, но Крайнева не беспокоили. За ним приехали только к вечеру. Причем в автомобиле был всего лишь оберштурмфюрер — скорее почетный эскорт, чем арест.

Виктор поднялся по широкой лестнице бывшего НКВД, где теперь размещалась СД, и зашел в кабинет начальника. У стола сидели двое: сам начальник и знакомый Крайневу интендантский генерал.

— Хайль Гитлер! — вскинул руку Крайнев.

Начальник СД лениво ответил, генерал только поморщился — в вермахте не любили фашистских приветствий.

— Присаживайтесь! — сказал начальник СД. — Знаете о случившемся?

— Без подробностей, — сказал Крайнев.

— Ничего особенного, — пожал плечами начальник. — Бюхнер вернулся домой в подпитии, поскользнулся на ступеньках крыльца, упал и сломал шею.

— Говорят, это сделали русские! — заметил Крайнев.

— Считаете, я плохо знаю свое дело?! — обиделся начальник. — Русские используют пулю или нож, случается, топор. — Начальник поморщился. — Но не было случая, чтобы немцу ломали шею. К тому же пистолет Бюхнера на месте, документы — тоже, ключ от дома в кармане. В доме порядок, денщик подтвердил: вещи не тронуты. Не похоже на русских. Мы нашли десять тысяч марок — лежали в тумбочке. Русские их бы точно не оставили.

Двоякое чувство владело Крайневым. С одной стороны он переживал, что не догадался поискать деньги: из десяти тысяч марок пять принадлежали ему и Эльзе. С другой стороны он осознавал, что нетронутые марки в значительной степени помогли отвести подозрение.

— Бюхнер мертв, — вмешался в разговор генерал, — его надо заменить. Думаю, вы подходящая кандидатура.

— Я? — изумился Крайнев.

— Не говорите, что не мечтали о повышении! — усмехнулся генерал.

— Думал, — соврал Виктор, — но мечтать не мог. Бюхнер не оставлял такой надежды.

— Он был со странностями, — поморщился генерал, и Крайнев догадался: генералу известно о необычных пристрастиях покойника, — но службу знал. Однако и вы зарекомендовали себя неплохо. Принимайте дела! Мы подберем хорошего интендантуррата на ваше место.

— В этом нет необходимости! — поспешил Крайнев.

— Почему?

— Дело налажено, теперь с ним справится фельдфебель или даже унтер-офицер.

— Пожалуй! — согласился генерал. — Второй раз вы удивили меня, Зонненфельд. Думал, начнете хлопотать о ком-либо из друзей. Я не ошибся в выборе. Вы получите должность майора[5], большие права и большую ответственность. Постарайтесь оправдать доверие!

Крайнев сказал соответствующие слова и вышел. «И здесь майор! — думал он, спускаясь по лестнице. — Хоть бы где-нибудь для разнообразия подполковник. Или капитан второго ранга…»

Мысли были продиктованы легкой истерикой: такого разговора в СД он не ждал. Дома он объявил Эльзе о повышении, она встретила новость вопросительным взглядом. Виктор, поняв вопрос, покачал головой. «Случайность!» — шепнул ей на ушко, Эльза заулыбалась и побежала накрывать на стол.

Тяжелый разговор состоялся с Седых.

— Я виноват, — сказал Саша, вздыхая. — Все водка проклятая. Трезвым оттолкнул бы гада и ушел. Подвел всех.

— Бросить пить не пробовал? — спросил Крайнев.

Седых глянул исподлобья.

— Разбаловали вы меня, — сказал он тоскливо. — Надо строже.

— Как?

— Увидел, что пьяный — и в морду! Как Саломатин.

— Да ну? — удивился Виктор.

— Товарищ полковник такой! — подтвердил Седых. — Мне попадало. И другим.

— И как вы к нему после этого?

— Саломатина любят! — обиделся Седых. — Скольких людей спас! Увидит, что побежал в бою, подскочит — и по шее! Человек придет в себя — и в бой. Другие не бьют, зато потом под трибунал, а это расстрел. У нас за все время только одного за трусость расстреляли, в других бригадах — уйму. Хлопцы рассказывали…

— Я не буду тебя бить, — сказал Крайнев. — Поручу Эльзе. Сама тебе наливает, пусть сама и воспитывает.

— Товарищ майор, так нельзя! — заныл Седых. — Как можно, чтоб баба! Надо мной бригада смеяться станет. Проходу не дадут!

— Не пей! — посоветовал Виктор.

Седых вздохнул, всем своим видом показывая, что такой совет легче дать, чем исполнить, но промолчал. Отказался от ужина и ушел к себе.

На следующий день пришел Николай. Рассказ о происшествии он выслушал, не перебивая. Крайнев ощущал крайнее напряжение связного и ждал упреков. Ошибся.

— Вы Бюхнера и в самом деле случайно? — спросил Николай, когда Крайнев умолк.

Виктор нахмурился.

— Извините! — сказал Николай. — Больно хорошо все вышло. Убить Бюхнера, чтоб занять освободившееся место, это, конечно, рискованно, но перспективно. Не знаю, Виктор Иванович, бог вам ворожит или черт, но в Москве обрадуются. Ваша работа в N и без того редкая удача, но стать начальником склада немецкой армии — мечта…

Спустя несколько дней Крайнев в полной мере осознал справедливость этих слов. Теперь он с точностью до последнего солдата знал численность армии, каждого из входящих в нее подразделений, дислокацию частей, их боеготовность. Его первые донесения в новой должности походили на памятную тетрадь Эльзы. Как и она, Крайнев писал донесения ночами, не высыпался, но был счастлив. Передавать такие объемные тексты по рации было слишком опасно, донесения переправляли в бригаду, а оттуда — в Москву. Заведовать столовой на вокзале Крайнев определил фельдфебеля, немолодого, многодетного и вороватого. Фельдфебель был вне себя от восторга и клятвенно пообещал сохранить заведенный господином интендантурратом порядок. Причины его радости были прозрачны. Столовая давала неограниченные возможности для воровства, можно было только представить, сколько продуктов теперь появится на черном рынке или отправится в посылках родственникам фельдфебеля. Крайнева это не волновало: обкрадывать будут вермахт. На станции он появлялся только для сверки количества прошедших эшелонов и одновременного получения разведданных. Иного не требовалось. Дорожа местом, фельдфебель неукоснительно следовал обещанию: в бараках работали те же женщины, их детей кормили, везде поддерживалась чистота и порядок. При всех недостатках фельдфебель, как многие немолодые немцы, оказался человеком приличным: русский персонал не обижал.

Все шло хорошо, даже слишком хорошо, поэтому Крайнев нервничал. Он не забыл зиму 1942 года, когда, убаюканный семейным счастьем, прозевал нападение карателей на Вдовск. Он просил Эльзу и Седых не расслабляться, учил их, как обнаружить за собой слежку, как вести себя в таких ситуациях, как держать себя при аресте и отвечать на допросах. С одобрения Николая Крайнев обзавелся конспиративной квартирой для приюта разведчиков в случае провала кого-либо из группы. В квартире хранились консервы, оружие, запасная одежда, в том числе мундиры для Крайнева: эсэсовский и общевойсковой. Он приготовил документы, определил пути отхода. Словом, сделал, что мог. Но спал плохо. Его мучили кошмары, он метался во сне, вскрикивал. Невольно будил Эльзу, та по утрам выглядела измученной. Крайнев виновато предложил спать врозь, но Эльза не хотела даже слушать. Жизнь в N стала мучительной. Крайнев стал подозревать, что потихоньку сходит с ума. Однако скоро убедился в обратном…

Глава 13

Фон Лютцов прошел в кабинет и сел в кресло. Спустя пару минут адъютант принес кофе, полковник сделал глоток и одобрительно кивнул: такой, как надо. Крюгер вышел. Фон Лютцов достал из коробки сигару, обрезал кончик и щелкнул зажигалкой. Раскурив, выдохнул ароматный дым и откинулся на спинку кресла. Вместе с кофе адъютант принес коньяк; полковник делал глоток из бокала, запивал горячим кофе, после чего всасывал густой дым из сигары. Это помогало думать.

На совещании у гаулейтера были только он и начальник СД. Гаулейтер не был частым гостем в N, тот факт, что по приезде в город он пригласил не партийную верхушку и тыловиков, а руководителей разведывательных служб, говорил о многом. Гаулейтер выглядел хмурым и говорил сердито. Расстелив на столе карту, он тыкал в нее толстым пальцем с такой силой, будто хотел пробить дыру.

— За полгода в окрестностях N русскими самолетами уничтожено шестнадцать эшелонов с немецкими солдатами и офицерами! — говорил гаулейтер. — Безвозвратные потери превысили шесть тысяч человек! Половина дивизии! В ситуации, когда на поле боя каждый солдат на счету, мы теряем дивизию там, где не должны терять вовсе. Смотрите! — Гаулейтер стал водить пальцем по карте. — Эшелоны бомбили здесь, здесь, здесь и здесь! Налеты происходили по одной схеме. Поезд отходил от N на 60–80 километров, после чего появлялись самолеты большевиков. Из-за отдаленности от населенных пунктов медицинская помощь раненым запаздывала, вследствие чего мы несли потери, несопоставимые даже с фронтовыми. Как известно, русские достаточно эффективно действуют на наших коммуникациях. Партизаны взрывают железнодорожные пути, русская авиация бомбит станции. Но в тех акциях нет закономерности. Здесь имеется. Догадываетесь?

Фон Лютцов и начальник СД промолчали.

— Во-первых, все разбитые эшелоны были пассажирскими, — продолжил гаулейтер. — Во-вторых, отправлялись из N. Составы с оружием или амуницией от самолетов в пути не страдали. Почему? Потому что грузовые эшелоны следуют через N без остановки или задерживаются ненадолго для смены паровозов. А вот о прибытии пассажирских поездов, их дальнейшем маршруте в N известно заранее: солдат здесь кормят…

— В городе есть большевистский шпион! — воскликнул начальник СД.

— Вы поразительно догадливы! — саркастически усмехнулся гаулейтер. — Даже удивительно, почему закономерность выявили в Берлине, а не здесь. Итак, господа! — возвысил голос гаулейтер. — Даю три дня. Если спустя этот срок большевистская сеть в N не будет обезврежена, вы отправитесь искупать вину на Восточный фронт. Рядовыми.

Начальник СД и фон Лютцов, щелкнув каблуками, вышли, после чего каждый поехал к себе. Сейчас, вспоминая разговор с гаулейтером, фон Лютцов отдавал себе отчет: гаулейтер не шутил. Фронт — это самое лучшее, что ждет их. Вполне вероятен трибунал и расстрел. Приказание исходит лично от фюрера, в этом можно не сомневаться, раз приехал сам гаулейтер, а не кто-то из чинов СД или абвера. Шпионскую деятельность выявили не профильные ведомства, а в ОКВ[6], скорее всего в экономическом отделе, ведающем вопросами снабжения и вооружения вермахта. Туда стекаются сведения о потерях. Адмирала Канариса, руководителя абвера, в известность не поставили, иначе фон Лютцов давно получил бы указания. Канариса в Берлине недолюбливают — интриги Гиммлера. Но Гиммлеру тоже ничего не сказали, начальник СД города ошарашен новостью не менее фон Лютцова. Видимо, на одном из совещаний в ставке кто-то из чинов ОКВ пожаловался Гитлеру, а тот, ясное дело, пришел в ярость. Полгода в тылу вермахта действует русский разведчик! За такое виновных не то что расстреливают, вешают за ребра!

Фон Лютцов бросил сигару в пепельницу и посмотрел на коробку. Сигар оставалось семь. «Успею ли выкурить?» — подумал полковник, но тут же одернул себя. Раскисать рано. В справедливости выводов гаулейтера фон Лютцов не сомневался: шпион действует именно в N. Факты неоспоримые. Как русским удалось? Ответ очевиден. Виноват Шойбер, начальник СД города. Напыщенный идиот с непомерными амбициями…

В июле 1941 года к полковнику привели пленного русского капитана. В те жаркие дни пленных офицеров были тысячи, но контрразведчики попадались редко. Поэтому капитана допрашивал сам фон Лютцов. Русский ему понравился. Умен, красив, великолепно говорит по-немецки. Опыт разведчика и человека, за плечами которого прожитые годы, подсказал полковнику: капитан хочет жить. Однако предложение сотрудничать с абвером русский с возмущением отверг.

— Сколько вам лет? — спросил фон Лютцов.

— Двадцать восемь.

— Женаты?

— Нет.

— Почему?

— Не успел.

— Учеба, служба… — продолжил фон Лютцов. — Работа у нас с вами такая, что ни дня ни ночи, как говорят русские. Что дальше? Я не собираюсь отправлять вас в лагерь военнопленных. Есть приказ: комиссаров и большевиков расстреливать на месте. Вы член партии, следовательно, большевик. Понятно? Теперь подумайте: есть смысл умирать? Ради чего? Родина? Она многое вам дала? Что вы видели в жизни? Вы не глупый человек и понимаете: СССР разваливается. Прошло три недели после начала войны, а мы уже за Могилевом. К ноябрю будем в Москве. Большевистскому режиму конец. Что дальше? Завоеванной территорией надо управлять. Россия огромна, у Германии не хватит знающих людей, способных делать это эффективно. Чтобы там ни говорили наши партийные бонзы, без русских не обойтись. Вы можете стать одним из тех, кто возглавит новую, дружественную Германии Россию. Это право надо заслужить, но у вас получится. Зачем жертвовать собою ради того, что отжило и умирает?..

Полковник говорил искренне, и русский согласился. Дал подробные показания, которые, впрочем, пригодились мало — устарели. Куда более полезным оказалось использование капитана Петрова для оперативной работы. В тылу вермахта появились партизаны, досаждавшие оккупационным властям. Тогда фон Лютцов провел одну из самых блестящих своих операций, надолго посрамив выскочек из СД. Петрову прострелили ногу (дело требует жертв) и забросили в один из оккупированных районов, где появились партизаны. Раненый капитан госбезопасности (в те годы это соответствовало армейскому подполковнику), сохранивший не только служебное удостоверение, но и партийный билет, с удовольствием был принят в отряд, а чуть позже и возглавил его. В течение нескольких месяцев отряд собирал в свои ряды недовольных новым порядком, после чего Петрову осталось привести этот сброд в оговоренное место — под немецкие пулеметы. Партизаны полегли почти все, в то время как немцы потерь не понесли. Гениальная провокация вызвала восторг даже у конкурентов из СД (позже они пытались ее повторить, да только куда им!), фон Лютцов получил лестное предложение использовать своего агента в аналогичных целях и далее, однако отказался. Тупицам из СД было невдомек, что ликвидация партизанского сброда — слишком мелкая задача для агента такого уровня. Провокация была ступенькой для заброски Петрова в Москву. Фон Лютцов знал, как тщательно НКВД проверяет перешедших линию фронта русских солдат и офицеров, и заранее побеспокоился о правдивой легенде. Петров женился на местной девушке, обожавшей красавца-мужа. Она ничего не знала о контактах Петрова с абвером. Лгать на допросе трудно даже опытному разведчику, женская искренность, особенно когда женщина юная, производит впечатление. Так и вышло. В апреле у полковника был свой агент в Москве, да какой — офицер НКВД!

Далее не заладилось. Через группу, заброшенную в столицу ранее, Петров дал знать об успешном прохождении проверки, но группа погибла при попытке передать второе сообщение. Рацию агенты установили в подмосковном лесу, ее запеленговали, лес окружили войска НКВД… Счастье, что агентов застрелили, и они не выдали Петрова. Однако ценный агент в Москве оказался без связи. Фон Лютцов несколько раз пытался переправить к нему людей с рацией, неудачно. Психологически агенту трудно длительное время находиться одному во враждебной среде. Петров запаниковал, стал проситься на фронт, рассчитывая при благоприятной возможности перебежать к немцам. Рапортам его хода не дали. Тогда он самовольно забрался в самолет с группой подготовленных диверсантов и вместе с ними выпрыгнул с парашютом.

Фон Лютцов не обвинял агента: Петров поступил разумно. К тому же вернулся он не с пустыми руками: как инструктор спецшколы, знал в лицо десятки диверсантов, заброшенных в немецкий тыл. Их бы разыскать, да устроить радиоигру с Москвой! Петров выпрыгнул из самолета последним, спланировал в сторону от группы и к рассвету вышел к немецким постам. Первую ошибку совершили фельджандармы: окружили и уничтожили группу Петрова. После чего подозрительного русского передали СД. Хотя Петров четко и ясно сказал, что является агентом фон Лютцова и просил отвезти его в абвер, Шойбер не подумал это сделать. Обрадовался нечаянно свалившейся удаче. Эсесовцы стали бить Петрова и в конечном счете вытрясли из агента все, что тот знал. Однако ценнейшие сведения, полученные с таким трудом, пропали попусту. Вместо того чтобы отправить Петрова на поиски диверсантов в N, заманить их в место, где можно без хлопот задержать всех и впоследствии начать работу, эсесовцы полезли сами. Получили трупы, свои и диверсантов. Петров перестал быть нужен, его отдали абверу, забыв извиниться. Фон Лютцов отправил гневный доклад Канарису, но Шойберу это не повредило: в Берлине главенствовал Гиммлер. Ценный агент перестал существовать: кроме как использовать Петрова инструктором в «Валгалле», выбора не оставалось.

Фон Лютцов встал и прошелся по кабинету. «Валгалла», любимое детище… В первый год Восточной кампании агентов в школах абвера готовили быстро и небрежно — надеялись, что вот-вот разгромят русских. Агенты проваливались, многие сразу же шли сдаваться НКВД. Впустую потраченное время, усилия, средства… Только к концу сорок второго фон Лютцову и его коллегам удалось убедить Канариса, а тому — руководство вермахта изменить тактику. Курсантов для «Валгаллы» полковник отбирал лично. После неизбежного отсева осталось шестьдесят девять человек, но каких! Впервые за долгие годы фон Лютцов чувствовал удовлетворение. Каждый третий из агентов в прошлом офицер, ни одного с образованием ниже среднего. Умны, находчивы, дерзки, великолепно подготовлены физически. В отличие от традиционного распределения ролей в группе у выпускников «Валгаллы» взаимозаменяемость. Все метко стреляют, владеют навыками рукопашного боя, умеют составить донесение, зашифровать его и передать по рации. Без проблем внедряются в части Красной Армии, знают как вести себя с комендантскими патрулями и сотрудниками СМЕРШа. Несколько экспериментальных забросок это подтвердили. Группы готовы. Как только сойдет снег, их переправят в тыл русских на всех фронтах. Вермахт получит достоверную и полную информацию о планах советского командования, это поможет рейху если не выиграть войну, то хотя бы продержаться пару лет до заключения приемлемого мира на Западе (в первую очередь на Западе!). Изнуренной войной России в одиночку Германию не победить. России ничего не останется, как последовать примеру союзников.

Фон Лютцов не питал иллюзий в отношении итогов войны. Ему пятьдесят шесть лет. Первую мировую войну он закончил в звании майора генерального штаба и умел мыслить стратегически. Германия повторила ошибку, затеяв войну на два фронта. Ей не выстоять. Не хватит ни материальных, ни стратегических ресурсов. На Восточном фронте у русских полное превосходство: они господствуют в воздухе, у них больше танков, пушек, солдат, наконец. Русские научились воевать: офицеры, приезжающие с фронта, рассказывают об этом с горечью. Если в сорок первом русские бежали от немецких танков, то теперь бегут немцы. Цвет люфтваффе погиб, оставшихся мальчишек, наскоро обученных в летных школах, русские сбивают, как куропаток. Все, как в 1918-м: недостаток оружия, боеприпасов, медикаментов, питания… Не сегодня завтра откроют второй фронт на Западе. В Берлине до сих пор есть недоумки, считающие, что дальше Италии союзники не пойдут. Как бы не так! Сталин заставит «железного борова» Черчилля воевать, он это умеет, высадка союзников на западе Европы неизбежна. Это крах. Все из-за фантазий несостоявшегося австрийского художника, возомнившего себя гениальным полководцем. Прежде чем нападать на СССР, следовало разделаться с Англией. Год-другой большевики обождали бы: сорок первый показал, что они не готовы к войне. Русские не стали бы первыми нападать на рейх — им это без нужды. Они скрупулезно выполняли советско-германские соглашения, безумные планы о мировой революции остались в прошлом. Разгром Коминтерна, учиненный Сталиным, доказал это. Германии не следовало идти на Восток! У Наполеона получилось захватить Европу, но он обломал зубы о Россию. Чтоб завоевать, а тем более удержать эти пространства, у старой Европы не хватит солдат. Не соверши Наполеон глупость, Франция простиралась бы от Ламанша до Немана. Рейху надо было остановиться у Буга. Да только что теперь…

Фон Лютцов не был противником войны. Германии следовало взять реванш за унизительную капитуляцию 1918 года, а народ рейха нуждался в жизненном пространстве. Война предоставляет умному и честолюбивому офицеру великолепные возможности для карьерного роста. Фон Лютцов отличился на поприще разведки в Первую мировую, где действовал против русских. За три года поднялся от лейтенанта до майора, стал бы полковником — на Восточном фронте, в отличие от Западного, у немецких армий положение было хорошее. Однако война закончилась, и пришли двадцать лет прозябания. Фон Лютцова не отправили в запас, как тысячи других перспективных офицеров (помогли родственные связи), но жить пришлось скудно. Его ветвь фон Лютцовов не отличалась зажиточностью, мужчины поголовно служили в армии, которая их кормила. В мирное время количество корма катастрофически уменьшалось.

Война давала возможность быстро разбогатеть (фон Лютцов свой шанс не упустил) и удовлетворять желания, немыслимые в ханжеской среде рейха. На пороге пятидесятилетия фон Лютцов потерял интерес к зрелым женщинам. Дело было даже не в жене, постаревшей и подурневшей, на такой случай в Берлине хватало девиц легкого поведения. Полковника (в ту пору еще майора) стали интересовать девочки, не вступившие в период полового созревания. Желание было столь сильным, что он сорвался. Получилась некрасивая история с дочкой служанки, едва удалось замять. Фон Лютцов остался без сбережений и жены, но на свободе и при должности. О жене полковник не переживал — она давно надоела, а вот денег было жалко. Тут как раз случилась война с Польшей. Спецподразделение абвера под командованием фон Лютцова заняло поместье, брошенное убежавшими в Лондон хозяевами. Бегство было спешным: во дворце осталась прислуга, на стенах висели картины старых мастеров, буфеты ломились от фамильного серебра и дорогого фарфора. Фон Лютцов велел все это собрать, аккуратно упаковать в ящики и отправить на его адрес в Берлин. Чтоб офицеры и солдаты держали язык за зубами, майор разрешил им разграбить винный погреб, взять в поместье то, что осталось, а в окрестных деревнях — что душа пожелает. Однажды, выйдя во двор, фон Лютцов увидел девочку лет двенадцати, грязную, босую, в разорванном платье. Она стояла у дверей кухни, просительно глядя на входящих и выходящих местных рабочих. Фон Лютцов ощутил сладостное томление в низу живота — то самое, что едва не привело его в тюрьму. Он остановил рабочего.

— Чья? — спросил, указывая на девочку. Фон Люцов неплохо говорил по-русски и по-польски.

