Вероника Орлова

За зеркалами

Глава 1. Натан

— Ах ты грёбаный ублюдок, — сильный удар мокрой, вонючей после мытья общественного туалета тряпкой по лицу, — мелкий сукин сын, — ещё один удар, на этот раз — огромной лапой с широко расставленными жирными пальцами по щеке, и у мальчика невольно выступают слёзы на глазах. Он прикусывает нижнюю губу, чтобы не разрыдаться, и медленно отходит назад.

— Куда это ты намылился? Думаешь, сбежать?

Отец…даже в мыслях Натан поперхнулся этим словом…он надвигается на него, схватив с пола ведро с водой, и ребёнок, испуганно качая головой, отступает.

— Иди сюда, крысёныш, я тебя научу смотреть под ноги.

Мужчина снова размахнулся, и мальчик всё же побежал, на ходу глотая слёзы. Сзади доносились проклятия вперемешку с бульканьем. Натан представил, как разлетается слюна в стороны, как трясется двойной подбородок его отца. А потом — резкая боль в голове, и ребенок поскользнулся и упал, с каким-то облегчением понимая, что исчезают звуки пьяного голоса, перекрываемые звоном разбитого стекла. Ублюдок всё же метнул в него уцелевшими остатками бутылки, которую мальчик нечаянно разбил, поскользнувшись на мокром полу, и, если сильно повезёт, Натан успеет отключиться до того, как тот добежит до него, чтобы побить в наказание за неосторожность.

* * *

Он не хотел просыпаться. Он отчаянно молился одновременно Богу и Санта Клаусу, в которых запрещал себе не верить, обещая им вести себя хорошо и ходить по воскресеньям в церковь. Пусть даже она располагалась очень далеко от его дома. Не его. Не так. От дома, в котором он жил. Он лихорадочно шевелил губами, произнося слова, которые и сам с трудом понимал, сложив маленькие ладошки вместе и глядя глазами, полными надежды, на обшарпанную, всю в тёмных подтёках стену муниципальной больницы, в которую его привезли. Смотрел на массивный чёрный деревянный крест, являвшийся единственным украшением на стене и молился. О чём? Молился о том, чтобы больше никогда-никогда не увидеть деспота, фамилию которого он носил, и его безликую молчаливую жену, скорее походившую на тень, чем на живого человека. Она боялась мужа, как боятся бешеную собаку, у которой в глазах уже появилась жажда плоти, но пока ещё не выступила пена на губах. Может быть, поэтому Натан и перестал ощущать ту обиду, которая поначалу сжигала его изнутри, пока смотрел заплывшими от побоев глазами на осунувшуюся сгорбленную фигуру матери, безропотно стоявшую у самой двери, пока отец отвешивал одну за другой пощёчины или, матерясь через слово, пинал его, лежащего на полу, носками тяжёлых ботинок.

Иногда ловил себя на том, что ему…жаль её. Да, ему избитому, со сломанным ребром и свежими отметинами от ожогов сигаретой на тощей спине, до боли было жалко женщину, которая будто потеряла себя, позволила стереть себя как личность мужу. В такие минуты Натан до остервенения желал только одного — чтобы они, наконец, избавились от того, кто заставлял страдать его и мать. А порой мальчику казалось, что больнее было видеть синяки на теле и лице Джени, чем чувствовать их на своем. Правда, со временем это ощущение стало медленно исчезать. Со временем ребенок перестал вообще воспринимать её как родного человека и начал относиться как к чужой женщине. Женщине своего мучителя. Не сразу, нет. Всё же детям присуще любить маму особой любовью. Той, которая поглощает всё существо ребенка. Той, которая готова оправдать и бутылку в руках самого близкого человека, и использованный шприц, валяющийся возле детской кровати, и частые побои «в воспитательных целях». Детская любовь абсолютна и не признаёт полутонов…до тех пор, пока ребенок вдруг не начинает сравнивать. И именно тогда его мир начинает рушиться. Оказывается самым обыкновенным мыльным пузырём, который лопается от первого же соприкосновения с реальностью.

Мир Натана, как и его любовь к Джени, обрушился в тот момент, когда он увидел мать своего нового друга. Нет, он не видел, как та пекла вкусные пироги или покупала самые навороченные игрушки своему единственному сыну. Он не слышал, как она пела тому колыбельную на ночь или же обещала заехать за ним после школы. Всё то, чего он не знал и до этого дня. Его мир лопнул подобно скользкому мыльному пузырю, когда Джаред рассказал, что мать разошлась с отцом, потому что тот посмел поднять руку на сына. Натан сильно удивился тогда. Удивился этому слову «посмел». Будто кто-то мог помешать взрослому мужчине избивать своего же ребенка. Он даже улыбнулся, но эта улыбка застыла на его губах тяжёлой каменной маской, когда друг, продолжая, добавил, что им пришлось уехать в другой город, только потому что мать боялась за сына. Почему-то именно это сочетание слов — «боялась за сына»…не мужа, не жестокого тирана намного сильнее себя…боялась не за свою жизнь и здоровье, а «за сына», заставила его остолбенеть. Эта фраза заставила Натана ощутить, как в горле ком образовался и пальцы задрожали мелкой дрожью. Непослушные. Он попытался ими ослабить дешевенькую поношенную бабочку на своей шее — элемент школьной формы, но не смог. Так и шёл домой, чувствуя, как задыхается, стараясь глотать воздух короткими неглубокими вздохами.

А когда дошёл и увидел пьяного отца, развалившегося на диване с газетой недельной давности в руке…а пьяного означало всегда злого…когда тот поманил его указательным пальцем к себе, часто и тяжело дыша, так, что видно было, как раздуваются ноздри и дергается кадык…когда услышал, как закрылась в этот момент дверь на кухню, то впервые испытал нечто темное…нечто такое страшное, чего сам испугался. До холодного пота испугался. Впервые он возненавидел женщину, родившую его. Возненавидел больше, чем её мужа.

Мать всегда говорила ему, что если прилежно молиться и соблюдать заповеди Господа, то тебя услышат и обязательно помогут. И Натан верил. Потому что это было единственное, что он мог сделать. Потому что нельзя не верить. Очень страшно не верить вообще никому или ни во что. Тогда мир вокруг поглощает тьма. Глухая и немая. А Натан очень боялся тишины. Тишина для мальчика наступала, как правило, когда он в очередной раз терял сознание от голода или же после зверств отца, которые тот, ухмыляясь и показывая гнилые жёлтые зубы, называл воспитательными мерами. Она у него ассоциировалась всегда с болью, адской и нетерпимой.

«Просто верь, и тебе воздастся за это», — говорила мать. И оказалась права. Ему всё же воздалось. Странно, Натан думал, что будет радоваться, думал, что будет впервые счастлив в день, когда за ним придут из приюта. Да, с некоторых пор он просил именно этот подарок на каждое Рождество у неба. Он обещал Богу стать самым прилежным христианином, если только тот откликнется на его просьбу. Если только он больше никогда-никогда не увидит своего истязателя. Ему казалось, что лучше быть одним из толпы, лучше быть неприметным и не вызывать вовсе никаких чувств, чем ощущать на себе ненависть близких. А на деле чувствовал лишь безразличие и какое-то опустошение, которого сам себе объяснить не мог. Да и не пытался он разобраться в этих чувствах. Знал одно — не может быть хуже где-то, чем в этом старом маленьком доме, продуваемом со всех четырёх сторон холодными ветрами. Они заунывно выли тёмными ночами, остервенело кидая в потрескавшиеся окна сухие ветки деревьев, словно намеренно нагоняя жути на жителей покосившегося и изрядно обшарпанного строения. А Натан всегда думал о том, что нет никого и ничего страшнее людей. Он был слишком мал, чтобы говорить об этом с уверенностью, но полагал, что нет сущности хуже и беспощаднее, чем человек. Что могло ждать его там, за дверью, по ту сторону новой реальности, мальчик не думал. Точнее, не придавал этому значения. Да и смысла не было размышлять о будущем. Иногда, задумавшись, он пожимал плечами, глядя в помутневшее от времени зеркало с огромными трещинами по всем четырем углам и понимая, что в его жизни по сути ничего не изменится. Переехав в приют, он не потеряет ничего из того, что никогда не имел, и даже, возможно, приобретет. Как минимум, спокойствие.

Натан даже не старался запомнить привычный образ сгорбленной сухой Джени, молча смотревшей из окна, как сын впервые в жизни садится в маленький чёрный автомобиль, который увезет его на другой конец города в местный детский приют. Зато с каким удовольствием он слушал всю эту неделю крики и ругательства отца, возмущённого тем, что теперь их семья лишится пособия, которое он пропивал в первую же неделю с момента получения денег. Как они будут жить без средств к существованию? И всё из-за грязного тщедушного ублюдка, который, вместо того, чтобы отрицать все обвинения в адрес родителей, подтвердил их на суде. Обвинения в адрес людей, которые забрали никому не нужного оборванца из замшелого детского приюта, и он отплатил им черной неблагодарностью. Потом отец кричал ещё, и Натан понимал, что весь тот мир, который он привык считать своим, на самом деле таковым не является. Ни этот унылый старый дом на окраине города. Ни это вечно пьяное чудовище, выплёскивавшее свою ярость на слабых. Ни его бесхребетная бесплодная жена. Просто кто-то выдрал его из другого мира, из того, в который он, наконец, вернётся, и поместил в этот маленький Ад на земле.

Впрочем, теперь Натан хотя бы перестал испытывать постоянное чувство вины за то, что раздражал собственных родителей. То ещё мерзкое чувство на самом деле. И даже побои терпел с какой-то мазохистской улыбкой на лице, представляя, что его жизнь теперь изменится к лучшему. Обязательно к лучшему. По-другому ведь и быть не может. Ведь мать…Джени говорила монотонным голосом, что страдания даются человеку свыше либо за грехи его, либо как испытания, которые он должен пройти, чтобы обрести счастье.

Натан никогда не был самовлюблён, он ненавидел чувство жалости к себе…впрочем, он с ним и не сталкивался ни разу, но почему-то представлял в своей голове, что подобное отношение способно только унизить человека…и тем не менее, мальчик позволил себе мечтать о том, что вот теперь-то уж у него закончится та самая пресловутая чёрная полоса и начнётся ослепительно белая, наполненная счастьем и спокойствием.

Наверное, так дети ждут Нового года и появления чуда, как он ждал своего переезда в приют. Туда, где много детей. Туда, где никто не посмеет коснуться его безнаказанно, просто потому что содержит в своем доме. Парадокс, но в его мечтах приют ассоциировался с некоей свободой.

И не перестал с ней ассоциироваться в первую неделю, на протяжении которой Натан постоянно получал тумаки от своих сверстников. Но им он мог огрызаться. Им он мог ответить, защищая себя и своё нехитрое имущество, которое притащил с собой — пару книжек, страницы из которых были безжалостно вырваны местным главарем хулиганов на следующий же день после приезда, и маленький деревянный крестик, который дал ему на прощание Джаред. Натан привязал его на белую нитку и носил на шее вместо серебряного, который отец, молча содрав с его шеи, обменял на бутылку водки два года назад.

Эта свобода длилась ровно две недели. Две недели, пока он был таким же, как все. Только первые несколько дней пробыв «новеньким». Затем интерес к нему у детей пропал, да и Натан больше не давал себя в обиду и теперь почти чувствовал себя счастливым. Две недели, пока его не замечали. Вот как выглядела его свобода — абсолютное безразличие к нему.

А затем свобода лопнула как тот самый мыльный пузырь, окрасившись в чёрный цвет разочарования, ужаса и смерти. Лопнула, оказавшись не более чем придуманной воспалённым детским мозгом иллюзией. И смерть этой иллюзии стала самым страшным событием в его такой маленькой ещё жизни.

«— Знаешь, как переводится твое имя, Натан? Подарок, — мужская рука поднимается всё выше, сжимая худое колено, спрятанное под шерстяными штанами. Зимой в приюте было жутко холодно. Но Натан дрожал не от холода, а от страха. Он не знал почему, но испытывал рядом с этим мужчиной самый настоящий ужас. Глядя в светло-зеленые глаза цвета молодой листвы, он вжимался в спинку потертого кожаного дивана, стараясь как можно дальше отодвинуться от нависшего над ним крепкого тела, — И ты лучший подарок, о котором только можно просить, мой мальчик».

Натан кричал. Ему казалось, что он кричал громко и долго. Горло болело так, словно он порвал голосовые связки в истерическом крике. Диссонанс. Он не услышал ни звука из своего рта. Только шёпот. В самом начале. Жалкое «прошу вас, не надо», и кривую усмешку в ответ.

«Не меня проси, а Господа нашего, и он услышит твои молитвы. Я просил. Я был усерден и верил. И он подарил мне тебя».

Натан плохо помнил, что произошло дальше. Почему-то в памяти сохранилось, как после всего сжигал деревянный крестик украденной у одного мальчика зажигалкой и долго смотрел, как он догорает, падая на ладонь чёрным пеплом. Странно. Он не почувствовал боли, даже когда огонь лизнул онемевшие пальцы. Все они врали. Не было никакого Господа. Вокруг была только тьма, и никакие кресты и иконы не могли развеять её светом. А если и был их Господь, Натан теперь знал — именно он и был тем, кто потушил все свечи и впустил этот мрак.

Весь его нехитрый багаж уместился в маленький рюкзак. Утром мальчика в здании не обнаружили, зато одна из воспитателей нашла благочестивого и всеми любимого директора в его кабинете. Мёртвым, с торчащим из горла ножом для фруктов. Это событие на долгие недели взбудоражило всех обитателей приюта.

* * *

Спустя три года

Он надвинул кепку ещё ниже на глаза, придерживая рукой капюшон, скрывавший овал лица. Свободной рукой вцепился в решетку кованого какими-то причудливыми узорами забора, напряжённый, даже не замечая, как холод нагло трогает щёки и аккуратный нос. Невольно приоткрыв губы, внимательно следил за пареньком, громко рассмеявшимся в ответ на реплику друга. Натан вздрогнул от звука этого смеха. Он ему показался таким знакомым, отдавался эхом в голове, и в то же время оказался почти безнадёжно забытым.

Объект его интереса, активно жестикулируя руками, что-то рассказывал своему собеседнику, не обращая внимания на худощавого мальчишку у ворот своего дома. Одетый в дорогое бежевое пальто из мягкого кашемира поверх модной рубашки, парень спрятал замерзшие руки в карманы тёмно-синих штанов. Натану почему-то подумалось, что уж у парня-то, наверняка, брюки тёплые, плотные, шерстяные, а не как у него — дырявые и прохудившиеся на коленях от времени, да и пальто греет, потому что вряд ли такое ж подранное, как его коротенькая курточка, из которой он года три уже как вырос.

— Кристофер, — мелодичный женский голос позвал парня, и тот как-то на мгновение словно осунулся и прикрыл глаза, чтобы тут же, встряхнувшись, растянуть губы в улыбке, протягивая ладонь для рукопожатия своему другу. Коротко кивнул ему на прощание, и, снова засунув руки в карманы, побрёл домой, пиная носком фирменных чёрных ботинок лежащие на дороге декоративные камешки.

Натан ещё долго бы стоял у ворот, сжимая металлические прутья решётки, если бы не садовник, заметивший мальчика.

— Эй, бродяжка, — он угрожающе приподнял лопату, двинувшись к Натану, — чего уставился? Хочешь познакомиться с моей лопатой поближе? Вали отсюда! Здесь нищим не подают.

Мальчик даже внимания не обратил на него, продолжая смотреть в спину удаляющемуся сверстнику.

— Ах ты, ублюдок, — садовник с лопатой наперевес подбежал к воротам, — ты чего ошиваешься здесь каждую неделю?! Думаешь, я не замечал тебя? Иди отсюда, или я полицию вызову.

— Вызови, — сказал безучастно, не отрывая глаза от Криса, открывающего массивные тёмные двери, и думая о том, что садовник навряд ли свою угрозу выполнит. А жаль. Сегодня ему снова негде было ночевать.

Глава 2. Ева. Кристофер

Четырнадцать лет спустя

Трель телефонного звонка безжалостно вспорола тишину, установившуюся в кабинете. Я неспешно подошла к плите, подняв турку ровно за мгновение до того, как кофе закипит, и с наслаждением втянула аромат божественного напитка. Закрыла глаза, позволяя ему завладеть всеми рецепторами, прокатиться по телу волной легкого предвкушения. Может быть, хотя бы перед ним непрекращающаяся головная боль отступит. Пусть и ненадолго.

Распахнула окно настежь, чтобы не задохнуться от забивающегося в нос запаха свежей краски на стенах. Стойкий и вонючий, он поглощает даже благоухание кофе. И, наконец, смогла сделать долгожданный глоток горячей жидкости, облегчённо выдыхая, обхватывая кружку пальцами, чтобы согреться. Глядя, как играет пронизывающий холодный ветер с бумажным пакетом, то подбрасывая его вверх, то безжалостно кидая на землю, нетерпеливо треплет, когда тот цепляется за растопыренные щупальца-ветви уже голых деревьев, лениво раскачивающихся под беззвучную мелодию порывов ветра. Снизу окрики пьяные раздались и громкий мужской смех, захлебнувшийся отчаянным собачьим лаем.

Отец отговаривал меня ехать в этот город, просил остаться в столице, где было гораздо больше возможностей построить карьеру, расписывая, какое будущее меня ждет в дальнейшем. И с тех пор, как уехала, звонил часто, интересовался тем, как идёт расследование, а на самом деле осторожно выяснял, не решила ли вернуться. При всей любви к своей единственной дочери всё же отец оставался приверженцем старых взглядов, согласно которым женщине полагалось создавать уют в особняке какого-нибудь видного политика и бизнесмена, на крайний случай, как он говорил не раз, можно было вести дела, связанные с экономическими преступлениями. Именно оттуда, утверждал отец, могла в дальнейшем открыться дорога в Сенат, что он ещё скрепя сердце мог себе представить. Но уж никак не преступления против здоровья или жизни. Это было нечто, выходившее из рамок представлений Марка Арнольда о природе женщины.

Впрочем, у моего отца была одна небольшая слабость, которой он не мог противостоять, как бы сильно ни хотел. Это я. Мистер Арнольд был человеком, которого, если не уважали все окружающие, то однозначно боялись. Властный, чертовски умный, хладнокровный и влиятельный, он наводил ужас на политических оппонентов и вызывал благоговейный трепет у своих избирателей. Но это что касалось моего отца вне нашей с ним маленькой семьи. Со своей дочерью Марк Арнольд мог приводить довольно логичные и обоснованные доводы, он мог просить, мягко давить или же жёстко запрещать что угодно…последнее слово всегда оставалось за мной. И я была бесконечно благодарна папе за это его проявление уважения к моему мнению.

Встрепенулась, когда собачий лай сменился истеричным визгом, и затем послышался жалобный скулёж и грязные ругательства вслед ему. Да, район, в котором находился полицейский участок никак нельзя было назвать престижным или благополучным. Не сравнить с тем, в котором я работала в столице.

Но разве не этого я хотела? Кардинальной смены обстановки и окружения. Никаких лицемерных улыбок вокруг. Отсутствие заискивающих взглядов, плохо скрывающих самую откровенную ненависть. И Росса…рядом не было Росса, и мне иногда казалось, что только ради этого стоило бросить всё и приехать сюда.

Наслаждаться благословенной тишиной, мягкими шагами вступавшей в открытое окно моего кабинета. Она позволяет спокойно выдохнуть…ненадолго. Всего на несколько секунд и, кажется, впервые с того момента, как мы с моим помощником Люком уехали с места преступления.

Трудно привыкнуть к смерти как к таковой. А к убийствам — тем более. Когда же смерть после болезни приходит за детьми…за теми, кому точно не настало время умирать, это кажется и вовсе кощунственным. Кажется верхом несправедливости. Пока, дойдя до этой самой вершины, не понимаешь, что есть ещё более высокая, ещё более опасная и острая…та, на которой детей убивают. Убивают безжалостно и бесчеловечно.

Иногда я думала о том, что первое дело…первый труп — как первая любовь. Его не забываешь никогда. Не просто лицо, обстоятельства, место, но и свои собственные эмоции от столкновения с ним. Свой страх, омерзение, дрожь в коленях и устойчивое чувство тошноты. А ещё чувство вины перед ребенком…всепоглощающее, гнетущее чувство вины за то, что теперь он по ту сторону черты, а ты можешь лишь обещать ему и себе найти сволочь, что раньше времени отправила его за эту грань. Потом их будет много…трупов. Отец всегда говорил, что со временем они могут слиться в какую-то серую массу убитых тел, сухих строк из уголовных дел и приговоров суда, а первое дело о преступлении против жизни — оно так и останется тем самым первым ножом в твою веру в человечность.

Моим первым был Тими. Я «познакомилась» с его телом месяц назад. Познакомилась и дала слово ему и себе, что обязательно найду тварь, которая убила его. Но вот на очереди уже пятый, а единственное, в чём я продвинулась — это связала его смерть со смертями четырёх других детей. Сдержала глухой стон, когда перед закрытыми глазами непрошеными кадрами стали возникать воспоминания. И самое страшное — их не выключить. Не прекратить, не избавиться от их присутствия в твоем сознании. Просто молча смотреть, слушать, снова и снова пропуская через себя все те чувства, что не сломали тебя в реальности, запечатлевшейся в твоем мозгу, чтобы сделать это после.

«Ева…Ева, спокойнее, — Люк придерживает меня за плечи, стоя сзади, обдавая дыханием с запахом табака, и меня снова накрывает приступом тошноты.

— Сейчас пройдет. С непривычки оно всегда так.

Я повела плечами, сбрасывая его ладони. Он, конечно, прав, но я почувствовала раздражение. Неужели можно привыкнуть к трупам детей? Или думал, я не замечу завуалированного под заботу пренебрежения?

Отстранилась от него, прикладывая бутылку с водой к губам, давая себе лишние мгновения на то, чтобы собраться с силами.

— Иди в машину, девочка, — я сам там всё посмотрю и расскажу тебе. Тем более судмедэксперт тоже на месте.

Улыбнулась, чувствуя, как тошнота отходит вместе с головокружением, уступая место зарождающейся злости, а сердце начинает учащенно биться будто после инъекции адреналина. Так было последние три месяца. Скрытые уколы, оброненные будто невзначай сомнения в компетентности принятых мной решений и слишком навязчивая забота о моём душевном спокойствии, вызывавшая лишь ярость. Люк служил в полиции больше десяти лет и справедливо полагал, что должность следователя после отставки бывшего начальника достанется ему, а не молодой девчонке, приехавшей из столицы сразу на теплое место. К слову молодой девчонкой меня назвал он сам в разговоре с одним из полицейских.

— Нет, Томпсон, я справлюсь. Это всё-таки моё дело, — и злорадное удовольствие видеть, как скривились его губы, но всё же мужчина кивнул, резко развернувшись на пятках и следуя к большому особняку.

И затем спуститься в подвал небольшой постройки, стоявшей рядом с этим домом, стараясь не дышать носом, чтобы не задохнуться от вони, поглотившей здесь даже воздух. Шаг. Ещё один. Ну, давай, Ева. Это всего лишь ребенок. А ты взрослая женщина. Профессионал своего дела. И тебя не должно рвать от вида его перерезанной шеи с откинутой назад головой и залитой кровью грудью. Ты ДОЛЖНА посмотреть в его изуродованное лицо. Должна! О, Господи…

— Ублюдок, — Люк прошипел сквозь стиснутые зубы, склоняясь над лицом мальчика лет восьми, — что он сделал с его лицом?

— Боже, — подошла ещё ближе, впиваясь в ладони ногтями, глядя на вертикальные маленькие порезы на правой щеке ребенка.

— Художник хренов, — Люк смачно сплюнул, выругавшись и остолбенев, когда вдруг раздался душераздирающий женский крик.

— Тимиии…мальчик мой, — громкое рыдание и топот ног, сбегающих вниз.

— Люк, лови её, — и помощник срывается с места, чтобы успеть схватить вбежавшую в помещение женщину.

— Мой сыночек, отпустите…отпустите меня, — она тянет руки в нашу сторону, бьёт Люка по груди, сопротивляясь и срываясь на рыдания, пока он подталкивает её к выходу из подвала, продолжая удерживать, не позволяя приблизиться к трупу, — я его мать…вы не имеете права…отпустите. Я посмотрю. Я только посмотрю.

— Мадам, — заставила себя отвернуться от мальчика, — посмотрите, когда мы здесь закончим, — Люк зашипел, когда она ударила его по колену, — обещаю, у вас будет время попрощаться с мальчиком. Сейчас вы мешаете нам. Прошу вас…сейчас вы мешаете нам найти улики, которые позволят поймать убийцу вашего сына. Мы не причиним ему вреда…обещаю.

Она затихает, бьется в объятиях мужчины, скорее уже по инерции, позволяя ему себя увести.

— Что же он с тобой делал, Тими? Что он рисовал на тебе, малыш? — исследуя потрескавшиеся и побелевшие губы мальчика. Его тело обнаружила прислуга, не нашедшая ребенка ни в одной из комнат и спустившаяся в подвал за ним. Родители были на какой-то вечеринке в честь повышения отца.

Если справиться с тошнотой, которую вызывает запах крови, то, оказывается, я могу долго всматриваться в остекленевшие мёртвые глаза цвета осенней листвы. Вглядываться в них бесконечные минуты, пытаясь разглядеть…не знаю что. Но мне кажется, что зрачки — они слишком тёмные и большие. И если смотреть в них достаточно долго, то начинает мерещиться, что эта тьма в них не статична. Она словно языки пламени медленно раскачивается, затягивая в себя, раскачиваются под мерное шипение…и я его слышу, слышу так, словно этот звук совсем рядом.

— Ты сейчас упадешь прямо ему на лицо, Ева.

Вздрогнула, когда голос Люка раздался над ухом. Отпрянула от ребёнка.

— Так что говорит няня?

Люк пожал плечами, присев рядом с мальчиком, привязанным к стулу напротив большого зеркала, и заговорил, вглядываясь в свое отражение:

— Мальчик попрощался с ней, чтобы пойти в гости к соседу поиграть. После звонка от друга семьи, оповестившего, что Тими уже у них, няня спокойно отправилась на кухню пообедать. Вплоть до вечера никто ни о чём не подозревал, пока на пороге дома не появился соседский мальчишка с вопросом, можно ли зайти в гости к Тими.

— И, соответственно, отец того мальчика тоже не звонил сюда?

— Нет, более того, его даже не было в этот момент дома. Но няня уверена, что голос был мужской, и звонивший представился нужным именем.

— Несколько часов…он мучил его несколько часов, и никто ничего не заподозрил? Никто не зашёл в подвал?

— Они утверждают, что редко пользуются пристройкой, так как здесь, как видишь, не все доделано ещё.

— На самом деле, — вскинула голову, чтобы встретиться со взглядом умных серьезных глаз судмедэксперта Гарри Флинта, который снял большие круглые очки и сейчас тщательно протирал их салфеткой, — пока рано делать какие-то выводы, но думаю, на всё про всё у убийцы ушло не более пары часов. Ребенку заткнули рот, — он продемонстрировал черную тряпку, бережно им сложенную в прозрачный пакет, — и привязали к стулу. Скорее всего, раны, — указал пальцем на лицо Тими, — были нанесены, ещё когда ребенок был жив.

— Люк, поговори с отцом мальчика.

Он молча кивнул.

— Они были на вечеринке вместе с матерью. Они могут подтвердить…

— Просто поговори. Сейчас, — кивнул снова и поднялся в дом.

— Как вы считаете, что эта мразь…что убийца хотел сказать этим, — показала на лицо ребенка, испещрённое ранками.

— Ну, моя дорогая девочка, — судмедэксперт сухо улыбнулся, — «разговаривать» с преступниками — это ваша работа. Моя — искать темы для разговора. А вообще, обратите внимание, как аккуратно срезана кожа. Небольшие надрезы и скрупулезно удалённые участки кожи.

— Рытвины…он словно делал небольшие ямки…или что? Что, чёрт?

Привстала с колен, снова нависая над ребенком, разглядывая тёмные маленькие порезы, обнажающие его плоть. Они начинались из внешнего уголка правого глаза и тянулись к уголку губ. Так словно…

— Ева, — тихий голос Люка вырвал из раздумий. Ошарашенно осмотрелась вокруг себя. Я даже не поняла, как ушёл эксперт.

— Поговорил?

— Да, есть любопытный факт. Правда, не знаю, даст ли он нам что-либо. Тими — приёмный ребенок. Его усыновили пять лет назад, но об этом никто не знал. Фердинанды переехали в наш город лишь три года назад и тщательно скрывали эту информацию от других, даже от прислуги.

Тогда мы с ним не придали этой информации того значения, которое она будет иметь впоследствии, когда выяснится, что и второй, и третий, и четвёртый мальчик были не родными детьми в своих семьях.

— Не нагляделась ещё? — Люк подошёл сзади, — Ты молодец. Я думал, в первый раз хуже будет, но ты держалась довольно неплохо.

Он говорит что-то ещё, сжимая большой ладонью мой локоть, но я его уже не слышу. В голове сквозь скрежет сомнений прорывается рёв. Громкий. Дикий рёв догадки.

— Слёзы.

— Что?

— Слёзы. Он изобразил на его лице слёзы, Люк.

* * *

Четырнадцать лет назад

— Плачь, мальчик мой, — мужчина рывком дёрнул за темные волосы, поворачивая к себе заплаканное лицо мальчика, его глаза заблестели лихорадочным возбуждением при взгляде на опухшие губы, с рыком удовольствия он встретил очередной тихий всхлип, — плаааачь. Твои слёзы чисты и прекрасны.

И уже в следующую секунду содрогнулся в экстазе под жалобное поскуливание ребенка.

А потом, развалившись на широкой кровати, смотрел пьяными от удовлетворения глазами, как тот собирает с пола свою одежду…одежду, которую мальчику купил именно он, и судорожно натягивает её на себя.

— За всё в этой жизни нужно платить, мой милый, — усмехнувшись, когда острые плечи тут же напряглись, и тонкая спина с проступающими позвонками выпрямилась, — а у тебя нет ничего, кроме твоих чистых слёз. Тебе было больно?

Он не ждёт ответов. Они ему не нужны. Иногда мальчику казалось, что мужчина даже не слушает, когда он ему что-то отвечает.

— Слёзы боли — самые искренние. Самые чистые и вкусные. Все остальные отдают лицемерием.

Мужчина говорил что-то ещё. Мальчик не слушал. Просто молча стоял спиной к кровати, где тот лежал на животе абсолютно голый, подогнув под себя ногу, обессиленный и готовый уснуть. Дождавшись позволения выйти, мальчик едва не выбежал из осточертевшей комнаты со стенами, покрашенными в нежный молочный цвет, и шторами такого же оттенка. Для него эти цвета теперь ассоциировались со страхом. С воплощением всех тех кошмаров, которые он видел в своих беспокойных снах каждую ночь. Все они происходили всегда в одной и той же комнате, и самым жутким для него стало осознание, что они не прекращаются. Никогда. Его сны продолжаются в реальности, а кошмары из реальности плавно переходят в сны.

Спуститься по лестнице, опустив голову вниз, чувствуя себя поломанным, таким поломанным, что кажется, в теле не осталось и одной целой кости, и столкнуться в дверях с матерью, которая отводит взгляд, чтобы не увидеть свежие засосы на шее мальчика и следы невысохших слёз на его щеках.

И он больше не ждёт её реакции. Он знает, что она натянуто улыбнётся, отступая в сторону и пропуская его, а потом, обхватив изящными ухоженными пальчиками перила, величественно поднимется в свою спальню. В ту, из которой только что вышел он сам. Ляжет на кровать, на которой только что его…её сына…

Мальчик стиснул зубы, чтобы не заорать, и в горле застряло нечто страшное…нечто чуждое всей этой показной тошнотворной роскоши, которая окружала особняк, нечто тёмное. Оно клокотало в районе глотки, вызывая желание склониться прямо в гостиной и выблевать на дорогой ковёр эту черноту, которая забилась внутри него бешеным зверем.

Выскочил на улицу и бросился к новенькому навороченному велосипеду, обвязанному чёрной подарочной лентой, сел на него, даже не тратя время на разглядывание и пронесся через спешно отворяемые сторожем ворота. Едва не сбил какого-то парнишку в оборванной одежде. Он иногда видел его у своего дома, но никогда не обращал особого внимания. Запомнил только, что тот и зимой, и летом ходил в одной и той же драной коричневой курточке и потасканных заляпанных отвратительными пятнами брюках, а лицо его закрывала низко надвинутая на лоб шапка или же кепка. Ничего примечательного.

Закричал на придурка, чтобы больше не появлялся возле его дома и уехал. Так мальчик провёл свой четырнадцатый день рождения.

Глава 3. Ева. Натан

Четырнадцать лет спустя

Никогда в любовь с первого взгляда не верил. Да и в любовь саму тоже. Сказки, выдуманные для дураков, для малахольных идиотов, оправдывающих самые естественные инстинкты высокопарными словами. Трудно поверить в то, чего не видел, не слышал и не чувствовал никогда сам. В секс верил. В похоть…о, о похоти я знал так много, что мог бы написать о ней целые трактаты…верил в привычку и удобство рядом с женщиной. А вот такие бредни перестал слушать ещё в детстве. Это всё же не религия, которую вбивают с младенческих лет в голову, и тебе не остается ничего другого, кроме как покориться чужой убеждённости в собственные слова. Те, кто меня окружал, были такими же отъявленными тварями, не верившими ни в Господа, ни в ангелов, ни в чувства. Конечно, кроме естественных, таких, как голод, жажда, усталость, вожделение. Животные инстинкты, которым уделялось основное внимание, тогда как другие активно душились.

Давно понял, что человеческая жизнь — не сказка, это кошмар, надвигающийся, как только наступают сумерки, а смысл его состоит в том, чтобы поутру суметь открыть глаза. И желательно, целым и невредимым.

Джони, правда, утверждал, что она существует. Любовь эта. Та, которая сразу дубиной по лбу бьёт, тасуя все мысли в голове, как в стеклянной банке. Правда, по его словам, не длилась она и дольше одной ночи. Удобная такая штука, если верить старику.

— Чего развалился? — жирдяй в полицейской форме ощутимо ткнул кулаком прямо в бок, и я стиснул с силой ладони, чтобы не ответить ему тем же, — к следователю давай быстро, мразь.

Он даже удосужился встать с кресла, облегченно скрипнувшего, когда огромная туша поднялась на ноги, и подтолкнул меня. Скорее, ударил по спине.

— Шевелись, ублюдок!

Обошел, открывая дверь в кабинет, и тут же падая с грохотом от поставленной подножки. Я склонился над ним, улыбнувшись, когда кретин угрожающе выругался, подмигнул, перешагивая через его голову и заходя в небольшое помещение со стенами персикового цвета и новенькими белыми шторами на узком окне.

— Мэм, — откуда-то сзади наряду с пыхтением и едва сдерживаемыми проклятиями, — Натан Дарк. Ублюдок прятался в Квартале для бездомных.

Так они называли катакомбы, в которых мы жили. Вот только ни черта я не прятался. Я вообще впервые за эти два дня обедал и поэтому охренел, когда сразу две полицейские «коробки» подъехали к моему одиноко стоящему домику, и оттуда выскочили четыре придурка, которые заорали дурными голосами, приставив пистолеты к моему лицу и требуя отправиться с ними.

Перевел взгляд на стройную темноволосую девушку, стоявшую боком ко мне и смотревшую в окно. За спиной шум раздался — толстяк закрывал за собой дверь.

Девушка игнорировала меня, продолжая изучать улицу и придерживая тонкими пальчиками легкую ткань занавески. Странно, когда Ларри рассказывал о новом следователе, который распутывал нашумевшие в городе убийства, я почему-то даже представить не мог, что им может оказаться женщина. Ларри не назвал имени, только фамилию, и я привычно решил, что к нам прислали матёрого пса, и сейчас не смог сдержать ухмылки, глядя на хрупкую женщину перед собой. Впрочем, может быть, дело в том, что за последнее время нам удавалось довольно легко избегать проблем с полицией. По крайней мере, последний раз я контактировал с «законниками» около пары месяцев назад, и тогда принимал меня Томпсон, которого, как справедливо полагали многие, и должны были сделать главным следователем. Но нет. Словно в насмешку над всеми погибшими — молодая, явно неопытная девушка, появившаяся недавно. Кажется, Ларри упоминал что-то о столице. Интересно, что натворила мисс Арнольд, если её сослали в наш городок? Навряд ли успела совершить нечто такое страшное, достойное столь жестокой ссылки. Скорее всего, переспала с кем-то влиятельным и была отправлена подальше от глаз? Плевать. В любом случае мне это играло на руку. Легче обвести вокруг пальца кого-то вроде неё, чем злобного пса Томпсона.

Кому были интересны грязные оборванцы, оказавшиеся ненужными собственным родителям? Точно не местной власти. Как, впрочем, и их так называемым новым семьям. Да, оказывается, ни одна бумажка не способна заставить полюбить другого человека, если в нём нет твоей крови. Все те, кто утверждает обратное, — самые обычные лицемеры. Они поплачут пару месяцев или год, в лучшем случае, и пойдут за другим ребенком в приют. Как завести в старом аквариуме новую рыбку взамен умершей. И я даже не знал, что хуже для этих детей — жалость, которую к ним испытывают, или безразличие, прорывающееся сквозь лживую маску любви и привязанности.

Сел на стул перед её столом, готовый получить все ответы на свои вопросы. В частности, какого чёрта меня вытащили из дома и притащили в полицию.

А потом она повернулась ко мне, посмотрев прямо в глаза своими, ярко-синими, обрамлёнными длинными чёрными ресницами, и я впервые понял, что старый маразматик был прав. Дьявол его раздери, но Джони не врал! Эта сука всё же существовала. И сейчас с размаху ударила меня прямо в солнечное сплетение. Ударила с такой силой, что я едва не согнулся пополам, неспособный сделать даже вздоха, глядя широко открытыми глазами на женщину перед собой и слушая, как барабанной дробью забилось собственное сердце о рёбра.

* * *

Натан Дарк. Двадцать восемь лет. Высокий брюнет с правильными чертами лица. И безмерной наглостью. Уселся на стул, сложив руки в наручниках на коленях, и смотрел прямо на меня.

Местный король бездомных. Так называли его даже полицейские между собой. Он был коронованным главарём банды бродяг, располагавшейся за городом и обитавшей в старых катакомбах. Неоднократно привлекался за организацию краж на оживленном рынке и ограбление домов состоятельных граждан. Однако каждый раз каким-то образом его оправдывали. Каждый раз находились те, кто брал вину на себя, или же потерпевшие отказывались от выдвинутых обвинений.

Правда, сейчас никто и ничто не позволит этому ублюдку уйти от наказания. Даже если за ним будет стоять сам Господь Бог. У нас были показания сразу нескольких свидетелей, которые утверждали, что видели этого мужчину вместе с последним пострадавшим ребенком. Видели, как он вёл его куда-то в сторону катакомб. Причём сходилось как описание внешности, так и одежды, которая была на нем. Кроме этого Флинт обнаружил тёмные короткие волосы на манжете мальчика, и сейчас я смотрела на парня и понимала, что они могли принадлежать именно ему. Иссиня-черные, слегка взъерошенные волосы падали на высокий лоб. Скорее всего, он сопротивлялся задержанию. Странно, я ожидала увидеть мужчину в грязных обносках, но Дарк был одет в недорогое, но чистое и аккуратно скроенное черное пальто поверх такого же цвета рубашки с простыми пуговицами на манжетах. Он сидел передо мной, слегка расставив ноги в чёрных брюках. Облачённый в чёрное, он вызывал желание отстраниться и в то же время необходимость приблизиться. Опасность. Именно ею веяло от него, как от других мужчин веяло парфюмом.

И, если, изучая его по сухим бумагам, я пыталась понять и не могла, почему самому обыкновенному бездомному удавалось постоянно уходить от справедливого возмездия за совершенные деяния, то сейчас я остолбенела, когда он вдруг резко вперёд подался и на меня посмотрел расширенными чёрными глазами. Такими тёмными, что нужно приглядываться, чтобы увидеть зрачки. Мрак. Вот что он обрушил на меня своим взглядом. Беспросветный, всепоглощающий мрак. Привстал со стула неожиданно и ладонями о стол оперся, подавшись вперед, к моему лицу. От неожиданности я вскрикнула, откинувшись на спинку кресла и опустив руку под стол, где в верхнем ящике пистолет лежал, а мужчина носом повел, прикрыв глаза, словно принюхиваясь.

— Что вы делаете?!

Разозлившись на него и на себя за этот страх. Всё до предсказуемого просто: увидел молодую женщину и хочет напугать. Любимая уловка мужчин-преступников.

— Всего лишь нюхаю вас. Это в нашей стране не запрещено.

— Простите, ЧТО вы делаете?

— Нюхаю вас.

Ответил нагло, усмехнувшись краем губ и глядя прямо в глаза. А я не могу вот так…в его. Впрочем, чего только я не слышала во время допросов. Правда, никогда раньше не возникало желания отвернуться от подозреваемого и медленно выдохнуть, собираясь с силами. Обычно дерзость задержанных вызывала раздражение.

Взяла со стола папку с данными на него, давая себе секунды на передышку, невольно взглядом зацепив длинные мужские пальцы, сплетенные вместе. Постукивает большим пальцем правой руки, словно ждёт чего-то.

— Вы знаете, почему вас пригласили сюда?

— А меня приглашали? А то мне показалось, что ворвались ко мне домой, волоком протащили к машине, заковали в кандалы и притащили в другой конец города.

Посмотрела в его прищуренные глаза — серьезные. Изучающие. И тьма в них…горячая. Слишком горячая, чтобы можно было выдержать спокойно этот взгляд. Чтоб можно было не ощущать, как поднимается температура в кабинете, вызывая желание распахнуть окно настежь, впуская прохладу.

— Так вы знаете, почему вы здесь?

— А вы знаете, что вы вкусно пахнете?

— Что?

Я застыла, не в силах поверить, что правильно услышала.

— Корицей. От вас пахнет корицей. Я люблю этот аромат.

* * *

Десять лет назад

Мальчик ненавидел запах корицы. Вонь. Да, вонь корицы. Она вызывала у него сильнейшую пульсацию в висках. В такие моменты ему хотелось вонзиться в них ногтями и выдрать эту чертову боль из своей головы. Зато отец любил добавлять её в кофе, требуя каждое утро на завтрак ещё и свежие булочки с этой пряностью.

— Это один из лучших университетов в стране. Он обеспечит мне то будущее, которого я заслуживаю!

— Об этом и речи быть не может!

— Отец, — парень скривился, будто давясь этим словом, — я всё равно уеду. Мы уже договорились с моим другом…

Он ведь действительно верил, что достаточно взрослый, чтобы принимать решения сам за себя. Да и до сих пор мужчина напротив него не выказывал недовольства ни увлечением сына велосипедным спортом, с готовностью покупая самые дорогие образцы, ни рвением парня получить образование в столице страны. Именно поэтому тот и предположить не мог, что известие об отъезде вызовет такую реакцию. Хоть и догадывался почему. Догадывался и ощущал, как подкатывает от этой мысли тошнота к горлу. Плевать. За эти годы он научился справляться с ней. С тошнотой и с ненавистью к отцу…и к себе. За собственную слабость. За страх натолкнуться на осуждение и отторжение. Самое настоящее ничтожество! И он так презирал себя за то, что таковым являлся…и ничего не мог сделать. Но рано или поздно всему приходит конец.

— Ты не имеешь никакого права удерживать меня здесь, в этом захолустье! В конце концов, я уже достаточно взрослый…

Он не ожидал такой ярости. Не ожидал, что на него тут же набросятся и опрокинут на живот, придавливая голову к мрамору на полу.

— Отец, прошу…

Он ведь почти забыл, каково это…поэтому и говорил с откровенным возмущением. Последние годы мужчина не трогал его. И мальчик наконец ощущал себя счастливым. Каким-то полноценным. Он старался не думать, почему вдруг обрёл эту свободу. Возможно, просто вырос и перестал интересовать извращенца…возможно, в том всё-таки взыграли отцовские чувства. Ему было плевать. Он учился наслаждаться своей жизнью без оглядки на кого-либо еще. Без постоянного напряжения и выступающего над верхней губой пота каждый раз, когда в гостиной слышался голос пришедшего с работы отца. И он тщательно гнал от себя мысли, кто плакал для того всё это время. Ему было всё равно. Как было когда-то всё равно всему остальному миру на него. Он справедливо полагал, что своё выплакал сполна.

— Прошу, не надо…

Всхлипывая. Почему он думал, что разучился рыдать, как маленький ребёнок? Почему позволил себе забыть, как ужасный сон, что это такое — ощущать себя беспомощным под сильным мужским телом. Дёрнул головой, пытаясь освободиться, и только сейчас понял, что ему в щёку упиралось лезвие ножа, который отец схватил со стола.

— Имеешь право? Ты? Да у тебя не было никогда и не будет никаких прав! Это я оплачиваю всё, что у тебя есть. Твою еду, твоё тряпье…даже твои трусы куплены на мои деньги! И это я решаю, куда и когда ты уедешь, что будешь есть и что пить!

Удар ладонью по спине, и юноша впивается зубами в собственный кулак, чтобы не взвыть от боли.

— А ты уже забыл, какую оплату я от тебя жду? — мерзкий смех, вспарывающий вены, разрывающий внутренности вернувшимся страхом и адской болью, — Так я напомню. Плачь, мой мальчик. Плачь.

* * *

Десять лет спустя

Она заправила изящным движением ладони локон длинных тёмных волос за ухо, и я сквозь сжатые зубы медленно выдохнул. Душно. Как же душно в этом долбаном кабинете. Сколько я здесь сижу? Два часа? Три? Хрен его знает. По фиг. Здесь всё равно лучше, чем в камере моей, провонявшей испражнениями и потом бывших сидельцев. Лучше, потому что здесь она. Потому что здесь даже стены ею пропитаны. Запахом её, а я себя наркоманом чувствую, жалким, никчёмным, зависимым от него.

Который день меня приводят к ней? Уже почти неделю. Задают вопросы, предлагают идти на компромисс или же, наоборот, угрожают большим сроком. А в ответ я смеюсь. И их это раздражает. Мою Еву и пса рядом с ней, который смотрит зло исподлобья, а в глазах у него обещание жуткой смерти. Люк Томпсон. Он словно забыл, что знает меня долгие годы, приветствуя каждый день мощным ударом в солнечное сплетение. Грёбаный ублюдок! Он забыл, а я посчитал слишком унизительным пресмыкаться перед этим ничтожеством и напоминать ему об этом.

У них есть показания свидетелей, видевших, меня вместе с мальчиком…и я действительно в этот день встречался с ним, но в противовес их уликам — показания двух человек, утверждавших, что в момент убийства ребёнка я был вместе с ними и никуда не отлучался. В любой другой ситуации показания жалких бездомных ничего бы не значили, никто не обратил бы на них внимания на фоне слов местного священника и других благообразных жителей города.

И кто знает, как скоро вынесла бы приговор судья, если бы не одно «но»…и это «но» сейчас сидело прямо передо мной. Молодая следователь, которая боится совершить ошибку, боится приговорить не того, и это именно та струна, на которой я должен сыграть, если не хочу отправиться на виселицу. А я не хотел. Видит Дьявол, мне особо и жить-то было незачем, но я всегда вгрызался в эту жизнь зубами, подобно голодной псине, учуявшей запах крови. По привычке. По инерции. Будто покориться, отступить и сдохнуть было сродни наглядной демонстрации собственной слабости. А я ещё четырнадцать лет назад сам себе пообещал, что никогда слабым не буду.

А теперь…теперь на Еву смотрел и ощущал…впервые ощущал, что пёс не разомкнёт челюстей теперь и из-за интереса. Дикого интереса к этой женщине с длинными стройными ногами и соблазнительными формами, скрытыми за темным строгим платьем.

Она нервно кусает губы, постукивая карандашом по деревянному столу. Ей идёт злиться. Определенно идёт. Бросать гневные взгляды, и тогда синее море её глаз вдруг пересекают яркие вспышки ярости. Красивая. Никогда таких красивых не видел. В наших катакомбах девки все в основном грязные, и пахнет от них немытыми телами. А меня от вони этой всегда воротило, заставлял их купаться и только потом к себе вёл. А от неё чистотой веет и мылом с ароматом корицы. Кожа загорелая и нежная, какая же нежная…пальцы стиснул, чтобы руки не поднять и скул её не коснуться. Впервые такое со мной. Дьявол! Чтобы зубы сводило от желания просто дотронуться. Впервые, чтобы дух выбивало просто от присутствия рядом, от осознания, насколько близко к ней нахожусь. Другая она. Совершенно другая. Такой не касался никогда. И не потому, что богатая и чистая…нееет…я без особого трепета в свое время оттрахал, как дочь священника, так и её богобоязненную скромную матушку, со смиренным видом таскавшую свою стряпню в катакомбы бездомным и оттуда приходившую в мою старенькую лачужку, чтобы выть гортанным голосом подо мной так, как не выли самые искушённые шалавы в городе. Вот только от близости с ней и ей подобными не возникало и трети той эйфории, которую испытывал сейчас, просто находясь на расстоянии вытянутой руки от Евы.

Словно идиот последний всю эту неделю. Все мысли о ней только. О том, чтобы скорее оказаться в кабинете и смотреть на неё. До боли в глазах смотреть, пока слепить не начинает от красоты этой…нет, не кукольной, не могу себе объяснить, да и не пытаюсь. Просто жадно поглощаю минуты рядом. Вместо того, чтобы думать о том, как выбраться отсюда, сижу перед ней, словно псих конченный, унизительно смакуя тот же воздух, которым она дышит.

Иногда отвечает на звонки телефона, стоящего на столе, или разговаривает с полицейскими, и меня выворачивать от злости начинает, что тратит МОЁ время на других, что улыбается чужим словам, пряча от меня свои сияющие глаза. Челюсти до скрежета зубовного сжимаю, чтобы не выдрать телефон из ладони и не раскрошить его об стену или же не оторвать голову очередному самцу, пускающему слюни на мою женщину.

Чёёёёёрт! В такие минуты ненавидел и её, и себя. За наваждение это. Ведь не может же возникнуть зависимость с первого взгляда? И сам на себя злился, потому что понимал — может. Может, мать её! Как от первого же приёма героина…и тебе не остается ничего другого, кроме как жадно вбирать в себя эту свою одержимость, чтобы протянуть до следующей дозы, чтобы не сдохнуть до очередной встречи.

Глава 4. Ева. Кристофер

— Ты, — Люк в бешенстве, он склоняется над развалившимся на стуле Дарком, и я вижу, как вздуваются мышцы на его шее от напряжения, — ты думаешь, тебя снова отпустят? Думаешь, сможешь вернуться в свои дерьмовые катакомбы, и мы ничего не сможем сделать? У нас есть свидетельские показания против тебя и твои волосы, найденные на убитом, и только одному Господу сейчас под силу тебя вытащить отсюда!

— Можешь передать ему привет и сказать, что мне его помощь не нужна, Томпсон, — Дарк не успел закончить, согнулся и захрипел, когда Люк, не сдержавшись, ударил его поддых, а потом ещё раз, пока я не окрикнула его. А тот придурок улыбнулся какой-то сумасшедшей улыбкой, будто наслаждение получил от удара в грудь, и продолжил, — так как у вас ещё показания есть свидетелей, подтверждающих моё алиби. Но зато нет ни орудий убийства, ни мотивов, ничего.

— Скотина, ты думаешь, кого-то волнуют никчёмные бродяжки? Ты, грёбаный извращенец, если понадобится, я тебя здесь оставлю гнить на долгие месяцы…

Люк уже не говорит — рычит. И я его понимаю. На нас давят родители убитых детей, многие из них — влиятельные люди в городе, местные газеты, несмотря на запрет о разглашении хода следствия, всё равно раздули панику, чуть ли не через день печатая трогательные истории о погибших детях и душещипательные рассказы о страданиях их приёмных родителей, продолжая поддерживать интерес к убийствам. Каждое утро я находила в почтовом ящике очередную заметку о бездействии полиции, поймавшей, но до сих пор не передавшей под суд Живописца…да, именно так назвали маньяка журналисты, за его «рисунки» на лицах жертв.

И вся эта шумиха действительно не играла нам на руку. Люк не знал, конечно, но мой собственный отец позвонил накануне и сказал, что не может дать мне больше месяца на расследование. Через месяц, если мы не обнаружим убийцу, он вынужден будет направить на это дело группу из столицы, так как власти штата боятся ещё большей огласки, тем более накануне выборов в Сенат.

— А за это время ублюдок изнасилует и потом прикончит ещё парочку детей, да, Томпсон?

— Ты, долбаный подонок, — ещё один замах рукой, и вдруг сам громко застонал, потому что Дарк неожиданно ударил его головой прямо в грудь и тут же в лицо посмотрел, оскалившись, как зверь, — ах, ты…

Люк зло повернулся ко мне, когда я позвала его, не позволив ответить Дарку. Он был в ярости. Для него картина событий сложилась понятная и чёткая — задержанный убил пятерых мальчиков, но с последним прокололся, оказавшись неосторожным и оставив на его одежде следы. Свидетели указывали непосредственно на Дарка. Люк не мог понять, почему я сомневалась. Требовал разрешения провести самому допрос с подозреваемым, обещая, что уже к утру тот расколется. И я и сама не знала причину этих сомнений. Только чувствовала, что слишком близко подошла к страху ошибиться и наказать не того человека. Дарк, как и двое свидетелей, утверждал, что убитый в тот день сбежал с занятий в школе и, встретив Натана по дороге, пошёл с ним катакомбы. Когда-то он жил в том же приюте, откуда сбежала добрая половина подопечных Дарка.

— Люк, оставь нас.

— Что?

Он обернулся ко мне, слегка склонив голову.

— Оставь, тебе нужно остыть. Сходи попей кофе. Пожалуйста, — с нажимом, стиснув челюсти и видя, как недовольно поджались его губы.

Да, я боялась. Я боялась одновременно проколоться с подозреваемым и боялась поверить в то, что он невиновен. Я убеждала саму себя в том, что должна довериться доказательствам, и тут же вспоминала реакцию Дарка на фотографии жертв. Я ожидала чего угодно: деланного равнодушия, омерзения, возбуждения от вида зверски убитых детей. Я ожидала даже удивления…но не ярости. Не чистейшей ярости, которую он резко выдохнул, слегка оскалившись, и сжав ладони, лежавшие на столе, в кулаки. Сильно сжал. Будто удерживался от того, чтобы не ударить ими по столу. Смотрел долго и неотрывно на фотографии, а потом скрыл эту самую ярость, неоновыми красными вспышками загоревшуюся в глазах, за закрытыми веками.

Люк ко мне склонился через весь стол и прошипел сквозь плотно сжатые зубы:

— Какого чёрта, Ева?

— Он сказал «изнасилует и потом прикончит», — также шёпотом, глядя, как раздуваются недовольно ноздри помощника.

— И что? — Люк схватил меня за локоть, и пальцы больно впились в кожу…и мы оба с ним вздрогнули от неожиданности, когда в комнате грохот раздался. Дарк, прищурившись, пнул стул так, что тот упал, и сейчас мужчина как-то слишком пристально и зло смотрел на ладонь Люка на моей руке до тех пор, пока тот не догадался и, ошарашенный, не убрал свою ладонь. И только тогда задержанный кивнул, отходя к двери и прислоняясь к ней спиной, словно позволяя нам продолжить разговор.

— Он сказал, — стараясь говорить еле слышно и глядя в смуглое нахмуренное лицо Люка, — сначала «изнасилует», а потом «прикончит», понимаешь?

— Арнольд, прекрати играть со мной в шарады! Какая разница, что он сказал сначала, что — потом?

— Разница в том, что детей сначала убивали, потом насиловали.

— Очередность слов? Серьёзно? ЭТОМУ ты придаёшь значение? Послушай, девочка, это тебе не кражи мелкие расследовать, да редкие убийства пьяных бродяг. Здесь всё куда серьёзнее, и эта сволочь, — он кивнул головой в сторону Дарка, — переиграет тебя в этой твоей словесной шараде на раз-два, если будешь обращать внимание на такие глупости.

— Уходи, Люк. Мне нужно допросить подозреваемого. Одной.

К окну отвернулась, медленно выдыхая, собираясь с мыслями, ожидая, пока закроется за Томпсоном дверь. Усмехнулась, увидев небольшую толпу людей в грязной, рваной одежде не первой свежести. Они громко о чём-то разговаривали, передавая друг другу одну сигарету и нетерпеливо поглядывая на окна полицейского участка. Как шутил Люк, это была свита нашего короля с катакомб. Дежурили здесь день и ночь с тех пор, как несколько человек буквально ворвались в участок и потребовали допросить их по делу Дарка.

— Они тебя любят.

— А другие, — он равнодушно плечами пожал, — ненавидят.

Он говорил про другую толпу, ту, которая состояла из людей обеспеченных, из представителей церкви, местного правления и бизнесменов, пришедших с транспарантами и требовавших казни Живописца. Они кидались камнями и палками в окна, выкрикивая лозунги и ругательства.

— И тебе безразлична ненависть этих других?

Края чувственных губ дернулись кверху, будто он хотел улыбнуться.

— Мне и их любовь безразлична.

— А что насчет этих? Они стоят здесь несколько часов подряд.

На этот раз усмехнулся он.

— Им просто больше некого любить.

— А разве человеку обязательно кого-то любить?

Спросила и замерла — его взгляд изменился, потяжелел, став свинцовым.

— Чтобы не скатиться в самую бездну — да. А вы никого не любили, мисс Арнольд?

Пожала плечами, отводя глаза.

— Почему не любила? Папу…маму. Как все.

И снова ухмылка исказила его рот, и я прикусила губу — в черных глазах холод появился, и желваки заходили на скулах. Невольно засмотрелась на его лицо. Запоминающееся, необычное. Хоть черты и правильные, но нет ощущения смазливости, скорее, мужественность в каждой линии. Прямой нос, ровные темные брови, губы…чувственные. Почему-то это слово пришло на ум. И глаза…чёрные глаза, в которых будто сама бездна затаилась. Он ими насквозь прожигал, казалось, особенно когда заходил в кабинет, хоть и закованный в наручники, но как к себе домой, по-хозяйски и медленно, чертовски медленно разглядывал меня с ног до головы. Молча. Уверенно. Так, будто искал, что во мне изменилось за ночь…или будто имел право так на меня смотреть. Взгляд, от которого в жар бросало, потому что впервые поняла, что взглядом на самом деле раздевать можно. И от такого взгляда действительно чувствуешь себя обнажённой. Слишком обнажённой.

— А мужчину?

Хриплый голос возвращает в реальность, заставляя сосредоточиться на его словах. И в ту же секунду раздражение испытать от собственной реакции на его голос…и на себя за то, что позволяю подозреваемому задавать подобные вопросы. За то, что образ Росса возник перед глазами…и он размытый. Впервые за последние несколько месяцев. Неясные очертания мужского лица, как непрошеное напоминание о прошлом. И нет такой привычной тоски, которую ощущала при каждой мысли о нём.

— С каких пор здесь вопросы задаете вы, Дарк?

— Мы давно уже перешли на «ты», разве нет? — склонил голову набок, улыбнувшись, а у меня от этой улыбки мурашки по спине пробежали — самоуверенной, наглой. И на ум одно слово пришло — сильный. Силой от него веет мужской. Той самой, настоящей, которую женщина за версту ощущает. От бродяги, живущего за городом в старом домике на территории катакомб. С другой стороны, кем нужно быть, чтобы стать во главе десятков бездомных, маргиналов, не признающих ни власть, ни законы? Какой мощью нужно обладать, чтобы получить власть над подобными людьми?

И да, мы давно перешли на «ты». Перешли, потому что Дарк уже на второй день отказывался отвечать на любой мой вопрос, в котором не будет звучать его имя. А я уступила его требованию. Уступила, потому что произносить его имя казалось таким естественным, таким правильным…и потому что этот ублюдок действительно молчал, даже когда разъярённый Люк пригрозил выбить из него дух, если не заговорит. Так и безмолвствовал до тех пор, пока я всё же не обратилась к нему по имени.

— Не заставляй меня вернуться к началу нашего пути…Натан Дарк.

— Если это подарит мне ещё неделю рядом с вами, мисс Арнольд…

Резко встала со своего места, с шумом отодвинув кресло. Иногда его наглость раздражала…чаще всего, да, чаще всего она раздражала.

— Послушай…

— Это вы послушайте, мисс Арнольд…, - ударила ладонями по столу, когда он перебил меня, но этот хам даже внимания не обратил, повышая голос, — ведь вы же интуитивно знаете, поэтому и сомневаетесь. Вы же чувствуете, что мы с вами по одному пути идем. Что мы с вами одного хотим.