— Ничья, пане! — сказал рабочий. — Беженка. Их сейчас много по дорогам…

Фон Лютцов заговорил с девочкой. Робея, она сказала, что сама издалека, родители потерялись, когда семья убегала от войны, она не знает, куда идти и что делать, к тому же очень хочет есть. Фон Лютцов велел беженку сытно накормить, после чего доставить к нему для допроса. Денщик позаботился о горячей ванне, ко времени, когда девочку привели, все было готово. Фон Лютцов запер дверь, велел девочке раздеться и лезть в ванну. Она послушалась. Полковник лично вымыл ее (руки у него при этом дрожали), затем завернул девочку в простыню, отнес в кровать. Она закричала, когда ей стало больно, он погрозил кулаком, и она умолкла. Только стонала. Эти стоны, слезы, бегущие из голубых глазок, возбуждали полковника невероятно. Фон Лютцов мычал от наслаждения, пускал слюну, завопил, когда страсть вошла в апогей, и упал на кровать обессиленный.

Девочка сбежала в тот же день, но майор не огорчился. Он теперь знал, что делать. Удовольствие, полученное от неизвестной беженки, было незабываемым. Когда вермахт встал на границах СССР и работа абвера вошла в спокойный ритм, фон Лютцов обзавелся экономкой. Эта была Эмма Штольц, его давняя знакомая и преданный агент. Некогда Эмма содержала публичный дом, но пришедшие к власти нацисты стали бороться с развратом, Эмма дом потеряла. Фон Лютцову удалось пристроить ее экономкой в приличную семью. Добрым буржуа он сказал, что Эмма — почтенная вдова, потерявшая мужа на Восточном фронте в 1918-м. Офицеру буржуа поверили. Эмма оказалась хорошей экономкой: что-что, а деньги считать она умела. Однако тяжелая работа (ей приходилось не только вести хозяйство, но и кухарить, подавать на стол, мыть посуду) и скудное жалованье Эмму, привыкшую к веселой жизни, мало устраивали. Она охотно откликнулась на зов давнего приятеля. Занятие было знакомо, работы мало, а жалованье — великолепное. Эмма находила сироток в детских домах, а то и вовсе на улице: приличного вида немке, желающей приютить сироту, охотно верили. Все девочки были светловолосыми и голубоглазыми, как желал майор. В Польше разыскать таких было не трудно, в России — и подавно. О добром сердце полковника, пекущегося о сиротах, в его окружении говорили уважительно. Конечно, хорошо, чтоб призреваемые им дети были арийской крови, но где взять немецких сирот в Польше или России? Тем более у воспитанниц была надлежащая арийская внешность. Девочки содержались строго: выходили из дому только под присмотром экономки, с посторонними не общались, зато были хорошо одеты, сыты и выглядели довольными. Фон Лютцов регулярно навещал подопечных, привозил им подарки. Для офицера, потерявшего семью (подробностей развода коллеги не знали), его поведение было понятным: кому не хочется провести вечерок в окружении милых ангелочков, их детского лепета? О том, что этот лепет ночами превращается в стоны, коллеги или не знали, или делали вид, что не догадываются.

Вместе с источником наслаждения фон Лютцов нашел на войне источник обогащения. Неразграбленных поместий более не попадалось, да и путь этот таил опасность. Трофейные ценности следовало сдавать рейху, за этим строго следили, фон Лютцову повезло, что никто не проболтался о поместье. Источник денег оказался прямо под ногами. Абвер, как любая военная контрразведка, присматривал за армией, это проще делать там, где офицеров много, где они расслаблены отдыхом и спиртным. Мысль открыть гостиницу специально для офицеров, оборудовать ее подслушивающей аппаратурой, подобрать толковый персонал, который шпионил бы за постояльцами, пришла в голову фон Лютцову еще в Польше. Продажа награбленного имущества принесла необходимый стартовый капитал. Офицерам абвера вести дела одновременно со службой запрещалось, поэтому фон Лютцов провел переговоры с владельцами известной сети гостиниц, те его план поддержали. Полковник (в ту пору уже полковник!) стал акционером уважаемого предприятия с правом получения половины прибыли от восточных отделений. Прибыль шла хорошая: профессионалы из гостиничной сети умели ставить дело, а фон Лютцов следил, чтоб конкуренты не мешали. Если кто-то из них начинал претендовать на его кусок пирога, неугодная гостиница подвергалась ночным проверкам, что очень не нравилось постояльцам, персонал арестовывали, а то и вовсе отправляли в концлагерь. В России с конкурентами было и вовсе просто — по причине их отсутствия. Опасность ведения дела на территории, где гостиницу для немцев запросто могли обстрелять, взорвать, бросить гранату в зал ресторана, отпугивала серьезных конкурентов, мелкие были не в счет. Гостиница в N приносила полковнику тысячи марок ежемесячно, плюс была великолепным прикрытием для оперативной работы.

Личные интересы не подавляли в фон Лютцове профессионала. Он с юных лет усвоил: человеку живется хорошо, если стал незаменимым. Или одним из редких незаменимых… Такие люди востребованы любой властью, им прощается если не все, то многое. Служебное рвение, помноженное на ум, профессионализм, трезвый расчет и житейскую мудрость принесут ему честь, почет и сытую старость. «Валгалла» станет лестницей, по которой он поднимется до сияющих высот. Его ждет перевод в Берлин. Есть, конечно, небольшая проблема с сиротками. На оккупированных территориях на такие вещи закрывают глаза, но в столице могут не понять. Будучи человеком предусмотрительным, полковник отправил Эмму в Берлин, та разведала ситуацию и сообщила по возвращении, что переезд возможен. Нужно купить поместье где-нибудь в окрестностях города, тогда девочек можно будет выдать за восточных работниц — их в Третьем рейхе миллионы. Все складывалось как нельзя лучше. И тут русский шпион!

Гаулейтер умолчал об одном факте, доказывавшем его правоту; наверное, просто не знал. Странный налет русских бомбардировщиков осенью. В отличие от союзников, в ходе массированных налетов выжигавших все живое, русские бомбили избирательно, метя в самые ценные военные объекты. В тот раз они почему-то оставили без внимания железнодорожную станцию — самую лакомую военную цель, зато вдребезги разнесли батальон связи. Фон Лютцов заинтересовался такой странностью, но выводов не сделал — могло получиться случайно. Теперь действия русских выглядели осмысленными. Разовый налет на станцию нанесет немалый ущерб, но несопоставимый с возможностью безнаказанно бомбить пассажирские поезда в окрестностях города. Полковник не располагал данными, но не сомневался: грузовые эшелоны не остались без воздействия русских бомбардировщиков. Из-за нехватки времени их не успели перехватить неподалеку от N, зато наверняка поджидали на других станциях. Рассчитать график движения состава, если знаешь направление и точное время отправления из N — задачка для школьника. Русские готовили почву для засылки шпиона. Поэтому был уничтожен батальон связи, а вместе с ним — станция пеленгации, не восстановленная до сих пор. Разумеется, Шойбер притащит в N передвижные пеленгаторы, возможно, им удастся засечь рацию. При условии, что русский шпион окажется настолько глуп, что не обратит внимания на странные автомобили с круглой антенной на крыше. Рассчитывать на это смешно. В этот раз они имеют дело не с партизаном или подпольщиком, те не действуют столь эффективно. Партизанам не расчищают путь бомбардировщики. Этот шпион — профессионал, подготовленный в Москве, скорее даже группа профессионалов. Под какой легендой они проникли в N? Станционные рабочие, машинисты паровозов, ремонтники? Возможно, агентам не пришлось внедряться так глубоко, просто установили контакты с теми, кто остался в N и работает на станции с момента оккупации. Не исключено, что контакт был установлен еще прежней группой диверсантов, перебитой эсесовцами… «Шойбер, чтоб он сдох! — выругался полковник. — Сорвать такую операцию!» Как искать шпионов? Шойбер, конечно, немедленно начнет тотальную проверку персонала станции: допросы, угрозы, пытки… Все это не поможет: русские будут молчать. Шойбер ничего не добьется, но отвечать придется и полковнику. Русский шпион должен быть пойман! Или, как минимум, покинуть N. Фон Лютцов согласен даже с таким вариантом. «Валгалла» важнее.

«А вдруг это немец?» — подумал полковник. Предположение было невероятным, но жизнь научила фон Лютцова не отбрасывать любые версии. Разумеется, речь не идет о русском, выдающем себя за немца. Подготовить такого агента невероятно сложно. Тот должен знать и, главное, уметь делать тысячи вещей. В том числе бытовых. Говорить, как немец, поступать, как немец, пить и есть, как немец. Даже штаны надевать и застегивать по-немецки. Любая ошибка ведет к провалу. Русские на такое не пойдут. Перед войной они засылали агентов в Европу, но те выдавали себя за уругвайцев — чтоб объяснить свою чужеродность в цивилизованном обществе. «Уругвайцы» вербовали немцев, разоблаченных впоследствии по делу «Красной капеллы». Завербовать представителя враждебного государства быстрее и проще, этим путем идут разведки всех стран. В «Валгалле» даже инструктора русские, немец не может научить агента быть своим в советском государстве. «Красная капелла» показала, что немец на службе у большевиков — это возможно. Тем более сейчас, когда итог войны ясен многим. Русские умеют играть на убеждениях, в состав «Красной капеллы» входили замечательные люди: умные, образованные, занимающие высокие посты. Немец — это не исключено.

Фон Лютцов позвал адъютанта и велел собрать офицеров. Когда те расселись, коротко рассказал о разговоре с гаулейтером.

— Персоналом станции займется Шойбер, — сказал полковник. — Здесь наше участие ограничено. Немедленно вызовите из школы Петрова, — полковник глянул на адъютанта. — Надо, чтоб он увидел в лицо каждого русского, работающего на станции, возможно, узнает кого-то. Шойбер возражать не будет, только обрадуется. Но я собрал вас, чтоб просить о другом. Прошу вспомнить каждого знакомого вам в N немца, военного или штатского. Особенно интересны те, кто появился в городе в октябре-ноябре прошлого года. Подумайте, не насторожило ли вас что-то в их поведении? Странное для небогатого человека мотовство, настойчивое предложение дружбы немецким офицерам, или же, к примеру, нетипичная скромность и желание оставаться в тени. Речь может идти о самых незначительных мелочах. Вы профессионалы и знаете, о чем речь. Привлеките свою агентурную сеть, нацельте ее на эту задачу. Не стесняйтесь любых выводов, даже самых невероятных. Вас никто не накажет за чрезмерную подозрительность, наоборот, будут благодарны. Гарантирую награду и повышение по службе любому, кто поможет разоблачить русского шпиона. У нас мало времени, действуйте!

Когда офицеры разошлись, фон Лютцов сел за стол и стал просматривать списки офицеров и чиновников, пребывающих в N на постоянной основе. Обдумывал каждую фамилию, возле некоторых ставил отметки — для последующей обстоятельной проверки. Лучше, конечно, проверить всех, но на это нет времени. Поэтому — не ошибиться с выбором! Работа была в разгаре, когда в дверь постучали. Это был адъютант.

— Прошу прощения, господин полковник! — сказал Крюгер, явно смущаясь. — Вы велели сообщать свои подозрения немедленно.

— Разоблачили шпиона? — усмехнулся фон Лютцов.

Лейтенант смутился еще больше. Полковник взял сигарету (сигару раскуривать долго), щелкнул зажигалкой. Пуская дым, посматривал на адъютанта. Мальчишка! Сын важного чиновника, который может оказаться полезным в Берлине, взятый в абвер по протекции отца. Смышлен, услужлив, очень хочет стать разведчиком. Хотеть полезно, но необходимы способности. Волнуется: хочет успеть, пока другие не опередили. Кого мальчик приговорил к закланию?

— Итак? — сказал полковник.

— Интендантуррат Зонненфельд! — выпалил Крюгер.

— Изложите соображения, — сказал фон Лютцов, внутренне усмехаясь.

— Зонненфельд появился в N в октябре.

Полковник кивнул.

— Он служит… вернее, служил на станции, где имел доступ к секретной информации о воинских эшелонах, — продолжил приободренный адъютант.

Еще кивок.

— Зонненфельд и Петров похожи: рост, фигура, лицо…

Брови полковника поднялись. Крюгер умолк, но фон Лютцов сделал приглашающий жест.

— Я увидел Зонненфельда в октябре у виселицы на площади, где он пристально рассматривал убитых диверсантов. Со спины я принял его за Петрова, подошел, так мы познакомились. Меня удивил интерес к мертвым русским, Зонненфельд пояснил, что на фронте виселиц не видел. Позже я узнал: неправда! На фронте тоже вешают.

— Все? — спросил фон Лютцов.

Крюгер кивнул.

— Знаете, почему вы подаете кофе, а не работаете с агентами? — спросил полковник и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Вы не умеете мыслить, как разведчик. Обратив внимание на внешнюю схожесть Зонненфельда с Петровым, вы сделали вывод, что оба русские. К сожалению, мы воюем не с арабами или китайцами, чтоб различать врага в лицо. Внешне русские мало отличаются от немцев, я бы сказал, совсем не отличаются. Антропологи из НСДАП будут против, они неплохо зарабатывают на теории об арийских черепах, но разведчик должен быть свободен от догм. Ваше предположение, что Зонненфельд — русский, который притворяется немцем, не выдерживает критики — русские этого не умеют. Они могут надеть немецкую форму, выдав себя за наш патруль, остановить на дороге автомобиль — обычная военная хитрость, но полгода жить рядом с немцами, вести себя, как немец… Извините! Если это так, мне пора в отставку. Я не случайно просил искать немца, а не русского! Теперь о виселице. На фронте действительно вешают, но чрезвычайно редко, вполне возможно, Зонненфельд не видел экзекуции. Или же видел, но питает к ним интерес. Люди редко раскрывают свои истинные чувства, особенно — первому встречному. Многие наши солдаты и офицеры любят экзекуции и даже фотографируются на фоне казненных. В ваших соображениях есть верные посылы: время появления Зонненфельда в N и его причастность к информации об эшелонах. Этого достаточно, чтоб заподозрить. Однако Зонненфельда нет в моем списке проверки. Сказать, почему?

Крюгер стоял, потупив голову. «Его отец может быть полезен!» — вспомнил фон Лютцов.

— Представьте, Пауль, — сказал он, смягчив тон, — что вас завербовали русские…

— Что вы! — вскинулся адъютант.

— Я же сказал «представьте»! — нахмурился полковник. — Вы никогда не станете разведчиком, если будете с ходу отметать даже невероятные предположения. Итак, вас завербовали и направили в N с заданием добывать информацию о движении воинских эшелонов. Как будете вести себя с немецким офицером?

— Предложу ему дружбу… — неуверенно сказал Крюгер.

— Зонненфельд сделал это? Ваше знакомство имело продолжение?

— Нет…

— Интересно, почему? Вы офицер абвера, русский разведчик должен был двумя руками ухватиться за такое знакомство. Он вас почему-то дружбой не почтил.

На Крюгера было жалко смотреть.

— Любой разведчик, внедряясь в чужеродную среду, старается быть как можно незаметнее, не привлекать к себе внимания. Это аксиома, запомните, Пауль! Что делает Зонненфельд, появившись в N? Заводит роман с самой красивой женщиной города, тем самым выставляя себя на всеобщее обозрение. Более того, он всячески афиширует свои отношения с фрау Эльзой, явно желая, чтоб ему завидовали. Проще говоря, активно наживает себе врагов. Такое поведение, во-первых, свидетельствует о недостатке ума у интендантуррата, во-вторых, о том, что он искренне влюблен. Достаточно взглянуть на эту пару, чтобы понять: это любовь. Фрау Полякова хранила верность репрессированному большевиками мужу, это знал весь N, но неприступная крепость пала под напором красавца-интенданта. Все знают, что он перевелся в N из-за нее. Они не ищут общества других, все свободное время проводят вдвоем — какие из них шпионы? Влюбленный разведчик — это нонсенс! Да, Зонненфельд работал на станции, как десятки других немцев и поэтому подлежит проверке. Если вы его заподозрили давно, почему не послали запрос по прежнему месту службы?

— Его дивизию перевели на юг, сейчас она ведет бои в окружении.

— Запрос можно послать по радио.

— Нужна ваша подпись.

— Составьте радиограмму, я подпишу.

Адъютант щелкнул каблуками.

— Вот что, Пауль. Если Зонненфельд не ищет дружбы, предложите ее сами. Неизвестно, сколько времени уйдет на ответ у окруженных и получим ли мы его вообще. Не думаю, что командование дивизии порадуется нашему запросу, подозреваю, его одолевают более насущные заботы. Пригласите Зонненфельда и его очаровательную фрау (она ведь нравится вам, не правда ли?) в гости. Вы живете в доме со своей русской, а все русские женщины прекрасно готовят. Купите продукты, не поскупитесь на хорошую выпивку и потихоньку прощупайте Зонненфельда. Возможно, вы правы, а я нет.

Крюгер радостно кивнул и вышел. «Будет дураку занятие, — подумал фон Лютцов, — перестанет приставать с подозрениями. Зато доложит папе, что ему доверяют оперативную работу…» Полковник вернулся к списку, подумал и подчеркнул фамилию Зонненфельда. Для порядка.

Глава 14

Крайнев пришел на службу поздно. Он миновал вытянувшегося часового и плавно зашагал по обширному двору склада. Встречные солдаты и унтер-офицеры услужливо козыряли, майор даже не кивал в ответ, не мог. Дико болела голова. Его опухшее лицо явственно говорило о причинах недомогания, в глазах солдат Крайнев читал понимание и нескрываемую зависть. Кабинет начальника армейского склада размещался на втором этаже облезлого административного здания, Виктор осторожно поднялся по лестнице. Писарь в приемной вскочил при его появлении и вытянул руки по швам.

— Кофе, Курт! — сказал Крайнев. — Крепкий, горячий и сладкий. Две таблетки аспирина. Стой! Аспирина, пожалуй, не надо.

В кабинете он снял шинель и прошел к письменному столу. Стопку бумаг, ждавшую его подписи, он небрежно отодвинул в сторону. Покойный Бюхнер отменно вышколил подчиненных — через несколько минут кофе стоял на столе. Крайнев подождал, пока Курт выйдет, достал из стола початую бутылку коньяка, щедро плеснул в чашку. Осторожно сделал первый глоток. Желудок взбрыкнул, но через мгновение успокоился. Виктор по глоточку осушил чашку и достал из кармана сигареты. Он курил, блаженно ощущая, как притихают молоточки в висках. Жизнь продолжалась.

…Крюгер позвонил ему вчера и с ходу пригласил в гости. Крайнев растерялся от неожиданности, но Пауль был настойчив. Говорил, что задолжал ему угощение, к тому же давно хотел поближе познакомиться с Зонненфельдом и его очаровательной женой. Крюгер так и сказал: «Жена». Абверовец говорил напористо, отказаться было сложно, но Крайнев уцепился за «жену» и сказал, что спросит у Эльзы. Крюгер погрозился перезвонить. Виктор тут же соединился с гостиницей, к его удивлению, Эльза согласилась. Крайнев понял: в последние месяцы они жили затворниками, а Эльзе, как любой женщине, хотелось общества. В N с развлечениями было скудно: кинотеатр и редкие рестораны. Крюгер позвонил через полчаса, Крайнев ответил согласием.

Поначалу он планировал явиться в гости со своим коньяком, но затем передумал — выглядело по-русски. Виктор бросил в портфель пару жестянок французских сардин, пакет с шелковыми чулками (подарок от Эльзы), с тем и отправились. Зря он поскромничал с коньяком. Крюгер выставил на стол шнапс: крепкий и вонючий. Пить его пришлось как мужчинам, так и женщинам. Эльза едва пригубила свою стопку, а вот сожительница Крюгера, молчаливая и робкая женщина, осушила до дна. И вторую, и третью… Во время застольного разговора Крайнев поглядывал на нее с сочувствием. Вера отрекомендовалась учительницей. Он невольно думал, что с приходом в N Красной Армии учительствовать Вере доведется не скоро. Лет через десять. Если вообще разрешат работать в школе пособнице фашистов, пусть даже отбывшей наказание.

Крюгер был разговорчив и любопытен. Расспрашивал Крайнева о фронтовых делах. С первых слов Виктор понял, что абверовец пригласил их с умыслом. Держался настороже. Легенда, тщательно разработанная в Москве и намертво вбитая в память, была выдана Крюгеру в полном объеме. Лейтенант остался неудовлетворенным и пытался выведать скользкие подробности. Сколько лет командиру дивизии, как он выглядит, с кем из офицеров водил дружбу интендант Зонненфельд?.. Крайневу разговор не нравился, и он начал щедро лить в бокалы. Заодно приходилось не забывать себя. Крюгер отрубился первым, но и Крайнев понес в этой схватке потери. Приехавший к полуночи Седых погрузил подгулявшего интендантуррата в бричку и отвез домой. Он помог Эльзе раздеть начальника, при этом, как успел запомнить Виктор, Седых ворчал в адрес некоторых людей, которые запрещают подчиненным то, что щедро разрешают себе…

Проснулся Крайнев в одиночестве и с больной головой. Как бы ни было плохо, он сразу вспомнил: им интересуется абвер. Ничего у них пока нет, кроме подозрений, в противном случае допрос проходил бы в другом месте. Без шнапса, даже вонючего. Вполне возможно, Крюгер вообще действовал по собственной инициативе. Но в любом случае плохо. Крайнев решил в обед переговорить с Николаем и действовать по его совету. «День у меня есть!» — решил Виктор, даже не подозревая, насколько заблуждается.

Через час он разобрался с бумагами и вышел во двор. Здесь стояла обычная суета: во двор въезжали машины, подруливали к складам, загружались боеприпасами, амуницией, продуктами… К складу тянулась от станции железнодорожная ветка; грузы доставляли вагонами, а вывозили на грузовиках. Это большое и хлопотное хозяйство функционировало по-немецки четко, без знакомого Крайневу российского разгильдяйства. Но в этой правильности таилась гниль. Когда-то Крайнев с Саломатиным день проторчали на оживленной трассе, высматривая нужный грузовик. Теперь Крайнев заранее знал, когда и какой груз направится в немецкую часть, маршрут следования колонны, количество сопровождающих охранников. По договоренности с Николаем он несколько раз передавал сведения Саломатину. Ни одна из колонн к месту назначения не прибыла. Немцы заволновались, стали выделять в сопровождение усиленную охрану, но поздно: бригада Саломатина на полгода вперед была обеспечена боеприпасами, одеждой и продуктами. Саломатин через Николая передал Виктору благодарность и пообещал при встрече налить столько, сколько благодетелю влезет.

Во дворе Крайнева нашел фельдфебель, назначенный им на станцию вместо себя. Фельдфебель запыхался, лицо его блестело от пота.

— Господин интендантуррат! — проговорил он. — СД закрыла столовую и арестовала всех русских!

— Вот как! — сказал Крайнев, с трудом изображая невозмутимость. — Они объяснили причину?

— Ищут русского шпиона!

— В столовой?

— На станции! Допрашивают всех русских: железнодорожников, рабочих мастерских, официанток…

— Они не сказали, как долго это продлится?

— Гауптштурмфюрер велел закрыть столовую на три дня. Солдат теперь не будут кормить на станции, поезда следуют без остановок или задерживаются только для смены паровозов.

— Повезло вам, Гюнтер! — вздохнул Крайнев. — Три дня отдыха. Завидую!

Фельдфебель недоуменно смотрел на него.

— Отдыхайте! — подтвердил Крайнев. — И вот что! Разыщите моего денщика! Этот бездельник, скорее всего, ошивается в гостинице фрау Поляковой. Пришлите его ко мне. С бричкой.

Фельдфебель козырнул и убежал. Крайнев закурил и стал степенно расхаживать у ворот. Поведение Крюгера разъяснилось. Немцы пронюхали об утечке информации, но не знают, кого искать. Вместо удочки используют невод. Рано или поздно рыбке несдобровать. Сидеть сложа руки нельзя! Крайневу хотелось изо всех ног бежать к Николаю, но он пересилил себя. Важному немцу бегать не положено. Его положено возить, если не в машине, то в конном экипаже.