— И чего же ты хочешь, Дарк?

— Вас. Я хочу вас, — пауза длиной в бесконечность, в которую я замираю, чувствуя, как словно легкие перехватило колючей проволокой, которая в диафрагму впивается, и больно сделать даже вдох. Не в силах поверить услышанному смотрю в его глаза, затянутые ожиданием…да, он ждёт моей реакции на свою наглость. А я…я сама не могу объяснить себе, почему вдруг от этих слов стало жарко. Невыносимо жарко, и вмиг пересохли губы, а ладони вспотели, и захотелось вытереть их о платье.

— Что. Ты. Себе. Позволяешь?

Срывающимся, таким непослушным голосом.

Пожал плечами, пробежавшись острым пронизывающе-тёмным взглядом по моему лицу, по шее, и я чувствую, как начинает покрывать румянец эти места.

— Вы задали вопрос. Я ответил. Ведь именно так проходит допрос? Но я вам солгал.

Дарк приблизил корпус ко мне, и я невольно сглотнула, когда он потяжелевшим взглядом посмотрел на мои губы.

— Точнее, сказал лишь часть правды. Больше всего на свете я хочу вас, — и снова молчание, заставляющее вцепиться пальцами в край столешницы, чтобы не выцарапать эти наглые чёрные глаза, — и найти суку, которая убивает детей. Позвольте мне помочь вам, Ева. Просто поверьте.

И на дне тьмы его глаз яркими всполохами взвилась вверх ненависть.

* * *

Двадцать три года назад.

Они всегда боялись его глаз. Все, кроме отца. Того ублюдка, наоборот, это завораживало. Он помнил, как еще маленьким подходил к маме, протягивая ей книжку с любимыми сказками, а она отстранялась, не позволяя коснуться себя и стараясь не смотреть в его лицо. Отводила глаза, выдавливая приторную лживую улыбку, и начинала читать монотонным обречённым голосом очередную историю.

Он однажды услышал, как прислуга обсуждала поведение матери. Тогда маленький ещё был. Пробрался на кухню на четвереньках, представляя себя разведчиком, который должен стянуть пирожки из корзины, стоявшей на столе, и спрятался за дверью, когда раздался голос его няни, пухленькой Бетти.

— Я так скажу, не готова — нечего ребенка брать. Дети тебе не игрушки. Сегодня взял, завтра отдал. Дитё к ней ручки тянет, на колени просится, а она его из залы выпроваживает, говорит, чтобы из комнаты не выпускала, пока сама не ляжет в своей спальне.

— Мне вообще кажется, что боится она его. Ты глаза его не видела, можно подумать. Как ими зыркнет на меня, так я то соль просыплю, то воду пролью, то тарелку уроню. Нехороший взгляд у него. Словно и не ребенок смотрит, а взрослый…или того хуже.

Мальчик шею вытянул из-за угла шкафа и увидел, как молоденькая Хельга перекрестилась поспешно.

— Что? Да что за бред ты говоришь, дурёха? — Бетти всплеснула руками, — Ребенок, он и есть ребенок. И глаза у него нормальные. Тёмные очень. Ну подумаешь. Зато как улыбнется, так любое сердце оттает. А у этой…у неё не сердце, а кусок камня в груди, вот и не принимает мальчика.

— А ты вглядись, я тебе говорю! Не тёмные они, а тьму в себе прячут! Словно само зло на тебя уставилось и прямо в душу смотрит. А хозяйку не осуждай. Она никогда его не хотела. Хозяин сам решил, сам привел, а ей, что теперь, насильно любить его?

Мальчик тогда мало что понял из этого разговора, но запомнил каждое услышанное слово. Он вообще тот день запомнил в мельчайших подробностях. Каждую минуту каждого часа. В эту ночь он впервые плакал для своего папы.

А ещё у мальчика были воспоминания, которые приходили к нему после таких ночей. Когда клубочком сворачивался в своей кроватке и смотрел в тёмное окно. Иногда ему казалось, что кто-то там, за ним, шипит, зовёт к себе мальчика. Но этот кто-то не знает, что мальчик сейчас не то, что ходить не мог, а и дышать. Что ему не просто было больно, он весь превратился в комок пульсирующей боли. Словно кто-то вспорол тонкие голубые вены на маленьких ручках и наполнил кровь сплошной агонией.

Нет, мальчик не боялся ни шёпота за окном, ни яростно бивших по стеклу веток деревьев, которые словно звали его встать на подоконник, звали прыгнуть к ним в темноту, туда, где его ждет облегчение. А если вдруг ему и становилось страшно, то он всегда подходил к зеркалу шкафа и начинал играть. Со своим отражением. Почему-то только рядом с зеркалом и чувствовал себя в безопасности. Будто только оно его и может защитить. Будто это самое естественное — смотреться туда и улыбаться отражению себя самого. Иллюзия того, что он не один. Иллюзия того, что его любят. Любят не за слёзы, а просто так.

* * *

Двадцать три года спустя

— Сукин сыыын!

Люк зло пнул ногой комод в детской, взревев от злости.

— Что ж за тварь способна на это?!

Вопрос, не требующий ответа. Особенно когда задают его рядом с телом двенадцатилетнего мальчика с перерезанной шеей и вырезанными на лице слезами.

Так странно. Вдруг поймала себя на мысли, что не ужасаюсь. Что не чувствую того панического ужаса и непонимания, которые были в самом начале расследования, когда видела истерзанных детей. Поймала себя на мысли, что привыкаю…привыкаю? Господи, я привыкаю к человеческой жестокости, только потому что какая-то тварь играется с жизнями маленьких мальчиков. Меня это злит, меня приводит это в самую настоящую ярость, вызывая ненависть к подонку, способному на подобное…но я перестала поражаться этому. Перестала ощущать чувство тошноты при виде залитых кровью трупов. Перестала затыкать нос, когда шла на место преступления. Так, будто я сама становилась такой же безразличной и жестокой, как этот ублюдок. И это пугало. Будто я могла потерять что-то важное, какую-то важную часть себя. Точнее, Живописец отбирал эту часть меня, уничтожал её вместе со своей очередной жертвой.

Обхватила себя руками, согнувшись от холода. И я на самом деле не знала, откуда он шёл — снаружи или изнутри. Всё же не сдержалась.

— Теперь мы, по крайней мере, знаем, что это не та тварь, которая у нас в камере сидит.

— Проклятье! Что?

Томпсон шагнул ко мне, переступая через лужу крови на полу.

— Какая-то дрянь режет в моём городе детей, а ты радуешься тому, что это не твой бездомный?

Поморщилась, когда он больно сжал плечи, и обхватив его запястья, стряхнула с себя мужские руки.

— Я не радуюсь. Я констатирую факт. И Дарк не мой бездомный, а подозреваемый.

И отмечаю про себя, что нет никакой радости. Зато есть облегчение. Потому что это не Натан. Потому что я не ошиблась…не ошиблась, когда в ответ на его просьбу, сказанную надтреснутым хриплым голосом, кивнула. Доверяя не себе, а ему.

«Позвольте мне помочь вам, мисс Арнольд. Просто поверьте. Вы ищите его своими методами, а я — своими. Эта мразь убивает не просто детей богатеньких родителей. Он убивает наших…тех, кому удалось вырваться из одного Ада, он отправляет их в другой. Только приёмные дети, обратите внимание. Только мальчики. Некоторые приехали издалека. Откуда он знает, что они неродные? Убийца связан с приютами, Ева. Не отпускайте меня, но позвольте мне своими способами добывать информацию.

— А что можешь сделать ты, чего не можем мы?

— Я свяжусь с детьми из приютов. Со смотрителями. Они могут многое знать и расскажут всё. Но только не вам, а мне.

— Если получат повестку…

— То будут молчать как рыбы, утверждая, что ничего не знают. Поверьте, мисс Арнольд, эти люди слишком ненавидят полицию, чтобы заговорить.

— Ты говоришь о детях, Дарк. К ним всегда можно найти подход.

— Я говорю о детях, которые потеряли абсолютно всё. Они намного циничнее вас, мисс Арнольд. Для них вы все…мы все — не более чем способ получить те или иные блага. И ради достижения своих целей они с готовностью используют любого из нас.

Оторопела, не веря в то, что слышу. Чувствуя, как изнутри волна протеста поднимается. Эти люди, они стояли на холоде столько часов, чтобы поддержать своего главаря, который так легко открещивается от принадлежности к ним.

Наклонилась к нему, пристально в глаза вглядываясь, пытаясь эмоции прочесть. Не могла я ошибиться в этом человеке. С другой стороны, а что я знала о нём, кроме сухих фактов из материалов дела? Почему считала, что он должен быть обязательно благородным, если взял шефство над бездомными?

— Как? Как ты можешь…

— Вы удивлены, мисс Арнольд?

В глазах насмешка вспыхнула холодными искрами.

— …говорить так, будто ты их…

— Презираю?

— А ты презираешь?

И снова плечами пожал, удерживая мой взгляд своим, не позволяя отвернуться той самой тьмой, в самом центре которой словно бесы танцуют.

— Я их защищаю. И это единственное, что им нужно.

— Но как же они? — кивнув в сторону окна.

— Они? Вы думаете, они от большой любви или уважения торчат здесь?

Дарк откинул голову назад и расхохотался, а когда резко замолчал и снова на меня посмотрел, я увидела, что его глаз смех не коснулся.

— Я единственный, кто дает им защиту. Кто обеспечивает их едой и крышей над головой. Если завтра наступит голод, они первым разорвут на части меня, чтобы сожрать.

— Почему тебя?

— Чтобы я не мешал сделать этого с другими.

Он псих. Ведь псих? Потому что на его лице я вижу наслаждение. Ему нравится запутывать меня…и я могла бы прекратить этот разговор в любую минуту. Могла бы. Но не стала, убеждая себя в том, что должна узнать его глубже, подойти как можно ближе к краю пропасти, за которой скрывается личность возможного убийцы.

— Тогда зачем всё это ТЕБЕ?!

— Потому что больше никто за это не возьмётся.

— Это не ответ.

— А вам так важно его услышать, мисс Ааааарнольд? — растягивая первую букву моей фамилии, и я невольно отшатнулась, чувствуя, как от этого бархатного низкого тембра сотни мурашек встрепенулись по позвоночнику. Во рту стало сухо, и я облизнула губы, глядя на то, как меееедленно голову набок склоняет, будто изучая мою реакцию на свой вопрос.

И не дождавшись ответа, продолжил:

— Чтобы помочь отбросам общества мне не нужно их любить, Ева. Достаточно ненавидеть тех, кто сделал их таковыми.

— А ты ненавидишь? И тем не менее предлагаешь мне поверить тебе??

— Я предлагаю вам сделку, мисс Арнольд. И чем дольше вы будете думать над ней, тем больше вероятность того, что появится новая жертва.»

Он был прав…Дарк оказался абсолютно прав. Наши сомнения стоили жизни ещё одному ребенку.

Наутро я лично выпустила Натана Дарка из камеры.

Глава 5. Натан

Я сидел в камере, прислонившись спиной к стене, ощущая, как холод от камня нещадно проникает под кожу и морозит кости, вызывая желание съёжиться. Идиот. Если бы он знал, насколько привычно для меня мёрзнуть, насколько обыденно бороться с пронизывающим ветром, беспощадно вспарывающим лицо острыми краями снежинок. Когда-то именно мысль о том, что это не что иное, как борьба, моя битва против собственной слабости, и давала силы для того, чтобы не сломаться, не позволить поглотить себя ни холоду, ни ветру.

После того, как сбежал с приюта, я долгое время скитался по улицам, прячась от полицейских, от взрослых, от бродячих собак, остервенело бросавшихся на мальчика, копошащегося на мусорных свалках, прямого конкурента за шанс выжить.

Затем я направился в соседний город, понимал, что убийство свяжут со мной, даже если я останусь в детском доме. Одна из воспитателей не просто видела, как я заходил в кабинет мрази, ставшей нашим директором. Она сама привела меня за руку к нему. Я плохо запомнил черты лица грёбаного извращенца, но её лицо с печатью абсолютного равнодушия, врезалось в память навсегда. Теперь я точно знал, что именно с таким лицом совершаются самые ужасные поступки. Убивает не тот, кто отдаёт приказ. Чёрт, ведь в действительности это настолько крутая отмазка для тех, кто ею пользуется, что они начинают верить в неё. Верить неистово. Со всем рвением, на которое только способен человек гнилой, мелкий, ничтожный…и в то же время совершенно неспособный принять свою вину.

Равнодушие и раболепное выполнение откровенно жестоких приказов — что может быть хуже? Можно сколько угодно прикрываться тем, что к твоей голове приставлен пистолет и поставлен жестокий выбор — или ты, или тебя. В тот момент, когда ты выбираешь себя, ты делаешь выбор. И убиваешь тоже ты, а не приказ, не твое звание и не положение.

Я тоже сделал свой выбор. Много лет спустя, когда стучался в дверь к благообразной старушке с покрытой монашеским апостольником волосами. И когда смотрел в её сузившиеся в попытке узнать незнакомца глаза…и расширившиеся в испуге зрачки, когда она всё же признала. Равнодушие к жестокости страшнее самой жестокости. Потому что вторая честнее. Она не скрывает отвратительное нутро своего раба. А вот безразличие…это маска для собственной чёрной души. В тот день я содрал этот покрытый трещинами лжи и времени слепок с её лица, чтобы обнажить всю мерзость, которая пряталась под ним, перерезав её дряблую шею.

Это был мой второй приезд в родной город…иногда хотелось смеяться от этого слова, но да, всё же именно тот адский котел и был моим родным городом.

А до этого были месяцы и годы скитаний. Были драки с такими же убогими бродяжками, как я, за найденную на очередной свалке наполовину протухшую еду. Были стычки с полицейскими и приводы в разные приюты, из которых сбегал сразу же.

И была Мэри…чёрт побери…когда-то у меня была Мэри.

* * *

Натан смотрел вслед уехавшему мальчику и мысленно прощался с ним. Да, он оказался всё же тем ещё трусом, если так и не нашёл в себе силы просто заговорить. А сейчас его ждала дорога. Натан усмехнулся, глядя на недовольно насупившегося и упершего руки в бока жирного садовника, пристально следящего за ним. Махнул ему на прощание рукой и услышал короткие возмущенные ругательства в свой адрес. Как бы там ни было, мужчина за всё это время ни разу ни полицию не вызвал, ни хозяевам не пожаловался на оборвыша, периодически появлявшегося возле ворот их дома.

Он оставлял этот город (который уже там по счёту?) позади с твёрдым намерением никогда больше не возвращаться. Тем более наступали холода, и ему уже так надоело мотаться по улицам. А Брен, его новый знакомый, местный чудак с вечно измазанной сажей мордой и покрытыми отвратительными язвами руками, рассказывал, как можно быстрее добраться до столицы, где было гораздо теплее даже зимой и куда больше возможностей выжить на улице. Он и поведал мальчику о высоких, простирающихся до самого неба зданиях со множеством маленьких домиков внутри. Как пчёлы в улье. Так он называл людей, населявших такие дома. Вечно жужжащий, переполненный, тесный улей. И никто не верит в Господа, сокрушался Брен, всегда носивший огромный деревянный крест на своей груди. Люди жалобно и с опаской смотрели на его протянутые дрожащие руки, одной из которых он держал крест, прикладываясь к нему губами каждый раз, когда очередная милосердная старушка кидала в его шляпку монетку. Натан же улыбался, подсчитывая вырученные деньги и думая о том, как весело было бы показать этим Божьим одуванчикам, для чего на самом деле годится их проклятый крест. Им очень удобно оказалось колотить по голове нападающих бездомных собак или отбиваться в драках с другими бродягами.

— Эх, ребёнок, — так продолжал упорно звать Ната Брен, несмотря на все протесты мальчика, — что значит, зачем мне крест? Ну буду я с собой палку таскать, как ты. Или стяну воооон ту дорогую трость у молодого господина, который сидит напротив, задрав ноги и позволяя чистить Кони свои новенькие туфли, и что? Ну да, ими куда удобнее отбиваться, чем моим, — тут Брен щелкнул пальцами по основе своего украшения, — старым добрым крестиком, но они не помогут нам добыть еды. Ты думаешь, они мне подают? Все эти милые дамочки в аккуратных платьях и их напыщенные кавалеры? Они себе подают. Душе своей прогнившей, скукожившейся, спрятавшейся за толстыми слоями навязанных им предрассудков. Кидая монетку в мою шляпку, они словно выкупают себе право ещё на один грех, считая, что искупили уже совершённый.

Натану нравилось разговаривать с Бреном. Несмотря на то, что тот был явно не в своем уме. Иногда, в особо холодные дни, пихал мальчику последнюю краюху чёрствого хлеба, а иногда, как Натан ни косился на шмат плохо прожаренного на огне мяса, так и не протягивал пареньку ни кусочка, отворачиваясь от него и пряча свои запасы. Или же утверждал, что целый день ничего не ел, а у самого вся борода была в хлебных крошках и воняло от него чесноком. Поначалу Натана это задевало. Конечно, он не подавал вида, как и не просил никогда ни у кого поделиться едой. После Натан начал ценить преподанный невольно Бреном урок: никто и никогда не поможет, если ты окажешься на самом дне. Единственный, на кого можно рассчитывать безоговорочно, это ты сам. Твоя голова, твои руки и ноги. И Натан, как никому, был благодарен бездомному за эту науку.

Потом Брен исчез. Поговаривали, что замёрз насмерть, и дворник вывез его тело на городскую свалку. Но Натан сомневался в этом — он тогда прибежал туда в поисках старика, но никого не нашёл. Ходил звал его, озираясь по сторонам, чтобы не наткнуться на стаю собак, их всегда здесь много кружило, но так и остался ни с чем. Практически. Со свалки он прихватил старое пальтишко с огромной дырой на том месте, где был карман. Уже подойдя к руинам старого квартала, в котором должна была начаться стройка новых домов, он услышал тихий плач. Остановился, прислушиваясь, пытаясь понять, откуда он исходит. Кто-то спрятался за обрушившимися стенами и теперь плакал. Натан осторожно, на цыпочках к одной стене подошёл и остановился. Нет, не здесь. И плач затих, видимо, его услышали. К стене холодной прислонился всем телом и вперёд зашагал, аккуратно ставя ноги след в след, пока не наткнулся почти нос к носу с малышом на вид лет пяти. Всё лицо в потёках грязи и слёз. Глаза красные, и губа разбита. Тот взвизгнул и побежал прочь. Смешной. В какой-то кофточке с одним оторванным рукавом, а вторым целым, но дырявым. И босой. Натан, наверное, потому и кинулся за ним. Инстинктивно это произошло. Как увидел почерневшие крохотные пятки, и пальцы на ногах у самого сжались. Он-то хоть и в поношенной, но всё же обуви.

— Эй ты…стой. Пацаааан.

Закричал громко и за малышом рванул, прижимая к груди пальто — трофей со свалки. Тот снова вскрикнул и начал петлять, перепрыгивая через строительный мусор, пока не споткнулся и не упал на колени. Потом на спину завалился и, держась за правую ногу, зарыдал ещё громче. Натан к нему подбежал и на корточки присел.

— Дай, посмотрю…Да дай, тебе говорю. Не бойся.

А малой его руку от себя отталкивает, и в глазах страх. Такой страх панический, что Натан ощутил, как сердце сжалось, и захотелось к груди малыша прижать. Он к нему потянулся и едва не оглох от громкого визга. Остановился, глядя на дрожащую нижнюю губу.

— Тебя кто бил?

Сам не знает, как понял, только понял. Когда ребенок на его руку как на змею ядовитую смотрел. Их Нат вживую не видел, только на картинках в учебнике. Знал, что опасные они. Жуткие твари, при взгляде на которых озноб по спине пробегал. Вот и паренек на него так же смотрел. Натан на задницу упал и ногу вытянул. Прямо поверх ноги ребенка, но так, чтобы не касаться. Задрал штанину кверху и ткнул пальцем в ногу.

— Вот, смотри — видишь, какая дырка. Это мне проволокой так. И то, я не плакал.

Пацан носом шмыгать не перестал, а сам тонкую шею вытянул и смотрит — любопытно же.

— Как девчонка плачешь…чего нюни распустил?

Натан нахмурился притворно и на прищуренный взгляд тёмно-карих глаз наткнулся.

— Ты скажи, что у тебя болит…я же это…доктор. Да, я доктором стану. Детским. Буду таких плакс, как ты, лечить. Тем, кто ревёт постоянно, уколы ставить буду. Знаешь, что такое уколы?

Мальчик головой кивнул и снова на колено Натана смотрит, бровки домиком поднялись, ресницами пушистыми хлопает, смаргивая слёзы, они по пыльному грязному лицу стекают к губам, и маленький язычок быстро слизывает их.

— То-то же. Смотри мне. Доктора не любят рёв. Потому что ну как вылечить плаксу? У тебя что болит-то?

Тот молча ткнул на ступню и снова громко шмыгнул.

— Дай-ка посмотреть…а, так ты стеклом порезался. Тьфу ты…я думал, серьезное что. А это ерунда самая настоящая.

И добавил тихим голосом, переведя взгляд на малыша:

— Можно я вытащу стекло?

Готовый, что тот откажется или снова завопит. А мальчик задумался, прикусив верхнюю губу, и вдруг резко так кивнул. Нат от радости едва не закричал, улыбку спрятал, опустив голову и к ноге маленькой склонившись.

— Только ты это…не реви больше, хорошо? Сейчас немного больно будет.

Аккуратно потянул за вонзившийся в ступню осколок, придерживая второй рукой ногу мальчика, не давая тому дёргаться.

— Воооот…видишь?

Продемонстрировал тому стеклышко.

— Я бы тебе отдал на память, но боюсь, ещё порежешься. Пошли, помогу тебе выбраться. Жаль, ты разговаривать не умеешь. Я думал, большой уже…а ты малявка совсем.

Помог ребенку на ногу встать, а тот вторую подгибает и руками за Ната цепляется, опасливо озираясь вокруг себя.

— Страшно? Везде тут мусор этот. А хочешь, я тебя понесу? Пойдём Брена поищем? Это старик один. Друг мой. У него с собой всегда фляга есть. Мы тебе на ногу водой волшебной из неё плеснём, чтобы она не болела больше.

Смотрит в маленькое лицо — нахмурился и снова губу кусает, думает, доверять или нет незнакомцу.

— А ты чего губы жуёшь? Сейчас все губы съешь, рот открытым останется, — малой на него вскинул глаза испуганные, — да-да. У меня друг один так и ходит теперь — постоянно зубы торчат, губ нет. Жуууууткое зрелище.

Дождался, пока тот кивнул, и, надев на него длинное, достающее до пола пальто, в которое малыш сразу закутался, одним движением на руки поднял и к выходу со стройки понёс.

— Ну вот. Делов-то. А ты реветь сразу. Убегать. Как девчонка совсем.

А тот на этот раз губы поджал и промямлил что-то.

— Ну ты это…говори яснее. То губы жуешь, то слова. Голодный что ли? Пошли поищем, чем перекусить можно. Тебя как зовут-то, пацан?

И снова молчание, а потом тихим и серьёзным голосом:

— Мэри.

Нат остановился и в глаза ему посмотрел. Усмехнулся. Ну, конечно, девочка. Грязная, голодная, зарёванная девчонка. Черты лица мягкие, нежные. Как сразу не догадался? Улыбнулся ей и подмигнул.

— Ну Мэри так Мэри.

Так Натан с сестрой младшей своей познакомился. Он всем её именно так и представлял. И знакомым бродяжкам своим. Что сестру нашёл, и чтоб никто не смел и пальцем дотронуться до неё. Заботился о ней так, как мог заботиться подросток без денег, без крыши над головой, без помощи. Еду первой ей таскал. Иногда просто рядом сидел и в ладони ногтями впивался, чтобы не смотреть, как та найденный кусок пирога жует, а у самого кишки от голода в узел сворачивались. Спали вместе всегда. Причем именно из-за неё Натан научился спать с оружием — горлышко бутылки, палка или подобранное с земли шило. Однажды уснул обессиленный, а когда проснулся, понял, что Мэри нет рядом. Испугался. Испугался ужасно. Бросился искать её, и когда услышал мужской голос неподалеку от заброшенного здания, в котором они ютились, то почувствовал, как нечто страшное в нём просыпается. То самое. Тёмное, готовое поглотить всех и вся. И Натана в том числе. Правда, оказалось, что знакомый узнал девчонку и привёл. Куда и почему она уходила ночью, Натан так и не выведал. Иногда ему казалось, что она в состоянии постоянного шока находится. Говорила всегда мало и короткими фразами. Но в ту ночь Натан впервые понял, что может убить не только за себя.

Тяжелее всего было лечить девчонку. Худенькая совсем, постоянно заболевала, кашляла так, что Натану страшно становилось — мерещилось, сейчас все лёгкие ей разорвёт. Он и обувь чистил за жалкие монетки, и песни горланил, краем глаза проверяя, не кидают ли в дырявую кепку его деньги, и стекла машин протирал. Однажды целый день под дождём стоял, орал как кот мартовский похабные песенки (они больше всего у народа котировались, они и церковные, но их Натан не пел никогда), но так ничего и не собрал, потом ещё с наступлением сумерек с час ходил по мусоркам позади ресторанов, еду искал. А когда в подвал спустился к Мэри, то сжался весь, услышав её громкий кашель. Скрючилась в самом углу на кучке тряпья, которую ей Нат натаскал, и кашляла. За целый день не притронулась к тарелке с похлёбкой, которую он ещё с утра выменял у Энни-посудомойки в обмен на то, чтоб собак спугнуть, которые на неё кидались, когда девушка отходы выносила с заднего двора. Собак туда кстати всегда он сам и загонял.

Парень к Мэри кинулся, ладонь ко лбу приложил и застонал громко — горячая. К себе притянуть хотел, поцеловать, успокоить…а потом почувствовал, как злость изнутри поднимается. На то, что знает, ни хрена это ей не поможет. Нет таких поцелуев, которые исцеляют. И слова такого нет, чтобы температуру согнать могло. Сказки это всё. Лекарства ей нужны. И еда хорошая. Нормальная. А не эти жалкие объедки, которые только и мог он достать. Деньги. Ему просто нужны деньги, и не имеет значения, как он достанет их.

— Я приду скоро, Мэр. Слышишь? Ты только дождись.

А она словно в бреду говорит что-то, еще больше сжалась в комочек. Натан пулей вылетел из подвала и под дождём остановился, думая, куда пойти. Так и ходил возле домов, выглядывая себе жертву, пока до таверны не дошел какой-то. Вспомнил, что всю ночь она работает, и притаился у самой стены под козырьком. Через час ожидания или около того наконец двери с трудом, но распахнулись, и оттуда вышел мужчина, шатаясь и громко ругаясь с кем-то. Натан шёл за ним несколько метров под проливным дождём, прикинув, что стена дождя должна скрыть его от чужих глаз. А затем размахнулся и ударил мужчину палкой прямо по спине, и когда тот с захлебнувшимся криком упал на живот, быстро обшарил его карманы и, выудив кошелёк и золотую цепочку с крестом, убежал. Наутро он первым делом отправился к аптекарю и купил лекарства от жары и от кашля, а потом целую сумку еды. С силой поил её и кормил, заставляя есть и, стиснув зубы, убирая грязь, когда девочку рвало едой. А пока она спала, отбивался от других таких же бездомных детей, требовавших поделиться едой.

Через несколько дней девочка встала на ноги. А еще через год его Мэри загрызли собаки.

Наверное, правильно говорят, что каждый человек в нашей жизни даётся для какого-то урока. Мэри научила его выживать любой ценой. И тому, что нельзя привязываться к людям так, чтобы пришлось потом с мясом отдирать. Потому что потом на этом самом месте плоть, выеденная болью, больше не нарастает. Пустота. Вот что остается от тех, кого пришлось вырывать из самого сердца. И чем больше людей человек теряет, тем более пустым внутри он становится.

Спустя несколько лет Натан Дарк и создал свой Квартал бездомных, заняв полуразрушенные катакомбы вместе с десятками обездоленных детей.

Глава 6.Натан. Ева

Четырнадцать лет спустя

Я знал, что она придёт. Даже догадывался, когда примерно должна прийти. Об этом переговаривались между собой копы, выводя одного за другим заключённых. Над кем-то должен был состояться суд, кого-то отпускали. И всё это под разговоры о том, что обнаружен ещё один мёртвый ребёнок. Что ж, для полиции это могло стать причиной отправить меня немедленно на свободу. Странно. Ведь я именно этого и хотел. А сейчас накатило нечто, похожее на сожаление, при мысли о том, что не увижу свою ослепительную, обжигающе красивую следовательницу.

И теперь я отсчитывал про себя минуты в ожидании Евы Арнольд. Чёрт…мне нравилось даже её имя. Жизнь. Так оно переводилось и чертовски ей шло. Потому что, когда на неё смотрел, чувствовал, как внутри оживает всё, медленно, очень медленно вплетается, подобно нитям паутины в ледяную тьму, которую привык ощущать в себе. Иногда казалось, что эта тьма живая. Казалось, что слышу, как она дышит под оболочкой меня самого. Как замораживает могильным холодом внутренности и покрывает инеем кости. И шипение…иногда просыпался среди ночи от того, что слышал, как он шипит, как зовёт меня. Тот мрак. Живой, но несущий с собой смерть. А эта женщина…она, да, своим присутствием вдевала эти нити в меня, переплетая их между собой в необычные рисунки из дьявольской похоти, восхищения и одновременно желания использовать эту красивую сучку в своих целях. И я уже знал, как я это сделаю и где. Единственное, что пока оставалось загадкой — как долго мне захочется…использовать её.

Где-то над головой послышались торопливые шаги и крики, слов я не разобрал, но понял главное — приехала та, кого я ждал. Встал со своего места и подошёл к решётке, не желая говорить с ней сидя. Только возвышаясь над моей хрупкой строгой следовательницей.

Кажется, раньше почувствовал её, чем шаги услышал. Глаза прикрыл, представляя, как опускаются стройные ножки, обтянутые до колена тёмной юбкой, по бетонным ступеням, как держится изящная тонкая ладонь за хлипкие деревянные перила. Склонил голову набок, чертыхнувшись, когда чей-то резкий окрик сверху помешал услышать стук её каблуков. Да, меня определённо раздражало, что нам постоянно мешали. Слишком много людей вокруг между мной и ею.

Ева остановилась, и я почувствовал едкое желание прибить того, кто отвлек её внимание на себя. Желание, накатывавшее каждый раз, когда кто-то вламывался своими грязными ботинками в наше с ней уединение.