Виктор едва дождался Седых и, запрыгнув в бричку, велел везти к Николаю.

— Где Эльза? — спросил, едва они отъехали.

— В гостинице.

«Надо было сразу забрать!» — подумал Крайнев и тут же одернул себя. Появление Эльзы у ворот склада, их совместный поспешный отъезд вызовет подозрения. Время терпит.

Крайнев не стал маскироваться. Седых остановил бричку прямо у булочной, Виктор зашел внутрь. Николай стоял за прилавком. Увидев лицо гостя, он кликнул помощника и провел интендантуррата в заднюю комнату. Там молча выслушал сбивчивый рассказ.

— Снимай мундир! — велел он, когда Крайнев умолк. — Все, товарищ майор, операция завершена! Сворачиваем дела! Интендантуррат Зонненфельд умер и более не воскреснет. Переоденем Сашу, и вас отведут на конспиративную квартиру. Домой ни ногой! Там есть что ценное?

Крайнев подумал и покачал головой.

— За Эльзой пошлю помощника. Самому не сметь!

Николай говорил так властно, что Виктор невольно подчинился. Похмелье давало о себе знать, соображал он медленно и плохо. Поэтому покорно облачился в какое-то тряпье, мгновенно превратившись из важного немецкого офицера в нищего русского обывателя. От формы он оставил только сапоги — опорки, предложенные Николаем, выглядели жалко, к тому же не подошли по размеру. С Седых пришлось труднее: одежду на него трудно сыскать даже в мирное время. Саша остался в мундире. Николай притащил из кладовки какой-то балахон и облезлый треух, ими прикрыли могучего сибиряка от зоркого взгляда патрулей. Если патруль все же привяжется, они будут стрелять — у обоих нет гражданских документов. Молчаливый и хмурый парень лет двадцати, помощник Николая, вывел их через задний ход и переулками повел к конспиративной квартире. Они шли молча, не оглядываясь и не зыркая глазами по сторонам — чтобы не привлекать внимания. Руки держали в карманах — каждый грел в ладони рукоятку взведенного пистолета. Патрулей им не встретилось, да и что было немцам до окраин города? Проскользнув в нужную калитку, бывший интендантуррат и его Hiwi исчезли в доме, их спутник немедленно отправился обратно.

В доме Крайнев немедленно сбросил вонючее тряпье и переоделся в новенький мундир гауптштурмфюрера СС. Седых снял свой мундир, спорол с него петлицы и погоны Hiwi, взамен стал пришивать эсесовские. Шинель он принес с собой в узле, там тоже предстояло сменить знаки различия. Конспиративная квартира была подготовлена заранее, план действий на случай провала многократно обсужден и отрепетирован, поэтому оба работали молча и сосредоточенно. Пока Саша шил, Виктор спустился в подпол и вытащил тяжелый рогожный куль. Развязал узел и выложил на стол карабин «маузер», два автомата «МП-40», запасные обоймы и магазины. Обтер смазку, проверил оружие и положил под рукой. Если немцы окружат дом, долго продержаться не удастся, но огород выходит прямо к реке. На берегу, в сарайчике, спрятана небольшая лодка. Днем на ней не уйти, но ночью шанс есть…

Покончив с оружием, Крайнев достал из буфета бутылку коньяка и два стакана.

— Я не буду! — сказал Седых.

Крайнев глянул на него удивленно.

— Нельзя сейчас! — пояснил Седых. — Вы пейте! У вас лицо — больно смотреть.

Виктор налил себе полстакана, залпом выпил и сел у окна. Он курил, наблюдая за улицей в щель между занавесками. Ему было плохо. Не оттого, что случился провал — он его ждал и мысленно был готов. Он корил себя, что не заехал за Эльзой — ни сразу, ни потом. Не сообразил, подвело похмелье. «Николай привезет ее! — повторял он мысленно как заклинание. — Обязательно привезет! Немцы не знают, кого искать, а Эльза не вызывает подозрения!..» Крайнев докуривал третью сигарету, когда у дома остановилась знакомая бричка. Кучер (это был все тот же молчаливый помощник Николая) соскочил на дорогу и проворно открыл ворота. Бричка заехала во двор, кучер аккуратно прикрыл тяжелые створки. Из брички выпрыгнул Николай. Крайнев привстал, ожидая, что следом появится Эльза, но Николай вытащил из повозки мешок и, не оглядываясь, пошел в дом. Крайнев бессильно опустился на скамью…

Фон Лютцов вернулся к себе в прескверном настроении. Он ожидал, что разговор с Шойбером выйдет неприятным, но не предполагал, что настолько. Полковник сам попросил о встрече, Шойбер неожиданно легко согласился. Как понял позже фон Лютцов, начальник СД рассчитывал на полезный для сторон обмен информацией, но полковник заговорил о другом.

— Абверу не удалось найти русского шпиона, — сказал он хмуро. Полагаю, СД тоже. Я прав?

— Работаем, — неопределенно отозвался Шойбер.

— Заканчивается последний день предоставленного нам срока, — продолжил полковник, мысленно выругавшись. — Завтра докладывать о результатах.

— В нашем распоряжении полдня и целая ночь.

— Давайте откровенно, Шойбер! — сказал фон Лютцов. — Ни вы, ни мы с заданием не справились. За оставшееся время вы сломаете кости еще нескольким русским, но ничего не добьетесь. Если б у вас был результат или хотя бы надежда, вы не стали бы со мной разговаривать. У вас нет причин любить меня, у меня, сами знаете, после истории с Петровым к вам стойкая неприязнь. Но сегодня мы должны забыть о личных чувствах. Вполне возможно, после завтрашнего доклада мы будем сидеть в одном окопе на Восточном фронте. Мне этого не хочется, вам, думаю, тоже.

— Что предлагаете? — спросил Шойбер.

— Гаулейтеру нужен шпион, так дадим его! Мертвого. Еще лучше, если труп будет не один. В результате розыскных мероприятий был установлен адрес конспиративной квартиры, туда выехала группа задержания, но большевики не пожелали сдаваться. В ходе состоявшейся перестрелки фанатики-большевики погибли или покончили с собой — на ваш выбор. Я готов отойти в тень и все почести по случаю успешного розыска отдать СД.

— А также все неприятности, если история вскроется! — хмыкнул Шойбер.

— Я не заинтересован в раскрытии тайны, — сказал полковник. — Ваши люди тоже. Успешное выполнение задания предполагает награды, повышения в звании, отпуска… Все будут молчать!

— И настоящий шпион?

— То есть?

— Мы доложим, что шпион обезврежен, а тот продолжит работу. После чего нас ждет не фронт, а виселица. Или гильотина.

— Полагаете, шпион еще в N? Заблуждаетесь! Вы развернули в городе сеть передвижных пеленгаторов. Удалось засечь русский передатчик?

— Он не выходил в эфир.

— И не выйдет. После массовых арестов, учиненных на станции, о шпионе знает весь город. Мы имеем дело с умным и хитрым врагом, скорее всего, группой врагов. Она действовала профессионально и осторожно, поэтому мы ни о чем не догадывались. Нет, Шойбер, шпионов в N больше нет. Они давно на пути в Москву или пьют за свой успех где-нибудь укромном месте.

— Хотелось бы верить. Однако большевики упрямы и мало дорожат своими жизнями. Мы сделаем доклад, а передатчик обнаружится.

— Всегда можно сказать, что групп было две. Одну обезвредили, другая осталась.

— Это нас не спасет, — сказал Шойбер. — Назначат расследование, правда откроется… Благодарю вас за предложение, полковник, но вынужден его отклонить. Мне дорога моя жизнь, но я готов жертвовать ей ради рейха! Если гаулейтер решит: мое место в окопе, я пойду в окоп!

«Тупой ублюдок! — думал фон Лютцов дорогой. — Твое место действительно в окопе! Еще лучше — на русских проволочных заграждениях… Пока в СД заправляют такие идиоты, русские шпионы будут чувствовать себя в нашем тылу, как дома…» Обругав Шойбера, полковник стал думать о другом. Надо было решать, как спастись. Он уведомил Канариса о происшествии, но адмирал ему не поможет — утратил доверие Гитлера. Остаются родственники. В вермахте служат люди с фамилией фон Лютцов, некоторые занимают немаленькие должности. Надо позвонить каждому. Объяснить, что ловить русских шпионов среди рабочих железнодорожной станции — задача СД, а не абвера. Военная контрразведка обязана поставлять вермахту достоверные данные о противнике, фон Лютцов как раз этим занят. Из-за идиота Шойбера может сорваться широкомасштабная операция в тылу русских. Разумеется, родственники не обрадуются его просьбе, но все они солдаты и прекрасно понимают, как нужны вермахту разведданные. Пусть включат все свои связи… Полковник понимал, насколько шатки его надежды, но другого не оставалось. Настроение было соответствующим.

В приемной полковника ждал Крюгер. Он молча протянул полковнику листок. Это была радиограмма.

«На ваш запрос сообщаем, что интендантурррат Зонненфельд пропал без вести в период 22–23 сентября 1943 г. Он был откомандирован на склад армии за военным снаряжением, которое получил, но в часть не вернулся. Вместе с Зонненфельдом бесследно исчез водитель из русских вспомогательных частей. 24 сентября после нападения русских партизан на поселок Торфяной Завод в этом населенном пункте был обнаружен грузовик, на котором передвигался Зонненфельд. Грузовик оказался пуст, на полу кузова найдены следы крови, о судьбе интендантуррата и водителя местные жители ничего не знали. Предполагается, что оба стали жертвами бандитов. Соответствующее уведомление семье Зонненфельда направлено.

Командир дивизии…»

— Когда получена радиограмма? — спросил полковник.

— Час назад.

— Так что же ты!.. — полковник осекся, вспомнив, где он только что был. И о том, кто составлял запрос. — Всех офицеров ко мне! Немедленно!

Минуту спустя фон Лютцов отдавал распоряжения. Короткие, четкие, ясные. Группу захвата — на армейский склад. Арест, обыск, снятие показаний. Группу — к дому Зонненфельда. Арест, обыск, опрос соседей. Группу — в гостиницу. Арест, обыск, опрос персонала. Действовать быстро, но по возможности тихо. Послать на станцию за Петровым: возможно, он видел лже-Зонненфельда среди сотрудников НКВД. Приказания фон Лютцов отдавал автоматически: новость оглушила его. Обдумывать было некогда, требовалось действовать. Хорошо, что вышколенные подчиненные не задавали вопросов. Молча брали под козырек и уходили. На лестнице раздавался топот сапог, со двора доносился шум моторов. Когда последний грузовик уехал, полковник подошел к окну и некоторое время бездумно смотрел на пустынный двор. Способность мыслить вернулась не сразу.

Это было невероятно! Проникнуть в N под личиной убитого офицера! Нарушение всех правил разведки! У настоящего Зонненфельда в N могли оказаться друзья, знакомые, родственники, сослуживцы, которые мгновенно разоблачили бы обманщика. Русские действовали топорно и нагло, но у них получилось. Война — это большая неразбериха. Тысячи людей появляются в твоей жизни и через короткое время исчезают бесследно, случаются сотни невообразимых в мирной жизни ситуаций, событий, совпадений. Вермахт сумел использовать это в 1941 году, когда забросил в СССР полк «Бранденбург» — переодетых в русскую форму диверсантов. Они отменно поработали, внеся хаос в ряды отступающих русских. Причем максимальный вред большевикам нанес не столько сам «Бранденбург», сколько рожденная его появлением волна слухов: большевики нередко стреляли друг в друга, принимая своих за диверсантов. Но то, что отлично работает в диверсиях и саботаже, не применяется в разведке! Здесь надо тоньше и с умом. Фон Лютцов считал так до сегодняшнего дня.

Где русские нашли такого разведчика? Безупречно говорящего по-немецки, прекрасно чувствующего себя среди вражеских офицеров? С аристократической внешностью, умными глазами, располагающей к себе манерой разговаривать? Таких агентов готовят годами, когда они успели? Может, завербованный немец? Скорее всего. Какой-нибудь сынок немецкого коммуниста, сбежавшего в СССР после прихода к власти Гитлера. В тридцатые годы многие из этих перебежчиков были расстреляны большевиками или отправлены в лагеря. На человеке, прошедшем через лагерь или иные репрессии, пожизненно остается печать: он насторожен и угнетен. В Зонненфельде этого совсем не чувствуется. Наоборот. Внутренняя свобода и отчаянная дерзость — то, что русские называют бесшабашностью. Это привлекает людей: Зонненфельд быстро стал в N своим. Внутреннюю свободу и дерзость здесь приняли за аристократизм, а к аристократам, особенно не заносчивым, люди тянутся. Но какой актер! Так сыграть любовь! Возможно, и не играл. В Полякову немудрено влюбиться. Сама она без ума от Зонненфельда, это видно даже слепому. С появлением Зонненфельда Полякова расцвела. Ее будто покрыли яркими красками, подобно тому, как древние греки раскрашивали холодный мрамор статуй. Интересно, она знает, что любовник — русский шпион? Скорее всего, нет. Если Зонненфельд такой, как о нем думает фон Лютцов, он должен использовать любовницу втемную. Чем меньше людей знает о тайной миссии, тем меньше шансов провалиться. Удастся Зонненфельда арестовать? Поиск шпиона идет третий день, Шойбер по своему обыкновению работает шумно. Если Зонненфельд осторожен, то лег на дно или ушел. Если самонадеян, то остался. Шум, производимый людьми Шойбера, как раз показывает, что конкретных подозрений у врага нет. Внезапно фон Лютцов выругался. Крюгер! Он сам велел адъютанту прощупать Зонненфельда. Как Крюгер прощупал, догадаться нетрудно. Черт!

Полковник нажал кнопку звонка. Крюгер появился мгновенно, как будто ждал за дверью.

— Вы встречались с Зонненфельдом? — спросил фон Лютцов.

— Яволь! Как вы приказали!

— Удалось прощупать?

— Он слишком много пил…

«Все ясно! — подумал полковник. — И ты тоже. Если не хочешь отвечать на неприятные вопросы, нужно устроить попойку. Значит, Зонненфельд знает…»

Адъютант стоял у порога, ожидая продолжения разговора. «В случае неудачи вспомнит мои поучения, — подумал фон Лютцов. — Как я убеждал его, что Зонненфельд не может быть русским шпионом…»

— Пауль! — сказал полковник. — Если Зонненфельда удастся арестовать, вы станете обер-лейтенантом и перейдете на оперативную работу.

Адъютант вспыхнул и, щелкнув каблуками, вышел. «Пообещать можно что угодно, — угрюмо подумал фон Лютцов. — Зонненфельда в городе нет…»

Так оно и оказалось. Приезжающие одна за другой группы приносили плохие вести: интендантуррат скрылся в неизвестном направлении, ни на службе, ни дома, ни в гостинице его нет, обыск результатов не дал. Немного порадовала группа, направленная в гостиницу — Полякову удалось задержать. Вела она себя при аресте дерзко, ударила солдата и дорогой грозилась жаловаться фон Лютцову. Из чего полковник сделал вывод: ничего не знает. Он велел запереть женщину в камере внутренней тюрьмы — не до нее. В первую очередь следовало перекрыть шпиону выходы из города и организовать его розыск. Полковник сел звонить командиру корпуса фельджандармов, затем — Шойберу. О междоусобной войне между ними следовало забыть: СД располагала немалыми силами и могла реально помочь. В штаб-квартире абвера кипела работа: одни офицеры составляли словесный портрет Зонненфельда, вручали его курьерам, развозившим по постам вокруг N, другие увеличивали фотокарточку из личного дела интендантуррата — для тех же постовых и, если понадобится, для листовки с обещанием вознаграждения за поимку. Требовалось сделать сотни срочных и необходимых дел. До Поляковой очередь дошла только к вечеру.

— Что это значит, полковник? — сказала она, переступив порог его кабинета. — Почему меня схватили?

Говорила она с вызовом, но в этой дерзости проскальзывала нотка неуверенности.

— Где Зонненфельд?! — грубо спросил фон Лютцов.

— Не знаю! — сердито сказала она.

— Где может быть?

— На службе или дома.

— Когда видели его последний раз?

— Утром, перед тем, как пойти в гостиницу.

— О чем он говорил?

— Ни о чем. Спал пьяный. Мы были в гостях у вашего адъютанта.

«Это она ловко! — подумал полковник. — При случае и другим скажет».

— Где Зонненфельд может скрываться? У него есть в городе другая квартира? Кого из его знакомых вы знаете? — Полковник сыпал вопросами, не дожидаясь ответа — надо сбить ее с волны.

— Да в чем дело? — спросила она. — Мне объяснят, наконец?!

— Зонненфельд — русский шпион, — сказал фон Лютцов, подступая ближе. — Собственно говоря, он не Зонненфельд, это имя убитого бандитами настоящего интендантуррата. Если выяснится, что вы это знали, вас ждет виселица. — Полковник со злорадством увидел страх в ее глазах. — Так что в ваших интересах, фрау Полякова, рассказать нам и как можно скорее, где может прятаться русский.

— Не знаю! — сказала она с вызовом.

Если бы женщина сейчас расплакалась или упала в обморок, фон Лютцов ее опустил бы. Не сразу, конечно, продержав пару дней в тюрьме, но освободил бы. Ошибиться в жизни может каждый, тем более женщина, а хорошие управляющие на дороге не валяются. Однако ответ Поляковой ему не понравился.

— Увести! — велел он и повернулся к Петрову. Фон Лютцов специально позвал его на допрос. Полякова только по документам числилась немкой, во всем остальном ее можно считать русской. Опыт бывшего офицера НКВД мог пригодиться. — Ну? — спросил полковник.

— Она что-то скрывает! — сказал Петров.

«Как они с Зонненфельдом похожи! — невольно подумал фон Лютцов. — Одна фигура, овал лица, лоб… Одна из сотен случайностей, которых полно на войне. Только у Петрова глаза другого цвета и лицо не такое благородное. В нем нет аристократизма, он услужлив и дрожит за свою жизнь. Все-таки Зонненфельд — немец!»

— Я мог бы допросить ее! — сказал Петров, по-своему поняв молчание полковника. — Мне приходилось.

«Этот тоже хочет выслужиться! — подумал фон Лютцов. — Что даст допрос? Зонненфельд и его люди наверняка предусмотрели возможность ареста Поляковой, если они еще в городе, то женщина наверняка не знает, где».

— Нужен скорый результат, — сказал полковник. — Используйте свой опыт! Только не калечить! «Собственно, почему?» — удивился фон Лютцов своему распоряжению, но отменять не стал…

К полуночи стало ясно, что розыск результата не дает. Фон Лютцов вымотался настолько, что без сил сидел в кресле. В этот момент к нему ввалился Шойбер.

— Ваш Зонненфельд действительно шпион? — спросил он, подходя. — Или мои люди попусту прочесывают город?

Фон Лютцов подал ему радиограмму. Эсесовец пробежал ее глазами и бросил на стол.

— Я могу нарисовать таких десяток!

— Что вы хотите сказать?! — Полковник встал.

— У меня есть основания считать, что после того, как вы не получили моего согласия на подмену шпиона, начали свою игру. Отсюда все ориентировки, словесные портреты, фотографии… Все должны знать, что розыск идет. В то время как бедняга Зонненфельд лежит где-то с пулей в голове. Утром вы объявите, что русский шпион вами обнаружен, но застрелен при попытке оказать сопротивление.

— Как вы смеете!

— Не горячитесь, полковник, — сказал Шойбер. — Если это действительно так, я не возражаю!

Мгновение они пристально смотрели в глаза друг другу.

— Днем вы говорили другое, — сказал фон Лютцов.

— Тогда был полдень, а сейчас полночь, — сказал начальник СД. — Утром докладывать гаулейтеру. Отдохните, полковник, в вашем возрасте нельзя столько работать! Я уберу своих людей с улиц — они, хоть и моложе, но тоже устали…

«А ведь он прав! — подумал фон Лютцов после ухода эсесовца. — Этот Шойбер не такой тупица, как я думал. Впрочем, когда речь заходит о жизни, многие начинают соображать…»

Глава 15

— Я запрещаю! — сказал Николай.

— Плевать! — сказал Крайнев.

— Я руковожу операцией!

— Плевать!

— У меня есть прямое указание Судоплатова…

— Плевал я на Судоплатова, Абакумова, Берию и всех кровавых палачей во главе с их рябым вождем! Что, достанешь пистолет? Только попробуй! Размажу по стенке, прежде чем дернешься — меня этому учили. Понял?..

— Виктор Иванович! — тихо сказал Николай. — Это ваше настоящее имя?

Крайнев осекся.

— Вы не Петров, — продолжил Николай. — Я лично знал капитана госбезопасности и, по правде говоря, никогда ему не доверял. Слишком скользкий. Похожее мнение было у Судоплатова, поэтому руководить операцией направили меня: имелось предположение, что мы столкнулись с хорошо организованной провокацией немцев. По прибытии в бригаду я поговорил с Ильиным, он рассказал, кто вы на самом деле. Признаюсь, я не поверил. Но после тесного знакомства с вами сомнения отпали.

— Судоплатов знает? — спросил Крайнев.

— Я не докладывал.

— Почему?

— При таких обстоятельствах он не дал бы согласия на продолжение операции. Из Москвы многое видится иначе. Я взял ответственность на себя и нисколько не жалею.

— Что с вами будет, если в Москве узнают?

— Об этом лучше не думать.

— Меня в самом деле зовут Виктор Иванович, — сказал Крайнев. — А вас?

— Николай Алексеевич Октябрьский, подполковник госбезопасности.

— Не похожи на офицера госбезопасности.

— Чем?

— Манерами.

— Я служил в иностранном отделе. Там все были такие. Дворяне, потомственные интеллигенты, два-три языка в совершенстве.

Крайнев смотрел недоверчиво.

— Я говорю по-немецки, знаю французский и английский. С испанским хуже, но объясниться могу.

— Где учили языки? — спросил Крайнев по-английски.

— В НКВД, — ответил Николай на английском. — Тогда оно называлось ОГПУ. Я в органах с шестнадцати лет.

— Это как? — Крайнев перешел на русский.

— В гражданскую потерял родителей, беспризорничал, а партия поручила ВЧК — ОГПУ увести детей с улиц. Попал в школу. Там заметили, что я знаю больше других, обладаю хорошей памятью, имею способности к языкам. Иностранный отдел взял шефство, а потом и вовсе забрал к себе. Мне повезло с учителями.

— Почему вы знали больше других?

— До революции окончил три класса гимназии.

Крайнев смотрел недоверчиво.

— Мое лицо, понимаю, — усмехнулся Николай. — Моя мама — бурятка, отец — русский. Потомственный дворянин, Алексей Матвеевич Спешнев. Этнограф, еще в прошлом веке приехал в Иркутскую губернию изучать верования и обычаи диких народов, так их тогда называли. В одной из деревень увидел мою мать, ей было всего четырнадцать. Влюбился, выкупил у родителей, научил читать и писать, окрестил, а когда минуло шестнадцать, женился. Моя мама была очень красивой. Отец преподавал, она вела хозяйство, жили не бедно. Пока не случилась революция. Их убили, когда грабили дом, меня не тронули по малолетству.

— Почему вы Октябрьский?

— Беспризорникам давали революционные фамилии.

— Вы же знаете свою.

— Я помнил, что сделали с моими родителями.

— И пошли служить большевикам?

— История России полна смут и кровавых расправ. Эпоха Ивана Грозного, эпоха Петра… Власть — это всегда кровь. Можно стать на другую сторону, но это означает предать людей, которые меня учили, воспитывали, делились последним куском. Они верили в светлое будущее.

— Как вам удалось уцелеть? — спросил Крайнев. — В тридцатые?

— Лицо помогло. Меня готовили для заграничной работы, но с таким лицом нельзя выдать себя ни за немца, ни за француза, ни за бельгийца… Даже в Испанию не пустили. Я очень переживал, но потом тех, кто побывал за границей, стали забирать… Какое обвинение мне могли предъявить? Из беспризорников, происхождение рабоче-крестьянское, в революции не участвовал, в партию вступил, когда в ней не осталось троцкистов. Разумеется, статью нашли бы, но никто из арестованных меня не оговорил. Отдел разгромили, меня перевели в хозяйственную службу. Когда началась война, попросился к Судоплатову. Он взял: большие потери, нехватка оперативников, тем более с хорошим немецким. Я работал в школе, где преподавал Петров, поэтому меня послали разобраться, когда пришла весть, что он жив.

— У вас получались вкусные пирожные.

— В иностранном отделе учили и не такому. Одно из прикрытий. Я умею шить, могу работать аптекарем и бакалейщиком. Я вас очень прошу, Виктор Иванович, никуда не ходить. Улицы полны патрулей, проверяют каждого, а ваши приметы и, возможно, фотографии есть у каждого солдата. Погибнете понапрасну!

— Мы и так погибнем! Рано или поздно немцы доберутся сюда.

— Днем я отослал одного их своих помощников на маяк. Там запасная рация. Свою я включил на прием и час назад поймал передачу: он добрался и передал сообщение в Москву. На рассвете прилетят бомбардировщики. Вы не зря разведывали цели. Здесь начнется такое, что немцам будет не до нас.

— Значит, у нас есть ночь.

— Виктор Иванович!

— Слушайте, подполковник Октябрьский! Я не самоубийца. У меня есть план…

Помощник Николая (его звали Иван), вернулся во втором часу.

— Патрули ушли! — сказал он радостно. — Улицы свободны!

— Уверен? — спросил Николай.

— Специально прошелся! — обиделся Иван. — До самого центра!

— Идем! — встал Крайнев.

За ворота они вышли вчетвером. Иван с Николаем переоделись в немецкую форму, все вооружились — сторонний наблюдатель, случись ему выглянуть в окно, увидел бы немецкий патруль, шагающий по пустынной улице. Бричку решили оставить — патрули на повозках не ездят, к тому же бричка слишком заметна. К нужному дому они добрались без приключений. Никто не встретился на пути, хотя на одной из улиц в отдалении мелькнул патруль — пересек им путь и скрылся, не заинтересовавшись процессией. Крайнев в который раз похвалил себя за предусмотрительность: несколько комплектов немецкой формы он утащил со склада по поддельному документу и спрятал на конспиративной квартире еще в феврале. Не всегда маниакальная настороженность бесплодна…

Крайнев отворил знакомую калитку, но, подойдя к крыльцу, пропустил вперед Николая. Сам стал в стороне. Рядом затаились Седых и Иван. Николай постучал в дверь — без эффекта. Подполковник стал бухать в нее кулаком. Прошло несколько минут. Крайнев уже начал холодеть от испуга — неужели никого? — как в доме вспыхнул свет и послышались шаги.

— Кто? — спросил сонный женский голос.

— Господина лейтенанта вызывает господин полковник! — выпалил по-немецки Николай. — Срочно!

— Сейчас! — сказала женщина по-русски и ушла. В доме послышались голоса, недовольное бормотание, шаги. Лязгнул засов и на крыльце появился заспанный Крюгер. Вопрос задать он не успел. Крайнев в один прыжок взлетел на крыльцо и воткнул дуло «люгера» в переносицу лейтенанта.

— Скажешь слово — стреляю!

В свете выглянувшей из-за облаков луны Крайнев увидел, как побелели глаза лейтенанта.

— Я не шучу! — предупредил на всякий случай.

Николай тем временем расстегнул кобуру на поясе Крюгера, забрал пистолет.

— В дом! — приказал Крайнев. — Ни одного лишнего движения, если хочешь жить!

Пятясь, Крюгер вошел в дом, за ним, не опуская пистолет, шел Крайнев, следом в открытую дверь скользнули остальные. Женщина, увидев немцев с оружием, испуганно ойкнула. Седых деловито запихнул ей в рот полотенце, скрутил руки и отнес за ширму. Затем сел на табурет — так, чтоб видеть пленницу и обстановку в доме. Карабин он поставил между колен. Тем временем Крайнев усадил лейтенанта на стул, сам устроился напротив. Пистолет он опустил, но в кобуру прятать не стал. Николай пристроился сбоку, а Иван застыл у дверей, преграждая путь.

— Расслабься, Пауль! — сказал Крайнев, ощутив прилив веселой злости. — Что окаменел? Мы в гости! Шнапс остался?

— А? — очумело спросил Крюгер, и лицо его порозовело. — В шкафу есть бутылка!

— Нет, лучше в другой раз! — сказал Крайнев. — От твоего шнапса болит голова. Поговорим без выпивки!

— Что вы хотите? — спросил Крюгер, настороженно оглядывая незваных гостей. — Почему на вас форма СС?

— Фасон больше нравится! — сказал Крайнев.

— Вы знаете, что вас ищут?

— Догадываемся! — усмехнулся Крайнев.

— Вам лучше сдаться! — сказал Крюгер. — Я позвоню полковнику, он обеспечит охрану. Абвер — это не СД, вам гарантировано гуманное обращение и хорошие условия содержания.

— Что ты говоришь! — всплеснул руками Крайнев. — Всю жизнь мечтал! Брось валять дурака, Пауль! Ты не понял, зачем мы пришли?

— Я ничего не скажу! — насупился Крюгер.

Крайнев поднял пистолет. Крюгер побледнел, но смотрел вызывающе. Крайнев опустил оружие.

— Саша! — сказал он Седых. — Кляп ему в рот, руки свяжи!

Седых закинул карабин за спину и сноровисто исполнил приказание. Крайнев дал ему знак не отходить.

— Это мой друг Эдигей! — сказал он немцу, указывая на Николая. — Он монгол, из диких степей. У его народа есть обычай: отважный воин съедает яйца врага, чтоб перенять мужскую силу. Сырыми. По правилам, яйца вырезают у живого врага, чтобы тот все видел и мучился. Эдигей давно просил меня предоставить ему возможность полакомиться. Он хороший солдат, я не могу отказать.

Николай достал нож и хищно улыбнулся, показав мелкие острые зубы. Крюгер побледнел.

— Саша! Сними с него штаны!

Крюгер замычал и стал извиваться, но Седых намертво прижал его к себе левой рукой. Правой расстегнул пояс лейтенанта, затем пуговицы на штанах, стащил их вместе с кальсонами до колен. Усадил лейтенанта на стул и крепко ухватил за плечи. Николай медленно двинулся к пленнику, Крюгер следил за ним глазами полными ужаса. Когда Николай наклонился, Крюгер замычал и задергался. Крайнев привстал и выдернул кляп.

— Зонненфельд! — завопил Крюгер. — Вы же цивилизованный человек! Уберите этого дикаря!

— Вы будете сотрудничать?

— Вы гарантируете мне жизнь?

— И жизнь, и гуманное обращение.

— Я согласен!

Крайнев сделал знак. Николай спрятал нож и с видимой неохотой вернулся на место. Крайнев достал из бокового кармана мундира сложенный вдвое лист бумаги и карандаш.

— Пиши! Я, лейтенант абвера Пауль Крюгер, добровольно даю согласие сотрудничать с органами НКГБ Советского Союза. Дата и подпись.

— Это обязательно? — спросил Крюгер, кусая губу.

Николай угрожающе привстал. Крайнев кивнул Седых. Саша развязал руки лейтенанту. Крюгер схватил бумагу и быстро написал требуемое. Крайнев взял листок, внимательно прочитал и спрятал в карман.

— Можно мне одеться? — робко спросил Крюгер.

Крайнев кивнул. Опасливо косясь на Николая, лейтенант торопливо натянул штаны, застегнул пуговицы и сел.

— Где Эльза? — спросил Крайнев.

— Во внутренней тюрьме абвера.

— Жива?

— Да.

— Сколько часовых охраняет тюрьму?

— Двое. Один снаружи, второй внутри самой тюрьмы.

— Почему так мало?

— Кроме Поляковой в тюрьме никого нет. К тому же рядом комендатура, где своя охрана.

— Как часто меняются часовые?

— Через два часа. В полночь, два часа, четыре и шесть. Зонненфельд! — вдруг воскликнул Крюгер. — Вы собираетесь напасть на тюрьму? Это самоубийство!

— Если стрелять. Но мы постараемся тихо.

— У вас не получится.

— Разве? Нам поможет адъютант фон Лютцова!

Крюгер хватил ртом воздух.

— Я? Я никогда…

— Вот это, — сказал Крайнев, хлопая себя по карману. — Ваш приговор, Пауль. Представьте, что придется пережить, если документ попадет в руки СД. Легкой смерти не получится. Это раз. Ваших близких родственников отправят в лагерь, где они, скорее всего, погибнут. Это два. Если же вы сделаете так, как нужно нам, не только уцелеете. Обещаю, что мы сохраним тайну до конца войны и после нее. Сколько вам лет, Пауль?

— Двадцать.

— Впереди целая жизнь. Когда Германия капитулирует, в ней останется мало мужчин. Вы служите в абвере, в отличие от СД это не преступная организация. Преследований со стороны победителей не будет. Перед вами откроются сотни дорог, недоступных ранее. Ну?

— Можно мне выпить? — попросил Крюгер.

Крайнев взял из буфета бутылку шнапса, налил полный стакан. Крюгер осушил его до дна и только сморщился, вдохнув воздух.

— Молодцом! — одобрил Крайнев. — Решения надо принимать быстро и правильно. — Он посмотрел на часы. — Без пяти три. Пока дойдем, времени останется мало. Подождем смены часовых. А пока, Пауль, вы нам кое-что расскажете.

— О чем?

— О «Валгалле», к примеру.

— Вы знаете?! — воскликнул Крюгер, бледнея.

Крайнев пожал плечами. Он сам не знал, почему вспомнил «Валгаллу». Разговор с Гаркавиным, загадочный приказ бригаде Саломатина… Если б Крюгер изобразил недоумение, Крайнев не стал бы настаивать.

— Можно мне закурить? — попросил Крюгер.

Крайнев достал сигареты и зажигалку. Щелкнув кнопкой, поднес лейтенанту огонек, зажигалку оставил на столе. Никто не обратил на это внимания. Крюгер, выпустив дым, стал рассказывать. Крайнев заметил, как с первых его слов подобрался Николай. Внезапно он выхватил крошечный блокнот и стал торопливо набрасывать на маленьких листках стенографические значки.

— Монгол понимает по-немецки? — удивился Крюгер.

— А так же по-английски, по-французски и по-испански, — сказал Крайнев. — Не отвлекайтесь, Пауль! Знание иностранных языков не заглушает в человеке инстинкты. Вкус ваших яиц будоражит мозг моего друга. Продолжайте!..

Абвер занимал здание управления милиции N. (СД, как более влиятельная и многочисленная структура, оккупировала выстроенный накануне войны четырехэтажный помпезный особняк НКВД.) Кирпичное двухэтажное здание бывшей милиции имело обширный двор, обнесенный высоким забором, внутреннюю тюрьму (перестроенный каретный сарай), гостевой флигель. Во дворе стояли грузовики и «Хорьх» фон Лютцова. Часовой ходил у ворот и беспечно курил. Караульная служба абвера, судя по всему, не блистала строгой дисциплиной. Крайнев подумал, что часового не случайно выставили снаружи; во дворе солдат наверняка забрался бы в кабину и благополучно уснул.

Они стояли в тени здания напротив абвера и совещались. Это не заняло много времени. К часовому, ясное дело, надо идти вдвоем — большое количество людей охранника насторожит. Может случиться шум. Пойдут Крюгер и Крайнев. Монгольское лицо Николая вызовет подозрения, а Седых с Иваном не говорят по-немецки. К тому же вид у них самый славянский. Крайнев приводил эти аргументы, страстно желая, чтобы ему возразили: он не хотел делать, что предстояло. Однако все согласно кивнули. Только Николай коснулся плеча Крайнева и отвел его в сторону.

— Виктор Иванович! — сказал он горячим шепотом. — Я могу вас переубедить?

— Уже обсуждали! — сказал Крайнев.

— Ситуация была иной. Мы получили ценнейшую информацию. Она стоит дорого, много больше, чем жизнь одной женщины, чем моя и ваша жизни вместе взятые. Мы не имеем права рисковать. Только вы и я говорим по-немецки и являемся носителями тайны. Если оба погибнем…

— Мы ничего б не узнали, не пойди мы к Крюгеру! — сказал Крайнев. — Помнится, кто-то возражал. Теперь о носителях. У меня в кармане зажигалка. Это миниатюрный диктофон. Ильин знает, как им пользоваться. Если со мной что случится, доставьте зажигалку ему. И, вообще, если против, забирайте своего Ивана и катитесь! Без вас справимся!..

— О чем вы говорили? — подозрительно спросил Крюгер, когда Крайнев вернулся.

— Не о вас! — буркнул Крайнев и надвинул фуражку козырьком на глаза. — Успокойтесь, Пауль! Ваши яйца послужат Германии! Форвертс!..

Часовой заметил их сразу: площадь освещала мощная лампочка на столбе. Солдат насторожился, даже потащил винтовку с плеча. Но затем успокоился — узнал адъютанта. Когда Крайнев с Крюгером подошли ближе, часовой вытянулся. Это был молоденький солдатик лет восемнадцати, он тянулся перед офицерами в искреннем рвении. Крайневу на мгновение стало плохо от вида юного лица, но он заставил себя вспомнить об Эльзе.

— Все спокойно? — спросил часового Крюгер.

— Яволь, герр лейтенант! — отрапортовал солдат.

Адъютант сделал шаг в сторону. Крайнев ударил без размаха, молниеносным движением от бедра — как учили. Обоюдоострый эсесовский кинжал, подаренный Соломатиным на Рождество 1942 года, как бумагу разрезал шинель и мундир солдата, разрубил ребро и развалил сердце. Часовой охнул и упал на колени. Крайневу показалось, что он ощутил, как задрожал клинок, попав в сердечную мышцу. Он придержал карабин, чтоб не звякнул о мостовую. Затем выдернул кинжал и вытер лезвие о шинель убитого. Когда выпрямился, то увидел в глазах Крюгера ужас.

— Отпирайте ворота, Пауль! — сказал Крайнев хрипло. — У нас мало времени.

Руки Крюгера тряслись, Крайнев отобрал ключи и сам открыл замок. Седых затащил труп во двор и бросил в тени забора. Иван взял карабин убитого и занял его место на улице.

— Сумеете завести? — Крайнев указал на грузовик.

— Разумеется! — сказал Николай.

— Тогда займитесь.

— Работающий мотор привлечет внимание!

— Зато заглушит выстрелы. Идем! — Крайнев подтолкнул Крюгера и достал из кармана взведенный «люгер». Ни за что в жизни он больше не ударит человека ножом…

Часовой внутренней тюрьмы, привлеченный звуком мотора, сам выглянул за дверь. Увидев Крюгера, он успокоился. Крайнев выстрелил от бедра, часовой упал ничком. Звук негромкого пистолетного выстрела потонул в тарахтении двигателя. Крайнев перешагнул труп и вошел внутрь. Связка ключей висела рядом с оборудованным постом часового, он снял ее и кивнул Крюгеру. Они шли по коридору, открывая дверь за дверью — Эльзы нигде не было. Крайнев чувствовал как нечто черное, страшное и дикое поднимается из глубин души. Крюгер это ощущал и старался держаться в отдалении. Он бы совсем убежал, но следом шагал Седых — молчаливый и страшный, как возмездие.

…Эльза оказалась за последней дверью. Крайнев узнал знакомую фигуру, завернутую в одеяло, и побежал к ней. В камере горел яркий свет, его, видимо, не отключали на ночь. Крайнев отдернул одеяло и отшатнулся. Лица у Эльзы не было — сплошной синяк и кровоподтеки. Он осторожно коснулся ее лба — он был влажным и горячим. Эльза застонала и открыла глаза.

— Я знала, что ты придешь! — сказала тихо. — А он говорил, что ты меня бросил, — она слегка шепелявила. Крайнев понял, что у нее не хватает зубов — выбили.

— Кто это сделал? — спросил, еле сдерживаясь.

— Его фамилия Петров. Сказал, что бывший капитан госбезопасности. Хвастался, что заставит меня говорить. Только я ничего не сказала! Он бил меня сапогами в живот и у меня случился выкидыш. — Эльза заплакала.

— Тихо, девочка! — сказал Крайнев, поднимая ее с жесткого топчана. — Я здесь и больше никому тебя не отдам!

Ее платье было липким от крови. Стиснув зубы, Крайнев отнес Эльзу к грузовику. Седых тащил следом тюфяк и одеяло. Крюгер прятался за его спиной. Седых забросил вещи в кузов, заскочил сам и бережно принял у Крайнева легкое тело.

— Я присмотрю за ней! — сказал тихо. — Не переживайте, товарищ майор, будет жить! Синяки сойдут, зубы вставим, будет краше прежнего! Не такое бывало.

— Где Петров? — спросил Крайнев, повернувшись к Крюгеру.

— Там! — лейтенант указал на флигель.

— Идем!

Они подошли к флигелю, Крюгер, подчиняясь жесту Крайнева, постучал в дверь. В окне флигеля сразу вспыхнул свет — видимо, шум мотора разбудил Петрова. Послышались шаги.

— Кто? — спросили из-за двери.

— Крюгер, адъютант фон Лютцова! — сказал лейтенант. — Господин полковник требует вас к себе.

Заскрипел отпираемый засов. Крайнев отодвинул Крюгера и стал перед дверью. Когда та отворилась, ударил сразу.

Его противник оказался хорошо тренированным: упал на бок, перекатился и молниеносно вскочил на ноги. К тому же он был бос и без мундира. Но Крайнева вела ярость. Он отбил стремительный хук слева и ударил сам. Петров упал, встать ему Крайнев уже не позволил. Изо всех сил пинал юркое, жилистое тело и сумел-таки угодить в живот. Под сапогом треснули ребра, Петров охнул и вытянулся. Крайнев отступил и достал «люгер». Петров оперся руками об пол и сел.

— Кто вы такой? — спросил по-немецки сдавленным от боли голосом. — Почему бьете меня? Я агент абвера, гауптман.

— Больше не выслужил? — спросил Крайнев по-русски. — Не оценили немцы?

В глазах Петрова мелькнул ужас.

— Вы интендантуррат Зонненфельд?

— Я! — сказал Крайнев, поднимая пистолет.

— Погодите! — Петров поднял руку, как будто та могла защитить от пули. — Я могу быть полезен! Я работал инструктором в школе абвера «Валгалла».

— Я знаю про «Валгаллу», — сказал Крайнев.

— Я помню всех агентов в лицо! Помогу их разоблачить!

— Покупаешь жизнь? — спросил Крайнев. — Как когда-то купил у немцев? Продал наших, теперь решил переиграть? Умереть за Родину было слабо? Мальчики, преданные тобой, стреляли, пока были патроны, последнюю пулю оставили себе. Твоя жена отправилась на фронт, чтоб быть ближе к мужу, и погибла…

— Деревенская дурочка! Я ее не заставлял! Послушайте, Зонненфельд, вы же профессионал и понимаете: Родине будет больше пользы от меня живого, чем мертвого.

— Это правда! — сказал Крайнев. — Ради пользы дела тебе могут сохранить жизнь. Но я этого не хочу.

Немыслимым для Крайнева движением Петров вскочил на ноги и прыгнул к постели. Он успел сунуть руку под подушку, когда Крайнев выстрелил. Пуля вошла точно в затылок и вышла над переносицей, разворотив пол-лица. Кровавые брызги испятнали постельное белье. Петров боком рухнул на пол, все еще сжимая в руке рукоять «люгера». Крайнев повернулся и вышел во двор. Крюгер стоял у двери, в глазах его плескался страх.

— Иди домой! — сказал Крайнев. — И забудь, что здесь видел. А вот о данном тобой обязательстве помни! Придет время, к тебе подойдут и покажут эту бумагу…

Он не заметил, как исчез адъютант. Грузовик выехал за ворота, Иван вскочил в кузов. Крайнев аккуратно запер замок на воротах и швырнул ключи через забор. После чего забрался в кабину.

— Везучий ты, майор! — сказал Николай, выруливая в переулок. — Хотел бы с тобой дальше служить.

— Эльзу надо показать врачу, — сказал Крайнев. — Платье мокрое от крови. Выкидыш был.

— Сейчас заедем на конспиративную квартиру и посмотрю, — сказал Николай. — Медикаменты есть! — Он кивнул на железный ящик с красным крестом в углу кабины и пояснил: — Меня учили…

— Самолеты прилетят?

— Уже летят! — сказал Николай, бросив взгляд на светящиеся стрелки часов. — Погода хорошая, рассветает вовремя.

— Как это случилось? — спросил фон Лютцов.

— Пришедшая к шести смена не обнаружила часового, — сказал адъютант. — Как положено по инструкции, подняли тревогу…

Полковник потер заспанное, измученное лицо и еще раз обвел взглядом комнату флигеля. На мгновение задержал взор на трупе Петрова и отвернулся.

— Трудно воевать с людьми, чьи действия не поддаются логике, — сказал он. — Разоблаченный шпион, которого все ищут, вместо того чтобы сбежать или лечь на дно, нагло штурмует тюрьму, освобождая сообщника, убивает предателя, после чего скрывается на угнанном автомобиле. Далеко он уедет?

— Посты вокруг города предупреждены! — доложил Крюгер. — Никто не видел грузовика с нашими номерами на выездах. Патрули прочесывают город!

«Неплохо держится! — подумал полковник, глянув на адъютанта. — Испугался, но старается не показать. Я недооценил мальчишку. У него есть чутье — первым заподозрил Зонненфельда. Только русского не поймать! Он действует парадоксально и всегда на шаг впереди. Шойбер прав, пора готовить замену. Зонненфельд, надо отдать ему должное, в этом нам помог».

— Вы умеете шить, Пауль? — спросил фон Лютцов.

— Когда был курсантом, учили, — ответил удивленный адъютант.

— Раздобудьте петлицы и погоны интендантуррата и пришейте их сюда! — полковник указал на мундир убитого Петрова. — Затем оденьте труп, как положено. Этой ночью разыскиваемый нами шпион напал на тюрьму абвера с намерением освободить сообщницу. Поначалу ему это удалось: он убил двух часовых и вывел женщину. Однако в здании оказался мой адъютант, который из-за служебного рвения задержался далеко за полночь. Он услышал шум и вышел во двор. Застигнутый врасплох русский шпион, он же интендантуррат Зонненфельд, начал отстреливаться, и был убит лейтенантом Крюгером.

— А женщина? — спросил адъютант.

«Соображает!» — усмехнулся фон Лютцов.

— Скажите, Пауль! — сказал он. — Вы очень привязаны к своей русской?

Крюгер не ответил.

— Насколько я успел заметить, она похожа на фрау Полякову: волосы, фигура, глаза. Полагаю это не случайно. Ростом ваша пассия будет пониже, но, когда человек лежит, это незаметно. Найдете в гардеробе Поляковой платье, в котором ее часто видели…

Адъютант молчал. «Самый лучший выход! — лихорадочно думал он. — Вера может проболтаться. Когда я развязал ее, она была в обмороке от страха. Потом стала сыпать вопросами…»

— Вы хотите стать обер-лейтенантом?! — раздраженно спросил фон Лютцов.