Впрочем, это выбешивало не только из-за того, что хотелось голыми руками разодрать любого придурка с причиндалами между ног, но и потому что Ева Арнольд должна была убедиться в моей невиновности и выпустить из тюрьмы. И ради этого я был готов на всё сейчас. Чтобы после получить уже всё от неё.

* * *

Конечно, можно было это сделать гораздо проще, и как того требовали правила. Конечно, мне необязательно было спускаться в подвальное помещение полицейского участка, где держали заключённых. Один из полицейских скептически поднял брови, ухмыльнувшись и коснувшись двумя пальцами козырька фуражки, когда я сообщила ему, что поговорю с Дарком в камере, а не в кабинете, как обычно. Впрочем, довольно ожидаемо и понятно — женщина в понятии многих из этих бравых офицеров должна была служить предметом интерьера, не более того. Красивым, удобным, подходящим по размеру, цвету и фактуре. В общем — вписывающимся в понятие любого мужчины об обстановке в доме.

Когда спускалась, думала о том, что мне на обратном пути рассказал о Дарке Люк. Пока ехали в машине обратно до участка. «Всю дорогу я молчала, до боли сжимая пальцы и глядя в разукрашенный вызывающе яркими лампами город. Он шумит, он поёт и танцует, не обращая внимания на чью-то смерть или рождение. Город ревёт автомобильными гудками и слепит разноцветными фонарями прямо в глаза в предвкушении Рождества. Траурная музыка звучит в отдельных домах, теряясь в какофонии праздничных мелодий.

— Послушай, — я повернула голову к заговорившему Люку, — не загружайся сейчас этим.

Усмехнулась, отворачиваясь снова к окну.

— А ты знаешь, чем я загрузилась?

— Я догадываюсь. Я думаю, ты была права насчёт Натана. Нет, я всё ещё считаю, что придурка не нужно выпускать. Ему за его прошлые деяния можно было бы впаять пару лет.

— Что? — в ручку двери вцепилась пальцами, не веря своим ушам, — Была права?

— Да, я же знаю Дарка. И всю шайку его. Он по сути…ну не такой отбитый, чтобы детей маленьких…вот так. Не знаю, что на меня нашло. Мальчиков этих увидел…у самого сыновья растут, как представлю…и мурашки по коже.

Медленно к нему обернулась, не перебивая. Впервые о себе рассказывает. Впервые вообще без намёков, без уколов, без агрессии, тщательно скрытой, но всё же улавливаемой, говорит. Словно решил, что может доверять мне.

— Увидел, столько трупов изувеченных, и крышу снесло. Хоть и понимал умом — не мог он сделать такое. Дарк этот…он бездомным как родной. Особенно детям. Подбирал в свои катакомбы всех обездоленных. К нему ползли из муниципальной больницы сироты. Ползли, в прямом смысле слова, Ева. Не имея ног. Знали — через некоторое время их в приют отдадут, а там им конец придет. Зачем кормить недочеловека, если его паёк можно между собой разделить? А если и выдадут, то дети постарше отберут. Всегда отбирают они. Вот они и грызли землю, сами подыхали от боли, но находили какого-нибудь нищего прохожего или сердобольную медсестру и умоляли отвести к катакомбам в обмен на тарелку похлёбки. А не находили, так сами добирались. Передвигаясь на локтях. Троих таких он у себя оставил. Конечно, недовольные были среди своих. Но…я не знаю…рты им он сразу закрывает. Авторитетом нерушимым у зверья этого обладает. Дети, конечно, воруют безбожно, ловили мы их не раз. Да так он и не отрицал никогда. Говорит, есть им что-то надо. Работы на всех нет. Ну, правда, он всё же гонял пацанят своих улицы мести, ботинки чистить или какую работу попроще делать. Всех, кто тринадцати старше, на стройку отправлял — кирпичи таскать. Мелочь, которую там получали, собирал и всю в общак клал. Из неё потом в «чёрные» дни, так они зиму называют, закупал еду на всех.

Взрослым разрешает в Квартале своём ютиться, если только каждый из них хотя бы одному ребенку поесть с собой принесет — плата за съём жилья у него такая. Если кто взбрыкнет, получает нещадно. Жёсткий он. И избить может. Правда, детей не трогал, а вот взрослых — да.

— И что ж его, жесткого такого, не посадили до сих пор?

— А никто не признается. Знаем ведь, что он зверствовал. И порезать может. Отрубить пальцы, например, за то, что взрослый у девчонки мелкой отобрал кусок хлеба. Отрубил и выкинул на улицу в зиму. А тот притащился в больницу, плачет, в здоровой ладони пальцы свои сжимает, просит пришить, а кто сделал — не говорит. Знает, что, если выдаст, свои же убьют и глазом не моргнут.

Обхватила плечи руками, ощущая, как холодно вдруг стало в салоне автомобиля. Предчувствие беды приближается. Атакует, долбится в затылке головной болью, дрожью пальцев отдаётся. Странно. Рассказ Люка не успокоил всё равно. Возможно, потому что всё, что он поведал, я знала и так. Нет, не подробности. Но чувствовала инстинктивно, сидя напротив Натана в своем кабинете. Силу его чувствовала. И жестокость. Она в глазах его то загоралась, то потухала, вызывая желание убежать, спрятаться как от опасного хищника…и так же неумолимо заставляя тянуться к нему в попытках разгадать, в попытках для себя раскрыть, почему в глазах его наравне с ненавистью боль выступает. Не сострадание. Не жалость. А боль. Будто не жалеет он убитых мальчиков, а ощущает их агонию своей кожей.»

А сейчас остановилась перед камерой, и сердце замерло, когда увидела высокого темноволосого мужчину, стоящего по ту сторону решётки. Сильные пальцы впились в металлические прутья. И в голове вдруг пронеслось — ждёт. Не знаю, как…но вдруг с какой-то поражающей ясностью поняла, что он ждёт меня.

Приблизилась, остановившись в шаге от него.

— Уже знаешь, Дарк?

И сердце тут же забилось в бешеной, в дикой пляске, когда он резко распахнул невообразимо чёрные глаза и медленно улыбнулся, окинув ленивым взглядом меня с ног до головы.

— Намного больше, чем вы, мисс Арнольд.

Господи…как он это сделал? Как этот дерзкий…этот невероятно наглый хам произнес мою фамилию настолько чувственно, что у меня в животе словно рой бабочек разом вспорхнул, и так больно от трепыхания их тонких, почти прозрачных крыльев внутри. И в то же время страшно. Вдруг почему-то стало страшно, что они могут сломаться. Такие хрупкие и красивые, обязательно сломаются, стоит только прикоснуться к ним пальцами.

— Так, может, расскажешь мне то, чего я не знаю?

Слегка склонившись вперёд, выдыхая глубоко и мысленно накрывая бабочек стеклянным куполом, чтобы притихли, чтобы перестали биться в истерике предвкушения, и не мешали думать отстранённо, с холодной ясностью.

— А, Дарк? Может, прекратишь играть в свои жестокие игры, если на самом деле что-то знаешь, и мы спасём этих несчастных детей? Или все твои слова с просьбой о доверии — всего лишь бравада несчастного бродяги, который не знает, как ещё привлечь к себе внимание.

И застыть, ощутив, как изменилась погода в камере. Как повеяло холодом, и даже захотелось обхватить себя руками, чтобы согреться. Совсем как недавно в автомобиле Люка. Будто вернулось то самое предчувствие беды, но теперь оно смешано с яростью. Его яростью.

— Ты знал, что это произойдёт, так, Дарк? Ты знал, потому что ты не являешься убийцей, — шагнула к нему, усмехнувшись, когда в его глазах сверкнула молнией злость, — или потому что кто-то отводит моё внимание от тебя?

А он вдруг резко подался вперёд и меня за шею рукой схватил, притягивая к себе. Вскрикнула, но он второй рукой закрыл мне рот и прошептал, глядя в глаза:

— Да я убью любого, кто отвлечёт ваше внимание от меня, мисс Арнольд. Любого. Кто. Отвлечёт.

В его плечи руками впилась, отталкивая и в то же время, словно завороженная, наблюдая за собственными действиями со стороны. Потому что не отпускает. Не позволяет отвернуться, удерживая взгляд своим, непроницаемым. И грудь сдавило невозможностью выдохнуть. И нет страха. Никакого страха перед ним. Какая-то странная, ничем не объяснимая уверенность, что этот мужчина не причинит мне вреда…пока что. Пока не считает нужным причинить.

Вонзилась зубами в его ладонь, не отпуская в ожидании, когда же этот самонадеянный ублюдок уберет руку, зашипит, закричит…я не знаю, как-нибудь, любым способом отреагирует. А он губы растянул в широкой, в безумной улыбке, и в глазах черти заплясали. И не отпускает. Словно вызов мне бросил. А я его приняла. Сильнее зубы сомкнула, пока не ощутила вкус его крови во рту. Сумасшедший…а он продолжает улыбаться, как обезумевший, будто ему эта боль удовольствие приносит.

— Ц-ц-ц-ц…мисс Арнольд. Разве вам не объясняли в детстве, что нельзя кусать несчастных бродяг — можно заразиться бешенством.

А затем этом псих резко выдрал свою ладонь, демонстративно облизнул кровь с неё, и, дёрнув меня за шею к себе, впился в мой рот поцелуем.

* * *

Губ её своими коснулся, и остолбенел, охреневший от того, как всё тело прострелило мощным разрядом возбуждения. Дьявол! Разве так бывает? Чтобы от одного прикосновения крышу снесло и хотелось повалить прямо на грязный каменный пол и отыметь эту чистенькую, источающую аромат корицы женщину с бархатной кожей, как драл самых дешевых, самых грязных шлюх? Хотя разве не застыл точно так же, увидев её в первый раз? Разве не подыхал все эти дни от желания коснуться хотя бы её запястья? А сейчас сминал жадно мягкие губы, раздвигал их языком, вжимая её в себя…и между нами долбаные металлические прутья, а мне кажется, они до предела накалились и сейчас прожгут ткань и плоть под ней. Ворваться языком в тёплую глубину её рта, ухмыльнувшись, потому что она позволила сделать это. Растерянная…или же согласная. Плевать. Совсем скоро её мнение не будет значить ничего.

Заставить себя отстраниться, потому что нужно, до боли нужно взгляд её увидеть, реакцию в себя впитать. Смотрит широко распахнутыми глазами, в которых изумление вперемешку с негодованием…и всё затянуто поволокой возбуждения, того же, которым у меня под кожей покалывает.

Взгляда отвести не могу от губ опухших и призывно открытого рта, обнажающего ровные белые зубы. Чёёёёёрт.

И, продолжая удерживать за шею и одновременно с этим поглаживать большим пальцем горло, прислониться своим лбом к её лбу, выдыхая через крепко стиснутые зубы.

— Нет, — глядя, как опускаются её веки, когда палец ныряет в ямочку между ключицами, — никаких игр…Ева. Открой эту грёбаную клетку, и я докажу тебе это.

И она медленно поднимает на меня взгляд, а в следующее мгновение кожа на моей щеке взрывается болью от хлёсткой пощёчины.

* * *

Вздрогнула, всё еще переводя дух после откровенно наглого поцелуя, когда услышала твёрдый приказ хриплым голосом. А в голове истерически бьется мысль о том, что это неправильно. Всё это. Вот так вот таять, прижимаясь к нему, чувствуя, как впиваются в тело прутья камеры и напрягаются, вытягиваются соски под тканью одежды, как опалило низ живота жаром. Моментально. Почти больно. Сдерживаться от стонов, когда сильные губы жадно накрывают мои, когда его язык грубо врывается в рот, сплетается с моим, властно пригибая его к низу. Мучительно сладко посасывает нижнюю губу, втягивая её в рот, чтобы в ответ на сорвавшийся предательский стон, ещё яростнее терзать, то прикусывая губы, то отстраняясь и проводя по ним языком, будто слизывая эту мою боль. Впиваться пальцами в его плечи, потому что я падаю…Господи, я ощущаю, как подгибаются колени, и держусь за него из последних сил. И те самые бабочки. Непослушные, неконтролируемые. Они дружной стаей взмывают вверх, ожесточенно хлопая тонкими крыльями, и сотни мурашек вслед за ними…вслед за его губами, за теплом его пальцев на моей коже.

Пока сквозь густой туман наваждения вдруг не накрывает пониманием, что он — задержанный. Ещё вчера я подозревала его в страшнейших преступлениях…ещё вчера всерьёз полагала, что могу ошибаться, и именно Натан Дарк безжалостно убивает маленьких детей, чтобы совершить затем с их телами омерзительные вещи. А уже сегодня позволяю ему подобное. Позволяю, неспособная управлять собственной реакцией на этого мужчину.

Но это понимание приходит не сразу. А когда он решил. Когда он отстранился, и марево возбуждения начало таять, начало испаряться, медленно, но исчезать

И этот повелительный тон в голосе, как ушат холодной воды. И слова…Боже, я на мгновение забыла, о чём мы говорили с ним до этого злополучного поцелуя, и подумала, что он совершенно о другом…или же этот мерзавец хотел, чтобы я так подумала.

Ударила его по щеке, с особым наслаждением глядя, как загорелись злостью глаза и заходили желваки. Явно не привык получать пощёчины от женщин.

Прошипела, схватив его руку, пальцы которой лежат на моей шее, по-прежнему поглаживая, но не сжимая. Легко, так легко, еле ощутимо, будто мне это кажется…но меня продолжает колотить от каждого тончайшего прикосновения, и хочется их сбросить с себя и одновременно страшно, почему-то страшно, что уберёт их сам.

— Что ты себе позволяешь? — сорвавшимся голосом, незнакомым, совершенно чужим.

— Для нас этот вопрос вскоре станет риторическим, не так ли?

А у самого в глазах злость усмешкой сменяется, и он всё же убирает ладонь. Правда, в тех же самых дьявольских глазах нет и тени поражения. А вот мне пришлось отступить назад, потому что даже сейчас, разорвав контакт, он возвышался надо мной, подавляя волю, заставляя напряжённо стискивать пальцы. Нервно облизнула губы, отводя взгляд, чтобы перевести дыхание. Потом. Потом я обязательно подумаю о том, почему реакция такая странная на него. Впервые такая реакция на мужчину. Росс…с ним было всё совершенно по-другому. Спокойно. Безмятежно. Слишком предсказуемо. С ним…Боже, иногда с ним приходилось изображать возбуждение. А этот…Этот сам и есть мятеж.

Но сейчас мне нужно было кое-что узнать у него.

Не смотря на него, но чувствуя, как прожигает меня тьма его глаз, прошлась перед дверью его клетки, собираясь с мыслями.

— О чём вы думаете, мисс Арнольд?

— О том, как приятно, когда подозреваемый обращается к следователю на «вы».

Не увидела, скорее, почувствовала, как улыбнулся и шёпотом протянул лениво:

— Мисс Арнольд, я с готовностью покажу вам гораздо более приятные вещи, которые может сделать подозреваемый со следователем.

Вот же!

Развернулась к нему на пятках, готовая повторно пощёчину влепить, и наткнулась на издевательски приподнятую бровь. Играет. Он, действительно, будто играет. Знает, что я скажу, что сделаю, что почувствую в ответ на его слова. Хуже…Боже, гораздо хуже. Он заставляет меня реагировать так, как нужно ему.

— А я смотрю, тебе доставляет это удовольствие?

— Что именно?

— Вот это вот…

— Что? Смущать вас? Злить? Смотреть, как окрашиваются румянцем негодования ваши скулы и лихорадочно блестят предвкушением глаза? Определённо да, Ева. Мне вообще доставляет удовольствие находиться рядом с вами тут.

— В таком случае, может, мне вовсе не отпускать тебя, Дарк?

— Если вы останетесь здесь со мной…

— Ты снова наглеешь.

— Я даже не начинал, мисс Арнольд.

Сверху шум раздался, будто уронили стул или что-то тяжёлое, и Натан голову кверху вскинул и застыл, глядя в потолок. А потом резко опустил её и посмотрел мне прямо в лицо.

— Делайте то, за чем пришли, госпожа следователь. Ведь вы не о здоровье моём поинтересоваться спустились.

Сказал тоном холодным, безразличным, будто только что это не он тут сжимал меня в своих объятиях и соблазнял самым наглым образом. Собран, рассматривает отстранённо прокушенную мной ладонь.

— Ты знаешь, за чем я пришла?

— Знаю, — кивнул в подтверждение своих же слов, — пришли принять мои условия сотрудничества…ну или же предложить свои. В любом случае, я согласен на всё.

— Ты даже не знаешь, что я именно потребую.

Дарк плечами пожал, засовывая рука в карманы брюк.

— Мне всё равно. Я сказал, я согласен на всё, чтобы выбраться из этой ямы и заняться своим расследованием.

— Нашим.

— Простите, я не расслышал, госпожа следователь.

— А точнее, моим, Дарк. Ты выйдешь отсюда только при условии того, что будешь отчитываться мне по каждой найденной улике. Только при условии, что я буду знать о каждом твоём шаге, Натан. Более того — ты должен будешь заранее согласовывать каждое своё действие со мной и только после моего одобрения совершать их. Или же мне легче продержать тебя здесь вплоть до окончания следствия.

— И уменьшить ваши шансы на успех вдвое? — снова усмешка эта его треклятая, но в глазах ни грамма веселья.

— Обвинения с тебя ещё окончательно не сняты, Дарк. Или ты принимаешь правила моей игры, или я прямо сейчас поднимаюсь в свой кабинет и забываю о твоём существовании вплоть до суда.

— Только что, — сквозь плотно сжатые челюсти, и я с каким-то непривычным удовольствием понимаю, что он начинает выходить из себя, — вы только что были на месте убийства ещё одного ребенка, а я торчал запертым здесь! О каком суде речь?

— Выбор, Дарк. Я дала тебе выбор. Мы оба знаем, что список деяний, за которые можно тебя на несколько лет отправить в тюрьму, фактически бесконечный.

Он замолчал, застыл, внимательно разглядывая моё лицо, будто видя его впервые…или запоминая. Я не смогла определить. А потом коротко кивнул и произнёс со странной, нет, жуткой улыбкой, от которой мурашки поползли по спине.

— Будь по-вашему. Я согласен.

Выдохнула с облегчением, только сейчас ощутив, как сдавило грудь от тяжёлого ожидания. Достала из кармана пиджака ключ от его двери и вставила в замок, когда над ухом раздалось тихое и уверенное:

— Но это был ваш выбор, мисс Арнольд. Вы меня вынудили его принять. У вас же его совсем не будет.

Глава 7. Ева

Третий день я понятия не имела, где находится Натан Дарк, выпущенный нами из-под стражи. Под мою ответственность и благодаря решению, которое я приняла на свой страх и риск. Решению сотрудничать с тем, кто имел на каждую ситуацию собственное мнение. Несносный упрямец. Почему я предположила, что он не только примет мои условия, но и будет соблюдать их? Наверное, потому что показалось — такой, как Натан Дарк, скорее, себя по горлу полоснёт ножом, чем позволит обесценить данное ими слово. Таких людей видно на расстоянии. Они не кичатся своим положением, не кричат о собственной порядочности или же, наоборот, не выставляют напоказ всё то тёмное, что живёт в них. Этим людям наплевать на мнение окружающих о себе. Они не привязываются ни к кому, потому что когда-то увидели, как легко развязывается любой, даже самый сложный, узел. Эти люди не считаются ни с кем и ни с чем, кроме собственных мыслей. Для них единственное правильное мнение — их собственное, а самое ценное время — их время, поэтому они никогда не будут тратить его на то, чтобы доказывать что бы то ни было кому бы то ни было. И именно поэтому они никогда не позволят себе нарушить своё же слово. В этом выражается их самоуважение. Натан Дарк был таким.

Поэтому сейчас я злилась на себя за то, что поверила ему…и тут же ругала себя за свои сомнения и отгоняла мысли, что Люк был прав: чтобы спасти свою шкуру, самые отъявленные преступники готовы часами петь о невиновности…И тут же словно разрядом молнии — а ведь Дарк ни разу не сказал, что невиновен. Ни разу за те десять дней, что провёл под арестом. Он не признал своей вины, но и не отрицал её. И я всё ещё хоть и с тревогой, но ждала вести от Эммета, через которого он обещал мне сообщить все, что разузнает. На вопрос о том, кто такой Эммет и как мне его найти, мерзавец улыбнулся своей до невыносимого обольстительной улыбкой и сказал, что парнишка сам подойдет ко мне, как только у него появится важная информация.

Согласно нашему плану, Дарк должен был отправиться в городской приют, именно в нём когда-то жил один из убитых, и мои люди уже были там в ходе расследования, но тогда Люку не удалось ничего разузнать. Конечно, местный король бездомных был прав — полицию бедняки не любили. Тем более те, кому приходилось не раз и не два переступать закон, чтобы добыть себе пропитание. А вот своим, тому, кто оказывал непосредственную поддержку каждому обратившемуся нищему, они могли раскрыть многое.

Я бросила взгляд на бумаги, лежавшие на столе и почувствовала, как пульсация боли стала ритмичнее, усилилась. Виктор, последняя жертва маньяка, убегал несколько раз из своего нового дома. Правда, не в приют, а бродил по улицам, откуда его ловили и возвращали в семью. Его родители утверждали, что мальчик просто тяжело адаптировался к смене обстановки и новой жизни. Показывали его богато обставленную комнату с редкими и дорогими игрушками на полках, демонстрируя собственную щедрость.

«— Вот этот паровоз, — его приёмная мать вытерла уголки глаз кружевным платочком, — Гарольд привез Вику из Франции. Правда, он очарователен? Вик, — еле сдерживаемое рыдание, — очень любил играть в него. Пожалуй, больше, чем в другие игрушки. А эта машинка…

А я крутила в руках красивый тяжелый деревянный паровоз, окрашенный в темно-зеленый цвет, и пыталась уловить, почему меня смущают ее слова. Что в них мне кажется неправильным…отдающим откровенной ложью…пока не понимаю — на любимой игрушке их приемного сына ни одной царапины, ни одного скола, ни одной потёртости. Будто его доставали со шкафа, заставленного игрушками, только для того, чтобы протереть пыль.

Но зачем женщине обманывать в таких мелочах? Зачем придумывать несуществующие факты об убитом ребенке? Запрос в больницу о количестве и причинах визитов к ним Виктора Хэнкса ничего не дал. Семейный доктор, адрес которого дала миссис Хэнкс, так же категорично заявлял, что проблем со здоровьем у ребенка не было. Он грустно улыбался, протирая очки за чашечкой чая, рассказывая о том, как изменилась на его глазах семья Хэнкс после усыновления мальчика.

Ничего существенного…если бы не одно «но». Все остальные дети тоже убегали или делали попытки сбежать из дома. В некоторых случаях об этом мы узнали из материалов полиции, в некоторых — от соседей или же прислуги.

А пока я понятия не имела, что творилось в этих семьях, но точно знала одно — для ребенка нет ничего страшнее, чем оказаться наедине с монстрами внешнего мира. Без поддержки, без заботливой и сильной руки родителей, без ощущения защиты. И навряд ли, детский приют, а тем более улица могла дать им всё это.

И я упорно старалась не думать о том, что гораздо более худшие монстры могли ждать их дома. Старалась, но всё же поручила Люку собрать показания всех соседей, одноклассников и друзей убитых об отношениях тех с приёмными родителями.

Чёрт… холодный пот градом по спине вместе со спазмами в висках. Сжала пальцами виски, закрывая глаза и выдыхая через рот, чувствуя, как приближается паника. Мрачная. Похожая на беззвездную ночь, когда сам воздух становится продолжением черной бездны неба, и каждый вздох причиняет боль, потому что эта бездна давит на грудь, сжимает её так сильно, что кажется, разорвет пополам. Предчувствие беды, и я боюсь…я до ужаса боюсь услышать телефонный звонок, а в трубке — обречённый голос Люка. Прошлась по комнате, массируя пальцами виски и вспоминая, как когда-то совсем маленькой смотрела на свою мать, вот так же мерявшую шагами спальню и прижимавшую руки к голове в попытках унять постоянные боли. Она принимала различные таблетки и порошки от мигрени, которые стояли на её трюмо рядом с косметическими средствами, а также приказывала Марии готовить различные отвары и настойки из длинного списка, который ей оставлял наш доктор. Каждый раз, когда приходилось заходить в её комнату, я старалась не дышать носом от запаха лекарств, который там витал, и ещё долго мне мерещилось, что от меня самой воняет ими. Я прибегала в детскую и начинала лихорадочно стягивать с себя вещи под причитания гувернантки, только чтобы не ощущать на себе эту мерзкую вонь. Для меня она ассоциировалась с беспомощностью.

Вышла на кухню в поисках своего средства. Горячий шоколад. Моё любимое лакомство. Как лучшее воспоминание из детства. Я и отец. Вдвоем в огромной кухне. Он только что отпустил Марию, сказав, что сам приготовит для своей любимой девочки шоколад. Счастливые мгновения, которых я ждала с самого утра, мучая миссис Хагрид вопросами, сколько времени и когда должен прийти папа. Чтобы вот так стоять рядом с ним у плиты и смотреть, как он закатывает рукава своей рубашки и берется за небольшую кастрюлю с длинной ручкой.

— Рано ещё, Конфетка, — ласково подмигнув, когда я протягивала ему свою чашку в нетерпении, — учись, потому что когда-нибудь уже ты мне будешь его варить. Будешь же, м?

Я радостно кивала головой, не отрывая взгляда от сильных длинных пальцев, размешивавших ложкой шоколад с молоком. Плавными медленными завораживавшими движениями.

Считая про себя секунды до момента, когда он скомандует: «Сахар», чтобы с важным видом подвинуть к нему сахарницу.

— Буду. Сама буду. Даже Марии не позволю тебе его готовить.

— Всё верно, моя девочка.

— И маме.

И тут же прикусить язык, потому что рука папы напряженно застывает, а на лице появляется неестественная, ненавистная искусственная улыбка. Потом, через несколько лет я пойму, что это была его привычная реакция на упоминание о ней. А тогда мне хотелось услышать неспешный стук ее каблуков, мама всегда носила туфли, даже дома, даже в своей спальне. Она всегда меняла платье к обеду и никогда не надевала один и тот же наряд в течение двух-трёх недель. Мне кажется, я ни разу не видела свою мать без элегантной высокой причёски, обнажавшей её изящную шею и подобранные со вкусом серьги. Любой, кто входил в наш дом и знакомился с мамой впервые, восхищался её неземной красотой: тёмными волосами, ярко-синими глазами и молочной кожей. Отец рассказывал, что сначала влюбился в ослепительную улыбку дочери своего партнера по предприятию, Ингрид, и лишь после — в неё саму. И я не могла сомневаться в его словах. Я помнила каждый комплимент, который мама принимала с этой улыбкой на губах, протягивая свою холёную ручку для поцелуя и тихо благодаря за него. Помнила, потому что ненавидела каждого, кто говорил их. Всех, кроме отца, конечно. Ненавидела, потому что так она улыбалась им. И никогда — мне.

Мне доставались другие улыбки, растерянные, раздражительные, сопровождавшиеся лихорадочным поиском в глазах няни рядом со мной, прислуги или отца. Любого другого человека, которому можно было приказать или же попросить «забрать девочку». Так чаще всего она называла меня, когда в нашем доме не было гостей. Только при них она вспоминала как моё имя, так и о моём существовании вообще.

Я пригубила напиток, приятно обжегший губы. Да, в минуты паники мне казалось, что я замерзаю. Точнее, я чувствовала, как покрывает тело холодом, и в висках пронзительно воет ветер.

Мама любила говорить обо мне со своими подругами. Но только в особом ключе — перечисляя все казавшиеся в ее глазах важными достижения.

«Учитель просто в восторге от способностей Евы к языкам…Ева, как будет на французском «булочка»?»

«Ева, сыграй нам на пианино…о, да, Ева выучила новую песню, вы обязательно должны её услышать сегодня…»

«Она просто изумительно рисует. Вы ведь помните, ей преподает это искусство сам Гарри Веллитон? Так вот он просто в восторге от её картин…Ева, принеси свою последнюю работу, дорогая.»

Она не знала, что и песня, и картина, и новая пьеса, которую я рассказывала подобно цирковой обезьяне, её гостям, потом отправлялись на свалку, чтобы не мозолить глаза доказательствами моего унижения.

Вначале, правда, я старательно приносила лучшие работы, выдавливала широкую улыбку, проводя пальцами по черно-белым клавишам, в надежде поймать такую же, обращённую к себе.

Вот только ничто не разрушается с такой болью, как детские иллюзии. Именно они ранят острее, впиваются глубже, оставляя рваные надрезы в самом сердце.

Иногда, чтобы сердце истекало кровью недостаточно потерять того, кого любишь. Иногда довольно и того, чтобы тебя не любил тот, кто рядом физически. На расстоянии протянутой руки. Потому что, сколько ни протягивай руку к нему, она проваливается в пустоту. Но самое страшное — это не разочароваться, увидев эту самую пустоту в человеке. Самое страшное — это наблюдать, как она медленно, но верно поглощает его, как он растворяется в ней для тебя, не оставляя даже маленькой молекулы себя. Потому что тогда ты перестаешь ощущать даже разочарование. Абсолютное ничто. Вот кем стала для меня Ингрид Арнольд. Моя мать.

Ещё один глоток, откинувшись на спинку кресла, наслаждаясь ощущением тягучей мягкости, обволакивающей горло, дрожащей на кончике языка насыщенным вкусом шоколада и корицы. И вдруг ощутить, как всё тело прострелило от воспоминания, и в голове раздался бархатный глубокий голос «Корицей. От вас пахнет корицей. Я люблю этот аромат». А по телу волной жар прокатился от этих слов, и перед глазами его взгляд, прищуренный, напряжённый.

Откровенно изумлённый, словно он сам поражён своей реакцией, но там, по ободку чёрного зрачка, уже змеится нечто похожее на предвкушение, и этот наглец даже ведь не пытается скрыть его! Напротив, ему словно доставляет несказанное удовольствие застать меня врасплох, привести в замешательство и наблюдать, как я отреагирую на те или иные его провокации.

Резко встала, приложив ладони к щекам, отгоняя непрошеное воспоминание, чувствуя, как перехватывает дыхание от жара. Нужно распахнуть окно, впустить холодный воздух, чтобы не чувствовать, как это тепло проникает под самую кожу, заставляет покрываться мурашками тело.