— Яволь, герр полковник! — вытянулся Крюгер.

— Тогда действуйте! Учитесь у русского: выстрел в затылок, и человека родная мать не узнает. О Петрове забудьте! У абвера никогда не было такого агента. Я лично уничтожу его дело. Если пройдет удачно, обещаю похлопотать о награде.

Адъютант щелкнул каблуками. Полковник вышел во двор. Светало. Фон Лютцов достал сигарету, закурил.

«Как он рассчитывает выбраться из города? — размышлял полковник. — Русский еще в N, это бесспорно. Люди Шойбера и фельджандармерия прочесывают город, день-два и беглецов найдут. Если доложу о мертвом интендантуррате, а затем объявится живой… Случится скандал и неприятные последствия. Однако не доложить нельзя. Надо посоветоваться с Шойбером…»

Отдаленный тягучий гул вплелся в шум двора. Полковник недоуменно прислушался, затем взглянул на небо.

— Доннер веттер!

Фон Лютцов швырнул окурок на землю и побежал ко входу в бомбоубежище.

— Алярм! Алярм![7] — раздавалось за спиной.

«Следовало догадаться! — подумал фон Лютцов, занимая место под бетонными сводами подвала, расширенного и укрепленного немецкими саперами. — Бомбардировщики расчистили шпиону путь в N, теперь расчищают дорогу обратно. Шпион может погибнуть под своими же бомбами, но русских такие соображения не останавливают. Если Зонненфельда разнесет в клочья — даже лучше. Не буду спешить с докладом…»

Земля над головой содрогнулась. Взрыв ударил неподалеку, затем второй, третий… Бетонный свод над головами немцев вздрагивал и осыпал их пылью и крошкой. Полковник перестал думать…

«Ил-4» под управлением старшего лейтенанта Попова вышел из пике и устремился на восток. Освободившись от бомб, самолет летел быстро, как будто тоже спешил домой. Попов по привычке прижимал машину к земле — так безопаснее. Истребители, вылетающие на перехват бомбардировщиков, ищут врага в небе. Не каждый догадается взглянуть вниз, да и заметить самолет над пестрой мозаикой земли сложно.

Попов вел «Ил-4» над дорогой — хороший ориентир, не заблудишься. Дорога была прямой и просматривалась издалека. Поэтому Попов своевременно заметил грузовик, кативший от города. Старший лейтенант привычно бросил взгляд на приборную доску — топлива оставалось в обрез. Обогнать и лечь на боевой разворот не получится. Попов сделал небольшую горку, затем опустил нос самолета. Когда крытый кузов грузовика оказался в прицеле, нажал гашетку. Он видел, как пули стегнули по брезенту, вырывая из него куски, в следующий миг грузовик скрылся из вида. Попов подумал и решил не докладывать об уничтожении цели. Во-первых, наверняка не уничтожил. Во-вторых, грузовик мог оказаться порожним; прострелить брезент — невелика доблесть. Старший лейтенант забыл о происшествии, как забывал о десятках других.

Атакованный «илом» грузовик вильнул и остановился на обочине. Крайнев стащил с руля окровавленное тело Николая и откинул на сиденье. Безжизненно застывшие, черные глаза подполковника равнодушно смотрели на него. Крайнев выскочил из кабины и подбежал к заднему борту.

— Все целы?

— Целы, товарищ майор! — послышался голос Седых. — Мы, как самолет увидали, сразу на пол легли. Летчик не знает, что здесь свои. Щепками обдало — только и всего.

— Николая убили! — сказал Крайнев.

— Ах ты!.. — раздалось из кузова, и Седых спрыгнул на дорогу.

— Перетащим в кузов! — сказал Крайнев. — Ты сядешь за руль. Офицер за рулем — это подозрительно.

— Слушаюсь!

Вдвоем они вытащили тело подполковника из кабины. Иван помог поднять его в кузов. Снял с себя шинель, положил под голову Октябрьского и накрыл лицо полой. Иван ничего не сказал, но глаза у него влажно блестели. Седых сел руль, Крайнев пристроился рядом, и грузовик покатил по дороге.

— Через два километра сворачиваем на проселок! — сказал Крайнев.

— Помню! — отозвался Седых.

— Как Эльза? — спросил Крайнев.

— Спит. Как дал ей товарищ подполковник таблетку, так и заснула. Лоб не горячий. Не переживайте, товарищ майор, к обеду будем в бригаде, а там врач…

Крайнев кивнул и достал сигареты. Смертельно хотелось спать…

Глава 16

Сталин слушал доклад молча. Не перебивал, не задавал вопросов, молча вертел в пальцах пустую трубку, которую то клал на зеленое сукно стола, то снова брал в руки. Было в этом молчании нечто зловещее, что заставляло присутствующих внутренне ежиться. Василевский, Абакумов, Пономаренко — все они сидели, опустив головы. Судоплатов докладывал стоя. Сталин не предложил ему сесть, как обычно, и в этом тоже просматривалось нерасположение Верховного. Начальник 4-го управления НКВД СССР смотрел на вождя сверху вниз. Он видел склоненную седую голову и сухие кисти, торчавшие из обшлагов френча. Левая кисть была заметно суше правой.

Судоплатов закончил и умолк. Сталин молча дал ему знак сесть. Сам встал, прошел к письменному столу. Молча стал набивать трубку табаком из разорванной папиросы «Герцеговина Флор». Это привычное занятие позволяло ему все обдумать, прежде чем говорить. Решение вождя должно быть безошибочным и мудрым, каждое слово — выверенным. Сталин зажег спичку, раскурил трубку и вернулся к столу для приглашенных.

— Итак, — сказал он, пыхнув дымом, — подытожим. Абверу удалось втайне от нашей разведки создать школу, подготовившую шестьдесят девять профессиональных шпионов. Это тридцать три разведывательные группы. Я правильно понимаю, товарищ Судоплатов!

— Так точно! — вскочил генерал.

— Сидите! — Сталин сделал жест трубкой, как будто придавливал офицера чубуком. Судоплатов подчинился. — Тридцать три группы! — повторил Верховный. Цифра напомнила ему семинарскую юность. — В то время как для срыва летнего наступления в Белоруссии достаточно одной. Если верить вашему докладу, Павел Анатольевич, группы готовы, возможно, немцы начали их заброску. Так?

— Так точно!

Генерал снова вскочил, но Сталин усадил его тем же жестом.

— Информация достоверная?

— Ручаюсь, товарищ Сталин!

— Что собой представляет Петров?

— Воюет с первого дня войны. В 1941 был ранен, попал в окружение, но пробиваться к линии фронта не стал, а создал в Городском районе партизанский отряд. В марте 1942 года отряд полностью очистил от немцев Город и район, которые оставались свободными от оккупантов до прихода Красной Армии.

— Помню! — сказал Сталин. — Отрядом командовал старший лейтенант Саломатин, а создал некто Брагин. Так, Пантелеймон Кондратьевич?

— Так точно! — сказал Пономаренко, в который раз поражаясь нечеловеческой памятливости вождя.

— Нам тогда доложили, что под фамилией Брагина скрывается другой человек.

— Это был капитан государственной безопасности Петров! — сказал Судоплатов. — После того как отряд Саломатина получил указание Центрального штаба партизанского движения перебазироваться в другой район, Петров оставил отряд, где его пребывание не диктовалось необходимостью, сумел перейти линию фронта и добраться до Москвы. Благополучно прошел проверку и служил инструктором в спецшколе диверсантов. Подал несколько рапортов с просьбой направить на фронт. По всем получил отказ. После чего самовольно сел в самолет с очередной группой и выбросился в тылу немцев.

— Опытные специалисты рвутся воевать, а мы держим их в тылу, — сказал Сталин. — Сами же за линию фронта отправляем неумех, которые сразу проваливаются. Отправь мы Петрова годом раньше, возможно, узнали бы о «Валгалле» своевременно.

Судоплатов и Абакумов подняли опущенные головы. Сталин сказал «мы». Это означало, что вину за несвоевременную заброску Петрова он не возлагает на кого-то конкретно.

— Почему ваши люди ничего не знали? — Сталин посмотрел на Пономаренко.

— В N действовало комсомольское подполье, но в 1942 году его разгромили, — сказал начальник Центрального штаба партизанского движения. — Дети, вчерашние школьники, никакого понятия о конспирации.

— Почему не послали в помощь опытных разведчиков?

— Посылали, товарищ Сталин! — сказал Судоплатов. — Две группы. Обе погибли. В N чрезвычайно сильны СД и абвер, что не удивительно, если учесть, что неподалеку от города обосновалась разведывательная школа.

— Но Петров смог оставить немцев в дураках?

— Смог, товарищ Сталин!

— Почему?

— Признаться, мы сами не рассчитывали на такой результат. Заброска Петрова не готовилась заранее, он действовал спонтанно. Тем не менее сумел продержаться в N полгода. Полагаю, сыграли роль личные качества Петрова: интуиция, умение перевоплощаться, склонность к импровизации.

Сталин довольно кивнул. Признание Судоплатова подтверждало верность лозунга: «Кадры решают все!» А также неумение многих занимающих высокие посты людей находить и выдвигать такие кадры.

— Насколько я понимаю, — сказал Сталин, — мы можем гордиться успешной разведывательной операцией Красной Армии. Полгода в глубоком тылу немцев действовали наши разведчики. Добытая группой информация оказалась чрезвычайно ценной, враг понес значительный урон в живой силе и технике. Группа благополучно вернулась на базу.

— Подполковник Октябрьский погиб! — напомнил Судоплатов.

— Случайность, которая не влияет на правильность вывода! — сказал Сталин. — Согласны?

— Так точно!

— Представления о награждении готовы?

— Никак нет!

— Почему?

— Хотел дождаться возвращения группы в Москву.

— А если не вернется? Идет война.

Судоплатов не ответил. Этого не требовалось: вопрос прозвучал, как упрек.

— Летчику-истребителю, сбившему двадцать самолетов врага, мы присваиваем звание Героя Советского Союза, — продолжил Сталин. — Летчик-штурмовик становится героем за восемьдесят боевых вылетов, снайпер, уничтоживший сотню гитлеровцев, также получает Золотую Звезду. Это правильно. Разведчик, чья добытая с риском для жизни информация помогла уничтожить тысячи фашистов, а также большое число их военного снаряжения, остается без награды. Вот это неправильно. Так, товарищ Судоплатов?

— Майор Петров отправился за линию фронта самовольно, — сказал Судоплатов. — Он грубо нарушил воинскую дисциплину и подлежал суду воинского трибунала.

— Он не в тыл побежал, не так ли? Воинская дисциплина свята, нарушителей мы строго караем. Для провинившихся офицеров существуют штрафные батальоны. Многие из осужденных честно искупают вину кровью. С тех, кто особо отличится, не только снимают судимость, но и представляют их к наградам. Например, первым ворвался в траншею врага, взял «языка» или уничтожил огневую точку противника. Неужели майор Петров сделал меньше?

— Представления будут готовы сегодня же! — сказал, вставая, Абакумов.

— Можно и завтра! — сказал Сталин. — Садитесь! Пора вернуться к этой «Валгалле». Какие будут предложения?

— Уничтожить! — сказал Василевский, раскрывая папку с фотоснимками. — Одним налетом авиации.

— Покажите! — сказал Сталин, подходя.

Василевский стал раскладывать на столе фотографии.

— Данные авиаразведки совпадают с информацией разведгруппы. Школа расположена в здании бывшего монастыря поселка Орешково. У монастыря толстые стены, наверняка имеются подвалы. Но если поднять в воздух эскадрилью тяжелых бомбардировщиков с ФАБ-1000, ни одна живая душа не уцелеет.

— При условии, что эта душа будет в монастыре! — сказал Сталин. — Вы уверены, что «Валгалла» еще там?

— Легко выяснить, товарищ Сталин! — сказал Абакумов. — Группа майора Петрова неподалеку.

— Если школа все еще в монастыре, это не означает, что нам удастся покончить с ней одним авиаударом, — сказал Сталин. — Трудно надеяться, что немцы будут сидеть и ждать наши бомбардировщики. Наверняка у них есть полевые занятия или какие-то работы. Часть диверсантов может оказаться вне стен монастыря и уцелеть. Это неприемлемо. Тысячи людей заняты обеспечением скрытности операции «Багратион», а одна-единственная группа шпионов сведет их работу на нет. «Валгаллу» нужно уничтожить полностью, до последнего человека! Авиаудар — это хорошо, но он должен сопровождаться наземной операцией.

— В окрестностях Орешково нет крупных партизанских соединений, — сказал Василевский. — По данным разведки, поселок хорошо укреплен, его охраняет полк фельджандармерии, имеющий на вооружении легкую артиллерию, бронетранспортеры, тяжелые пулеметы. У партизан всего этого нет. Для штурма Орешково необходима по меньшей мере дивизия. К тому же Орешково располагается неподалеку от N, немцы смогут подбросить подкрепления через час-два после начала боя.

— Что скажете, Пантелеймон Кондратьевич? — Сталин посмотрел на Пономаренко.

— Близ Орешково дислоцирована бригада полковника Саломатина, — сказал начальник Центрального штаба партизанского движения. — Около двухсот штыков. Еще сотню можно мобилизовать в окрестных селах, для большего числа новобранцев нет оружия. К тому же боевые качества мобилизованных невысоки. У Саломатина отличная бригада, она хорошо вооружена: имеются захваченные у врага исправный бронетранспортер и минометная батарея, десять пулеметов. Боеприпасов в достатке. В течение полугода бригада не вела активных действий — обеспечивала прикрытие разведгруппы в N, поэтому партизаны отдохнули, обучены, слажены. Однако сил у Саломатина недостаточно. Требуется подтянуть соединения из других районов.

— Сколько понадобится времени?

— Неделя-две. В тылу врага партизаны не могут передвигаться по дорогам. А лесами — долго.

— Две недели… — Сталин посмотрел на Судоплатова. — Сколько разведывательных групп можно забросить через линию фронта за две недели, Павел Анатольевич?

— При обычном темпе — десять-двадцать групп.

— Двадцать групп! — повторил Сталин. — Для срыва нашего наступления достаточно одной!

«Да выловим мы их!» — хотел сказать Судоплатов, но промолчал. Он знал о болезненном отношении Сталина к шпионам и предателям. Для пользы дела заброшенного в наш тыл шпиона лучше поймать, перевербовать и организовать радиоигру с противником. Группы волкодавов СМЕРШа чистят тыл Красной Армии умело, на дворе не сорок первый год. Пусть бы «Валгалла» засылала свои группы, здесь есть кому встретить. Тем временем подтянуть партизанские бригады и одним ударом уничтожить тех, кого не успели забросить. Однако Судоплатов оставил эти соображения при себе. Понимал: решение принято. Начальник Генерального штаба на совещание приглашен не зря. Судоплатов вспомнил о словах Абакумова: обещание комиссара государственной безопасности о награждении придется исполнять ему. Петрова надо представлять к Герою. «Как у слизняка получилось? — сердито подумал Судоплатов. — Скорее поверю, что он предатель! Однако Октябрьский не ошибается. Не ошибался…» — поправился он.

— Передайте Саломатину приказ, — сказал Сталин. — Уничтожить разведшколу в Орешково! В ходе боя постараться захватить документы и «языка». Срок начала операции — через два дня.

— Товарищ Сталин! — вскочил Пономаренко.

— Сядьте! — сердито сказал Сталин. — Ваши возражения известны. У Саломатина мало людей, но, как вы сами сказали, это отличная бригада, и командует ею замечательный командир. Товарищ Саломатин воюет с сорок первого года, причем дерется с врагом умело, находчиво и изобретательно. Сами докладывали, как успешно в прошлом году бригада вышла из блокады, куда попала в ходе вашей хваленой операции «Рельсовая война». Шуму от этой войны было много, а толку мало: немцы заменили рельсы и продолжают возить грузы. Взрывать надо эшелоны, а не рельсы! Саломатин, попав в окружение превосходящих сил противника, практически не имея боеприпасов, вышел в новый район дислокации без потерь, разгромив при этом сильный полицейский гарнизон. Он умеет, как учил Суворов, воевать не числом, а умением. Разумеется, мы не думаем отправлять в бой его одного. Товарищ Василевский, — Сталин повернулся к начальнику Генштаба. — Обеспечьте Саломатину надлежащую поддержку с воздуха. Потребуется — подымайте в воздух авиаполки, как бомбардировочные, так и штурмовые!

— Сегодня же отправим в бригаду представителей авиации! — сказал Василевский. — Согласуем действия поминутно!

— Это не все! Перебросьте Саломатину по воздуху артиллерийскую батарею с лучшими расчетами, имеющими боевой опыт, а также роту или две самых лучших бойцов и командиров — сколько сумеете перевезти. Обеспечьте оружием, боеприпасами, всем необходимым снаряжением. Пантелеймон Кондратьевич! Передайте Саломатину, что отныне он генерал-майор! Думаю, он честно заслужил это звание, в отличие от некоторых генералов Центрального штаба, не бывавших далее Москвы. Сообщите генералу Саломатину, что в случае успешного выполнения операции ему будет присвоено звание Героя Советского Союза…

«Саломатину хана! — подумал Судоплатов. — Такие обещания просто не дают. Если уцелеет при штурме, немцы его достанут. „Валгаллу“ они не простят…» Судоплатову было жаль Саломатина. Они не были знакомы лично, но по службе сотрудничали часто. Судоплатов знал: если Саломатин пообещал — выполнит. Среди партизанских командиров такое встречалось не часто. Еще один боевой командир сложит голову, выполняя ответственное задание. Война…

— Виктор Семенович! — сказал Сталин Абакумову. — На вас возлагается задача надежно прикрыть тыл разворачивающихся белорусских фронтов. Мобилизуйте лучших своих сотрудников, если понадобится, отзовите с других направлений. Все группы, что «Валгалла» успеет выбросить на нашу территорию, должны быть обезврежены. Если представится возможность устроить радиоигру с абвером, действуйте! Только предварительно доложите.

— Слушаюсь, товарищ Сталин! — отчеканил Абакумов.

«Будешь слушаться, куда денешься! — внутренне усмехнулся Верховный. — Приказали бить арестованных — бил, сказали расстреливать — стрелял. Бык! Но в кадрах толк знает. Таких, как Судоплатов, поискать…»

— Что означает слово «Валгалла»? — спросил Сталин, ни к кому конкретно не обращаясь.

— У немцев это вроде как рай, — ответил Судоплатов. — Туда попадают воины, погибшие с оружием в руках.

— Вот и обеспечьте им рай! — усмехнулся Сталин. — Но еще лучше — ад. Предателям в раю не место…

Глава 17

В Москву Крайнев вернулся вымотанным. Настолько, что сил не было даже переодеться. Отправился домой в чем был — суконном пальто в стиле сороковых годов прошлого века, такой же кепке и сапогах. Служебная «Волга» подвезла его прямо к подъезду, Крайнев юркнул в дверь и на лифте поднялся к себе. Насти дома не оказалось — дежурила, Виктор стащил тяжелое пальто и сапоги, после чего прямо в одежде повалился на диван и мгновенно уснул.

…В расположение бригады они вкатили прямо на грузовике. Разумеется, боевое охранение перехватило их на дальних подступах, но Крайнева и Седых узнали, командир охранения выделил партизана в сопровождение, дальше они ехали без помех. Завидев грузовик, из штабной избы выскочили Саломатинин с Ильиным, еще какие-то люди. Крайнев, пошатываясь от усталости, в двух словах рассказал о случившемся. Ильин, внимательно посмотрев на него, убежал в избу и почти тут же вернулся с какой-то коричневой таблеткой. Виктор послушно сжевал ее и почувствовал себя бодрее. Он прошел в избу, где около часа диктовал донесение в Москву, после чего отвечал на вопросы. Сам спросил только одно: как Эльза? Саломатин послал за врачом, тот явился сразу: партизанский госпиталь был развернут в соседней избе.

— Сильно избита, — сказал врач в погонах капитана медицинской службы. Фамилия у него была Эпштейн, врач слегка картавил. — Внутренние органы, судя по всему, не повреждены. Из-за травматического выкидыша случилось кровотечение, но его своевременно удалось остановить. Кто делал ей перевязку? Очень грамотно.

В избе установилась тишина: все, кроме врача, знали ответ на этот вопрос, но никто не хотел отвечать. Саломатин дал знак капитану продолжать.

— Общее состояние удовлетворительное, — сказал Эпштейн. — Небольшой жар, вызванный травмами и потерей крови, слабость. Больная в сознании, но сейчас спит.

Саломатин отпустил врача.

— Ночью прилетит самолет, — сказал он. — У меня еще двое раненых — на мине подорвались, отправим всех в Москву.

Крайнев не ответил. Вот и все. Эльзу он больше не увидит.

— Подполковника Октябрьского похороним на деревенском кладбище, продолжил Саломатин. — Там, где наши лежат. Много их! — вздохнул Саломатин. — Гроб сделают к вечеру.

— Ты здесь полномочный представитель советской власти? — внезапно спросил Крайнев. — Со всеми правами?

— Разумеется! — сказал Саломатин.

— Браки регистрировать можешь?

— Приходилось.

— Зарегистрируй меня с Эльзой!

— Так ты женат! — удивился Сломатин.

— Женат Виктор Иванович Крайнев. Майор госбезопасности Петров Виктор Иванович — вдовец.

— Петров погиб в прошлом году!

— Об этом знаем мы с тобой да Ильин. Остальным — не обязательно. Эльза станет женою Петрова.

— Зачем это тебе?

— Одно дело, когда в Москву доставят израненную женщину, ближайшие родственники которой сидят по пятьдесят восьмой статье. Жена майора госбезопасности — совсем иное.

— Ее и без того на руках носить станут! — сказал Саломатин. — Москва чрезвычайно довольна тобой и Эльзой. Не темни, Витя!

— Ты видел ее? — спросил Крайнев.

Саломатин кивнул.

— Она же красавица, все немцы в N мне завидовали. А умница какая! Ее полночи мордовали, чтоб призналась.

— Не ее одну! — Саломатин опустил голову.

— Она ничего не сказала. Ей выбили зубы, ребенка потеряла… Она очень хотела стать моей женой. Пусть хоть так. Майору Петрову в скором времени предстоит пропасть без вести, получит право на пособие. Я тебя прошу, Вася!

— Ладно! — сказал Саломатин, вставая. — На войне всякое бывает. Некоторые один эшелон взорвут, а в Москву сообщают: три! Или совсем ничего не взорвут, но узнают, что где-то взорвали, и тут же рапортуют: мы сделали! Всего лишь свидетельство о браке… Приводи себя в порядок, жених! Побрейся, умойся и, главное, переоденься! Эсесовцев я не регистрирую…

Крайнев послушался совета и после чего отправился к Эльзе. Она не спала. Крайнев сообщил новость.

— Прямо сейчас?! — испугалась Эльза.

— Можно попозже! — успокоил Крайнев.

— Я, наверное, ужасно выгляжу! — сказала Эльза. — Просила зеркало, но мне дают.

— Все равно ты самая красивая! — сказал Крайнев.

Эльза заплакала. Затем взяла его руку и прижала к разбитым губам.

— Дай мне час! — попросила. — Потом приходите все!