Где же ты, Натан Дарк? Вскрытие последней жертвы ничего нового нам не показало. Всё как обычно, как предыдущие случаи, включая сексуальный контакт после смерти. Что же за животное способно на это? И почему оно убивает и только потом делает свою омерзительную работу? Почему вырезает слёзы на лицах этих детей? Чьи слёзы так не дают ему покоя? Любит он эти слёзы или ненавидит так, чтобы «запечатлеть» их?

И невольным воспоминанием — моя мама, сидящая перед трюмо. Она смотрит в широкое зеркало, украшенное по всему периметру вырезанными деревянными цветами. Мама недовольно хмурится, дотрагиваясь кончиками пальцев до уголков своих губ. В её руке какая-то маленькая баночка, она опускает два пальца в неё, чтобы после осторожно коснуться ими своего лица. Наклоняет голову, улыбаясь своем отражению, а у меня захватывает дух — какая же она красивая сейчас, вот с этой улыбкой, настоящей, не притворной, которой она пользуется с другими…и со мной. И тут же закусить губу от досады, потому что открывается дверь в её комнату, и мама отворачивается, а я её не вижу.

— Ингрид, дорогая, — глубокий голос отца заполняет комнату, и я вжимаюсь в заднюю стенку шкафа, в котором спряталась от своей няни ещё во время игры в прятки и откуда хотела убежать, когда мама выйдет. И в то же время сердце радостно застучало, и я даже прижала ладонь к груди, испугавшись, что они могут услышать его. Папа вернулся! Его не было больше десяти дней.

— Марк, — голос мамы слегка…разочарован, она снова поворачивается к зеркалу, — ты приехал раньше, чем говорил. Я ждала тебя только послезавтра.

Я даже услышала, как остановился отец. Так бывает, когда в помещении очень тихо, так тихо, что кажется можно услышать, как течёт время. Я всё ещё не видела его, но представила себе, как он остановился, словно вкопанный, в середине комнаты. Но мой папа всегда был очень умным и сильным мужчиной. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя и продолжить путь.

— Я решил сделать для вас с Конфеткой сюрприз, тем более что все проблемы уладил раньше намеченного срока.

На мамином лице отразилось раздражение, она нахмурилась и посмотрела с укоризной на отца через зеркало.

— Не называй её так. У твоей дочери есть очень красивое имя.

— Ей нравится, когда я её так зову, — силуэт отца появился сбоку от трюмо, и я увидела, как он пожал плечами, засунув ладони в карман пиджака.

— Она ещё ребёнок и многого не понимает. Например, того, как вульгарно звучит это…это прозвище.

— Она всего лишь маленький ребёнок, Ингрид.

— Восемь лет — это уже не маленькая.

— К чёрту!

Отец резко шагнул к маме и склонился к ней, загораживая своей спиной мне обзор, и я даже испугалась, потому что он вдруг рывком прижал её к себе.

— Иди ко мне, дорогая, я так соскучился. Я всю дорогу в поезде думал о том, как…

— Марк…Мааарк, — звуки тихой борьбы, перемежающиеся с громкими звуками поцелуев, — Марк, отпусти меня.

Маме удается оттолкнуть его от себя. Она тяжело дышит и растрёпана. Повернулась к зеркалу и поправила причёску.

— Можно подумать, ты не видел, что я уже готовилась ко сну.

— Я соскучился, Ингрид!

Я никогда не слышала в тоне отца такой откровенной злости, и она заставила напрячься. Заставила стиснуть пальцы в желании выбежать из маминого шкафа…но я понятия не имела, что должна сделать дальше. Я плохо понимала, чего хотел отец, и привыкла, что мама редко выполняет наши с ним просьбы. Но я точно помнила, как сильно испугалась за мать. В первый и в последний раз. Папа был таким большим рядом с ней, хрупкой и изящной.

— Я соскучился, и мне плевать на всю твою косметику. Меня не было дома чертову уйму времени, а ты встречаешь меня как чужого?

— Я очень рада твоему приезду, Марк, — мама встала со своего места, — но это не значит, что я буду бросаться в твои объятия по первому же требованию!

— Дьявол! Ты — моя жена! Ты должна именно это и делать.

— Завтра утром у нас ожидаются гости. Это даже хорошо, что ты приехал сегодня. На приёме будет и Тиллерсон, договоришься с ним по поводу земельного участка под строительство, — мама пошла в сторону двери, остановившись, чтобы бросить ему напоследок, — Все свои обязанности в качестве жены я выполняю на должном уровне, ты не можешь отрицать этого, Арнольд.

— Да плевать я хотел на эти обязанности. Мне женщина нужна! Женщина! А не секретарь. Понимаешь?

— Ну так найди её себе. Но так, чтобы об этом никто не узнал, — я закрыла глаза, представив, как она безразлично пожала плечами. Точно таким же тоном она разговаривала со мной.

Послышался звук закрываемой двери, и я прижала ладони ко рту. Я мало что поняла из этого разговора. Лишь смотрела широко открытыми глазами на то, как отец стоял, склонив голову вниз и глядя куда-то себе под ноги. Такой сильный обычно, папа в этот момент казался побеждённым. Потом вдруг резко закричал и снёс ладонью все баночки с маминого трюмо…и я закричала от испуга. Потому что никогда не видела его таким. Всегда — только хладнокровным, уравновешенным с другими. А через минуту дверь шкафа полностью распахнулась, и отец глухо застонал, опускаясь ко мне.

— Эй, Конфетка, — прижал к себе, утыкаясь в мою макушку губами, — ты в прятки играешь? А мы тебя обыскались уже.

Детям всегда трудно вставать на сторону кого-то из родителей. В их голове не укладывается, как можно выбирать мать или отца, и даже если с одним они проводят больше времени, любовь к другому является своеобразной константой. Чем-то настолько естественным, само собой являющимся, что постановка подобного выбора перед ними кажется кощунственной.

Ингрид никогда не ставила меня перед выбором. Она всё решила за меня. Первая красавица города, дочь влиятельнейшего политика и жена крупного бизнесмена, образованная, сильная, амбициозная, следующая даже мельчайшим требованиям высшего общества, Ингрид Арнольд с легкостью бросила свою семью ради молодого партнёра моего отца. Женщина, которая, как я считала, неспособна была на любовь, отказалась от всего, что имела, и сбежала из страны с другим мужчиной.

И это оказалось принять самым сложным. Тот факт, что она умела любить. И любила. Но только не меня.

В то утро, когда отец вернулся из очередной поездки и не обнаружил ни своей жены, ни её вещей в спальне…в то утро, когда он смотрел отрешенным взглядом на записку, оставленную ею на подушке, а после смял бумажку и выбросил на пол, покинув комнату размашистыми уверенными шагами…я долго не понимала смысла прочитанного. Даже когда глаза пробегали по одному и тому же коротенькому тексту десятый или уже двадцатый раз. И тогда я бросилась в свою комнату, чтобы перерыть её вдоль и поперек, чтобы раскидать все вещи из ящиков шкафа, чтобы исследовать каждый сантиметр помещения и не найти ничего. Вообще ничего. Ни в своей комнате, ни в её спальне, ни в кабинете отца. Ни единого клочка бумаги для меня. Именно это и стало моей отправной точкой ненависти к ней. Не её побег…Господи, мне было так стыдно перед отцом, но я не винила её за то, что она оставила его…нас. Я не смогла простить ей того, что оказалась слишком ничтожным человеком в её жизни, недостойным даже прощального письма. Мне было тогда десять лет.

А через два года мы получили известие о её смерти. Автомобиль, в котором она ехала со своим новым мужем, попал в аварию и съехал с горной дороги в пропасть. Нам сообщили об этом знакомые. Точнее, я услышала разговор одной из бывших маминых подруг с нашей управляющей. Она приехала для того, чтобы сообщить эту новость. Она вдруг почему-то стала частой гостьей в нашем доме, несмотря на то, что матери уже не было в нём.

И, может быть, я была всё же слишком мала, чтобы понять, что на самом деле произошло…может быть, я была всё ещё слишком злая на неё за предательство…или же я просто привыкла жить без неё. Слишком привыкла. Нет, мир не разверзся под моими ногами, и не раскололся на части купол неба, и слёзы не обожгли глаза болью. Мне не было всё равно…но для меня ничего не изменилось, ведь незадолго до её смерти случилась другая — умерла надежда на её возвращение после долгих месяцев ожиданий. И вот тогда у меня произошла первая истерика. Когда поняла, что она не вернётся. Что никогда не объяснит, почему предпочла мне (да, мне, потому что бросила меня тоже, а не только отца) чужого человека, не объяснит, как может мать любить кого-то больше, чем своё дитя. Для меня Ингрид Арнольд умерла за несколько месяцев до своей официальной смерти. К тому времени я уже узнала, что свадьба с моим отцом стала для неё не более чем выгодным предприятием, к которому она всё же отнеслась со всей серьёзностью, создавая облик образцовой счастливой семьи. Вот только в её обязанности не входило что-либо, кроме сотворения этого самого образа. Нет, она была далеко не обычной глупенькой куколкой, позарившейся на богатство партнёра своего отца, но, видимо, в её планы не входил ни ребёнок, ни требования мужа любви и ласки. И да, я не помню ни одного раза, когда бы она накричала на меня или же ударила, когда бы оскорбила обидным словом или отказала в покупке игрушек или одежды…но, Боже, я бы променяла на такие честные эмоции любую из её отчуждённых формальных улыбок, снисходительно подаренных мне.

Через несколько дней после известия об аварии я нашла в кабинете отца фотографию беременной матери в обнимку с высоким усатым мужчиной. И на ней она улыбалась. Улыбалась ему так, как не улыбалась никогда ни мне, ни моему отцу, ни кому-либо другому. Так, будто он один заслуживал её искренности и любви.

И в тот момент я почувствовала, каким хрупким, каким ненастоящим, каким нелепым был весь мой мир. Тот, что создали для меня они все. Потому что та её подруга…я слышала, как она рассказывала, что мать была беременна, и в обломках машины, помимо чемоданов, был обнаружен также фотоальбом матери с её новым мужем.

Я ни разу не спросила у отца, откуда у него эта фотография. Я боялась прочесть в его глазах ответ…в глазах единственного человека, который любил меня больше жизни. Я положила её на место и вышла осторожно из его кабинета, прикрыв за собой дверь.

В нашей с ним жизни ничего не изменилось после смерти матери, но теперь каждый из нас хранил свою тайну, как скрывают тяжёлое ранение, вроде бы зарубцевавшееся, но в плохую погоду всё ещё дающее о себе знать тупой ноющей болью.

Глава 8. Ева. Кристофер

Так иногда бывает — ощущение тревоги не покидает ни на секунду. Въедливое, черное, грызущее, оно втискивается под кожу, вызывая желание спрятаться, скрыться, скинуть с себя этот груз. Оно срастается с тобой, впиваясь ледяными пальцами прямо в затылок, и ты чувствуешь, как перебирает оно ими в твоей голове, как морозит изнутри черепную коробку, и можно сколько угодно пить чудодейственные отвары или посещать врачей — оно не отпустит свою добычу добровольно.

Оно любит взаимность, любит чувствовать твои эмоции, твое смятение и страх, да, невольный страх перед неизвестным. Словно наслаждается твоей болью и ужасом, предвкушая их, как самые вкусные свои лакомства.

Вот и сейчас я перебирала в голове причины такого непрекращающегося состояния. Возможно, оно было связано с запиской, которую я обнаружила ещё вчера аккуратно лежавшей на моём столе поверх бумаг. С запиской от Дарка. Как ему удалось оставить её в запертом кабинете в участке, буквально нашпигованном полицейскими, я не знала, да и сомневалась, что он соизволит ответить на этот вопрос. Всего два слова — «Завтра вечером». Чёрт бы побрал этого невыносимого мерзавца! Больше ни одного намёка на то, что конкретно имелось в виду на этой несчастной бумажке. Информация? Но о чём именно и от кого? Встреча? И при мысли об этом сердце предательски затрепыхалось в груди, пробуждая своим биением впавших в состояние сна бабочек. А я ведь уже думала, что они давно уже иссохли, застывшие в абсолютной тишине своей недвижимости.

Вот только уже вечером зазвонил телефон, выдёргивая из мира предположений в реальный мир, в котором не было никаких бабочек, никакого адреналина, бьющего фонтаном предвкушения в венах, а были только смрад убийства и нечеловеческая жестокость, окованная эхом предсмертного ужаса. Бросилась к трубке, ожидая услышать наглое приветствие Дарка, и застыла, когда на другом конце провода раздался усталый голос Томпсона.

— Здравствуй, Ева! Ты дома?

— Да.

— Почти за городом. Зеленая улица, дом тридцать восемь. Мальчик, десять лет.

— Чёрт, — колени подогнулись, и я присела на край стула, чувствуя, как заплясала в районе затылка та самая паника. Завиляла, проклятая, радостно хвостом, как верный пёс при виде своего хозяина, предвкушая, что его сытно и вкусно накормят.

— Заехать за тобой?

Удивилась его предложению, за всё это время мы, если и выезжали вместе, то только из участка и на полицейской машине. Всё же так и не сблизились настолько с помощником, чтобы общаться вне рабочего времени, да и особым желанием не горели ни он, ни я. Томпсон не мог мне простить, и я была в этом абсолютно уверена, того, что я «нагло заняла его место», ну а я презирала мужчин, которые ищут причины своих неудач в других людях. Признание собственной никчёмности, едва прикрытое сетованиям на судьбу, на соседей, на коллег и на прохожих.

— Приезжай.

* * *

— На месте.

Люк вышел, ожидая, когда я покину автомобиль и подойду к нему. Практически всю дорогу мы оба молчали. Наверное, ничего нет хуже, чем осознавать собственное бессилие, особенно когда от твоих решений зависят жизни. Жизни маленьких детей. Как игра вслепую. Ты делаешь шаг вперёд и радостно выдыхаешь, понимая, что не споткнулся. Ещё один и, возможно даже, третий…чтобы после не просто упасть, а провалиться в самую пропасть, цепляясь за острые торчащие выступы скал. Каждый раз глядя на тела убитых детей, я ощущала не просто дикую злость на подонка, терзавшего их, но и бессилие…будто стояла по колено в вязком болоте на дне той самой пропасти, и грязная вонючая жижа утягивала меня всё ниже, всё глубже. И каждое новое тело — это шанс…Боже, как же страшно и цинично было это осознавать, но каждое новое убийство было для меня не просто пинком вниз с той самой скалы, но и шансом в итоге найти в этом проклятом болоте любую зацепку, любую, даже самую невзрачную и кривую корягу, любую возможность выбраться наверх. Трагедия для одних, оно становилось неким шансом на победу в этой игре для других.

И я знала, что Люк думал о том же. Ни один из нас не мог признаться, что едет не просто на вызов, не просто на место преступления, а чтобы продолжить игру с психом, в которой пока мы безнадёжно проигрывали, при этом не переставая надеяться на то, что эта мразь ошибётся. Сегодня. Сейчас.

— Бобби Доусон, десять лет, блондин. Обнаружен в сарае отцом, из сбивчивого рассказа которого поняли, что мальчик убит и привязан к стулу.

Пройти мимо нескольких полицейских, стараясь не вслушиваться в истерические крики родных мальчика, прерываемые громкими рыданиями и проклятьями в адрес ублюдка, сотворившего всё это. Пригнувшись вошли в небольшую постройку. У дальней стены — сено, сваленное в маленькие стога. Его запах смешивается со стойким запахом крови, пота и мочи, вызывая тошноту, заставляя прикрывать рот и нос ладонью, чтобы не задохнуться в этом смраде.

— Оп-па, — Люк шагнул вперед, остановившись напротив стула с привязанным к нему веревками телом ребенка, — та же картина, — тыкая пальцем в воздухе, — горло, слёзы, стул, веревка. Ничего не меняется. Хм…помимо одного.

Мы оба оглянулись с ним по сторонам в поисках обязательного до этого момента атрибута — зеркала.

— Как думаешь, Арнольд, он решил не тащить в сарай зеркало, или это не наш клиент?

— Я думаю, нам нужно здесь ещё раз всё осмотреть, потом делать выводы.

— Скоро приедет эксперт. — Люк перешагнул через валявшиеся на земле вилы и подошёл к мальчику, заглядывая тому через плечо в лицо, — И всё равно установит, что был контакт. Как бы ты назвала нашего парня, Ева?

— Как назвать того, кто мучает и режет мальчиков, а после, как только вдоволь надругается над их телами, одевает и усаживает на стуле перед зеркалом? Больное ничтожество?

— Ну же, Арнольд, давай включим фантазию?

— Жалкий импотент?

— Фу как не пристало девушке с твоими корнями…

Я подошла к нему, наблюдая за тем, как продолжает капать на пол кровь из перерезанного вдоль горла ребёнка.

— Его называют Живописцем, — Люк сел на корточки и достал блокнот и карандаш из кармана пальто.

— И они оказывают ему честь, о которой даже не подозревают. Знаешь, почему нельзя давать таким уродам имена?

Люк склонил голову, глядя на меня снизу вверх и демонстрируя свою готовность выслушать. А я…я закрыла глаза, выдыхая через рот воздух и воспроизводя по памяти слова, сказанные мне совсем другим человеком.

«Они не более, чем больные, никчёмные, ущербные людишки со своими проблемами из детства или из какого-нибудь страшного прошлого. Как правило, это жертвы обстоятельств, сломавшиеся, не сумевшие дать отпор своим обидчикам, взрастившие эту свою обиду до невиданных высот, придавшие ей значение целого мира…и им со временем становится слишком одиноко в этом мире. И эти твари решают наполнить его. Криками, воплями, мольбами, трупами. Они с готовностью заполняют всем этим свой пустой, никому не нужный мир, чтобы после вспоминать каждую минуту, проведённую в компании с чужим страхом. Слишком большая честь называть таких трусов именем. Это своеобразное признание их заслуг. Каждый из них считает себя гением среди людей и Дьяволом сотворённого ими же Ада…».

Посмотреть на застывшего Люка, на замерший на блокноте карандаш в его руках, пока в голове раздается голос Натана Дарка, продолжающий говорить.

«— …они зовут его Живописцем, тем самым признавая его гениальность, вместо того, чтобы показать этому подонку, что он всего лишь серость, ничто, пустое место. Не совершайте их ошибок, мисс Арнольд. Заставьте изъять все газеты с упоминанием этого прозвища. Заставьте прессу забыть это имя. Не позволяйте ей узнавать подробности убийств. Пусть люди перестанут шептаться о нём, пусть он снова станет обезличенным призраком. И вы вынудите его в конце концов ошибиться…»

Люк торопливо что-то записал и резко встал на ноги, когда дверь сарая с громким скрипом открылась и снова затворилась. Флинт поздоровался с нами коротким кивком и неторопливо подошёл к стулу.

— Так-так-так…как обычно, да?

— Целый ритуал. Если бы нам узнать, что он означает…почему эта тварь так скрупулезно соблюдает его…

Люк говорит хрипло, его пальцы дрожат. Нелегко смотреть на изуродованное тело ребенка, даже когда оно у тебя далеко не первое.

Присела рядом со стулом, глядя в сторону, в которую было направлено лицо жертвы. Что он хочет сказать этим, Бобби? Почему говорит с этим миром посредством твоей жизни?

Показалось, что в тусклом свете фонаря что-то блеснуло на полу у стены. Бросилась туда и рухнула на колени, увидев небольшое зеркало размером с две моих ладони.

— Люк…

Он молча подошёл и тяжело выдохнул, глядя на мою находку.

— Наверное, свалилось со стены, когда отец дверь распахнул. Нехорошо прикреплено было.

Флинт взял его у меня пальцами в резиновых перчатках, чтобы спрятать в свой сундук.

— Я, конечно, не люблю подводить итоги раньше, чем обследую всё, но уже сейчас могу предположить, что это наш старый знакомый…чтоб ему сгореть в Аду!

* * *

Я не помнила дорогу домой, не поняла, как мы подъехали к дому. Словно сквозь туман попрощалась с Люком и добралась до своей квартиры на третьем этаже одного из престижнейших старых домов города. Пока поднималась по ступеням, сунула руку в карман пальто и вздрогнула, когда пальцы коснулись бумаги. Та самая записка от Дарка…Завтра вечером…об этом ты мне говорил, король бездомных? Откуда ты мог знать? Почему решил написать мне? Что это? Изощрённая игра? Зачем она тебе? Ведь ты знал этого мальчика…не мог не знать.

«Люк отлучался ненадолго. А впрочем, я не смотрела на часы, теперь уже с экспертом исследуя каждый сантиметр этого проклятого сарая. Но когда помощник вошёл к нам, оставив открытой дверь, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха, то его лицо было мрачнее тучи.

— Как и остальные — приёмный. Как и остальные — не раз убегал из дома. Был случайно обнаружен полицией через неделю после побега и возвращён домой.

— Причины побега?

Качает головой, недовольно поджимая губы:

— Неизвестны. Никому и никогда на приёмных родителей не жаловался.

— Как и все до него.

— Чёрт! — Люк ударил кулаком по стогу сена, — Но ведь что-то же вынуждает их уходить? Что-то же тянет их туда? На улицу.

— Или кто-то, — мне кажется, я произнесла еле слышно, но он прищурился в ответ на эти слова и заметно стиснул челюсти, молча кивнул, облокачиваясь о стог спиной и складывая руки на груди.

— И, Арнольд, ты будешь очень удивлена, но у него так же есть ещё одно объединяющее обстоятельство с другими жертвами.

— Какое?

— Натан Дарк. Как и остальные, Бобби так или иначе связан с этим мерзавцем. Конкретно этот мальчик, — Люк ткнул пальцем в ребенка, — убегал именно в катакомбы к нему. И именно на его «территории» был обнаружен при попытке обворовать продавца фруктов».

Зашла к себе и заперла дверь, прислоняясь к ней спиной и сползая на пол от слабости, чувствуя, как снова возвращается тревога. Будто не насытилась, жадная тварь, она просит ещё и ещё, вдираясь в виски острыми клыками нарастающего страха от осознания, чего может стоить всего одна ошибка. Моя ошибка.

* * *

Он поправил бабочку, аккуратно приглаживая пальцами чёрные края мягкой ткани, отошёл назад, вскидывая руки и проверяя, как смотрятся на манжетах золотые запонки. Ухмыльнулся, оставшись довольным увиденным, и, напоследок подмигнув собственному отражению и пригладив непослушные тёмные волосы, вышел из комнаты.

Его ждала встреча с директором детского дома, назначенным вместо скоропостижно скончавшегося от сердечного приступа бывшего управляющего. И он даже предвкушал эту встречу. Арленс в его жизни стал эдаким приятным исключением, образцом человечности и доказательством того, что не всегда власть меняет человека, уродует его, превращая в алчную жестокую беспринципную тварь.

Видит Дьявол, таких ублюдков он повидал немного. Тех, которые, дорвавшись до власти, превращают её в некое орудие для достижения собственных, порой гнилых и омерзительных целей. Возможно, ему стоило бы их пожалеть. Возможно, стоило бы помолиться об их грешных душах…Вот только он не верил ни в молитвы, ни в грешность души. Для него не существовало плохих и хороших, добродетельных и порочных, злых и добрых людей. Он знал точно, что человек сам по себе и был злом, пороком в своём истинном обличье. Что бы там ни говорил местный священник. О, нет, он, конечно, не был ни разу на исповеди с самого своего детства, а познакомился с этим жирным боровом, скрывавшим своё дряблое белое тело под черной рясой в пол, на одном из приёмов, организованном в благотворительных целях. В тот момент, когда увидел, как стряхивает тот украдкой с бороды и усов крошки шоколадного печенья, косясь по сторонам и похлопывая правой ладонью себя по брюху, почувствовал едкое желание уйти и мгновенно появившееся раздражение. У кого-то бывает аллергия на животных, у других — на еду, у третьих — на цветы. У него же с самого детства была стойкая непереносимость к людям, покорными овцами плетущимися в храмы и церкви, где в расписных дверях их встречали с притворно милосердной улыбкой самые настоящие волки, накинувшие на серую шерсть бараньи шкуры.

К сожалению, не успел тогда убраться незаметно, пришлось весь вечер смотреть на заискивающие взгляды хозяина особняка и высокомерно самодовольные — служителя церкви. Впрочем, разве первый или второй смогли убедить его пожертвовать хотя бы цент? Зато молчаливый серьезный директор приюта, практически не участвовавший в разговорах, лишь раз коротко пригласивший всех желающих в свою обитель, заинтересовал его. Ведь он мог поверить во что угодно, кроме того, что кому-то может быть интересна судьба брошенных, никому не нужных детей. Во что угодно, кроме того, что можно переживать за каждого из них, как за собственного, выбивая всеми мыслимыми и немыслимыми способами лечение, средства на питание. Понимаете? Он никогда не знал случая, чтобы бескорыстно протягивали даже кусок хлеба, и поэтому, когда увидел собственными глазами всё, что сделал старик Арленс в приюте, когда увидел, с каким обожанием говорил о нём каждый ребёнок в этом месте, то впервые почувствовал уважение…сразу после откровенного изумления, конечно.

Наутро после его посещения директор обнаружил чек на крупную сумму денег вместе с коротким письмом-указанием обращаться в случае любой необходимости к Кристоферу Дэю. Он ещё долго стоял, вглядываясь в мелкий, не совсем аккуратный, будто нервный мужской почерк, вспоминая лицо этого мрачного мужчины во всём чёрном. Да, именно мрачного. Вспоминая, как невольно замер, когда тот поднял на него безучастный взгляд черных глаз и скучающе обвёл им переполненный зал особняка. Всё же первое впечатление может обманывать, так как в тот момент директор Арленс не испытал ничего другого, кроме желания поскорее оставить их компанию, чтобы быть как можно дальше от этого человека.

Мужчина спустился по красивой витиеватой лестнице с отделанными под золото перилами и сел в свой автомобиль, кивком приказывая водителю начать путь. Ему нравилось смотреть в окно в предпраздничную суету города. Нет, конечно, всё дело не в трепете перед наступающим Рождеством, в которое он не верил. Ему нравилось слушать городской шум, нетерпеливые сигналы проезжающих рядом машин, крики пешеходов и громкий детский смех. Он любил шум извне. Потому что с этим гулом устанавливалось абсолютное безмолвие в нём самом, потому что в такие минуты он, наконец, прекращал слышать змеиное шипение откуда-то изнутри.

Водитель остановил на светофоре, и мужчина увидел, как рядом с его машиной пробежал мальчик лет девяти-десяти. Босоногий и грязный в рваной куртке, цвет которой трудно было уже установить точно. Мужчина склонил голову вбок, цокнув языком, когда мальчишка споткнулся буквально в нескольких метрах от его автомобиля и упал. Большая, явно чужая шапка, слетела с его головы прямо на проезжую часть, обнажая длинные нечёсаные светлые волосы, а сам парнишка перевернулся на спину и начал отползать от прибежавшего и нависшего над ним разозлённым запыхавшимся коршуном человека в фартуке мясника.

Мужчина распахнул дверь машины, приказав водителю проехать вперёд, и двинулся к кричавшему громкие ругательства вперемешку с угрозами тучному мяснику. Он размахивал окровавленным топором прямо перед лицом бродяги, пытавшегося отползти ещё дальше и одновременно прикрыться ладонью от слюней, вылетавших изо рта обворованного им лавочника.

— Эй, остановись. — мужчина окликнул его, подняв бровь, когда тот недовольно оглянулся, явно желая послать куда подальше, но, видимо, оценив внешний вид приближавшегося, тот всё же процедил сквозь зубы.

— Идите куда шли, мистер. Я сам разберусь с этим ублюдком.

Он снова повернулся к мальчику, демонстративно переложив топор из одной руки в другу.

— Что, огрызок, думал, сможешь убежать? А вот не получилось. Давай сюда мои деньги, не то отрублю руку.

— Я сказал, остановитесь, — мужчина не кричал, он говорил уверенно и коротко. С приказными нотками в голосе, заставившими толстяка снова обернуться к нему, — Убери топор, — презрительно оглядывая костюм лавочника, — сколько он у тебя взял?

— Он не взял, этот…этот маленький грязный уродец украл все мои деньги, пока я обслуживал покупателя.

Мужчина посмотрел на всё ещё лежавшего на земле мальчика и нахмурился, кивая на продавца мяса.

— Это правда?

Сбоку раздался возмущённый возглас, обворованный всплеснул руками, видимо, оскорблённый тем, что его слова ставились под сомнение.

Мальчик сглотнул, глядя затравленно на возвышающегося над ними человека в чёрном элегантном пальто и таких же чёрных брюках из дорогущей мягкой ткани. Такие, наверняка, не колют кожу, как его простенькие, поношенные, из серой шерсти. Несмело кивнул, зажмурившись и ожидая какой угодно реакции — злости, безразличного ухода, оскорблений или долгих нотаций. Но только не того, что мужчина ловко наклонится к нему и выудит из-за пазухи небольшую коробку, в которой лежала вся выручка лавочника за день. Практически кинет её мяснику, как мячик собачке, и, сложив руки на груди, пренебрежительно махнёт ему ладонью, давая понять, чтобы тот убирался.

— Но…но как же…мне нужно показать этому…, - мясник, прижимая к себе драгоценную ношу, явно раздумывал, требовать ли наказания для воришки или убираться подобру-поздорову.

— Или ты сейчас уберёшься, — мальчик вздрогнул, невольно вжимая голову в плечи, хоть и понял: несмотря на то, что прохожий смотрел неотрывно, как-то странно на него, всё же обращался именно к пострадавшему, — или я верну твои жалкие деньги ему, — кивок в сторону сироты, — а завтра твою лавку некому будет открывать, — выразительный взгляд на топор в пухлой ладони мясника.

Тот приосанился, видимо, желая ответить, но всё же, здраво оценив собственные силы, как-то осунулся и поспешил удалиться быстрыми шагами, периодически нервно оглядываясь назад.

— Вставай, — а вот это уже ему, мальчику. И ребенок медленно встал, продолжая смотреть в лицо своего спасителя. В горле застрял комок, когда тот слегка склонился, внимательно разглядывая его, и мальчик заметил, как расширились зрачки мужчины, и стали ещё более тёмными глаза, — не плачь, я ненавижу слёзы, — длинные пальцы стёрли слезу с чумазой щеки, — пойдём, я тебя накормлю.

Мальчик очень хотел покачать головой, он мысленно отказался несколько раз, чувствуя, как зарождается неконтролируемый страх внутри…но вместо этого, словно загипнотизированный, покорно кивнул и медленно пошёл к машине, на которую повелительным жестом ему указал незнакомец.

* * *

Я снова была в том сарае. Тёмном, провонявшем насквозь кровью и сеном. Я снова озиралась вокруг в поисках малейшей зацепки, не слыша собственных шагов. Мой голос раздается словно издалека, сквозь непонятное громкое шипение. Резкое. Будто кричат. Только шёпотом. И от этого шёпота по спине мурашки ядовитыми лапами перебирают.

— Подожди. Дай мне его.

Люк протягивает мне зеркальце, а я в лицо его даже не смотрю. Да и нет там никакого лица — словно смазанная маска какая-то скрывает его. Как и у Флинта. Я вернулась к Бобби и на колени рядом с ним присела.

— Ну что, мальчик, зачем тебе это? Помоги мне, Бобби.

Смотрю в зеркало, лежащее в вытянутой руке, стиснув челюсти, чтобы не закричать от шипения, снова ворвавшегося в уши. И головная боль возвращается. В такт шипению пульсирует. Пока я гляжу через зеркало в мертвые глаза ребенка.

— Покажи мне, Бобби. Покажи мне хоть что-то.

— Еваааа…

Настороженный знакомый голос на фоне змеиного шипения откуда-то сзади меня. Но я не оборачиваюсь. Я не могу обернуться. Не могу пошевелиться, только смотреть, как светло-голубые глаза мальчика начинают темнеть. Сначала зрачки — всё темнее и шире, и тьма эта всё больше и чернее…покрывает даже белый цвет глазного яблока. Удерживает. Не позволяет отвернуться или просто глаза закрыть. Только смотреть, как чернеет по краям зеркало, словно от копоти, вот только пальцы обжигает не огонь, а холод. Лютый холод, впивается в меня тысячами жадных острых клыков. Зеркало трясется в дрожащих руках, ходуном идёт, наше отражение в нём исчезает, уступая тьме, и тут же вспыхивает снова. Стиснуть зубы, чтобы не закричать от раздирающей голову боли, чтобы в следующее мгновение отбросить от себя проклятое зеркало, сталкиваясь лицом к лицу с мертвецом, и истошно закричать. Потому что там, в его глазах застыло другое лицо…со страшными черными глазами и жуткой улыбкой, похожей больше на оскал. Оскал Натана Дарка.

Я закричала. Закричала в ужасе…и проснулась. Вскинула голову, хватаясь руками за уши, потому что показалось, что это шипение…оно вырвалось из сна в мою реальность. Глубокий вдох и выдох. И ещё раз. Пытаясь прийти в себя. Убеждая себя, что это всего лишь мерзкий сон. Что я просто слишком много думала об этом…

И потом снова закричать. На этот раз наяву. Громко. Оглушительно громко. Когда увидела в темноте мужскую фигуру, застывшую на подоконнике. В моей комнате. Когда эта фигура спрыгнула на пол и шагнула ко мне, а в комнате раздался глубокий спокойный голос:

— Не стоит меня бояться, мисс Арнольд. Разве я не предупредил о своём визите?

Глава 9. Ева. Натан

Я остановилась, чувствуя, как потихоньку отступает страх, как всё тише становится шум в голове и постепенно замедляется стук сердца.

По-прежнему глядя в силуэт перед собой, позволяя глазам привыкнуть к темноте и до боли стискивая пальцы, стараясь не зашипеть на этого наглеца, бесцеремонно ворвавшегося в мой дом таким диким способом.

— Что ты здесь делаешь?

И прикусить губу от злости на себя, потому что голос всё же задрожал и сорвался на последнем звуке. И вдруг яркая вспышка света, и я зажмурилась, глубоко выдохнув, приказывая себе оставаться на месте, а не наброситься на самодовольно улыбающегося Дарка, щёлкнувшего выключателем.

— Стою. А вот если бы вы, мисс Арнольд, как радушная хозяйка, пригласили меня присесть…

Шагнула ему навстречу, испытывая желание вцепиться ногтями в это красивое надменное лицо, содрать с него невыносимую улыбку и смотреть, как испаряется раздражающая самоуверенность.

— Что. Ты. Делаешь. В. МОЁМ. Доме?

Скорее, автоматически отмечая про себя влажные от снега черные волосы и запах улицы, ворвавшийся в тепло квартиры. И, кажется, если сократить расстояние, если подойти ещё ближе, то можно ощутить, как смешивается он с ароматом пряного мужского тела…и остановиться, потому что это ненормально — вот так вдруг поймать себя на мысли, что я хочу ощутить его. Резкий контраст, который вводит в ступор, потому что этот негодяй, заявившийся без спроса ко мне среди ночи, даже и не думает отвечать, только его улыбку теперь сменила снисходительная ухмылка, а взгляд прищурился, чтобы медленно пройтись по моей фигуре снизу вверх. Задержавшись на открытых из-под задравшегося платья ногах. Нервно одёрнула подол, поджав губы, когда Дарк тут же вскинул голову и посмотрел на мое лицо, издевательски вздёрнув правую бровь.

— Дарк, я всё ещё жду ответа!

* * *

Забираясь на третий этаж, я представлял себе что угодно, предвкушая её реакцию, когда увидит меня в окне. Да, поначалу я не собирался пугать её. Посмотреть. Всего лишь увидеть её настоящую. Пока что, не имея понятия, спит ли она уже или сидит в одиночестве, я очень надеялся застать её всё же одну. Точнее, был уверен, что у неё нет мужчины. По крайней мере, не в этом городе. Почему? Не знал. Чувствовал интуитивно. По её взглядам в мою сторону. По её словам, по тому, как засиживалась на допросах со мной же и с тем ублюдком-Люком, когда меня уводили в камеру дежурные, а она всё ещё оставалась там, за своими бумагами, вымотанная и опустошённая. Нужно быть последним идиотом, чтобы не замечать этого. Ни один мужчина не станет делить свою женщину. Ни с кем и никогда. Тем более с работой, иначе можно смело запускать себе в висок пулю, оказавшись никчёмнее кучи бумажек и трупов.

Вот только я не представлял, что так и застыну на широком подоконнике, увидев её уснувшей полусидя на кровати. Свет фар проезжающих машин позволил заметить в её руках отделанную кружевом подушку и умиротворенное спокойное лицо. Ещё одна вспышка света пронеслась мимо, и снова ночь скрыла его, чтобы уже через пару мгновений показать обеспокоенность, появившуюся на бледных щеках. Тёмные ресницы слегка подрагивают, и я слышу звук её нервного дыхания. Только хотел спрыгнуть вниз, чтобы любоваться ею вблизи, как она вскрикнула и подскочила на постели, а я мысленно выругался.

Но когда её стройные ноги и аккуратные изящные колени увидел, которые не скрывало задравшееся платье…чёёёёрт…моментальное возбуждение. Дьявольское. А ведь такого давно не было. Чтобы как кобель, натасканный только на одну суку. Когда встаёт от одного взгляда на неё. От запаха её тела. Ведь никогда и ни с кем и близко такого не было. Чтобы в считанные мгновения и твердым становился.

Злится. Мне нравится, как она злится. Её злость будоражит больше, чем любые самые грязные и откровенные признания других женщин.

Шагнула ко мне, а у меня дух захватило от того, какая красивая. Вот такая слегка растрёпанная, всё ещё сонная, и в то же время сильная. Требует ответа, а я на губы её смотрю пухлые, красные, и в голове только одна мысль — хочу вспомнить их вкус. Вспомнить, какие мягкие они, какие чувствительные.

— Для начала — доброй ночи, Ева!

И рывком её к себе притянуть, зашипев, когда она, от неожиданности не удержавшись, впечаталась в меня, но тут же локти выставила, пытаясь оттолкнуть. Строптивая! Голову кверху вскинула, в глазах праведное возмущение лихорадочным блеском…и к щекам кровь прилила. Носом повел над её волосами, втягивая их аромат, чувствуя, как от него кровь вскипает.

— Отпусти меня!

Яростно, пытаясь отстраниться. А у меня от звука её голоса сильнее в висках загудело. Ладонью обхватил острый подбородок, вздрогнув, когда от этого прикосновения словно током прострелило кончики пальцев, и губами в её губы. До боли сильно. Преодолевая сопротивление и продолжая вжимать её в себя.

* * *

Сильными пальцами впивается в спину, сминая губы властным поцелуем. Жадно, так жадно сдирая у меня дыхание, что закружилась голова. Вцепилась в его плечи, приподнимаясь на носки, позволяя языку скользнуть мне в рот и по-хозяйски исследовать его. Пробежаться по зубам и ударить кончиком по нёбу. Всего на мгновение оторвался, срывая мой невольный стон, и снова набросился с жадным укусом. Теперь уже кончики пальцев ласкают, касаются позвонков, заставляя выгнуться, тереться об его грудь своей, чувствуя, как сжались и заныли болезненно соски. Безумие…Просто безумие — вот так отзываться на каждое прикосновение этого мужчины!

И вдруг всё прекратилось. Натан резко отстранился и, глядя на меня, продолжая удерживать руками, прошептал:

— Просто я соскучился.

А до меня его слова словно не сразу дошли. Потому что перед глазами всё расплывается, и кожа горит там, где он ласкает большим пальцем скулу. И только через несколько секунд сообразить, что он спросил что-то и ждёт ответа, потому что смотрит внимательно и напряжённо.

Сосредоточилась и услышала сквозь гул в голове просьбу, которую он повторил с медленно расплывающейся на лице плотоядной улыбкой.

— Скажи мне, что ты тоже скучала, Ева.

Хотя это больше походило на приказ. В сочетании с тяжёлым взором, который опустил на мой рот, и я затаила дыхание, ощущая, как снова повело от этого откровенного взгляда, как стала болезненно тяжёлой грудь и низ живота жаром обдало.

Целую вечность смотреть в его напряжённое лицо, медленно качая головой из стороны в сторону и, кажется, даже успев уловить на дне его глаз отблеск сожаления, тут же сменившийся вспышкой злости. Не задумываясь об этом прямо сейчас, лишь краем сознания. Медленно, но всё же возвращаясь в свою квартиру, в свою спальню, в своё тело, которое продолжает остро реагировать на его близость…в свои мысли о том, что это не просто неправильно, а это ошибка. Огромная ошибка — позволять так многое этому мужчине, прокравшемуся в мой дом подобно вору. А до этого бесследно исчезнувшему с поля зрения, несмотря на нашу договорённость. И вот, наконец, почувствовать, как становится легче дышать. Всего лишь нужно отодвинуться, нужно увеличить расстояние между нами, чтобы сбросить это наваждение. И он всё же разрешает сделать это, больше не удерживая, разжимая пальцы.

Отвела взгляд, медленно выдыхая, чувствуя, как проясняются мысли в голове и перестаёт словно оголтелое биться сердце. Стиснуть собственные непослушные ладони, шагнув в сторону столика, показав незваному гостю на кресло по ту сторону от себя. Да, вот так хорошо — когда между нами хоть какая-то преграда. Мнимая гарантия моей безопасности.

Дождалась, когда король бездомных всё же удосужился принять мое молчаливое приглашение и сел напротив меня. И впервые на ум пришла мысль, что образ Натана Дарка больше ассоциируется с «королём», чем с «бездомным».

Разве должна быть в нём вот эта гордость? Вот эта самоуверенность в общении с представителями власти? Ведь я видела, как он мог поставить на место полицейских, и это не было похоже на обычные хулиганские угрозы или проклятья. Это походило больше на издевательскую снисходительность к ним. Вот что больше всего злило в задержанном Люка — Дарк держался наравне с детективом, не признавая ни его особого статуса, ни различного социального и финансового положения. Не было в его взгляде ни покорности, ни привычной враждебности, ни смирения.

Скорее, превосходство. Это приводило Томпсона в бешенство…и вызывало невольное восхищение у меня. А ещё недоумение. Или всё же Натан Дарк был далеко не простым нищим бродягой, живущим в единственной лачужке на всей территории катакомб? Ведь я видела и фотографии его небольшого дома. Но тогда кем он был на самом деле?

— Кто такой Натан Дарк? — подалась вперёд, опираясь локтями о стол и сцепив пальцы в замок, изучая смуглое серьёзное мужское лицо. Словно высечено из воска — ни одной эмоции на нём сейчас. А ведь буквально минуту назад на нём было столько страсти.

— Почему он позволяет себе пробираться в чужие окна?

Он повторил за мной, наклонившись через стол, но вытянув руки так, что казалось — еще немного, и он сможет коснуться своими пальцами моих. А он не дотрагивается, будто демонстрирует, что от него и только от него зависит, в каком русле будет проходить наш разговор. Собранный…но эта собранность другая. Словно он изучает. Изучает, как нечто, несомненно интересное…с таким видом ребёнок изучает диковинный цветок или яркую бабочку. Что-то, что вполне заслуживает его внимания, но о чём он забудет тут же, стоит отвлечь его чем-то более интересным.

И снова медленно выдохнуть, потому что это открытие…оно обескураживает. Оно заставляет испытывать злость, пока ещё только зарождающуюся, но она уже трепещет внутри, из-за неё воздух в комнате начинает казаться холодным и в то же время тяжёлым, враждебным.

— И неужели его слово не стоит и ломаного гроша?

Не сдержав улыбки, когда чёрный непроницаемый взгляд на мгновение озарила вспышка ярости.

* * *

Сказала с настолько откровенной насмешкой в голосе, что я ощутил, как внутри словно вулкан извергся. Из чистейшей ярости. Склонила голову вбок, не скрывая, что внимательно изучает мою реакцию, а я щеку прикусил, ожидая, пока перестанет выплескиваться огненная лава, обжигающая плоть. Тому, кто никогда не сталкивался с человеческим пренебрежением, тяжело представить, что иногда легче и менее унизительно получить в морду, чем увидеть сомнение в собственной порядочности. Даже если ты привык встречаться с ним каждый день своей грёбаной жизни.

Правда, со временем у некоторых вырабатывается иммунитет, потому что иногда лучше оправдать любые, даже самые худшие ожидания, чем так нелепо пытаться доказать свою порядочность. Хотя о какой порядочности говорить с теми, кто рыщет в поисках корки хлеба? И это правда, что сытому голодного не понять. Когда в твоём животе диким зверем воет голод, невозможно думать о высоком. Потому что там, в небе, не найти ни еды, ни денег. Там только чистая, прекрасная синева, на которую так приятно любоваться на полный желудок. Я же был из тех, кто всегда смотрел вниз, в самую грязь, которую месил босыми ногами, зная, что именно там, в этой зловонной жиже, можно отыскать и еду, и ночлег.

Зачастую, чтобы выжить на улице, нужно стать самой настоящей тварью…и я стал ею, решив, что в любом случае, это лучше, чем кормить собой червей. Мне нужно было воровать, чтобы прокормить себя и своих друзей, и я воровал. Мне нужно было выгонять на улицу одних, чтобы поселиться в заброшенном подвале с другими, и я без зазрения совести гнал их в шею, выбирая свою жизнь в обмен на чужие. Я избивал, чтобы украсть, и убивал, чтобы не позволить обокрасть себя самого, а после хоронил трупы неудачников, позарившихся на то, что принадлежало мне. Философия бездомных проста как дважды два: или ты играешь в благородство, но недолго. Или же превращаешься в животное, готовое рвать любого чужака, вторгшегося на твою территорию. Я сделал свой выбор более десяти лет назад. И никогда не стыдился его, скорее, наоборот, не желая становиться той самой грязью под ногами других беспризорников.

А сейчас вдруг стало неприятно. Что могла знать о подобном эта чистенькая, богатенькая девушка, выросшая в огромном особняке в семье любящих родителей?

Таким с детства прививаются понятия о собственной значимости, особенности, о ценности их поступков и слов. Я понимал, что в их окружении, в обществе тех, кто засыпает каждый день в тёплой постели и с набитыми желудками, нет ничего правильнее этого…если бы только параллельно их не учили тому, что все остальные — второй сорт. И сейчас мне показалось, что именно это я увидел в её глазах. Всё же она не могла быть исключением.

— Неужели госпоже детективу на самом деле небезразлична моя скромная личность, мисс Арнольд? Я думал, вас больше волнуют другие вопросы.

Глядя на подрагивающие ресницы. Чёрные, длинные, закрученные кверху, они оттеняют ярко-синие глаза. Я думал, таких не бывает. Будто художник, нарисовавший её, оставил подпись на своём шедевре, добавив красочного блеска именно глазам. Чтобы каждый взглянувший в них, знал, кому он принадлежит.

— Ты был отпущен под залог, Дарк, — снова этот внимательный взгляд, она ведь до сих пор думает о том, откуда у меня деньги на освобождение, — и ты прав: меня, действительно, очень сильно интересуют совершенно другие вопросы, вот почему не советую тебе со мной играть. Иначе я могу заинтересоваться тем, что тебе вряд ли понравится.

— А я бы не отказался поиграть с вами, мисс Арнольд, — не сдержавшись, подавшись вперёд настолько резко, что она отпрянула к спинке кресла, и я улыбнулся. Мне до чёртиков нравилось смущать её, в некоторой степени даже пугать. Мне нравилось, как в этот момент расширялись её зрачки и изменялось дыхание, а глаза становились ещё более синими.

— Вы очень красивая, Ева. Вы ведь знаете об этом? Конечно, знаете. Идеальная. Обеспеченная, выросшая в семье видного бизнесмена и политика, воспитанная в высшем обществе с его искусственными, бутафорскими, но такими уважаемыми в мире ценностями, получившая лучшее юридическое образование, несмотря на явное недовольство отца, мечтавшего совершенно о другой карьере для своей единственной дочери. Грациозна, безупречно воспитана, умна и, повторюсь, дьявольски красива.

Она вдруг точно так же склонилась ко мне, в её глазах вспыхивают отблески молний ярости, черты её лица заострены, а длинные, с виду такие хрупкие пальцы впились в мои ладони со всей силы. И я готов был дать голову на отсечение, что она сама не понимала, что стискивает мои руки в злости. Ей не нравится, что я знаю о ней столько.

— Почему вы решили внезапно уехать из города? Почему приехали в нашу…глушь? Что сподвигло молодую, перспективную, обеспеченную женщину бросить свою роскошную жизнь и оставить столицу? Ненормальная тяга к справедливости? М?

Она вдруг усмехнулась, приблизившись ещё, теперь нас разделяли всего несколько сантиметров, я ощущал на своей коже её дыхание с ароматом…горячего шоколада? А ещё запах её тела, который заставил стиснуть в ответ её пальцы, чтобы не поднять ладонь и не провести по манящей молочной плоти, коснуться этих мягких губ, идеально очерченных скул руками.

— А разве это невозможно…Дарк?

Сказала с придыханием, опустив глаза на мои губы…и я мысленно чертыхнулся, ощутив, как снова приливом накатило возбуждение. Чёёёрт…всего один её томный взгляд, и у меня стоит, как у озабоченного пацана.

— Для таких, как вы, — нет. Для вас всё, что не вписывается в вашу «нормальность», просто невозможно.

— А какая я? — она приподнялась в кресле, и я вздрогнул, ощутив легкие поглаживания пальцами своей ладони, — Какая я глазами Натана Дарка?

Затем она вдруг усмехнулась и резко отодвинулась назад с застывшей на губах улыбкой долбаного превосходства.

— Впрочем, можешь не отвечать, Дарк. Ведь, судя по твоему описанию, меня это совершенно не должно волновать.

Сложила руки на груди, а у самой пальцы всё ещё подрагивают. То ли от волнения, то ли от злости, то ли как у меня…от неисчезающего ощущения прикосновения.

А ведь её задели мои слова, и девочка решила ответить примерно тем же, но всё же не сдержалась и показала свою слабость. Нависнув над ней, позволить себе наслаждаться вновь вспыхнувшей во взгляде злостью, чтобы всё же предложить мировую.

— Я могу больше не ответить ни на один вопрос, госпожа детектив. Или же, — глядя на пульсирующую синюю вену на соблазнительной шее, всё же ей стоит немалых сил сдерживать себя сейчас, и мне нравится знать это, — мы можем сыграть в игру. Её смысл: вопрос-ответ. Единственное условие — никакой лжи.

Она усмехнулась, прикрыв волосами обнажённую шею.

— Что такое, мисс Арнольд? Вас что-то смущает?

Тихо рассмеялся, увидев явный упрёк в её глазах. Да, мы оба знали, КТО её смущал. Но вот вслух моя следователь произнесла другое:

— Хочу понять, почему подобная игра должна быть интересна тебе?

— Оооо, мисс Арнольд…поверьте, мне она кажется очень захватывающей. Ведь вопросы задавать будем мы оба, — напряглась, я отчётливо увидел, как буквально окаменели её плечи и стал насторожённым синий взгляд, — но я вам позволю один раз отказаться от ответа.

— В обмен на что? — Дьявол! Она поняла, что только что быстро облизнула нижнюю губу? Показалось, что нет, что жест был неосознанным и таким, маааать его, возбуждающим.

— Я ещё не решил, — ложь. Я уже знал, в обмен на что…как знал, что разозлюсь, если она откажется.

Но я всё же не ошибся в своей оценке Евы Арнольд, несмотря на то, что она думала, казалось, целую вечность, прежде чем ответить.

— Я согласна. Начнём?

— А вы знаете, мисс Арнольд, я должен признаться, что нагло солгал вам.

— Вот как? — она выразительно посмотрела на меня, а после на моё кресло, — Ещё не начали игру, а уже врёте? Нарушаете собственное условие, Дарк?

Я честно постарался улыбнуться как можно более виновато.

— Стыдно признавать, но да, я всё же мерзавец.

— И снова ложь, Натан?

— Хотите сказать, что я не мерзавец, мисс Арнольд?

— Хочу сказать, что тебе нисколько не стыдно. Я вообще сомневаюсь, что ты способен на такое чувство.

— Ева…я готов с радостью продемонстрировать вам всё, на что я действительно способен.

Всё ещё нависая над ней. Всё ещё вдыхая легкий аромат корицы, смешанный с запахом горячего шоколада. Всё ещё впиваясь пальцами в край стола, чтобы не дотронуться до бархата её щёк, помимо её воли заалевших после моих последних слов. Что именно представила себе маленькая следовательница? Я пока не знал, но чёрт её подери, я обязательно заставлю её рассказать мне каждую свою фантазию…иначе мы будем воплощать только мои.

— Дарк, я жду признания во лжи.

Разрушая наваждение, которое спадает, рассыпавшееся на крохотные осколки звуком её голоса.

— Я вас обманул. У этой игры не одно условие, а два.

— Это называется мошенничество, Натан Дарк, — поджала губы, упрямо вздёрнув подбородок кверху.

— Но вам же интересно узнать второе.

Молча пожала плечами.

— Итак, вторым будет горячий шоколад.

— Что?

— Мы начнём игру только после того, как вы угостите меня этим напитком.

* * *

Он молча следил за мной, пока я готовила нам шоколад. Не поворачивая головы, но и не отрывая взгляда, куда бы я ни встала. И это было довольно…жутко на самом деле. Это нервировало, заставляя злиться на саму себя за то, что слегка подрагивают руки или ложка касается стакана с характерным звонким звуком. И в то же время это вызвало желание…прикрыться. Да будь проклят этот откровенный, будто раздевающий взгляд, которым этот мужчина умел смотреть! Едва не зашипела на него, чтобы отвернулся, потому что чувствовать себя абсолютно обнажённой в то время, как ты одета, — странное ощущение. Остановило только то, что знала, Дарк, скорее, согласится выпить яда, чем уступить в чём бы то ни было и выполнить подобную просьбу.

— И всё же, — сев напротив, в своё кресло, но перед этим поставив на стол чашки и улыбнувшись, когда мужчина обхватил свою обеими руками и шумно вдохнул аромат шоколада, — что насчёт твоего собственного расследования? Ведь ты именно с этой целью был выпущен из-под стражи.

Глава 10. Ева

Натан ухмыльнулся краем губ, поднося чашку ко рту, и я не сразу поняла, что затаила дыхание, глядя на то, как он отпивает шоколад. На то, как изгибаются его губы, на то, как медленно он слизывает следы напитка с нижней…она у него слегка полнее верхней. И снова возвращается шум в голове, будто ревёт океан. Мощный, устрашающий, обрушивает он свои тяжёлые волны, которые раскатистым грохотом проносятся глубоко под кожей, отдаются в висках.

Да, океан. Я вдруг поняла…в этот самый момент поняла, с чем ассоциировался у меня Натан Дарк. Именно с этой стихией. Непослушной и непредсказуемой, спокойной и тихой с виду, но стоит её только разозлить…стоит только попробовать заглянуть глубже, склониться над его тёмными водами, и тебя захлестнёт с головой разъярённой волной, утянет к самому дну, как бы ты ни сопротивлялся давлению воды.

И вздрогнуть, когда эти упрямые губы растянулись в провокационную и чертовски самодовольную улыбку. Чувствуя, как отхлынула кровь с лица, медленно подняла глаза и всё же столкнулась с дерзким потемневшим взглядом. Глубокий выдох, чтобы всё же не кинуться на этого тщеславного ублюдка, когда он демонстративно громко прищёлкнул языком и сказал:

— А вы уверены, что хотите меня слушать? Мне кажется, вам больше нравится на меня смотреть. Так ведь, мисс Арнольд?

— Мне нравится изучать своих собеседников, рассматривать их.

Дарк как-то усмехнулся криво, на этот раз без привычного насмешливого блеска в глазах. Как же быстро сменялись на его лице эмоции…и в то же время меня не покидало ощущение, что именно он позволяет видеть их мне, что при желании он с лёгкостью скроет свои истинные чувства, нацепив ту самую маску издевательской отстранённости, которую я так часто видела на нём, когда в кабинете, кроме нас, был кто-то ещё.

— Не всегда рассмотреть человека означает узнать его, госпожа следователь.

— Согласна. Но иногда даже обычный зрительный осмотр позволяет многое сказать.

— Уверены? — он дождался моего кивка и, отставив чашку на стол, резко оттолкнулся длинными сильными ногами от пола, отодвигая кресло так, чтобы я видела его полностью, — В таком случае, — Натан раскинул руки в стороны, — расскажите обо мне то, что вам сказал мой внешний вид. Не эти ваши полицейские бумажки.

— А мне кажется, ты переводишь тему, Дарк. Ведь первой вопрос задала всё же я.

— Ни в коем случае, ну же, мисс Арнольд! Госпожа многоуважаемый детектив, главный следователь. Или как там правильно называется ваша должность? Продемонстрируйте на практике свой профессионализм.

Вот же…он ведь не просто играет. Он играется. Он пытается прикоснуться каждым словом. Некоторые из них создают ощущение обманчивого спокойствия, некоторые словно готовы ласкать, некоторыми он заставляет смущаться, некоторыми — негодовать. Одним фразам Натан Дарк позволяет улыбаться, другими же вызывает жгучее желание влепить пощёчину.

Но самым странным, самым непостижимым было то, что мне нравилась эта его игра. Когда каждое предложение — это вызов. Вызов заключённого следователю и в то же время — вызов мужчины женщине. И Дарк ошибался, если считал, что я не отвечу хотя бы на один из них. А может, как раз на это и рассчитывал.

— Хорошо.

Я откинулась на спинку своего кресла, внимательно разглядывая его…и в то же время стараясь скрыть то волнение, которое начало зарождаться в желудке, когда он так же расположился в своём кресле, продолжая смотреть мне прямо в лицо. А я ведь никогда не рассматривала вот так, нагло и откровенно, мужчину. Даже Росса. С ним вообще всё было совершенно не так, как с Натаном. В строго определенных нашим окружением рамках. Разговоры в основном на общепринятые темы, поступки до зубовного скрежета предсказуемы, сюрпризы заранее согласованы. Образцовый мужчина. Образцовые ухаживания. Образцовые отношения, которым откровенно завидовали подруги и которыми гордился мой отец.

И тут же снова разозлиться на себя. За то, что вообще думаю о подобном. За это нелепое сравнение. Нет, не двух абсолютно разных мужчин, которые в обычной жизни навряд ли пересекутся, а себя рядом с каждым из них. И ещё больше злиться от непрошеной, совершенно абсурдной мысли, что вот с этим мужчиной отношения не будут отдавать вкусом пластмассовой предсказуемости.

— Натан Дарк…ты ведь далеко не тот, кем тебя все считают. Ты нечто большее, чем простой бездомный, — и он прикрывает веки, чтобы скрыть странный блеск, вспыхнувший в уголках глаз, — твоя одежда не отличается вычурностью, но в то же время она хорошего кроя, не новая, но сшита словно на тебя, а не с чужого плеча. Твоя обувь…ты не желаешь сильно выделяться среди своих подопечных, именно поэтому ты носишь не модные цветные «союзки», а простые черные туфли. Вот скажи мне, Дарк, почему отсутствие часов на твоей руке удивляет меня? А ведь не должно. Как и отсутствие запонок на манжетах. Почему меня приводит в замешательство отсутствие дорогого мужского парфюма, хотя, наоборот, меня должно было бы удивить его наличие? Твоя речь…слишком хороша для того, кто рос без родителей в детдоме или катакомбах. Я не раз сталкивалась с бездомными, воспитанными улицей, я знаю, как они разговаривают.

Он позволяет мне договорить, не прерывая, только склонил голову вбок, внимательно слушая и снисходительно вздёрнув бровь, когда я замолчала в ожидании его ответа.

— Возможно, потому что вы привыкли общаться с совершенно другими мужчинами, мисс Арнольд? Кстати, как много мужчин вы знали?

Пытается смутить меня…и ему практически удается это, потому что тут же вспыхивает такое привычное с ним желание влепить оплеуху, выцарапать глаза, что угодно сделать, но только смахнуть это наглое выражение превосходства с его лица.

— Не утруждайся, Дарк, твои приёмчики на меня не действуют…

Резко замолчала, потому что он вдруг откинул голову назад, громко рассмеявшись. И мы оба знали, что это была откровенная ложь, потому что этому негодяю удавалось то, что не удавалось никому и никогда. То, о чём говорил Росс — не просто вывести меня из равновесия, а удерживать меня в состоянии, близком к атаксии, постоянно.

Дарк посмотрел прямо на меня, и я застыла, чувствуя, как вдруг стало нечем дышать в комнате. Да…рядом с ним иногда тяжело сделать вздох, будто над твоей головой на самом деле сомкнулся целый океан, и тебе не остается ничего, кроме как хвататься руками за воду, просачивающуюся сквозь пальцы рук в никуда. И можно сколько угодно пытаться выбраться на поверхность, чтобы сделать тот самый важный спасительный вдох, но, если не умеешь плавать, тебя утянет вниз, независимо от твоего желания. Мне повезло…в какой-то мере. Я прекрасно умела плавать. Так, по крайней мере, я думала.