Час она потратила с толком. Очевидно, помогли санитарки из местных: на Эльзе было строгое платье с кружевным воротничком, не новое, но приличное; белый платочек из парашютного шелка укрывал волосы. Избитое лицо до глаз закрывала врачебная маска из марли. Эльза сидела на кровати (врач запретил ей подниматься), Крайнев встал рядом. Взял за руку. Слух о необычной свадьбе распространился мгновенно, в избу набилось много народу. Некоторые женщины плакали, вытирая глаза уголками платков. Саломатин задал молодоженам положенные вопросы, получил четкие ответы, подписал заготовленное свидетельство о браке, подышал на печать и прижал ее к листку бумаги.

— Свадьбу сыграем после войны! — сказал, вручая свидетельство Крайневу. — Но подарок сейчас! — Саломатин вручил Эльзе красивые дамские часики.

«Для жены берег! — понял Крайнев. — Ах, Вася, золотая душа!»

Дальше будто плотину прорвало. Партизаны, женщины из местных несли подарки: незатейливый платочек, теплые шерстяные носки, отрез ситчика, кусок сала, миску моченых яблок, плетенку с яйцами. Крайнев смотрел растерянно, Эльза стала плакать. Эпштейн, заметив это, выставил всех из избы, позволив остаться только новоиспеченному мужу, да и то ненадолго. Эльзе сделали укол, она уснула, а Крайнев отправился в штаб.

— Получена радиограмма: вечером прилетает представитель Центрального штаба партизанского движения, — сказал Саломатин. — Затевается что-то крупное. Думаю, в связи с твоим донесением.

— Расскажи подробнее про эту «Валгаллу»! — попросил Ильин. — Из-за нее все!

Крайнев достал зажигалку-диктофон, отмотал запись разговора с Крюгером, включил и стал синхронно переводить. Ильин с Саломатиным слушали молча, делая отметки карандашами на серых листках бумаги.

— Знаю я Орешково! — сказал Саломатин, после того, как диктофон умолк. — Сильный гарнизон, наблюдательные вышки по периметру монастыря, дзоты на въездах. В сорок третьем была идея разгромить, но как рассмотрели, так сразу отказались. Нужна рота танков и два полка.

— Думаешь, придется штурмовать? — спросил Крайнев.

— Представители Центрального штаба так просто не прилетают! — сказал Саломатин. — На моей памяти — в третий раз. В последний — перед «Рельсовой войной». Майору Петрову, то есть тебе, велели находиться при бригаде. С чего это? Ты свое дело сделал, по уму должны отозвать в Москву. Иди, сосни! Ночью будет работа…

Крайнев послушался. Поздним вечером его разбудили — через полчаса ожидались самолеты. Виктор отправился на аэродром пешком. Шел рядом с телегой, в которой везли раненых, и держал Эльзу за руку. Они не разговаривали — стеснялись посторонних. На сельском выгоне, служившем полевым аэродромом, уже горели костры.

Ждать пришлось недолго. Вдалеке послышалось тарахтение мотора, шум нарастал, темная тень скользнула с неба на освещенный кострами луг. «По-2» подкатил к одному из костров и заглушил двигатель. Из кабины за спиной летчика выбрался грузный генерал и, придерживая рукой фуражку, стал подслеповато вглядываться в темноту. К генералу подбежал Саломатин, бросил руку к козырьку. Генерал выслушал доклад, пожал Саломатину руку, и оба пошли к деревне.

— Товарищ Петров, не задерживайтесь! — сказал Саломатин, проходя мимо Крайнева. — Можете понадобиться!

— Есть! — сказал Крайнев.

Тем временем на выгоне приземлился второй «По-2». Подбежавшие партизаны споро разгрузили его и стали размещать в отсеке за спиной пилота раненых. Крайнев взял Эльзу на руки и понес к самолету.

— Я не могла сказать при всех, — шепнула Эльза, — но я тебе написала. Вот! — она достала из складок платья сложенный вчетверо листок бумаги. — Прочтешь потом!

— Обязательно! — пообещал Крайнев, сунув листок в карман пальто. — Лечись, Элечка, поправляйся! Береги свидетельство о браке! С ним в Москве будет проще. Я попросил, чтоб тебе дали ключи от комнаты майора Петрова, то есть моей комнаты. Обживайся и жди!

— Постарайся уцелеть! — сказала Эльза и всхлипнула. — Я без тебя пропаду!

— Ты у меня женщина сильная, — сказал Крайнев. — Выстоишь! Но я постараюсь…

Он бережно устроил укутанную в одеяло Эльзу рядом с ранеными партизанами, чмокнул в висок и соскочил на землю. По знаку пилота стоявший перед «По-2» партизан провернул винт, мотор затарахтел, выстреливая из патрубков вонючий дым, самолет развернулся и побежал по выгону. Крайнев проводил его глазами и пошел к деревне. На пороге штабной избы он едва не столкнулся с прилетевшим генералом. Тот сбежал с крыльца и зарысил к выгону.

— Что это он? — спросил Крайнев, входя.

— Спешит вернуться в Москву затемно! — пожал плечами Саломатин.

— Я думал, соберет командиров, поставит задачу…

— Ага! — хмыкнул Саломатин. — Размечтался! Это опасно — возвращаться при свете дня! Приказ привез и ладно. Садись, думать будем!..

Виктор заметил на столе сложенные звездочками внутрь погоны. Взял, раскрыл.

— Ого! Генерал!

— Сам же напророчил! — смущенно сказал Саломатин.

— Надо обмыть!

— Некогда! — сердито сказал Саломатин.

— Я бы выпил! — сказал Крайнев.

— И я! — поддержал Ильин.

— Ладно! — сдался Саломатин. — Из Москвы водки прислали, что ее хранить? За столом и обсудим. Тут такой приказ, что без бутылки читать тошно…

На рассвете они были возле Орешково. Грузовик остановили в лесу. Облаченные в памятную немецкую форму фельдфебеля и унтер-офицера, Крайнев с Саломатиным выбрались из кабины. Лес густо окружал Орешково с четырех сторон. Три века тому назад деревья росли там, где ныне возвышалась звонница. Как-то здесь поселился искавший уединения монах. Питался лесными дарами, среди которых преобладали орехи. Отсюда пошло название. Через несколько лет возле избушки пустынника выросли кельи сподвижников, образовался монастырь. Прославившись мудростью и святостью старцев, монастырь рос и богател, в восемнадцатом веке обзавелся красивой церковью и толстыми каменными стенами. Вокруг выросло село, большое, зажиточное, с шумным торгом и ежегодными ярмарками. Были выстроены постоялые дворы для паломников и торгового люда, конюшни и амбары. После революции монахов выселили, в монастыре обосновалась коммуна. Просуществовала она недолго и распалась. После коммуны в монастыре поселилась колония малолетних преступников. В ту пору у монастыря и появились вышки по периметру. Колония находилась там до войны. Заключенных успели эвакуировать, опустевший монастырь заняли немцы, которым приглянулись толстые стены, надежные каменные постройки и сторожевые вышки. Все это Крайнев узнал вчера, а теперь, лежа на опушке рядом с новоиспеченным генералом, рассматривал Орешково в бинокль.

— Четыре дзота — по одному на каждом въезде, — сказал Саломатин, разворачивая карту. — Две зенитные батареи 88 миллиметров, в самом монастыре наверняка есть зенитные пулеметы. Вокруг поселка линия обороны с оборудованными огневыми точками. Наноси! — Он подвинул карту Крайневу. — Сам хвастался: в училище был лучшим по тактике.

Крайнев взял красный карандаш и принялся за работу. Она затянулась до вечера. Лесом они обошли Орешково со всех сторон, рассматривая в бинокли укрепления. Поселок жил обычной жизнью: по улицам ходили люди в военной форме, ездили повозки и автомобили.

— Местных жителей не видно, — заметил Крайнев, опуская бинокль.

— Откуда им быть?! — хмыкнул Саломатин. — Выселили два года назад. В Орешково даже полицаев не пускают — режим секретности.

— Давно следовало бомбами раскатать! — сказал Крайнев. — Ишь, осиное гнездо!

— Кто ж знал, что здесь шпионы? Считали: обычный гарнизон. В округе хватает.

Закончив рекогносцировку, они вернулись к грузовику. Седых доложил, что за время отсутствия командиров происшествий не случилось, и пожаловался:

— Языка не взяли! Думали, может, за дровами немцы выедут. Не едут. А на машину напасть — стрельба.

— Залезайте в кузов! — велел Саломатин. — Будет вам язык!

Они выбрались из леса и покатили по дороге, огибавшей Орешково. У поворота к поселку, в пятидесяти метрах от дзота, прикрывавшего въезд, топтался немец. В шинели, с ранцем за плечами и винтовкой на ремне. По его виду было заметно: солдат ждет попутную машину. Крайнев удивился зоркому взгляду Саломатина и покачал головой: генерал рисковал. Одна очередь из дзота… Уйдешь от пулемета, неподалеку — батарея зениток…

Видимо, и солдат на дороге это тоже понимал, поэтому вел себя беспечно. Поднял руку, останавливая грузовик. Саломатин притормозил.

— Подвезете в N? — спросил немец, доставая пачку сигарет.

— В отпуск? — поинтересовался Крайнев.

— Да.

— Полезайте в кузов.

— Возьмите! — Солдат протянул пачку.

— Камрадов в кузове угостишь! — сказал Крайнев.

Солдат побежал к заднему борту. В уголок откинутого брезента на него оценивающе глянул могучий ефрейтор в потертой шинели. Солдат снял с плеча винтовку и протянул ефрейтору. Затем ухватился за задний борт и спрыгнул в кузов. В тот же миг могучая рука ухватила его за горло и сдавила так, что у немца перехватило дыхание…

— Всего-то и делов! — сказал Саломатин, включая передачу. — Отвоевался Ганс!

Крайнев бросил взгляд на генерала. Саломатин хищно улыбался, щеря зубы…

Помятый, перепуганный «язык» на допросе подтвердил, что школа все еще в монастыре и переезжать не собирается.

— В последнюю неделю людей из монастыря не вывозили? — спросил Крайнев.

— Вчера одна машина отправилась на аэродром, — сказал пленный. — Я как раз стоял на посту. Сколько в кузове было людей, не заметил — тентом закрыто. Был еще легковой автомобиль с офицерами и грузовик с охраной.

«Пошли заброски!» — понял Крайнев. Он посмотрел на Ильина и встретился с таким же понимающим взглядом.

За час пленный солдат рассказал все. Показал на карте расположение казарм охранного полка, огневые узлы, раскрыл систему обороны Орешково и дислокацию секретов. Немец очень хотел жить и, рассказывая, просительно заглядывал в лица русских. Крайнев хмуро отворачивался. Партизаны пленных не брали, равно как немцы не брали в плен партизан. Немцы — из принципа, партизанам некуда было пленных девать.

Когда немца увели, радист принес расшифрованное сообщение из Москвы. Саломатин прочел и посмотрел на Крайнева с Ильиным:

— Вечером снова гости! Спать, мужики, не придется!

Так и вышло. Полночи на выгоне-аэродроме приземлялись самолеты: маленькие «По-2» и тяжелые «Дугласы». На специальной прицепке были доставлены и сброшены три 76-мм пушки. Одна разбилась, но две не пострадали. Партизаны выгружали боеприпасы, встречали пополнение и разводили его по хатам и сараям — поспать хотя бы часок. В штабной избе табачный дым стоял столбом: командиры бомбардировочного полка и полка штурмовиков, оба капитаны; лейтенант-артиллерист, два старших лейтенанта — командиры прибывших рот, плюс Саломатин со своими офицерами, Ильин и Крайнев — все дружно дымили, обсуждая план операции.

— По монастырю будем работать ФАБ-100, — сказал командир полка бомбардировщиков. — Более крупный калибр смешает все с землей и кирпичами, а вам надо знать, скольких убили. Ну и «язык»… Кто-нибудь да уцелеет.

Саломатин согласно кивнул.

— У меня на все про все только час! — сказал он и посмотрел на командира штурмовиков. — Мне нужно, чтоб ваши самолеты ходили над поселком, пока мы не уйдем из Орешково! И не просто ходили, а не давали немцам поднять голову! Ясно?

— Орешково находится на предельной дальности подлета «Ил-2»! — возражал капитан-летчик. — Горючего хватит долететь, нанести удар и обратно.

— Выпускай самолеты волнами! Пока одни отбомбятся, подлетят другие.

— Рискованно, товарищ генерал! После первого удара немцы вызовут истребители.

— Обеспечьте прикрытие!

— Истребителей с большой дальностью полета у нас мало. Может, лучше сразу размолотить? Ударим так, что не скоро опомнятся!

— Опомнятся! Здесь все рискуют, капитан! Думаешь, легко тремя ротами атаковать немецкий полк, к тому же занимающий заранее подготовленную и сильно укрепленную позицию? Нет уж, ходите по головам! Чтоб немцы мордой в землю лежали, не помышляя ее поднять! Иначе нас раздавят.

— Как отличить своих от немцев? — продолжал летчик-штурмовик. — На грузовиках вы сверху белые кресты нарисуете, понятно. А люди? Они же в немецкой форме!

— На людях кресты рисовать не буду! — рассердился Саломатин. — Отличить просто. Немцы будут лежать, мои двигаться. Поэтому строго-настрого накажи своим летунам: в того, кто двигается, не стрелять! Знаю вас! День назад такой ретивый обстрелял с воздуха наш грузовик, убил подполковника Октябрьского. Если с моими нечто подобное случится, пойдете под трибунал!

— У нас каждый день трибунал! — вздохнул штурмовик, доставая очередную папиросу. — С каждого боевого вылета кто-то не возвращается. А то и двое-трое… Сделаем, товарищ генерал! Даже если «мессеры» налетят!

— Если подобьют кого, пусть прыгает! — сказал Саломатин. — Вокруг свои, подберем. Специально людей выделю…

Крайневу понравились летчики. Молодые — не старше двадцати пяти каждый, но знающие свое дело. Они не осторожничали и не лебезили; говорили, что думают, невзирая на звания. Другие командиры были им под стать. Компания подбиралась хорошая, Москва прислала лучших. Совещание затянулось за полночь. Намечали цели для удара, обсуждали взаимодействия частей, план действий на случай, если что-то или вообще все пойдет не так. Ровно в ноль-ноль Крайнев незаметно выскользнул из избы, забежал за угол и жадно вдохнул прохладный и чистый воздух. Запахло прелью, и он очутился в Москве…

Разбудила его Настя.

— Ну и вид у тебя! — сказала, обнимая мужа. — Грязный, вонючий, одежда табаком пропахла…

— Там некогда прихорашиваться! — вздохнул Крайнев.

— Снимай все — и в душ! Одежду я почищу!

Крайнев кивнул и пошел выполнять распоряжение. Пока он мылся и пил чай, уставшая после ночного дежурства Настя прилегла и уснула. Крайнев бережно укрыл ее одеялом, чмокнул в уголок губ (Настя вздохнула и что-то пробормотала) и отправился писать отчет. Через два часа он выслал его по электронной почте, пообедал и поехал к Гаркавину. Когда он вошел в знакомый кабинет, подполковник выравнивал на столе листы с текстом.

— Закончил читать! — пояснил. — Впечатляет!

— Теперь знаешь о «Валгалле»?

— До отчета знал, — сказал Гаркавин. — Недавно открыли доступ.

— Информация совпадает?

— В основном. Там без деталей. Твой отчет дополняет картину.

— Если открыли «Валгаллу», можно сказать, на какие секреты я вышел? Из-за чего погоны надел?

Гаркавин полез в сейф и достал тоненькую папку. Вытащил из нее черно-белую фотографию.

— Публиковалось в открытой печати. Переснято из западного журнала. Узнаешь кого-нибудь?

Крайнев внимательно вгляделся в лица людей, запечатленных на фото. Их было два десятка. Судя по всему, снимок делали по случаю какого-то торжества: нарядные мужчины и женщины весело смотрели в объектив и улыбались. Одно лицо Крайнев вычленил сразу и долго рассматривал.

— Эльза…

— Эльза Теодоровна Петрова, подполковник ГРУ! — торжественно сказал Гаркавин. — Кавалер четырех орденов, среди которых два — Ленина. Легенда разведки. Теперь понял, почему Щелкунов на тебя так смотрел? Это ты ее завербовал!

— Твою мать! — сказал Крайнев.

— Ты чего? — удивился Гаркавин.

— Ее заставили?

— Эльза Теодоровна сама просилась продолжить дело мужа. Героя Советского Союза Петрова, знаменитого разведчика, пропавшего без вести в войну. Она так и не узнала, что ты не Петров.

— Почему у меня все наперекосяк? — спросил Крайнев. — Почему я хочу как лучше, а получается — хуже некуда? Пытался защитить женщину, а сделал героем предателя. Даже Саломатину о нем не сказал… Хотел для Эльзы мирной и счастливой жизни, а сунул в осиное гнездо.

— Удивляюсь я тебе! — сказал Гаркавин. — Здоровенный мужик, а бьется в истерике. Будем дальше слушать? Я главного не сказал.

— Говори! — согласился Крайнев.

— В войну Эльза работала в управлении Судоплатова, переводчиком. Затем прошла обучение и была заброшена в Германию. Случай из ряда вон. В СССР разведчиками-нелегалами традиционно были мужчины, в крайнем случае — семейные пары. Женщинам не доверяли: не та психологическая устойчивость, к тому же влюбляются, а любовь для женщины важнее Родины. Но из всякого правила есть исключение. Думаю, сыграло роль героическое прошлое Эльзы — за N ее наградили орденом Ленина. Ну и — вдова Героя… Было еще одно обстоятельство. Эльзу перебросили в Германию. Она приехала в город Пулах и зашла в кафе. Там по чистой, как ты понимаешь, случайности увидела сотрудника разведки Гелена. Тот узнал ее. Эльза показала ему бумагу, которую этот сотрудник, некогда лейтенант абвера, имел неосторожность написать. Это была ее первая вербовка… Ты невнимательно смотрел фотографию, Виктор!

Крайнев лихорадочно схватил снимок.

— Крюгер! — сказал, бросая снимок на стол.

— Фото сделано на юбилее полковника Пауля Крюгера. В большие чины он не выбился, но должность занимал ответственную — кадровик. Крюгер рекомендовал Эльзу Гелену как давнего агента абвера, выполнявшего в годы войны ответственные поручения контрразведки в роли управляющей гостиницей. Гелену Эльза понравилась, он взял ее в штат. Свыше десяти лет Эльза руководила гостиницей, работавшей под прикрытием БНД[8]. Потом ее заметила разведка одной из стран НАТО, по согласованию с БНД Эльза Петрова перешла на службу к ним. Все в том же качестве, но в другой стране и с другими возможностями. Ты не о том подумал, Виктор! Разумеется, Эльза использовала для вербовки свое обаяние, но не так, как ты предположил. Коллеги знали ее как женщину строгих нравов и твердых моральных принципов. Эльза проработала за границей свыше двадцати лет. Там до сих пор не знают, что она была советским резидентом, поэтому вся информация строго засекречена. Кое-кто из тех, кого Эльза завербовала, живы.

— Она вышла замуж?

— Как только Эльза легализовалась в Германии, ей прислали сотрудника. Помогать и присматривать, я тебе говорил об отношении разведки к женщинам. Вышло иначе. В гостинице сотрудник начал уборщиком, постепенно «сделал карьеру». Совместная работа сблизила его с Эльзой, он влюбился, и они поженились. Центр не возражал: семейные пары в разведывательной практике доказали свою эффективность. Эльза была старше на пять лет, но он обожал ее. Когда она умерла в семьдесят шестом, больше не женился. Детей у них не было. Была ли она счастлива? Ответа на этот вопрос у меня нет. Но, по отзывам знавших ее людей, Эльза не производила впечатления человека удрученного. Всегда была весела и приветлива, очень любила гостей. Есть еще деталь. Эльза вступила в партию, иначе не видать ей заграницы, но в доме у нее висела икона Богородицы. Когда спрашивали, говорила, что в память о муже…

— Ее отца и брата выпустили?

— Немедленно по прибытии Эльзы в Москву. Дали квартиру. Оба работали в оборонной промышленности. Отец умер в 1967 году, Эльза приезжала на его похороны. Обычно такое не практикуется, сам понимаешь, есть сложности с перемещением через границу резидента-нелегала, но Эльзе в силу ее заслуг пошли навстречу. Брат жив до сих пор, ему за девяносто.

Крайнев некоторое время сидел молча.

— Вчера ночью я отправил ее в Москву, — сказал, наконец. — Избитую, израненную. А сегодня узнал, как она прожила оставшуюся жизнь. И то, что она умерла за несколько лет до моего рождения. Иногда мне становится страшно.

— Тебе незачем возвращаться в прошлое! — сказал Гаркавин. — Мне поручено передать, что это нежелательно. Самое главное ты сделал: сообщил о «Валгалле» и спас Эльзу. С разгромом Орешково справится Саломатин.

— Я веду передовую группу, — сказал Крайнев.

— Это последний бой бригады! Руководство не хочет, чтоб ты рисковал.

— Ты б на моем месте остался?

— Я — другое дело. Ты не понимаешь, что стал легендой? Герой Советского Союза! Пусть формально звание присвоили другому, но заслужил его ты.

— Это Саломатин герой. Всю войну на переднем крае: в голоде, холоде, грязи и крови. Я — турист. Кого следовало, завербовал, что требовалось разведать, разузнал… Заодно наломал дров. Я приговорил к смерти бригаду Саломатина. Отправился в прошлое, чтоб ее спасти или хотя бы попытаться, но вышло ровно наоборот. Так хоть буду рядом в последний час…

— Мне не нравится твое настроение! — нахмурился Гаркавин.

— Мне самому не нравится.

— Отдохни пару дней!

— Саломатин не отдыхал. Я хоть поспал.

— Мы включим установку на постоянную работу, — сказал Гаркавин. — Я договорился. Не разоримся. Помни: ты можешь вернуться в любой момент.

— Понял! — Крайнев встал. — До вечера!..

По пути домой Виктор думал, как объяснить жене свое поспешное возвращение в прошлое, но объяснять ничего не пришлось. Насти в квартире не оказалось. На полу прихожей валялось суконное пальто Крайнева, а вот Настиного в шкафу не было. «В магазин, что ли, выскочила? — подумал Крайнев. — Что так срочно? Вещи разбросала и ужином в доме не пахнет…» Он прошел в кухню и внезапно увидел на столе два листка бумаги. Один был смят, а второй лежал так, чтоб сразу заметили. Крайнев взял его. «Я от тебя ушла!» — было выведено знакомым полудетским почерком. Уже осознавая, что случилось, Крайнев расправил скомканный серый листок — письмо, которое так и не собрался прочесть в бригаде.

«Милый Витя, муж мой дорогой! Мне не хватает слов, чтобы сказать, как я тебя люблю! С первой нашей ночи не перестаю благодарить Богородицу за то, что послала мне тебя. Я не заслужила такого счастья. Ты самый красивый, самый умный и самый добрый человек на земле! Береги себя! Я буду ждать, сколько понадобится. Возвращайся скорее! Целую тебя всего, каждую клеточку моего любимого тела. Твоя жена Эльза Петрова».

Крайнев аккуратно положил письмо на стол и достал сигареты. Некоторое время бездумно курил, пуская дым к потолку. Затем бросил окурок в пепельницу и достал мобильник. Соединение с Настиным телефоном прошло быстро, но тут же последовал сброс. Крайнев вновь нажал на кнопку. Вызов снова сбросили, а когда Крайнев позвонил в третий раз, механический голос уведомил, что абонент в настоящее время недоступен. Крайнев мгновение подумал и набрал номер Федора. Тот ответил сразу.

— Настя у тебя? — спросил Крайнев, поздоровавшись.

— Не звони мне больше! — сердито сказал Федор и отключился.