— И я разрешаю тебе звать меня просто по фамилии, без упоминания должности. Хотя для человека, который разузнал столь многое обо мне и моей семье, ты слишком неправдоподобно путаешься в таких мелочах.

— Вы смотрите, госпожа следователь, но не видите. — прозвучало жёстко, с какой-то непонятной злостью, — Вы смотрите на мою одежду, вы смотрите на эмоции на моём лице, вы замечаете их, но не видите за ними меня. Вы пытаетесь дать объяснение моей мимике, жестам, речи…но вы слышите мои слова, а не слушаете их.

Он рывком поднялся на ноги и, преодолев расстояние между нами, остановился прямо напротив меня, глядя сверху вниз.

— Возможно, вы видите то же, что видят остальные…одежду, лицо, движения. Не более того. Вы спросили меня про расследование…но вы ведь тоже ведёте своё, официальное. Вы, наверняка, были в домах тех детей. И что-то определённо вам должно было не понравиться. И вы не понимаете сами, что именно. Ведь так?

— Откуда ты…, - и сразу же замолчала, предпочитая думать, что он знаком с этапами проведения следствия, а не следил за мной.

— А не понимаете вы, — продолжает, словно не слыша меня, и я понимаю, что впервые вижу его настолько возбуждённым, и что мне нравится видеть его именно таким, а не равнодушным подонком с непроницаемой маской вместо лица, — потому что, как и со мной, вы просто смотрели. Вы запоминали, вы задавали вопросы и затем анализировали полученные ответы. Но вы не видели.

— Чего, Дарк? Что видишь ты, чего не дано увидеть мне? Не дано увидеть таким, как я?

Цитируя его же, с удовольствием смотреть, как прищурился напряжённый взгляд. Дарк полоснул им по всей моей фигуре быстрым движением и снова остановил его на моём лице.

— То, что не вписывается в рамки ваших взглядов. Вы знаете, говорят, что слух человека неспособен уловить некоторые частоты, они для него слишком низкие или, наоборот, слишком высокие. В любом случае они воспринимаются им как тишина. Но это не значит, что в этот момент вокруг него не существует ни единого звука. Абсолютного безмолвия не существует априори. Просто что-то мы способны услышать, а что-то человек никогда не воспримет в силу физиологии. Так же и со зрением. Вы, Ева, смотрели на благополучные семьи, убитые горем от потери ребенка. Вы осматривали комнаты этих детей, изучали их дома и, я уверен, их окружение и друзей. Возможно даже, вы исследовали игрушки, в которые они игрались. Эти мёртвые дети. Но разве вы видели что-то другое? Что-то, кроме картинки образцовой, некогда счастливой семьи?

— Экспертиза подтвердила наличие следов побоев, нанесённых задолго до их смерти. Но эти мальчики…некоторые из них убегали из дома, некоторые неоднократно дрались…

— Я не спрашиваю об экспертизе. Я спрашиваю, что увидели вы сами?

Я резко встала со своего места, чувствуя, как появляется раздражение…его снисходительный и одновременно обозлённый тон вызывал ответную злость и желание задеть.

— Я скажу, что я вижу сейчас, Дарк. Я вижу, что ты не можешь сказать мне ничего определённого. Я вижу, что ты просто нашел способ выбраться из-под стражи, нашел способ, который примет не только следствие, но и твои подопечные. И им не придёт в голову спросить, почему тебя выпустили под залог, потому что заработанные ими деньги были использованы ради благородной цели. Так ведь, король?

Он ухмыляется, сложив руки на груди и возвышаясь надо мной стеной. Кивает головой, будто соглашаясь…и я уверена, что соглашается не со мной, а со своими мыслями.

— Вы абсолютно правы, мисс Арнольд. Но вы снова уходите от ответа на мой вопрос про семьи детей. А ведь вам тоже нужны ответы на ваши. Впрочем, — он пожимает плечами, отходя назад, будто давая мне пространство, — я не против приступить к своей очереди. Мне куда больше нравится говорить с вами про вас, чем про трупы. Они, знаете ли, не возбуждают. Не то что…вы.

— Я не знаю, — обессиленно выдохнув, ощущая, как сжимается сердце до боли в груди, потому что я действительно не знаю…он прав. Этот заносчивый мерзавец абсолютно прав. Я не могу понять, что меня смущает, что вынуждает снова и снова перечитывать протоколы допроса родителей, друзей, одноклассников, соседей этих детей.

— У нас есть заключения экспертов и есть показания докторов, наблюдавших мальчиков. В некоторых из них говорится о закрытости в общении, о нежелании ребёнка идти на контакт с родителями. В некоторых — о неоднократных драках со сверстниками из-за игрушек, из-за конфет…из-за вещей, которые были у них теперь в изобилии. Этих детей не били…

— Точнее, вы не можете утверждать этого с уверенностью.

Молча кивнуть, чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота. Перед глазами тела мальчиков и зловещая тишина, окружавшая их. Что если он прав? Что если я просто не слышала то, что они пытались мне сказать…там, на другой частоте. Как не слышал никто при их жизни.

— Зачем убегать из дома тому, кто вырос в приюте? Зачем прятаться в катакомбах, когда тебя ждут любящие родители? Что может гнать их на улицу? Ведь эти дети…они должны, как никто другой, ценить то, что приобрели.

И вдруг он замер. Мне показалось, я видела, как он каменеет. Как покрывается толстым слоем гранита его лицо, словно превращаясь в озлобленную маску. Его плечи…я словно вижу, как они застывают в неестественно напряжённой позе, и каменеют даже пальцы правой руки, лежащей поверх левого локтя.

Долгие секунды молчания под его пронзительно холодным взглядом…а затем он заговорил, и я почувствовала, как такой же камень медленно покрывает каждый миллиметр моей кожи изнутри.

— А почему вы решили, что для этих детей большим благом стала приёмная семья? Почему вы решили, что приют для них был Адом, из которого они мечтали выбраться? Почему не допустили мысли, что наоборот?

— Экспертиза…

— Направлена на исследование тела. И вы видели только тела, но ни разу не пытались заглянуть в души. Никто из них и никогда не жаловался на плохое обращение? Кому могут жаловаться те, кого бросили родители? Кому могут поверить те, кого предали самые близкие люди? И вы сами только что с лёгкостью списали следы побоев на драки и падения.

Он вдруг рассмеялся. Зло рассмеялся. И я будто смотрю, как покрывается трещинами тот самый гранит ярости. Как уродливо и быстро, подобным омерзительным извивающимся насекомым, появляется серая сетка расщелин, и кажется, что сейчас камень рассыплется в прах, обнажая истинного Натана Дарка. Того, которого я не видела никогда. Вдох-выдох, сдерживая себя от желания отступить назад, потому что вот сейчас становится действительно страшно. Сейчас, когда его тихий, пропитанный гневом голос, доносящийся как будто издалека, говорит непостижимые уму вещи.

— Эти семейные пары…они оказались бездумными глупцами, решившими, что справятся с такой ношей. Вы думаете, легко полюбить чужого человека? Даже если это ребенок? Не приласкать на час, на два, или даже на неделю. Не приходить в приют с едой и игрушками за порцией ощущения собственной значимости и благородства. Не баловать, одаривая его вещами, которые ему и не снились в тех трущобах, откуда его милостиво взяли, а полюбить? Изменить свою жизнь под него. Лечить болезни, кормить, штопать его новые штаны, купленные на твои деньги? Выслушивать жалобы соседей, которых знаешь долгие годы, на абсолютного незнакомца, глядящего зверьком на тебя из своей комнаты…Вы знаете, мисс Арнольд, любовь к приёмному ребёнку недолговечна. Она заканчивается в тот момент, когда вы сами за руку приводите его в ваш дом. Чужого человека с чужими взглядами и поведением в ваш собственный мир. И в этот же момент начинается тот самый Ад. И он не лучше и не хуже Ада внешнего мира, о котором говорите вы. Он просто другой. Вас раздражает звук его голоса, вас тошнит от запаха его тела, даже если вы сами отмывали его полчаса назад. Вы отворачиваетесь, чтобы не видеть в его глазах своё искажённое презрением и злостью лицо. У вас вызывают панику его истерики…а они будут. Обязательно. Молчаливые или громкие. Они буду в любом случае, и куда страшнее и тяжелее, чем ваши собственные. Потому что вы, да, привели незнакомца, но привели его в свой мир. Мир, в котором вам знаком каждый уголок. А вот он оказался на чужой территории с чужими людьми, которые ждут от него…всего. Да, ждут послушания, ждут любви, ждут лёгкости, веселья и, несомненно, благодарности за то, что вы вытащили его из того болота. Он больше не бедный сиротка, достойный жалости, понимания и любви…теперь он просто враг. Теперь вас приводит в недоумение сама мысль о том, что вы можете полюбить своего врага. И он начнёт свою войну против вас. Он будет бить посуду и бросаться едой, хамить и отказываться слушать ваши нравоучения. Сколько бы лет ему ни было, он сумеет заставить вас сомневаться в собственной состоятельности. И вы будете его ненавидеть и за это тоже. Не верьте, что возможно полюбить сразу и безоговорочно чужого ребёнка. Особенно, если ему далеко не год и не два от роду. Вы в смятении, мисс Арнольд, потому что вы видели не только горе в тех домах, вы видели в них облегчение, но отказались объяснить его себе. Вы в смятении, потому что в вашей хорошенькой головке не укладывается, что люди могут сожалеть о добром поступке. Не укладывается, что они могут возненавидеть себя за него и этих детей за ненависть к самим себе. Самое сильное чувство у слабых людей — жалость к себе, Ева. Самое ничтожное…но они предпочитают упиваться им, погружаться в него с головой, как погружаются в дерьмо — закрывая уши, рот и глаза, отплёвываясь, ругаясь сквозь крепко стиснутые зубы, но опускаясь всё глубже и глубже. Вы в смятении, потому что жалеете убитых мальчиков, а может, всё же стоит признаться, что им повезло куда больше, чем десяткам других, вынужденных существовать в состоянии постоянной войны? Изо дня в день?

— Повезло быть убитыми? Что за бред, Дарк? Ты знаешь, что эта тварь сделала с ними? Каким мучениям подвергла?

— Я знаю всё, мисс Арнольд…и меня настораживает тот факт, что он проделывал это только с приёмными детьми. Так, будто он хотел избавить их от чего-то более страшного.

— В таком случае он должен быть уверен, что помогает таким зверским способом. Он должен быть близок каждой из этих семей. Но они разного достатка, разного социального положения и взглядов.

— Трое из них были из моего родного города.

Его голос звучит глухо, а взгляд направлен на окно позади меня. Так, будто он смотрит на кого-то конкретного.

— Из приюта, в котором недолгое время жил я.

— Как ты оказался здесь?

— Сбежал, — всё так же глядя мимо меня, и я медленно поворачиваюсь с мерзким ощущением страха увидеть нечто страшное, нечто необъяснимое — настолько пристально он смотрит туда, но натыкаюсь лишь на наши фигуры, отображённые на стекле.

— Я долгое время рос в семье. Меня усыновили совсем маленьким.

Смотреть на его отражение в окне, замечая, как склонил голову, теперь уставившись в пол и хмурясь, будто вспоминая. Не подбирая слова, нет. Мне вообще казалось сейчас, что он разговаривает не со мной, а с кем-то в тёмном отражении окна, потому что Дарк резко вскинул голову и посмотрел прямо в него.

— Ты не знаешь своих родителей.

Отражение зло ухмыляется. И у меня от этой страшной улыбки мурашки по коже, и кажется, я слышу, как барабанной дробью заходится сердце, истерически требуя отступить, увеличить расстояние между нами, только бы не ощущать этой ледяной пронизывающей тьмы в его глазах…И парадокс в том, что распахнутое окно передо мной, а я чувствую, как холод исходит сзади, оттуда, где стоит он.

— Я знаю своих родителей. Но я с готовностью бы вспорол брюхо кому угодно, чтобы никогда не знать их.

И закричать, когда неожиданно перед самыми глазами порывом сильного ветра захлопывается с громким стуком окно. Прижав руки к груди, туда, откуда от страха провалилось в желудок сердце, смотреть, как мужчина подошёл ко мне вплотную и, положив тёплые…такие удивительно тёплые большие ладони на мои плечи, склонился к уху, глядя на меня через отражение в стекле. И его взгляд…Господи, теперь в нём не было и толики тех эмоций, что замораживали всего мгновение назад. Теперь тьма в нём была горячей, обжигающим пламенем она струилась в отражении, подсвечиваемом фарами проезжающих автомобилей.

— Теперь моя очередь задавать вопросы, мисс Арнольд.

Хриплым шёпотом, прижимаясь так, что я чувствую спиной его грудь и дыхание, опаляющее мой затылок. Чувствуя, как отступает этот холод, стиснуть руки в кулаки, чтобы не опереться на него, жадно растворяясь в жаре его тела.

— И я не настолько благороден, чтобы задавать вопросы о детях. — его руки мягко сдавили мои плечи в успокаивающем и одновременно возбуждающем жесте, — Меня интересуете вы. И только вы, Ева.

По-прежнему смотрит через стекло, обдавая тихим, рокочущим шёпотом, от которого покрывается мурашками тело. Медленно водит носом в миллиметре от моей щеки, глубоко вдыхая запах моей кожи, и я сильнее впиваюсь ногтями в собственные ладони, молясь о том, чтобы он не увидел, как вытянулись соски, не услышал, как сбилось моё дыхание и ходуном пошла грудь.

— Что именно тебя интересует?

Мысленно ругая себя и прикусывая язык, потому что не собиралась задавать этот вопрос…и всё же не удержалась.

— Расскажи мне о своей самой грязной, самой извращённой сексуальной фантазии, Ева. Расскажи в подробностях, так, чтобы я увидел её своими глазами.

О, Боже…

Глава 11.Ева. Натан

Хотела развернуться к нему, но он удержал, сжав плечи и не позволяя двинуться. А потом вдруг губами прильнул к шее, и я застыла, ощущая, как проваливаюсь куда-то вниз. Застыла, судорожно выдохнув и стиснув пальцы так, что на миг подумала — сломаю. Бесконечные мгновения оцепенения, пока влажный и такой горячий язык ласкает кожу, вызывая дрожь. И всё же прислониться вплотную к сильному телу, чтобы не упасть в ту бездну, которая под ногами разверзлась от нахлынувшей слабости. Не в силах оторвать взгляда от его рта на своей шее, выгнуться, когда ладони Дарка соскользнули вниз и накрыли бешено вздымающуюся грудь. Кончиками пальцев круговыми движениями через ткань платья…медленно, так медленно, что хочется зашипеть от досады, потребовать большего… и прямо сейчас…чертовщина какая-то. И тут же, словно услышав мои мысли, Натан сильно сжал грудь, и я застонала, закрыв глаза, чувствуя, как всколыхнулась в низу живота волна жара, опалила вены, наполнив их зажигательной смесью, только поднеси спичку — вспыхнет болью желания. Разрядами электричества под кожей на каждое жадное прикосновение его губ, и снова не успеть сдержать стона, когда вдруг резко, но нежно прикусил шею.

— Вкусная, — его голос врывается в сознание сквозь плотное марево возбуждения, — о чём любит думать девочка со вкусом корицы? — он течёт по венам, разгоняя кровь, заставляя сердце биться с дикой скоростью, так, что кажется, даже Натан может почувствовать эту оголтелую дробь, — Расскажи мне, Ева, покажи себя…настоящую.

И снова как со стороны видеть длинные пальцы, обхватывающие мой подбородок, поворачивающие лицо к себе, чтобы впиться, вонзиться губами, ломая чувство реальности надвое. Деформируя его под жёстким натиском языка, властно сплетающегося с моим, пока мужская ладонь лихорадочно оттягивает корсаж платья, чтобы накрыть полушарие груди, чтобы потянуть за твёрдый изнывающий сосок, терзать его наглыми пальцами. Его дыхание…его дыхание сбивается, как и моё. Обжигает мои искусанные губы, опутывает язык терпким вкусом горячего шоколада вперемешку с его собственным. Дааа…теперь я знаю, что так бывает. У него есть свой, особенный вкус. И мне мало…мне так мало только этого поцелуя.

Всего мгновение передышки. Для меня. Я знаю, что для меня. Я вижу это по его увеличившимся от похоти зрачкам, по тёмному, нееееет, абсолютно непроницаемому взгляду, в котором полыхает ещё более густым чёрным цветом жажда. Но Натан отстраняется всего на секунду, чтобы позволить мне сделать глоток кислорода. И в этот момент я ненавижу его…потому что начинаю видеть ту, другую реальность. И это почти причиняет боль.

* * *

Сожрать. Я хотел её сожрать. Я был голоден. И на всём свете не было ни одного мудака, который знал бы, что такое голод так точно, как знал это я! Когда у тебя не просто скручивало кишки и абсолютно пустой желудок, в котором даже кипятка уже не было. Неееет. От настоящего голода скукоживался мозг, иссыхал настолько, что ты хотел съесть что угодно. Даже если оно воняло дерьмом. Даже если оно было дерьмом. Ты просто хотел наполнить свой грёбаный живот, чтобы не выть от дичайшей боли, поглотившей всё твоё существо. Набить его чем угодно, потому что ощущал пустоту, такую, будто внутренности сами себя сжирали. Чем угодно, чтобы агонию эту прекратить.

И сейчас я вгрызался в самое охренительное лакомство в своей жизни и чувствовал, как оглушительным воем зашёлся голод в крови. Да, именно в тот момент, когда губами до кожи её дотронулся, тогда и понял, насколько голодный был, понял, что точно сдохну, если дозу свою сегодня же не получу.

И нет, я не солгал. Она, действительно, дьявольски вкусная. Настолько, что сводит скулы от желания съесть всю, ни кусочка никому оставить. Мог бы — под кожу бы к себе загнал. Потому и вжимал тонкое тело в себя до одури. Всё казалось, что слишком далеко. Моя одежда, её платье…грёбаное расстояние!

Стояк каменный в её поясницу упирается, а у меня от трения этого круги цветные перед глазами. Черты лица сквозь туман похоти еле различаю. Только синие, почти неоновые маяки глаз удерживают, позволяют в этом шторме устоять. Вашу мать! В голове пульсирует одна-единственная мысль — к окну её оттолкнуть и, задрав это проклятое платье, ворваться на всю длину в горячее тело. Впиваясь пальцами в мягкую плоть. Под стоны её как сейчас…только громче. И чаще. Чтобы голос сорвала, охрипла. Чёёёёрт…наваждение возвращается. Каждый раз рядом с ней, бесы её подери!

Отвлечь её хотел…чтобы вопросов ненужных больше не задавала. Ведь близко подошла. Так близко. Знал же, чувствовал, что ответит. Отзывчивая такая. Ещё там, в изоляторе это понял. Когда своего пса безразличным холодным взглядом смеряла, а от меня глаза прятать начала. Боялась. Только я тогда всё же не до конца уверен был, кого боялась — меня или себя. Позже понял. Прочёл на её лице, несмотря на то, что скрывать пыталась за маской отчуждения.

А сейчас…сейчас плевать было. На всё плевать. Потому что слишком сладкой оказалась. Даже запах у неё дурманящий. Такой, что крышу сносит и можно свихнуться от нескольких глубоких вздохов. Да я и сбрендил. Сбрендил окончательно, если так близко к себе едва не подпустил, как никого и никогда.

Именно потому и облажался. Отстранился, чтобы отдышаться позволить, а сам любовался, как псих, опухшими от поцелуя губами и кончиками пальцев дотронулся до следа укуса на её коже, чувствуя, как изнутри поднимается что-то странное, непривычное. Никогда такого не чувствовал раньше. Не к женщине точно. Всегда на девок всё равно было. Кому до меня принадлежали, и кому будут принадлежать после меня. Имело значение только то время, что они были подо мной. Да и не задерживались они подолгу рядом. Сам не позволял. Надоедали все и каждая. А теперь смотрел на небольшое покраснение с правой стороны шеи и ощущал триумф от того, что на ней моя отметина будет. Пока такая. Как клеймо о принадлежности. И я поставлю сотни таких на всём её теле. Чтобы каждый раз глядя на них, обо мне думала. Вспоминала, что я с ней делал и как.

В этот момент Ева резко повернулась к окну. Проследить за её движением и чертыхнуться, заметив в стекле, как меняется её взгляд, как испаряется плотная вуаль возбуждения, лежавшая на нём.

И затем крепко сжать челюсти, когда отражение женщины, нахмурившись, пытается отстраниться, выставляя вперёд локти.

— Я всё ещё жду твоего ответа.

— В таком случае не нужно было мне затыкать рот.

Огрызается. И мы оба знаем, что не на меня, а на себя.

— Но тебе ж понравилось.

— С каких пор ты со мной на «ты»?

— С тех самых, — дёрнул её к себе резко, сводя на нет её сопротивление, — как трогал твою грудь, мисс Арнольд. Или все твои мужчины и в постели обращаются к тебе на «вы»? Причуды богатеньких девочек?

— Зачем тебе знать обо всех моих мужчинах? Тебе никогда не быть на их месте, Дарк, — я не сдержался и засмеялся, особенно когда синее небо её глаз вспороло молниями ярости, — а теперь отпусти меня. Немедленно!

— А их было много, Ева? Этих мужчин? М? Со сколькими из них госпожа детектив проводила следственные действия?

Намеренно грубо, желая задеть. Потому что, да, взбесила меня сама. Своими словами о том, что недостоин её. Тоном высокомерным…хотя нет. Потом вспоминал и понимал — не было никакого превосходства в её голосе. Только злость…и еле заметный страх. На свою же реакцию. А в тот момент я слишком зол был, чтобы обратить на это внимание.

Усмехнулся, когда она вдруг улыбнулась, натянуто спокойно, так улыбаются, скрывая гнев или боль. И вдруг спросила почти равнодушно.

— Может, всё же продолжим игру? Ты хочешь фантазии, Дарк?

— Только самые грязные.

— Я богатенькая девочка, король бездомных. Мне не позволяли с самого рождения узнать, что такое грязь. Только стерильная чистота.

— Нет ничего отвратительнее стерильности. Слишком скучно и пресно.

— Зато безопасно.

И снова холодно улыбнулась одними губами, а у самой в глазах всё те же молнии сверкают, и кажется, приблизишься, ступишь не на тот клочок земли — ударит стрелой, оставив один только пепел.

Руки её перехватил и назад завёл, охнув, когда она ударила меня ногой в колено и злорадно ухмыльнулась. К себе её рванул, ощущая, как всё сильнее разгорается азарт в крови напополам с желанием сломать эту её самоуверенность, подчинить себе.

— Безопасность? Именно поэтому, — подталкивая её назад до тех пор, пока она не уткнулась в широкий подоконник, — ты стала следователем?

— Слишком много вопросов, не находишь?

— Нет, — зарываясь пальцами в её волосы, чтобы наброситься на искривлённые усмешкой губы, прикусывая острый язычок за эту одновременно раздражающую и будоражащую дерзость, — Фантазия!

Прорычать невольно, невнятно, не отрываясь от её рта ни на мгновение…и всё же неподвижно замереть, услышав ядовитое:

— Ты!

А после сорваться вместе с этим коротким словом. Камнем вниз.

* * *

Он не позволил договорить. Накинулся с каким-то гортанным рыком, опуская руки на мои бёдра, одной крепко сжимая, а второй судорожно задирая подол платья вверх.

— Дальше.

Коротким приказом. Прильнув к моей шее очередным долгим поцелуем, от которого закатываются глаза и слабеют пальцы, вцепившиеся в его запястье. Я должна…должна стряхнуть его ладонь, должна оттолкнуть от себя этого мужчину, от одного запаха кожи которого кружится голова…но я, словно заворожённая, околдованная ядом его губ, подставляю шею, всхлипывая, когда он смеет разорвать контакт даже на короткий миг. Скользнул рукой между моих ног, и я сжала их, ощущая, как медленно, но начинает отступать это наваждение. Вонзилась ногтями в его запястье, и Дарк, наконец, обратил своё внимание на мое лицо…а я едва не закричала, увидев его взгляд. Безумный, страшный взгляд, в центре зрачка которого клубится густым дымом вожделение.

— Дальше.

Повторяет вопрос, наказывая за непослушание и вгрызаясь в мой рот уже зубами, кусает сильно, до резкой боли, такой, что я закричала. Оторвался, тяжело дыша, и вдруг оскалился, и чёрные глаза вспыхнули удовлетворением. Всего пара секунд, чтобы осознать его причину — моя кровь, стекающая тонкой струйкой по нижней губе. Я поняла это не сразу, лишь ощутив её металлический привкус. Медленно, будто сквозь туман, подняла руку, чтобы вытереть подбородок и высказать всё, что думаю о нём, но Дарк вдруг перехватил её, взор вспыхнул гневом, а потом этот мерзавец опустил голову к моим губам и языком медленно слизал снизу вверх кровь…а я выдохнула от неожиданности и от той волны вожзбуждения, которая ударила вместе с этим чувственным эротичным движением. И там, где была его рука…сильнее сжать ноги, потому что запульсировала, заныла плоть, когда наглый язык затанцевал на прокушенной губе, осторожно касаясь ранки. Не извиняясь, нет, скорее, наслаждаясь тем, что он сделал. Я почему-то была уверена, что этот мужчина не умеет просить прощения, если только издеваясь, так, чтобы своей просьбой унизить человека ещё больше или же наглядно продемонстрировать ему, что не сожалеет. Ни о чём и никогда.

На мгновение зажмуриться, чтобы не позволить поглотить себя его океану, бескомпромиссному, требовательному, властно ударявшему безжалостными волнами по моему сознанию. Почти больно. Почти страшно, что всё же утянет ко дну и не даст больше всплыть на поверхность. И поэтому призвать на помощь всё своё самообладание, чтобы суметь сделать несколько рваных глотков воздуха широко открытым ртом и распахнуть глаза, встречаясь с внимательным тёмным взором Дарка. Его пальцы…они всё ещё гарцуют на моих ногах, мешая соображать, заставляя кусать щеку с внутренней стороны, чтобы нивелировать отголосками боли продолжающее накатывать возбуждение.

— Ты такого ответа ждёшь, Дарк?

Тихо-тихо в его приоткрытые губы.

— Если только один…

Не знаю, как смогла сказать эти слова. Точнее, выдохнуть. Наверное, потому что всего на секунду, но отхлынула волна желания, уступая другой, не менее суровой, не менее беспощадной волне ярости.

В попытке отстраниться от него, всё сильнее прислоняясь к стеклу спиной, понимая, что чёрта с два он позволит мне себя оттолкнуть. Такие, как он не уступают ни в чём и никогда. Особенно в том, что касается их изощрённых, непонятных игр…или игрушек. Такие, как он, скорее, сломают игрушку и будут смотреть, как рассыпается она на уродливые неровные части, как торчат из неё пружины в разные стороны, и ужасающими искусственными аккордами срывается мелодия механизма, чем позволят кому-либо отнять эту игрушку. И сейчас я чувствовала себя именно ею. Всё ещё целой, всё ещё красивой, всё ещё способной звучать, но уже игрушкой. Вот только Натан Дарк ошибся, считая, что может сломать то, что ещё не успел взять в руки. Он ошибся, решив, что сможет сделать из меня бессловесную пластмассовую куклу.

— Очень интересно, — Дарк склонил голову вбок, откровенно любуясь поставленным засосом, — дальше.

Эти сантиметры, разделяющие нас…их так мало. Слишком мало, чтобы суметь отвлечься от его слегка подрагивающей губы, от трепещущих крыльев носа, от его рваного дыхания и сумасшедшего взгляда.

— В другом городе…на другой планете…подальше от меня.

Внезапно сильным движением рук, преодолевая сопротивление так, будто оно ничего для него не значило, распахнул мои ноги и накрыл ладонью лоно, и я увидела, как он резко втянул со свистом воздух, когда коснулся ткани белья.

— Тшшшшш, — прижавшись к моему уху, шипя, подобно зверю, кружащему вокруг своей добычи, — мокрая. Мокрая и готовая, но отчаянно сопротивляющаяся, моя девочка.

— Не твоя.

Шёпотом, чувствуя, как снова одна волна уступает другой, поглощаемая ею, растворяющаяся в ней. Сумасшествие…Господи, рядом с этим психом я сама становлюсь безумной!

— Ты просто ещё не знаешь.

Сказал и тут же склонился к груди и обхватил острую вершину влажным тёплым ртом.

— Не надо, — жалобным всхлипом, зарываясь в его волосы пальцами, то прижимая голову к своей груди, то пытаясь оттолкнуть, — прошу…, - ненавидя это чертовое непослушное тело, предательски уступающее натиску Дарка.

Его рука взметнулась кверху, пригвождая к стеклу, хватая за шею и сжимая так, что я едва не задохнулась собственной просьбой.

А затем я закричала снова, когда дерзкие пальцы отодвинули в сторону полоску трусиков и одним движением ворвались в меня.

* * *

Это было сладко. Это было чертовски сладко поймать её крик, задержав его между наших губ, чтобы позволить ему разбиться о них. Из-за вкуса её крови ощущение, что он впился в них рваными краями и разодрал на ошмётки.

И почти больно…дааа, так сладко-больно непроизвольно сжала мои пальцы изнутри, что я застонал. Прислонился лбом к её лбу, сжимая ладонью изящную шею, ощущая, как трепыхается маленькой, пойманной в силки птичкой её сердце в горле. Такая хрупкая…всего лишь сильнее сдавить пальцы, чтобы смотреть, как распахнулись ещё шире глаза цвета лазурита, как заискрился у самого ободка зрачка тёмными полосками страх, и его не скрывают даже яркие вспышки возбуждения. Каждая очередная вместе с движением моих пальцев. Толчок — вспышка. Толчок — вспышка. И чем глубже, тем ярче и продолжительнее её отсвет.

— Тшшшш, — оскалившись от дичайшего возбуждения, когда Ева выгнулась и…дьявол…приподнимая свои бёдра, схватилась руками за мои плечи, всхлипывая.

Вытащить пальцы, чтобы размазать влагу по тугому, такому твёрдому узелку плоти. Большим пальцем растирая его, жадно удерживать её взгляд, сатанея от её отзывчивости.

С крепко стиснутыми челюстями, выдыхая сквозь зубы, алчно считывать калейдоскоп эмоций с её лица.

— Красивая…чёрт тебя подери, Ева Арнольд…какая же ты красивая сейчаааас.

Мне кажется, она вообще не слышит ни одного моего слова…а меня от этой красоты её на части ломает. Выкручивает от одного взгляда на волосы всклокоченные и раскрасневшееся лицо, на истерзанный моими поцелуями приоткрытый рот, на закатывающиеся глаза, словно затянутые плотным синим дымом.