Крайнев встал и вышел из квартиры. Во дворе он сел в микровен и отправился к Федору. Кардиохирург жил в обычном панельном доме времен СССР. Крайнев не стал звонить в домофон, а прислонился к перилам подъезда. Прошло полчаса. Молодая женщина с пакетами подошла к двери, на ходу доставая из сумочки ключи. Крайнев дождался, пока пикнет сигнал электронного ключа, и галантно распахнул перед незнакомкой дверь.

— Потеряли ключ? — кокетливо спросила женщина.

— С девушкой поссорились, — сказал Крайнев. — Не открывает.

— Если не впустит, заходите чаю попить! — предложила женщина. — Восьмой этаж, квартира семьдесят три.

Крайнев сдержанно поблагодарил и вышел на четвертом этаже. Дверь на звонок открыл Федор. Он вышел в коридорчик и прикрыл за спиной дверь.

— Настя у тебя? — повторил вопрос Крайнев.

Федор нехотя кивнул.

— С ней все в порядке? Жива, здорова?

Федор снова кивнул.

— Я могу поговорить с ней?

— Она не хочет.

— Попроси.

— Не хочу!

— Тогда присмотри на ней! — сказал Крайнев и шагнул к лифту.

— Погоди! — окликнул его Федор. — Со мной поговорить не хочешь? Раз пришел?

Крайнев покачал головой.

— Почему?

— Нечего сказать.

— Сукин сын! — рассердился Федор. — Хоть бы извинился!

— Перед тобой я не виноват.

— Это почему? — обиделся Федор. — Я ей брат!

— А я — муж!

— Хреновый, надо сказать! Не успел жениться, и — налево!

— Неправда.

— Не юли! Настя рассказала про письмо.

— Это было задание. Очень важное.

— Прыгнуть к женщине в постель?

— Так требовалось для дела.

— Жениться?

— Она в меня влюбилась. После того, как ее пытали, я уже не мог…

— Слушай! — сказал Федор, приступая. — Ты хоть понимаешь, что говоришь?! Что натворил? Настя ради тебя отца бросила, всех родных! Перебралась в другое время, где у нее никого!

— Кто-то утверждал, что у нее есть брат.

Федор поперхнулся.

— Не пойму вас, молодых, — сказал с тоской. — Я тридцать лет с женой прожил, даже в сторону не посмотрел. Ну, может, и смотрел, но не позволил себе. И братья такие же! Думаешь, я не мог бы? Знаешь, сколько женщин на меня поглядывало, особенно когда директором стал? Некоторые даже предлагали. Но как подумаю, что Машу предам… Она не виновата, что постарела, пополнела и внешне не похожа на ту, с какой я когда-то познакомился. Я ее до сих пор люблю, и не понимаю, как можно на две семьи…

— У меня одна семья.

— А та… Эльза?

— Ее увезли в Москву, больше не увижу. В нашем времени ее тоже нет — умерла в 1976 году. У тебя, Федор, есть семья, дети, сестра, братья, племянники. У меня, кроме Насти, никого.

— Нет, так появится! — сказал Федор. — Один раз изменил, снова захочется. Заигрался ты, Виктор! Вся эта войнушка никому не нужная, задания по соблазнению женщин… Очнись! Это не компьютерная игра!

— Я пойду! — сказал Крайнев. — Передай Насте, что я ее люблю! Любил и любить буду…

Когда Федор вошел в квартиру, Настя встала с дивана.

— Что? — спросила, прижимая руки к груди.

— Ничего! — буркнул Федор. — Юлил, хвостом вилял. Здание у него, мол, было такое. Женился для виду, та женщина уехала в Москву. Больше ее не увидит. Врет!

— Он никогда не врет! — сказала Настя и достала пальто из шкафа. — Пойду!

— Ты что? — преградил ей дорогу Федор. — Нельзя так! Пусть хотя бы ночь помучается! Пришел — ни стыда, ни совести! Даже не извинился!

— Ты ничего не понимаешь! — сказала Настя. — Он сейчас обидится и к Ольге пойдет!

— Какой Ольге?

— Художнице, миллионерше. Она очень красивая и Витю любит. Раньше он к ней никак, но сейчас может.

— Не пойдет он ни к какой Ольге! — сказал Федор с досадой. — Сказал, что любит только тебя. И глаза при этом стали такие белые!

— Ой! — всплеснула Настя руками. — Надо бежать! Я знаю, когда у него такие глаза!

— Не пущу! — сказал Федор. — Не будет моя сестра за неверным мужем бегать! Ишь, придумал себе занятие! Ходить в прошлое и развлекаться!

— Развлекаться! — воскликнула Настя. — Что ты понимаешь! Я видела его в бою возле реки. Они с папой пушку на дорогу выкатили, на них немцы бегут, а в стволе гильза застряла. Витя встал перед пушкой и палкой гильзу выбивает. Немцы бегут, все ближе и ближе, я даже глаза закрыла, чтоб не видеть, как его убьют, а потом пушка как выстрелит!.. Папа рассказывал, что он тогда просил Виктора уйти, потому что опасно, но Витя остался. Если б не Виктор, папу убили бы! Не было бы ни тебя, ни Ивана, ни Семена, ни детей ваших… Понял?

Настя убежала, Федор удрученно топтался у дверей. Дверь в спальню скрипнула, жена, запахивая халат, выглянула в прихожую.

— Иди спать, Макаренко! — сказала сердито. — Утром не добудишься!

— Если ты все слышала, — сказал Федор, — могла бы поддержать!

— Сами разберутся!

— Я ей брат…

— Младший. Насте двадцать, но она умнее: такого мужа отдавать!

— Что в нем особенного?

— Он порядочный. Редкость по нашему времени.

— Какой порядочный?! После того, что он сотворил…

— Я не знаю, что там было и как, — сказала жена, — но представить могу. К таким, как Виктор, бабы липнут отчаянно, а мужчине отказать женщине труднее, чем женщине мужчине. В одном уверена: Настю он не бросит, что бы ни случилось! Какая богатая и красивая ему глазки ни строила бы!

— Можно подумать, он один такой! — буркнул Федор.

— Есть еще ты! — согласилась жена. — Но как Настя в своей деревне могла познакомиться с будущим директором кардиоцентра?

— Я тогда был студентом.

— Должность директора у тебя на лбу была написана. Весь курс это понимал. Думаешь, зря девчонки за тобой бегали?

— Не замечал.

— Ты ничего и никого не замечал. Кроме науки своей. Если б я не догадалась тебя подкармливать, ты и меня бы не заметил.

— Зато я тебе не изменял! — сказал Федор.

— Как и я тебе. Может, зря. Если б случился такой Виктор…

— Ты чего это? — насторожился Федор.

— Иди спать, Отелло! — засмеялась жена. — Завтра вставать в шесть…

Квартира встретила Настю черной тишиной. Настя зажгла свет и пробежалась по комнатам — мужа нигде не было. На полу в прихожей не валялось пальто (его Настя бросила, после того как нашла в кармане записку), в шкафу не было одежды, в которой Виктор вернулся из прошлого. Настя села на диван и заплакала. Она знала, где он…

Глава 18

Выдвижение к Орешково началось сразу после полуночи. По прямой до поселка было тридцать километров, но ехать предстояло кривыми проселочными дорогами. В бригаде имелось четыре грузовика: два захваченных во время памятного Крайневу боя; тот, на котором он вернулся из N, и еще один, доставшийся партизанам в ходе операции по перехвату грузовых колонн. Все машины были исправны (Саломатин проверил каждую лично), но мест для пополненной бригады в кузовах не хватало. Предстояло сделать два рейса. В том числе Крайневу. В бригаде только он да Саломатин говорили по-немецки, у Крайнева к тому же имелся мундир гауптштурмфюрера и соответствующие документы, а на пути к Орешково располагались сильные полицейские гарнизоны. Бригаде не составило бы труда разгромить их по очереди или одновременно, но это означало лишнюю задержку в пути, ненужные потери и, самое главное, всполошило бы немцев. Ехать следовало тихо.

Крайнев в черном эсесовском мундире забрался в кабину первого грузовика, и они тронулись. Первый рейс был самым опасным: в кузовах сидели бойцы в советской форме. Тенты надежно укрывали красноармейцев от чужого взгляда, но среди полицейских мог найтись ретивый служака, пожелавший заглянуть под брезент. На этот случай у задних бортов усадили переодетых в немецкую форму партизан, которым наказали: буде найдется такой любопытный, бить его в зубы прикладом. Сразу, без лишних разговоров, по-немецки. Жаловаться не побегут.

Приклады в ход пускать не пришлось. Полицейские заслоны, дежурившие у въезда в села, даже не пытались остановить колонну. Полицейским в голову не пришло, что в глубоком тылу, ночью, при свете зажженных фар могут передвигаться моторизованные колонны партизан. На всякий случай при подъезде к селам Крайнев опускал стекло на дверце и выглядывал наружу. Это производило нужное впечатление: полицейские вытягивались и отдавали честь. Во втором рейсе колонну возглавлял «ханомаг», а в передовом грузовике сидел Саломатин, ради такого дела напяливший трофейный мундир обер-лейтенанта. Приветствия полицаев достались ему. Если, конечно, молодой генерал изволил их принять: Саломатин вел себя с полицаями суровей, чем прусский фельдфебель с новобранцами.

Пушки прицепили к грузовикам при первом рейсе. Саломатин не опасался, что полицейские опознают в них русские «ЗИС-3». Во-первых, немцы активно использовали трофейную артиллерию, во-вторых, с каких это пор полицаи стали разбираться в силуэтах орудий, принятых на вооружение после 1941 года? К рассвету артиллеристы успели оборудовать огневые позиции, а переброшенные по воздуху роты — занять оборону на лесной опушке. Саломатин лично проверил каждую ячейку, задержался у минометчиков, в который раз напомнив о тактике поддержки атаки, затем покурил с артиллеристами.

— Только моих с немцами не попутай! — сказал молоденькому лейтенанту со скрещенными пушечками в петлицах. — Машины у них и у нас одинаковые.

— В бинокль по номерам узнаю! — улыбнулся лейтенант. — Я запомнил.

— Вдруг случится машины бросить и пересесть в другие?

— С такого расстояния в лицо можно узнать — пушки на прямой наводке. В любом случае видно будет: кто удирает, а кто гонится. Не волнуйтесь, товарищ генерал, не первый бой, разберемся. Самое страшное — танки, но танков здесь нет.

Саломатин пожал ему руку и пошел к изготовившейся к броску колонне.

— Не задерживайтесь! — сказал Крайневу. — Сделал дело — и сразу назад! В перестрелку не ввязывайтесь!

— Не волнуйтесь, товарищ генерал! — улыбнулся Виктор.

— Сам под пули не лезь! — буркнул Саломатин. — Настя мне не простит, если что!

Крайнев не ответил.

— Что ли с вами? — нерешительно спросил Саломатин, заглядывая Крайневу в глаза. — Как думаешь?

— Решили уже! — вмешался Ильин. — Вы, товарищ генерал, руководите боем! Отсюда…

— Зануда ты, Миша! — сказал Саломатин и отошел.

— Вечно он! — обиженно сказал Ильин. — Генерал, а ведет себя как пацан! Все бы на лихом коне, да с шашкой! А если его первой очередью?..

«А если нас первой?» — подумал Крайнев, но вслух ничего не сказал. Пошел проследить за снятием тентов. Решение ехать в открытых кузовах принималось в спорах. Немецкая форма партизан давала дополнительную надежду, что их распознают не сразу. С другой стороны, чрезвычайно увеличивала риск: люди в кузове представляли собой отличную мишень. Зато переодетые партизаны могли вести огонь на ходу, это обстоятельство стало решающим.

Светало. Хмурое весеннее утро разгоралось неохотно. Мягкий свет постепенно проявлял стволы осин, мохнатые лапы елей из темных становились серыми, затем стала проглядывать зелень. Стали видны бойцы, занявшие оборону у опушки, выстроившиеся на лесной дороге грузовики и, оккупировавшие обочины, переодетые в немецкую форму партизаны. Крайнев поднял голову. Небо было затянуто облаками, но те располагались высоко, не обещая дождя.

— Прилетят! — сказал Ильин, проследив взгляд напарника.

Крайнев кивнул. Начало операции напрямую зависело от погоды. Низкая облачность грозила задержкой, а то и вовсе отменой боя. На этот случай полагалось уйти в глубь леса, затаиться в чаще и ждать. Отсрочка повышала риск: на партизан в лесу могли наткнуться как немцы, так и полицаи. Тогда… Лучше не думать!

— Слышишь! — толкнул Крайнева Ильин.

Далекий тяжелый гул донесся с востока.

— Летят! — Ильин побежал к опушке. Крайнев устремился следом.

От края леса до поселка было около километра. Крайнев отчетливо видел здания, улицы, пустые в этот ранний час, вышки, дзоты… Гул нарастал, Крайнев поднял взор и заметил выскользнувший из облаков строй тяжелых бомбардировщиков. Издалека они казались маленькими, игрушечными. Бомбардировщики перестроились и легли на боевой курс.

— Ну счас будет! — радостно воскликнул Ильин.

Острый глаз Крайнева заметил крошечные, черные капельки, оторвавшиеся от первого самолета. Через несколько мгновений на месте казарм встали серые кусты разрывов, тяжелая звуковая волна докатилась до леса спустя несколько секунд.

Самолеты бомбили Орешково спокойно и методично. После казарм разрывы вспухли в монастыре, затем пришла очередь оборонительных линий. Крайнев с восторгом увидел, как после прямого попадания взлетели вверх бревна перекрытия дзота. Рядом восторженно кричал Ильин, бросив взгляд по сторонам, Крайнев увидел, что все бойцы вскочили и радостно машут руками. «Немцы заметят!» — подумал он испуганно и тут же сообразил, что в эту минуту немцы менее всего склонны смотреть по сторонам. Повернувшись к поселку, он увидел, как медленно оседает поднятая взрывом вышка, затем другая… Бомберы работали филигранно.

— По машинам! — послышалась команда Саломатина, и Крайнев побежал к своему грузовику. Заурчали моторы, колонна медленно выбралась из леса и замерла на дороге. Ждали. Бомбардировщики, завершив работу, сбились в плотный строй и потянулись в облака.

«Какой молодец! — подумал Крайнев о командире полка „Ил-4“. — Не рассыпались, удирая по одиночке, сохранили строй. Так легче отбиться от истребителей, но нервы нужны крепкие. Вышколил…»

Мысли его прервал вой моторов. Пара штурмовиков пронеслась прямо над их головами и устремилась к поселку.

— Вперед! — закричал Крайнев и выстрелил вверх из ракетницы.

План атаки Орешково разработал Саломатин. Его задумка была дерзкой и наглой, но не вызвала возражений. Авантюру можно планировать, когда другого пути, кроме как ввязаться в авантюру, нет. Единственное, чего не может предусмотреть любой план, — это чувства идущих в бой солдат, которым нужно проехать несколько минут под прицелом пушек и пулеметов. Человек проходит километр за двенадцать минут. Пробежать можно за пять. Мощный «ханомаг» в состоянии обогнать любого бегуна, тем не менее Крайневу казалось, что они еле ползут. Секунды и минуты, невероятно долгие, текли и текли, а колонна все пылила по направлению к Орешково. Бронетранспортер под командованием Ильина возглавлял движение, грузовик Крайнева тащился следом. «Если у „ханомага“ соскочит гусеница, а эти железные гробы к такому склонны, — внезапно подумал Крайнев. — Застрянем надолго. Вокруг раскисшие поля — не объехать. Получится замечательная мишень. Достаточно развернуть одну зенитку…»

Гусеница не соскочила. «Ханомаг» наконец миновал разбитый бомбой блиндаж и залязгал по мощенной булыжником улице поселка. Никто не попытался остановить колонну, никто не выстрелил в ее сторону. Орешково словно вымерло. В прямом смысле слова. Вдоль улицы, по которой катила колонна, пылали отдельные дома — пожар набирал силу, на дороге там и сям валялись убитые; гусеницы «ханомага» и колеса грузовиков безжалостно плющили трупы. Наконец, улица вытекла на площадь, перед колонной выросли стены монастыря. Древние, могучие, они возвышались над поселком, словно напоминая рабам божьим о скоротечности их бытия.

Сорванные взрывной волной с петель, лежали на земле ворота. Будка часового уцелела, но была пуста. Как и огневая точка из мешков с песком. «Ханомаг» стремительно развернулся и застыл, угрожающе выставив пулемет в сторону выходящих на площадь улиц. Ильин работал строго по плану. Крайнев приказал водителю не останавливаться, его грузовик, прогрохотав по упавшим воротам, влетел в монастырь. Где едва не свалился в воронку. Водитель резко затормозил, Крайнев сунулся лбом в ветровое стекло — фуражка смягчила удар, и выскочил из кабины. Из кузова, прямо через высокие боковые борта прыгали партизаны. Из ворот выбегали люди из второй машины. Остальные партизаны остались на площади обеспечивать боевое прикрытие.

Двор монастыря был густо испещрен воронками и усыпан битым кирпичом. Прямое попадание бомбы в двухэтажное здание, где некогда были кельи монахов, а потом — казармы, превратило его в руины. Там что-то лениво горело и дымилось. Несколько полураздетых трупов валялось на земле. Крайнев отыскал взглядом вход в монастырский погреб и указал на него Седых.

— Саша! Бомбоубежище!

Седых кивнул и во главе десятка бойцов побежал в указанном направлении. Несколько партизан устремились на стены — занимать выгодные позиции. Остальные занялись проверкой уцелевших зданий. Никто не суетился и не напрашивался на дополнительные команды — это были бойцы Саломатина. Затрещали выстрелы, в погребе грохнула граната. Крайнев быстрым шагом пересек двор и толкнул дверь собора. Он не пострадал: бомбы, как было оговорено с летчиками, легли в стороне.

Собор перестроили в советское время. Снесли иконостас, замазали фрески на стенах и сделали перекрытия для второго этажа. В соборе располагались клуб и классы для занятий.

Зал на первом этаже оказался пуст. Велев сопровождавшим его бойцам тщательно осмотреться, Крайнев побежал по лестнице. На втором этаже располагались классы. Шагая широким коридором, Виктор пинком распахивал двери. Сопровождавшие его партизаны забегали внутрь. Заглядывали под столы, прикладами вышибали дверцы шкафов. Пусто. Внезапно Крайнев заметил, как дверь в конце коридора слегка притворилась, а затем резко захлопнулась. Он подбежал, дернул за ручку. Дверь не поддалась.

— Немедленно откройте, не то стреляю! — крикнул он по-немецки. — Потом брошу гранату!

— Я ни в чем не провинился, господин офицер! — донесся из-за двери испуганный голос. — Я всего лишь работаю с документами.

— Откройте, и вы не пострадаете! — пообещал Крайнев.

Лязгнул засов. Крайнев бесцеремонно рванул ручку на себя. У входа стоял маленький, тщедушный человек в форме штабс-фельдфебеля. Его немолодое, изрытое морщинами лицо выражало испуг.

— Кто вы? — спросил он испуганно.

— А вы? — нахмурился Крайнев. — Как стоите перед офицером СС?

— Штабс-фельдфебель Музычко! — вытянулся тщедушный.

— Что здесь делаете?

— Это мой кабинет, — сказал Музычко, старательно подбирая слова. Было видно, что немецким он владеет не слишком уверенно. — Здесь я изготавливаю документы.

Крайнев обвел кабинет взглядом. Письменный стол с настольной лампой. Чернильный прибор, перьевые ручки, какие-то скляночки — все расставлено аккуратно. Узкая железная койка, заправленная серым солдатским одеялом. Тумбочка, у стены несколько чемоданов. Слева — шкафы, один — несгораемый. Дверь в кабинет обита железом — изнутри и снаружи.

— Почему не в бомбоубежище?

— Мне запрещено покидать кабинет без особого разрешения. Здесь сплю и ем.

«Вот как! — подумал Крайнев. — Это я удачно зашел».

— Сколько групп забросили в русский тыл? — спросил он резко.

— Господин гауптштурмфюрер! Только с разрешения командования… — начал было Музычко, но Крайнев сгреб его за ворот.

— Ты что, не понял, сука! — прошипел по-русски. — Я майор СМЕРШа. Отвечай, если хочешь жить!

В глазах Музычко заплескался ужас.

— Господин… Товарищ майор…

— Тамбовский волк тебе товарищ! — рявкнул Крайнев, с удивлением заметив, с каким удовольствием произнес знаменитую фразу. — Говори, падла!

— Шесть групп, шестнадцать человек!

— Почему шестнадцать?

— Две пары и четыре группы обычного состава.

— Где их личные дела?

— Здесь! — Музычко указал на несгораемый шкаф. — Дела заброшенных хранятся у меня, остальные — в канцелярии.

— Открывай!

Музычко трясущимися руками достал из кармана ключи и отпер шкаф. Крайнев схватил ближнюю коричневую папку, листнул. «Пономарев Валерий Михайлович, 1917 года рождения, младший лейтенант Красной Армии…» Высокие скулы, хитроватый взгляд глубоко посаженных маленьких глаз… Сука продажная! Музычко вытащил из шкафа стопку одинаковых дел и свалил на койку. Крайнев схватил чемодан, стоявший ближе к нему, открыл и вытряхнул на пол какие-то бланки.

— Складывай сюда!

— Гражданин майор! — залепетал Музычко, закрывая чемодан. — Я знаю всех заброшенных в лицо, их приметы, склонности, задания, места заброски… Могу оказать содействие…

— Сам бы не догадался! — буркнул Крайнев. — Понесешь! — он кивнул на чемодан. — И только попробуй дернуться!..

Они спустились во двор. Здесь уже не стреляли. Партизаны толпились во дворе, угрюмо поглядывая на кучку людей в немецкой форме. Те жались к монастырской стене.

— Товарищ майор! — подлетел к Крайневу Седых. — Задание выполнено! Всех уничтожили!

— Точно?

— Лично проверил!

— А эти? — кивнул Крайнев на кучку.

— Велели взять «языка»…

— Нахрен столько?

— На выбор.

Крайнев хмуро глянул на пленных. Их было шестеро: рослых, сильных мужиков, одетых в чужие, мышиного цвета мундиры. Тренированные тела, настороженные взгляды. У некоторых в глазах страх. «В Мордовию бы вас, на лесоповал! — подумал Крайнев. — Или на Колыму — золото мыть! Стране польза, а там, лет через двенадцать, амнистия. Вернутся еще крепкими, осчастливят баб, отчаявшихся без мужиков, родят детей… Война, мать ее!..»

— Саша! — сказал Крайнев. — У меня есть «язык».

Седых кивнул и побежал к бойцам. Раздалась короткая команда, грохнул залп. Крайнев, не оборачиваясь, пересек двор. Расстрельная команда догнала его у грузовика.

— Охраняйте его! — Крайнев указал на Музычко. — Крепко! Станут стрелять, закрывайте собой.

Он велел водителю заводить и вышел за ворота. И сразу же над головой тенькнуло. Пуля, ударив в стену, осыпала Крайнева каменной крошкой. В ответ на выстрел звонко застучал пулемет с «ханомага». Крайнев пригнулся и бросился под защиту брони.

— Очухались! — сказал Ильин. Он и двое бойцов прятались за бронетранспортером.

— Много их?

— Черт поймет! Постреливают из-за амбара. — Ильин указал на приземистое каменное здание в конце площади. — Пытались просочиться на улицы, но мы отбили. У тебя все?

— Да.

— «Языка» взял?

— Первоклассного! Всех диверсантов в лицо знает.

Ильин достал из кобуры ракетницу и выстрелил в сторону амбара. Красная ракета, описав пологую дугу, упала за зданием. В ответ ударила пулеметная очередь. Пули стальной дробью прошлись по броне «ханомага». «МГ» бронетранспортера коротко простучал в ответ.

— Черт! Не видят, что ли? — Ильин перезарядил ракетницу. В ту же минуту послышался нарастающий рев мотора. Черная тень скользнула над их головами, и здание амбара словно вспухло — штурмовик положил бомбу точно. За первой тенью скользнула еще одна. Второй «Ил» высыпал гроздь мелких бомбочек: разрывы встали стеной на дальнем конце площади.

— По машинам! — закричал Ильин, махая поднятой рукой.

Со всех сторон к грузовикам побежали партизаны. Они заскакивали в кузова через задний борт, словно муравьи ползли на боковые. Знали: ждать никого не станут. Опоздаешь — вини себя. Ранили, не успел — значит, не повезло… Грузовик Крайнева выбрался из монастыря задним ходом и развернулся. Партизаны уже сидели в кузове. Крайнев жестом велел Седых соскочить, вдвоем они перебросили через задний борт несколько мешков песка, позаимствованных из немецкой огневой точки. Бронетранспортер и три грузовика уже втянулись в улицу, когда машина Крайнева медленно тронулась с места. Крайнев заскочил в кузов и присел у закрытого мешками заднего борта.

— Всем лечь! — крикнул бойцам. — У кого моя винтовка?

Кто-то сунул ему «СВТ». Крайнев проверил магазин и загнал патрон в ствол. Рядом пристроился Седых с «МГ».

— Где «язык»? — спросил Виктор.

— Хлопцы стерегут.

— Я велел тебе!

— Не одному вам удовольствие! — буркнул Седых, и его пулемет вдруг загремел, выбрасывая стреляные гильзы. Крайнев глянул за борт. Темные фигурки выбегали на площадь из-за домов, приседали и целились. Пули запели над головами, некоторые пробили задний борт, но завязли в песке.

«Только бы не по колесам!» — подумал Крайнев и тут же забыл об этом. Он ловил в перекрестие оптического прицела темные тени и нажимал на курок. Ловил и нажимал. Магазин скоро опустел, Крайнев отбросил винтовку и достал из кобуры ракетницу. Они отъехали достаточно далеко. Красная ракета, шипя, взмыла вверх. Почти сразу же в отдалении бухнули пушечные выстрелы, на площади встали разрывы. Следом прилетели мины. Темные фигурки в отдалении попадали. Штурмовики улетели, отсечный огонь вела бригада.

— Все к бортам! — закричал Крайнев. — Огонь по врагу!

Стрелять, однако, не пришлось. То ли «ханомаг» и передовые машины расчистили путь, то ли, кроме охранения в блиндаже, других немцев на окраине не было, но из поселка выскочили без проблем. Едва грузовик Крайнева завернул на дорогу, пушки и минометы бригады перенесли огонь на окраину поселка. Виктор не видел, есть ли там немцы, скорее всего их и не было, но вставшие на околице разрывы доставили радость. Машины катили обратно к лесу. Строгой колонны уже не было, грузовики расползлись далеко друг от друга, но сейчас это не имело значения. «Только бы не зенитка! — мысленно молился Крайнев. — Только бы не зенитка! Летуны должны были попасть! Если хоть одна уцелела, нам хана!»

Зенитка так и не выстрелила…

— Их было не меньше тысячи! — сказал командир полка фельджандармерии, молодой подполковник с заметным брюшком. — Плюс артиллерия и танки…

— Я был на линии обороны русских, — сказал фон Лютцов. — Ячейки для пехоты, позиции для артиллерии… Самое большое рота, два орудия 76-миллиметров, судя по стреляным гильзам, плюс четыре миномета. Минометы немецкие. Танков у них не было, один трофейный «ханомаг», который русские бросили на опушке — соскочила гусеница, а они спешили.

— На опушке было охранение русских! Основные силы атаковали поселок.

— На четырех грузовиках. Две сотни людей, скорее всего меньше. Итого две роты. Две роты русских разбили немецкий полк, занимавший хорошо укрепленные позиции!

— Вы забываете про самолеты!

— Наших солдат на фронте тоже бомбят и обстреливают. Но они находят в себе силы встать и вести огонь по противнику. Из шести зенитных орудий у вас уцелели три. Достаточно было одному открыть огонь! 88-миллиметровый снаряд зенитки пробивает броню тяжелого танка, а здесь четыре беззащитных грузовика!

— Половина зенитчиков погибла, остальные были в шоке. В воздухе висели русские штурмовики, которые открывали огонь по всему, что движется. Русские великолепно спланировали операцию, у нас не было шансов. Мои солдаты, смею вас заверить, воюют отважно, не щадя себя. Многие погибли, пытаясь задержать отход большевиков. Мы понесли огромные потери. Около семисот человек убитыми и ранеными!

— Но больше тысячи уцелело. Пять немецких солдат на одного русского. Тем не менее русские выполнили задачу и спокойно ушли, оставив три трупа. Трое против наших семисот. Думаю, в ставке по достоинству оценят ваше умение воевать!

— Я запросил помощь, — сказал подполковник. — С фронта снимают дивизию, прибудет батальон танков. Операцию будет поддерживать авиация. Мы найдем их и уничтожим! Всех до единого!

— Это радует! — сказал фон Лютцов. — Можно сказать, вдохновляет. Десять тысяч немецких солдат при поддержке танков и самолетов будут ловить в бескрайних лесах три сотни русских. Это будет замечательная операция, она небывало прославит немецкое оружие. Вы меня утешили, подполковник! Я вас больше не задерживаю!

Командир полка щелкнул каблуками и вышел. Фон Лютцов откинулся на спинку стула и закрыл глаза. И почти сразу же открыл. Перед ним встала картина, которую он застал по приезде в Орешково: трупы, трупы… Изуродованные взрывами бомб и убитые из стрелкового оружия, они рядами лежали на засыпанной обломками кирпича земле монастырского двора, полуодетые и в застегнутых мундирах, с белыми и черными от покрывавшей гари лицами — люди, обучению которых он отдал столько сил, его надежда и несостоявшееся будущее. По пути в Орешково он представлял себе ужас случившегося, но не думал, что будет столь страшно. На земле лежали все. Поначалу полковник обрадованно заметил, что счет не полон, но от развалин, которые торопливо разбирали солдаты, несли новые тела. Фон Лютцов велел тщательно обыскать все помещения школы и доложить о потерях. Неприятную весть он услышал от адъютанта. До его доклада оставалась надежда. Пятьдесят три погибших курсанта — тяжелая утрата, но шестнадцать заброшено. Самые лучшие. Великолепно подготовленные, уже побывавшие в русском тылу и благополучно вернувшиеся обратно. Настолько овладевшие искусством разведки, что две группы он составил из пар — третий был лишним. Эти шестнадцать обещали «Валгалле» спасение. Налет на Орешково лишил фон Лютцова наград, но шесть удачно заброшенных групп отводили опасность. Его не похвалят, но и ругать не станут: идет война, на Восточном фронте дивизия, состоящая из трех батальонов, уже никого не удивляет. «Валгалла» понесла урон, но разведывательная информация поступает, значит, работа не напрасна.

Крюгер сообщил, что пропал Музычко и все дела заброшенных разведчиков. Фон Лютцов не поверил и пошел проверять. Подтвердилось. Оставалась надежда, что Музычко, в прошлом талантливый гравер, с одинаковым успехом подделывавший при советской власти как документы, так и деньги, трижды приговоренный русским судом к тюремному заключению и освобожденный из колонии немецкой армией, всего лишь проявил рвение. Вытащил из сейфа личные дела и отнес в безопасное место. Если найдут его тело и папки, можно вздохнуть с облегчением. Это означает, что русские действовали вслепую. Возможно, просто громили гарнизон врага. Подумав так, фон Лютцов поправил себя: неправда. Русские не посылают армады бомбардировщиков и штурмовиков на заурядные гарнизоны. Они знали о «Валгалле» и целенаправленно ее уничтожали. Их действия были логичными, на месте русского командующего он поступил бы так же. Оставалось понять, что русские знали? Туманные сведения, полученные от кого-то из местных жителей или полицейского? Или же знали все? «Неужели Зонненфельд? — подумал фон Лютцов. — Но как он проведал? Вычислил по продуктовым поставкам? Не мог. Школа снабжалась как подразделение полка фельджандармерии, это было продумано заранее и неукоснительно выполнялось. В Орешково Зонненфельд не бывал, его сюда просто не пустили бы. Кто-то рассказал? Мой офицер? Это невозможно! Зонненфельд не водил дружбу с офицерами абвера, круг его общения в N четко установлен — это проверено и перепроверено. Если русские осознанно забрали Музычко и дела, СМЕРШу не составит труда разыскать моих агентов. Даже напрягаться не придется. Это конец…»

В дверь постучали. Это был Крюгер.

— Не нашли! — доложил он с порога.

— Хорошо искали? — спросил фон Лютцов.

— Развалины разобраны до последнего кирпича, поселок и окрестности прочесаны фельджандармами. Всем довели, что любой, кто найдет Музычко или папки личных дел, получит месячный отпуск, солдаты очень старались. Безрезультатно.

— Мы проиграли эту войну, Пауль! — сказал фон Лютцов.

Адъютант смотрел на него недоуменно.

— Клаузевиц и Мольтке учили нас, что нельзя недооценивать противника. В Великую войну 1914–1918 годов мы имели возможность убедиться в справедливости этих заветов. Но забыли их. Нас развратили победы в Европе. Мы опасались французов и поляков, но их фронты развалились под ударами немецких армий. В 1941 году русские стремительно убегали от вермахта, и мы возомнили себя непобедимыми. Мы считали славян недочеловеками и забыли, как упорно они сражались двадцать лет назад. Мы не учли, как быстро они учатся. Когда мы столкнулись с танками «Т-34» и «КВ», следовало задуматься. Народ, который после тяжелейшей гражданской войны создал промышленность, способную выпускать такое оружие, опасен. Однако мы научились бороться с их чудовищными танками и успокоились. Мы не подумали, что люди, сумевшие создать современное оружие, могут научиться успешно вести разведку. Они научились. Зонненфельд, или как там его по-русски, доказал это. Вы молоды, Пауль, и, возможно, уцелеете в этой мясорубке. Запомните: нельзя драться с врагом, когда исход сражения складывается не в твою пользу. С таким врагом заключают мир. Пусть невыгодный. Худой мир лучше доброй ссоры, говорят русские. Они правы.

Адъютант смотрел на полковника широко открытыми глазами.

— Идите, Пауль! — сказал фон Лютцов. — Желаю вам выжить!

Когда дверь за адъютантом закрылась, полковник достал из кобуры «вальтер». Снял пистолет с предохранителя и передернул затвор. Затем с силой воткнул дуло в висок и нажал спуск…

Глава 19

На базу бригада вернуться успела. Двумя волнами, другой дорогой, разгромив по пути полицейский заслон. Полицейские бежали после первых же разрывов 76-миллиметровых снарядов, преследовать их не стали. Ночью на партизанском аэродроме сели самолеты, забрали Музычко и раненых. Саломатин дал бригаде сутки на отдых и сборы — намечалось перебазирование. Партизаны собирались двигаться утром, но с рассветом в деревню вошли танки…

Батарея молоденького лейтенанта-артиллериста погибла почти сразу же — слишком неравны были силы. В лес танки не пошли, но егерей остановить он не мог. Бригаду смяли, разорвали на части и погнали уцелевших партизан, как собаки по пороше гонят зайцев…

Грязь и бурая вода стекали с шинели Седых, в сапогах хлюпало.

— Не пройти! — сказал он, отбрасывая слегу. — Везде проверил.

Крайнев глянул вопросительно.

— Не сомневайтесь, товарищ майор! — сказал Седых обиженно. — Я с детства по болотам, понимаю…

— Егеря! — сказал Саломатин. — Знают, куда загонять.

В отдалении звонко простучал «МГ», затем еще.

— Ильин! — Саломатин прислушался. — Бьет короткими, значит, идут цепью. У него одна коробка патронов. Минут на пять…

— Я пойду! — сказал Седых, поднимая с земли пулемет.

— Саша! — остановил его Крайнев. — Спасибо! Прости, если чем обидел!

— Ладно! — буркнул Седых. — Вам спасибо, товарищ майор! Не поминайте лихом!

Хлюпая водой в сапогах, он скрылся за кустами.

— Есть закурить? — спросил Саломатин.

Крайнев пошарил в карманах и вытащил сплюснутую пачку.

— Последняя! — сказал Саломатин.

— Кури! Мне не хочется.

Крайнев чиркнул спичкой и поднес огонек. Саломатин затянулся и откинулся на ствол сосны.

— Не болит! — сказал, глядя на безжизненно лежащие ноги. — Совсем не болит! Но тела не чувствую. Ниже пояса будто ничего нет.

— Нерв перебит! — сказал Крайнев.

— Если б и прошли болото, то на всю жизнь калека, — заключил Саломатин. — Кому такой нужен? Только обуза. У вас обо мне что известно?

— Пропал без вести. Где похоронен, не нашли.

— Правильно. Незачем немцам радоваться, что генерала убили. Обойдутся! Бросишь меня в болото — засосет, никто не найдет!

Слезы выбежали из глаз Крайнева и покатились по грязным щекам.

— Ты чего? — встревоженно спросил Саломатин.

— Я… Не могу себе простить… Появился в прошлом, влез не в свое дело… Не узнал бы про «Валгаллу», не было бы операции в Орешково. Бригада уцелела бы. Тебя и бойцов твоих из лагеря вытащил, а из-за меня все сгинули…

— Дурак ты, Витя! — сказал Саломатин. — Бригада едва не погибла еще в сорок третьем под Торфяным Заводом! Ты спас, как в сорок первом. Ты людям жизнь подарил! Кому-то несколько месяцев, кому-то лет… Ведь не просто небо коптили! Человек в жизни должен что-то хорошее сделать! Строитель — дом построить, крестьянин — хлеб вырастить, солдат — врага убить… Чтоб с пользой. Польза была. Мне так совсем счастье: Таня, дочка, внук, правнуки… Если б каждому так на войне везло! Дурак ты!

— Наверное! — сказал Крайнев, вытирая слезы.

Пулемет в отдалении словно захлебнулся. Они прислушались. Больше не стреляли.

— Кончился Миша! — сказал Саломатин. — Хороший мужик был! Угрюмый, но добрый. Он после каждого расстрела плакал, я его водкой отпаивал. Не повезло человеку со службой, как и с жизнью. Он детдомовский, один как перст. Ни родни, ни жены, ни детей. За Таней моей ухаживал, но я отбил. Может, и не следовало…

Окурок немецкой сигареты обжег Саломатину пальцы, он поморщился и бросил.

— Все, Витя! — Саломатин достал из кобуры «ТТ». — Как только похоронишь, немедленно уходи! Тебе здесь больше незачем. Сделал, что мог, и даже больше. Спасибо тебе за все!

— Ладно! — сказал Крайнев.

— Покажи карточку! — попросил Саломатин.

Крайнев расстегнул нагрудный карман на его гимнастерке, достал фото. Саломатин несколько секунд жадно рассматривал.

— Жена у внука красивая! — сказал Саломатин. — Но моя Таня не хуже. Трудно им будет без меня… Порвешь! — велел строго. — Не хочу, чтобы гады лапали…

Совсем рядом заливисто затрещал «МГ».

— Пора! Прощай!

Саломатин приставил ствол «ТТ» к груди. Крайнев закрыл глаза. Сухо ударил выстрел. Когда Крайнев открыл глаза, Саломатин лежал на боку, откинув в сторону руку с пистолетом. Крайнев взял «ТТ» и сунул за пояс. Затем поднял мертвого друга. Он двинулся к болоту, как внезапно заметил глубокую промоину в песчаном обрыве. Берег нависал над ней, далеко выдаваясь вперед. Крайнев отнес тело в промоину, снял с себя пальто и укрыл покойного. Подумав, вложил фотографию в карман. Затем взобрался на берег, стал над промоиной и высоко подпрыгнул. Берег поддался, лавина песка сорвалась вниз, надежно укрыв тело. Крайнев едва успел отскочить.

«Вот и все! — подумал он. — В самом деле, пора…»

За кустами «МГ» дал длинную очередь и умолк. Следом тявкнул автомат. Крайнев вытащил саломатинский «ТТ» и двинулся в ту сторону. У него не было другого оружия. СВТ выбросил, как кончились патроны, «люгер» постигла та же судьба. Они с Седых несли раненого Саломатина, меняя друг друга, лишняя железяка только мешала.

Седых выбрал позицию на высоком песчаном гребне у корней приземистой сосны. Сейчас он лежал, уткнувшись лицом в песок. Рядом стояли два немца. Один из них, забросив за спину «МР-40», наклонился к телу убитого. Второй, с винтовкой в руках, зыркал по сторонам.

«Обошли с фланга! — понял Крайнев. — Наверное, и Мишу так же…»

Он встал из-за куста. Немец вскинул винтовку, но Крайнев опередил. Егерь сунулся лицом в песок, второй отскочил, но автомат его был за спиной… Крайнев подбежал и торопливо стащил «МП-40» с убитого. Отщелкнул магазин, глянул и достал из-за голенища сапога немца полный. Зарядил оружие, забросил ремень на плечо и потянулся к «МГ». Но брать пулемет не стал — пустая лента свисала из приемника. Саша стрелял до последнего патрона. Крайнев торопливо обшарил убитого немца, других полных магазинов у него не оказалось.

«Тридцать патронов, — подумал он. — Не так мало. Если стрелять с умом…»

Он отошел метров двадцать в сторону, поднялся на вершину гребня и осторожно выглянул из-за куста. Густая цепь егерей лежала на лугу метрах в ста. Крайнев вжал в плечо откидной металлический приклад. От живота из «шмайсера» палят только в кино. Есть же мушка, прицел… Он ждал. Прошла минута, другая. Один из егерей зашевелился и осторожно встал. Судя по фуражке, это был офицер. Он закричал, взмахнув пистолетом, цепь встала и быстро пошла к гребню. Противник не стрелял, и егеря ускорили шаг. Крайнев поймал на мушку офицера и плавно нажал на курок. Немец сложился и упал ничком. Егеря быстро побежали, скрываясь под гребнем. Крайнев вскочил и повел стволом вдоль фронта наступающих. Автомат в его руках гремел, выбрасывая стреляные гильзы. Он заметил, как упал один егерь, затем другой…

В грудь ударило, словно палкой. Мир вокруг сжался, сузившись до малой светлой точки, но потом и та исчезла. Крайнев упал лицом в песок. Мягкий, пахнущий прелью…

Эпилог

— Ему повезло, — сказал Гаркавин. — Пуля пробила грудь, когда сердце сократилось. Иначе до госпиталя не довезли бы…

— Пуля застряла в лопатке, извлечь не удастся, — сказал Нестерович, опуская рентгеновский снимок.

— Не страшно! — возразил Гаркавин. — У меня три осколка в бедренной кости — и живу! Главное, операция прошла успешно.

— У вас хорошие хирурги, — сказал Нестерович.

— Навострились! — согласился Гаркавин. — Со всей страны огнестрел везут, главным образом с Кавказа.

— Как его состояние? — спросил Федор.

— Стабильно тяжелое. Без сознания. Искусственная вентиляция легких.

— Настя у него?

— Да.

— Не гоните ее!

— Ее прогонишь…

Оба замолчали.

— Непонятно, что там произошло, — сказал Гаркавин минуту спустя. — Впрочем, это как раз ясно. Но как он смог переместиться с пулей в груди?..

Федор ничего не сказал.

— Это не была шальная пуля, — продолжил Гаркавин. — Правое плечо — сплошной синяк от приклада. Стрелял до последнего. Почему?

— Заигрался!

Гаркавин посмотрел недоуменно.

— Что может быть интересного для вашей службы в прошлом? — спросил Нестерович.

— Выяснилось, что многое.

— Например?

— Вы, Федор Семенович, — хирург с мировым именем, — сказал Гаркавин. — Сколько жизней спасли? Тысячу, две?

— Не считал.

— Но все же?

— Пару тысяч наберется.

— Слышали об операции «Багратион»?

— Кто ж не слышал?

— Помните: два сходящихся удара, стремительное развитие наступления, сотни тысяч убитых и пленных гитлеровцев — их потом по Москве прогнали, и все это при весьма скромных наших потерях. Я бы сказал: непривычно скромных. Немцы до последнего дня не подозревали о наступлении Красной Армии. Над обеспечением скрытности работали тысячи людей, но все могло пойти прахом, не узнай Крайнев одну тайну. Не уполномочен раскрывать подробности, но добытые им сведения были своевременно переданы в Ставку, а та приняла надлежащие меры. Тысячи, десятки тысяч красноармейцев и офицеров уцелели. Вы, Федор Семенович, делаете операции на сердце, спасаете главным образом немолодых людей. Продляете им жизнь. Это важно, это нужно, но в 1944 году уцелели пацаны. Восемнадцать-двадцать лет, армия сплошь состояла из таких. Вернулись домой, женились, родили детей… Сколько тысяч потомков тех солдат живут сегодня, не зная, кому обязаны? И ведь не узнают… Как руководитель операции, я недоволен поведением майора Крайнева, пошедшего на неоправданный риск. Но как офицер понимаю.

— Я могу навестить его? — спросил Федор.

— Разумеется! — пожал плечами Гаркавин.

Они вышли из кабинета и зашагали просторными коридорами госпиталя. Попадавшиеся навстречу врачи и медсестры с любопытством смотрели на Нестеровича, его явно узнавали. Некоторые здоровались. Федор вежливо кивал в ответ. Они свернули за угол и остановились у белых дверей из пластика. Рядом стояла кушетка. На ней, привалившись к стене, сидя спал старик: седой, в смешной круглой шапочке на макушке.

— Кто это? — спросил Федор.

— Сын. Ночью прилетел из Израиля. Кстати, врач.

Федор кивнул и толкнул дверь. В просторной палате стояла железная медицинская кровать, на ней, весь опутанный трубками и проводами, лежал человек. Провода и трубки тянулись к приборам, стоявшим на столиках, там что-то мерцало, высвечивалось и мерно дышало. Рядом с койкой на стуле сидела молодая женщина в белом халате и в такой же шапочке. Она не обернулась на шум шагов. Склонившись к лежавшему перед ней человеку, она что-то шептала ему на ухо и ласково гладила по лицу.

Федор ощутил, как защипало в глазах.

«Сколько видел, а все не могу привыкнуть!» — сердито подумал он. Он глянул на больного и протер глаза. Нет, ему не показалось. Весь опутанный проводами и трубками, бледный, с осунувшимся лицом человек улыбался. Трубка, оттянувшая угол рта, мешала ему. Человек сердито двигал серыми губами, кривил их, но все-таки улыбался…

Примечания

1

Рельный факт.

2

Реальный факт.

3

От Hilfswillige — вспомогательные войска. Прозвище русских добровольцев, служивших в составе вермахта. Использовались в тыловых подразделениях.

4

Реальный факт. Из воспоминаний маршала авиации А. Е. Голованова.

5

Звание интендантуррата в вермахте соответствовало должности как гауптмана, так и майора.

6

Верховное главнокомандование вооруженными силами Германии (ОКВ) (Oberkommando der Wehrmacht; OKW).

7

Тревога!

8

Служба внешней разведки Германии. Первый руководитель — Райнхард Гелен.

Content

Анатолий Дроздов
Интендант третьего ранга
Herr Интендантуррат

Интендант третьего ранга

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Herr Интендантуррат

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Примечания