Бред…никогда раньше не любовался ни одной женщиной во время секса. Трахал их, смотрел на грудь, колыхавшуюся в такт толчкам, на бёдра округлые, соблазнительные…на лица — только когда на коленях стояла с моим членом во рту. В глаза — только в поисках ужаса, чтобы выдирать его огромными бездонными порциями, смакуя каждую толику боли, которая загоралась на самом их дне, пока лезвие ножа плясало на нежной коже. Да, мне нравилось писать на них сталью, выводить на каждой свои инициалы. Неважно на каком участке тела. Два знака. ND. Отмечать их буквами своего имени, чтобы каждая из них знала, кому принадлежала хотя бы раз в жизни. Иначе я не кончал. Никогда и ни с кем. Мог трахать их часами напролёт и не получить оргазма. До тех пор, пока воздух вокруг нас не прорезал крик их боли. Ценой моего наслаждения была именно она.

Вашу мать! Как же колотит…как же рвёт-то на части изнутри. Словно одна за другой канаты рвутся, которыми контроль удерживаю. Вот они…лопаются с громким треском, оставаясь висеть уродливыми обрубками. Неспособные удержать…неспособные остановить того монстра, который не просто поднял голову…он вырывается мощными прыжками вперёд, движимый зовом крови своей добычи, ошалевший от аромата её возбуждения, которым, казалось, пропиталась атмосфера её комнаты, оглушённый её стонами и тихими всхлипами, он алчно жаждет разорвать женщину на куски. Голодный, он готов разодрать свою жертву прямо сейчас. Разодрать, чтобы насытиться так, как привык насыщаться другими. Грубо. Безжалостно. Заставляя кричать не только от удовольствия, но и от дикого страха и агонии. Из последних сил удерживать эту тварь, натягивая канаты, не позволяя сорваться с них, потому что она не как другие. Не знаю, почему решил так. Возможно, потому что сам не хочу с ней, как с остальными. По-другому хочу. Всё хочу от неё. Не просто тело отыметь и забыть на следующий день. Душу её мне надо. Вот ту, что по ту сторону зеркала её глаз. Я же вижу её так ясно. Прямо за моим отражением. И черта с два я её не получу.

Скользнул в тесное лоно двумя пальцами и зашипел в унисон с её судорожным вздохом. Бархатная влажность, от которой ведёт. Сносит крышу напрочь от осознания, насколько она хочет меня сейчас.

* * *

В его глаза. Не смея отвернуться. Словно пришитая к его взгляду. Нечем дышать. Он сжимает пальцы всё сильнее, давая понять, что, если только посмею ослушаться…посмею пойти наперекор, они сомкнутся вокруг моей шеи и будут душить до тех пор, пока я не уступлю…или же не упаду к его ногам той самой сломанной, бездыханной куклой.

Плевать…Завтра я ужаснусь этим мыслям. Возможно, через несколько минут. Но сейчас мне было плевать. Потому что я ощущала в себе и другие пальцы. Уверенные, сильные, дерзкие. Глубоко, беспощадными толчками выбивавшие стоны на грани с криками. Кусать губы, чтобы не заорать во весь голос, не признать своё окончательное поражение в этой битве, и в то же время ритмично подмахивать бёдрами в такт его толчкам, отточенным, напористым и безжалостным.

Стонать вместе с ним, пока растирает ожесточенно клитор, подводя к самой грани…к самому краю сумасшествия, и я вижу отблески своего сумасшествия в его широко открытых глазах, которыми хищно пожирает каждое моё движение. Колотит. Его колотит крупной дрожью, и эта дрожь передаётся и мне. Непослушными руками цепляться за его плечи, чтобы не соскользнуть с подоконника вниз. Словно прибитая его рукой к стеклу бабочка, отчаянно трепыхающаяся, извивающаяся от зарождающегося в низу живота наслаждения. Оно поднимается грозной волной. Выше и выше. Ещё не обрушиваясь, набирая силу, позволяя сделать последние глотки воздуха перед тем, как ударить со всей своей мощью.

Он что-то говорит…нет шепчет. Отчаянно тихо. И мне кажется, что говорит не мне, а себе. Потому что я не различаю ни слова. Только звук его голоса на фоне несыгранного хаотичного до боли в ушах громкого дуэта наших сердец.

Резко пальцы вытащил, и я протестующе хныкнула, чтобы затем зайтись в пронзительном крике, когда Дарк вонзился ими, одновременно впиваясь в мои губы страстным укусом и сильнее сдавливая пальцы на шее, перекрывая доступ кислорода. Тот самый последний вдох, чтобы после пойти ко дну, потому что она всё же ударила. Волна. Цунами наслаждения. Диким экстазом пронеслось по венам, врываясь в каждую пору кожи, парализуя, заставляя застыть неспособной двигаться под осколками взорвавшихся над нами звёзд.

Отчаянно отвечать его губам, так, будто разорвать поцелуй означает добровольную смерть, лихорадочно сжимая его пальцы лоном, ослепшая и оглохшая в мареве оргазма. И, кажется, целую бесконечность приходить в себя, ощущая, как медленно оживает каждая клетка, как возвращается слух и зрение…и сознание. Безжалостно полосует острием понимания, что только что произошло со мной. И с ним. С подозреваемым. С незнакомым мужчиной. Мужчиной, который ассоциировался только с тьмой и опасностью. Мужчиной, который смотрел сейчас на меня, прищурившись и тяжело дыша. Всё ещё дрожа от неудовлетворённого желания. В его глазах триумф и голод. Невероятная смесь, которая затянула покровом ночи сосредоточенный взгляд. И там, в том взгляде обещание всего. Всего самого грязного, что только может обещать мужчина. Всего самого опасного, что может желать женщина.

— Уходи…, - выдавить из себя тихо. Мне кажется, он так же не слышит моего голоса, и я повторяю, — уходи, Дарк. И больше никогда не…

Не в силах сказать громче, но надеясь, что он прочтёт по губам. И он понимает, потому что качает головой, не позволяя договорить.

— Каждый раз, когда я захочу, — сказал зло и отрывисто, и я зажмурилась, чтобы выиграть пару секунд наедине со своими мыслями без давления его проницательного взора.

— Уходи сейчас…

И застонать в бессилии, когда он нервно рванул меня к себе, а у меня из глаз брызнули слёзы.

— Натаааан…уходи.

Сжимая руки в кулаки, потому что я не хочу просить…и в то же время понимаю, что иначе он не уйдет. И Дарк остановился. Застыл, безмолвно смотря в моё лицо

А после закусить губу, когда в беспросветной ночи его взгляда сверкнули яркими звездами ярость и ненависть. Натан медленно вытащил пальцы и, проведя ими по моим губам, облизнул сам, не отводя глаз от моего лица. Медленно, словно прощаясь. А потом он ушёл.

Глава 12. Живописец. Ева

Он был зол. Нет, он был в бешенстве, которое, сколько ни пытался скрыть, всё же проступало на его лице, иначе как объяснить то, что от него шарахались прохожие на улице? Эти никчёмные, забитые своими жалкими проблемами людишки инстинктивно пропускали его, отстраняясь, стараясь случайно не задеть даже в толпе. Там, где казалось невиданной роскошью позволить себе быть собой. Но это стадо, наверное, оно чувствовало опасность, исходившую от него. В те редкие минуты, когда он позволял ей выплеснуться в их скучную размеренную повседневность.

Он усмехнулся, думая о том, что не так часто мог быть настолько честным с самим собой. Те часы, в которые продумывал до мелочей очередной план, и ещё более короткое время, когда, наконец, воплощал его в жизнь. И он ненавидел весь остальной мир за то, что вынужден был таскать на своём лице эту чертовую маску серости, которую навязали ему окружающие. Маску, в которой он задыхался от вони, забивавшейся в ноздри и рот, от неё «резало» глаза так, что приходилось сдерживать слёзы. Отвратительная уродливая накладка из человеческой кожи, которую приходилось натягивать на лицо каждое утро и снимать далеко за полночь, когда весь мир, презираемый им, наконец, погружался в сон, и он мог отпустить на свободу всех демонов, подобно микробам кишевших под кожей.

Да, весь этот лживый городишко, весь этот сраный мир, основанный на псевдо-ценностях не просто был ему омерзителен. Он его вводил в состояние ярости своими лживыми, смехотворными приоритетами, которые вдалбливались в голову человека. Никчёмнейшего создания во Вселенной, на его взгляд. Наименее приспособленного и достойного жизни существа животного мира. Себя он, естественно, ставил куда выше обычного человека. Чего уж там…они сами поставили его выше своей толпы, присвоив имя и источая самый настоящий панический ужас в своих разговорах о нём.

Он обожал наблюдать за животными. За любыми. За птицами, рыбами, насекомыми. И его всегда восхищала тупость людей, которым ввинтили в голову понятия о собственной мощи, в то время, как человек был наислабейшим из всех существ. Он вспоминал, как когда-то ходил с отцом на охоту, правда, отец тогда просил его не говорить никому об этой их вылазке. Он помнил до сих пор, как озирался вокруг с открытым от восхищения ртом, разглядывая буйно растущие деревья и яркие, такие нежные и красивые цветы. В тот день он сорвал на обратном пути для матери целый букет, чтобы по дороге домой, трясясь в стареньком грузовичке отца, сплести для неё красочный венок.

Отец нервничал и одновременно предвкушал предстоящее мероприятие, не забыв напомнить ему о необходимости молчания. Причину сын понял, когда увидел олениху, встрепенувшуюся на лапы после того, как она услышала тихий звук их шагов, утопавших в мягком травяном ковре. Отец, опытный охотник и меткий стрелок, вскинул ружьё и застрелил животное, радостно вскрикнув, когда оно вначале застыло, словно ошарашенное, а после второго выстрела грузно повалилось на бок на густую зеленую траву. Но мальчика тогда удивила и привела в восхищение не сцена запрещённой охоты, а маленький оленёнок, неустойчиво стоявший на ногах возле своей матери. Такой крошечный и грязный, покрытый слизью (отец после подтвердил, что, скорее всего, олененок родился незадолго до того, как они наткнулись на парочку), он неуверенно стоял на своих длинных лапах, слегка раскачиваясь из стороны в сторону и нервно дёргая ушами. Новорождённый, но уже готовый спастись бегством в случае опасности.

Через несколько месяцев он будет с презрением и откровенным недоумением смотреть на новорождённого человека. Он будет пытаться воззвать в себе хотя бы толику того умиления и любви к нему, которые услышит от других людей…но не испытает ничего, кроме некой жалости к тщедушному маленькому существу с крошечными тонкими ручками и красным лицом.

Слабые. Люди были такие слабые от своего рождения, в отличие от зверей. И всё же упорно несли в себе уверенность в собственной значимости. Венец эволюции…Как же ему смешно было слышать эти высказывания. Ему нравилось ставить на колени таких простачков, отнимая у них самое ценное. Абсурдные поступки глупых людей. Возводить в ранг высших ценностей то, что тебе не принадлежит никогда. Чужая жизнь. Дети. Он смеялся. Он громко хохотал внутри себя, там, под маской величайшей скорби, глядя на то, как убиваются одни твари, когда он отнимал жизнь у других. Идиоты, под гнётом общества называвшие смыслом своей жизни детей. Это было действительно смешно. Ведь он уже знал, а им предстояло узнать лишь в конце своего пути, что настоящий смысл жизни заключался в самой жизни. В простом существовании в этом времени в этом пространстве среди этих людей. Ничего великого. Никакой божественной, высшей сути. Всё обыденно и элементарно. Но вот насколько красочным и многослойным будет этот самый смысл зависело только от самого человека. К сожалению (хотя нет, он всегда был честен перед собой и не сожалел ни об одной твари, окружавшей его), многие из них даже не представляли, как добиться этой многогранности. Боясь быть осуждёнными, непонятыми, стать изгоями, они засовывали глубоко в задницу свои самые откровенные мечты и самые ужасающие мысли, предпочитая безликую бесцветную однослойную повседневность давлению общества. Они были грязными, развратными, жестокими и упорно душили чертей в своих головах, пририсовывая их трупам белые крылышки. И они могли обмануть кого угодно, но только не его, не Живописца. Он разбирался в искусстве рисования человеческой души, как никто другой. Он знал, что до определенного момента эта душа ещё пестрела красками-мечтами, затем они становились всё более блеклыми, превращаясь в тусклые пятна на покрытом грязью сером полотне…воистину жалкое зрелище, но даже он не мог остановить этот процесс. Единственное, что он всё же был в силах сделать — это не позволить чистым красочным душам запачкать, стать бесформенной безликой посредственностью. Не позволить им растерять все эти краски, которые делали их личностью. Каждого своего носителя. А затем дети вырастали. А он…он не мог позволить этим ярким пятнам кануть в небытие, и поэтому предпочитал забирать их насильно.

* * *

Возможно, кто-то назовёт его психом. Те самые трусливые людишки, дрожащие в суеверном страхе перед сулимым наказанием. И неважно, в чём оно состояло для них. Они заслуживали его презрения только из-за наличия этого самого страха. И он с готовностью презирал, в своем сознании представляя их жалкими букашками, которых можно раздавить носком ботинка в любой момент, как только тебе надоест наблюдать за их передвижением. Всего одно движение — приподнять часть ступни и с улыбкой слушать, как что-то тихо хрустнуло под ногой.

Он остановился, оглядываясь по сторонам в поисках такси. В воздухе закружились мокрые снежинки, он посмотрел наверх и нахмурился, увидев затянутое тёмными тучами небо. Тяжёлые, они походили на грязь, щедро размазанную по небу.

Откуда-то сбоку раздавались голоса, явно спорившие на повышенных тонах, но он даже не обернулся, краем уха уловив отдельные фразы.

«Господа нашего», «…не пропустить мессу», «…исповедаться».

Беседы ни о чём. Иногда ему хотелось подойти к одному из таких идиотов и, полоснув его остро заточенным лезвием ножа, который он всегда носил с собой в кармане пальто, смотреть, как тот истекает кровью. Смотреть, как взывает к этому своему Господу, моля о пощаде. Он прокручивал в своей голове раз за разом всю сцену этого великолепного действа. Иногда ему казалось, что он знает, какой будет в этот день погода, как будет трепать волосы и полы его длинного чёрного пальто ветер. Он ощущал, как нещадно будут вонзаться в лицо снежинки. Почему-то в его воображении это событие происходило неподалеку от церкви. Нет, он не видел ни разу её раздражающего до нервной сыпи очертания в своей голове, но отчетливо слышал звон колоколов в момент, когда придуманный им ублюдок падал на колени, схватившись ладонью за перерезанное горло. Он так явно представлял, как хлещет между пальцев кровь, в своем сознании он даже слегка отходил назад, чтобы не запачкать обувь этим дерьмом и без ущерба для своего наряда смотреть, как окрашивается бордово-красным грязный снег. И он точно знал одно: до сих пор ни разу не сложились все части мозаики так, чтобы эта сцена, наконец, воплотилась в реальности. Каждый раз не хватало какой-либо мелочи: или колокольного звона, вызывавшего такую привычную тошноту, или высокого тополя у старого четырёхэтажного дома, возле которого должен был упасть верующий придурок, или цвет ботинок и шляпы на будущем трупе. Но он любил ждать. Он любил предвкушать то или иное важное событие, представляя каждую мелочь так явно, что иногда казалось — он не придумал, а видел всё собственными глазами.

Выругался, когда заморосил дождь, смешанный со снегом. Впрочем, он любил дождь. Он так походил на слёзы.

Такси, громко взвизгнув тормозами, остановилось, и он резко заскочил внутрь.

— К катакомбам, — не смотря на водителя и чувствуя, как начинает таять гнев. Впрочем, он привык жить с ним, тщательно скрывая это чувство даже от самого себя. Бросил взгляд на часы и расслабился. У него было в запасе несколько минут для того, чтобы собраться с мыслями. И самое главное — он не опоздает. Не должен опоздать. Закрыл глаза, ощущая, как по телу медленно магмой растекается предвкушение. Каких-то полчаса, и он увидит своего Ангела. Впервые пошлый религиозный термин вызывал не отвращение, а эмоциональное возбуждение. Всё ещё не открывая глаз, он позволил теплой энергии неторопливо вплетаться в кровь, подогревая её, будоража, вызывая желание приставить пистолет к затылку жирного придурка, сидящего перед ним, с требованием поторопиться. Но он подавил в себе эту блажь. Ничто так не разогревает аппетит, как голод. Он и является лучшей приправой к любому блюду. А человек чувствовал себя очень голодным. Особенно когда остались считанные минуты до встречи с Ангелом. Перебирал пальцами в воздухе, вспоминая, какие мягкие, почти шёлковые у Ангела волосы. Он дотронулся до них всего лишь раз, и в тот единственный раз ему пришлось сжать зубы, чтобы не застонать вслух, когда от этого прикосновения так сладко заныло во всём теле. Пальцы сжались в кулаки, когда представил, как широко распахнутся светло-карие большие глаза мальчика, когда он позволит себе большее, чем просто приобнять его. Он тяжело выдохнул, вспомнив, каким очаровательным, всё ещё по-детски наивным был приоткрытый от удивления рот с пухлыми губами. Ангел, не веря своему счастью, рассматривал подарок, который он ему дал.

Нос защекотало запахом чистого детского тела. И понимание, что мальчик в тот день купался именно ради встречи с ним вызвало всплеск азарта. Да, он отлично знал, что в обычные дни детей с приюта никто не мыл, так как мыло, да и вода там были дорогим удовольствием. Но вот перед встречей с важными людьми юные тела отдраивали, как драят комнаты ленивые хозяйки перед приходом гостей.

Очередной глупый стереотип. Чистота. Люди придавали ему слишком большое значение, маскируя под чистотой собственного образа свои самые грязные мысли. Но он…он научился видеть куда глубже в человека. Он научился сквозь комья людской грязи или же, наоборот, показной блеск видеть те самые краски, которыми были покрыты души его ангелов. И он жадно тянулся к ним, как жаждущий зверь тянется к водопою за глотком живительной силы, которая наполняла нутро всё последующее время до того, как начиналась очередная ломка.

— Вот же мразь, — таксист выматерился, отрывая его от приятных мыслей, и мужчина недовольно посмотрел на него, — я говорю, как только земля подонков таких носит?

Смешно. Он садился в такси, погружённый в себя, и не сразу обратил внимание на то, что с ним чёрт знает сколько времени уже разговаривают.

Он продолжил молчать, не желая задавать уточняющих вопросов и тем самым поддержать разговор.

— Живописец этот…это какой тварью нужно родиться, чтобы детей убивать, ещё и того их…а? Вот как у нормального мужика может на мальчика встать?

Таксист посмотрел на него в зеркало, ища во взгляде поддержки, а он лишь хмуро отвернулся, представляя, как было бы приятно обхватить этот жирный затылок ладонью и впечатать тупую голову прямо в грёбаное зеркало. Представил, как бы заорал придурок, когда в его тёмное потное лицо впились бы острые осколки.

— Вот нечего сказать на это. Понимаю. А его понять не могу. Больной ублюдок.

Он улыбнулся, глядя на проносящуюся за окном дорогу, скрытую за плотной шторой снежного дождя. Никогда таким не понять его. Потому что они сами и являлись теми тварями. Не принимающими решения баранами огромного стада, слепо следующего за своим пастухом на бойню. Нет, он не желал быть пастухом. Он не видел нужды вести за собой толпу жалких никчёмных существ, способных только жрать, спать и размножаться. Он не испытывал к ним ненависти как таковой, просто потому что по отношению к ним это было слишком сильное чувство.

Он был волком, который лениво расхаживал у самой кромки леса, периодически выходя на охоту за самыми нежными, самыми сочными кусками мяса, не позволяя им стать такими же убогими кусками дерьма, как их взрослые собратья.

— Мерзкая погода.

Таксист решил перевести тему, и он молча кивнул, продолжая представлять окровавленное, перекошенное от боли лицо кретина с торчащими из него кусками зеркала.

Возможно, они встретятся ещё…хотя при желании ему ничего не стоило найти этого идиота по номерам машины. Найти и заставить подавиться каждым сказанным словом. Даже прямо сейчас. Как только он остановится за чертой города, возле старых катакомб. Место там было опасное, вокруг ошивались пьянчуги и бродяги. Никто бы не удивился, обнаружив труп таксиста где-нибудь в кустах возле развороченной и разобранной на запчасти машины. Если бы не одно «но». Он слишком торопился на встречу с Ангелом и не желал портить себе аппетит омерзительной вонью грязного тела этого недоумка.

* * *

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как ленивое солнце нехотя выглянуло из-за крыш домов. Неожиданно на ум пришла мысль, что этот город был каким-то серым. Сам по себе. Нет, он, конечно, был украшен праздничными лентами и гирляндами, которые развевались как на обнажённых кронах деревьев, так и на высоких одноногих фонарях, освещавших улицы. И тем не менее, даже декорациям не удавалось скрыть его безликость. Впрочем, разве не поэтому я захотела именно сюда? Поняв, что иногда слишком яркие цвета — не что иное, как перекрашенный серый? Хорошо спрятанный под слоями других красок. Нужно всего лишь сковырнуть их, чтобы добраться до истинного, до отвращения обыденного, так похожего на грязь под ногами.

Прислонилась лбом к прохладному окну, думая о том, что всего лишь несколько часов назад Дарку удалось разукрасить для меня этого город. Удалось заставить взорваться небо над ним ослепительным салютом, настолько красочным и ярким, что даже сейчас, при воспоминании об этих залпах там, под кожей будто разливался жидкий огонь, царапая обжигающими языками пламени каждую клетку тела.

Невольно застонала, когда на короткий миг перед глазами чёрно-белая картинка вспыхнула самой настоящей феерией света с изумительной мелодией сопровождения. Она звучала его голосом.

«Красивая…чёрт тебя подери, Ева Арнольд…»

И снова мурашки вверх по позвоночнику, и кажется, что тёплое дыхание щекочет затылок, вызывая инстинктивное желание тянуться к этому теплу, взять его в ладони, сохранить между пальцами.

А ведь он и был тем самым чёртом. Дьявол во плоти…иначе как объяснить всё это? Пусть я не знаю, кто он…да, я всё больше убеждаюсь, что не знаю ровным счётом ничего об этом мужчине. Мне всё чаще кажется, что эта история с бездомными — это своеобразная городская легенда, что Натан Дарк водит за нос всех, а на самом деле…на самом деле я понятия не имею, кто он.

Но ведь я знаю себя! Я ЗНАЮ СЕБЯ! Я знаю, что мужчины меня не возбуждают. Точнее, никто и никогда до такой степени. Никто и никогда до состояния, когда кажется, что, если остановится, если только решит разорвать контакт, отстраниться, я умру. И в то же время знать, что я умру, если продолжит…и между двумя смертями выбирать вторую, потому что она слаще. Она ярче, и её отголоски до сих пор звучат глубоко под моей кожей, отдаются эхом удовольствия по всему телу.

Распахнула окно настежь. Жарко. Слишком жарко. Жидкий огонь слизывает языками пламени впавших в спячку бабочек, застывших в низу живота. Они сбиваются в маленькую кучку, прижимаясь друг к другу, испуганно трепеща полупрозрачными крыльями. Такими хрупкими, что я чувствую, как они сгорают за секунду, осыпаясь черным пеплом вниз.

Вдыхать морозный воздух открытым ртом, закрыв глаза и позволяя порыву ветра ударить со страшной силой в грудь. Так, что приходится схватиться за подоконник, чтобы не упасть. И от этого контраста меня знобит, бьёт крупной дрожью, и я словно со стороны вижу, как трясутся пальцы, вцепившиеся в белую поверхность.

Это не просто неправильно. Это не просто глупо. Спать с подследственным…и даже если он не совершал убийств мальчиков, то на его совести немало других преступлений, за которые Дарка следовало бы упрятать в тюрьму на продолжительный срок. Но вместо этого я позволяю ему доводить себя до сумасшествия. При воспоминании о том, как кричала в его губы голодной самкой, стало жарко и к щекам краска прилила.

Это не я! Эта история не обо мне. Загораться за доли секунды только от одного взгляда мужчины, желать его прикосновений так неистово, сжиматься в комок оголённых нервов только от хриплого голоса, намеренно растягивающего слова, ласкающего и одновременно терзающего им.

У меня были отношения. У меня был Росс, с которым я едва не обвенчалась. Состоятельный, успешный, спокойный, хладнокровный, мужчина, который ухаживал за мной с самой школы. Точнее говоря, уже со школы у меня не было даже мысли о том, что мы не поженимся. Да. Именно так. Всё было решено не нами, но мы оба с ним приняли правила игры. Я — потому что не представляла, что можно по-другому. А он…а он говорил, что влюбился в меня ещё в младших классах. Но разве любовь замораживает? Разве она не должна быть похожей на самое настоящее, самое свирепое пламя? Любовь Росса была другой. Спокойной. Нет, ледяной. В его глазах не клубилась ночь, они были подобны голубой изморози на окнах. И поначалу мне нравилось разглядывать её узоры. Мне нравилось смотреть в них, в поисках…а я не знала, что искала в переплетении блеклых синих кружев. Было ли что-то спрятано в них. Просто в один момент я поняла, что больше нет ничего. Во мне нет. Ни стремления увидеть нечто большее, скрытое в центре его зрачков, ни желания ощутить его такую уместную чуткость, ни сил играть дальше эту роль. Иногда человек перегорает. Я видела это в собственном отце. Пылавшем подобно факелу в беспросветной пещере, он сгорел, как сгорает спичка — за считанные мгновения, узнав о предательстве матери. Потух, и больше ни одной женщине не удалось заставить его вспыхнуть снова.

Иногда мне казалось, что холодом веяло не от Росса, а от меня. Глядя на то, каким в меру весёлым, в меру общительным, в меру участливым он был с нашими знакомыми, с моим отцом, со своими родителями. Достойный представитель своего окружения. Такими гордятся. Таких демонстрируют подругам и с ними создают крепкие семьи, будучи уверенными в благополучии своих будущих детей. От таких не сбегают за неделю до свадьбы. Никто и никогда в здравом уме. Так, по крайне мере, сказала вырастившая меня Мария, с ворчанием и явным недовольством помогавшая мне собирать чемоданы. И нет. Он не изменил. Он не обманул и не предал. Предала его я. Просто в какой-то момент я проснулась с ощущением, что если задержусь еще хотя бы на день, если позволю ему прикоснуться к себе хотя бы раз, то взвою. От холода этого проклятого взвою, как воют дикие звери.

Возможно, во мне было слишком много от моей матери…иногда я думала об этом и чувствовала, как внутри разливается свинцовая ненависть к ней и к самой себе. Возможно, я просто перегорела, никогда не вспыхнув.

Ветка дерева, упиравшаяся в самое окно, закачалась, и я повернула голову, чтобы встретиться взглядом с опустившейся на толстый засохший сук вороной. Раскрыла рот, громко каркнув и встрепенувшись крыльям. Разрушая тишину рассвета и уставившись на меня немигающим черным глазом.

Такая же мрачная, как и всё в этом городе. Здания, деревья, дороги, редкие памятники, огромная свалка на самой окраине, жители и даже церковь. Видит Бог, за всё это время я даже на воскресной службе не была. Только по работе. Местная церковь казалась ненастоящей, какими бывают церквушки в плохих театральных постановках, она вызывала желание скорее покинуть её стены. Иногда я думала, а есть ли что-то настоящее в этом городе? Что-то, что не заставляет сомневаться в своем содержании, что-то честное…и понимала, что таковым был только Живописец. Какая бы мразь ни скрывалась за этим прозвищем, она, по крайней мере, была искренна в своих действиях и желаниях. Пусть даже они вызывали самую откровенную ярость и негодование.

Всё остальное несло в себе больше вопросов, чем могло дать ответов. В том числе и Натан Дарк…будь он проклят! Не знаю, каких сил мне стоило остановить его. В какой-то момент, когда показалось, что не уйдет, на глазах выступили слёзы…облегчения. Как оправдание собственному нежеланию остаться одной, потребности взять то, что он предлагал. Взять всё, до последнего глотка, и, глядя в его глаза, я понимала, что это будет глоток чистейшего, но самого вкусного, самого потрясающего яда, который можно попробовать лишь раз.

Резко отошла от окна и взяла со стола наши с ним чашки. Мне просто нужно собраться. Что бы ни задумал Натан Дарк, он либо расскажет мне всё сам и добровольно, либо снова вернётся за решётку. И завтра же я отправлюсь в его чёртовы катакомбы.

Глава 13. Натан. Кристофер

— Натан, — Элен извивается, пытаясь оттолкнуть меня, — На…, - зашипела и одновременно всхлипнула жалобно, — тан…прошууууу, — снова всхлип, но тут же замолчала, впиваясь острыми ногтями в мои плечи, чтобы затем выгнуться и закричать. Из её глаз брызнули слёзы то ли боли, то ли наслаждения. По хрен. Я закрыл глаза, не желая смотреть, как красивое лицо с молочно-белой кожей пошло красными пятнами, растрепались тёмные кудрявые волосы, мокрые от пота, потому прилипшие ко лбу, а на кончиках коротких светло-карих ресниц задрожали прозрачные капли.

Так омерзительно хнычет, содрогаясь и сжимая меня мышцами лона…в который раз за эти часы до рассвета? А чёрт его знает. Мне было плевать. Она меня бесила. Раздражала своим голосом, слишком тонким, визгливым, своими воплями в момент оргазма…и мне до отвращения кажется, что они наигранны, ненастоящие, несмотря на то, что я чувствую спазмы её удовольствия.

Резко вышел из неё и развернул к себе спиной, только чтобы не видеть эти губы, почти кукольные, красные и широко открытые. Элен считалась первой красавицей в больнице, в которой работала. Не знаю, почему туда поехал сразу после Евы. Взял машину и в клинику, где просто схватил девушку за руку и в номер отвез. Домой не захотел…на чужой территории, чтобы потом не вспоминать, как на моей кровати корчилась очередная шлюшка.

Без лишних слов, чисто механическими действиями, просто чтобы тупо унять напряжение в паху, которое вызвала другая женщина, и попробовать утихомирить иную боль, которая сейчас поднималась волнами злости в районе груди. Огненными волнами. На сучку, явно давшую понять, что ни хрена недостоин трахать её благородное тело. Слишком чистое, видимо, для меня.

За волосы цвета ночи к себе притянул и вонзился сзади под её скулёж жалобный. Зубы стиснул, когда обхватила, словно кулаком, и взвыла, потому что не было никакого желания дать ей привыкнуть, расслабиться. Только глаза закрыть и представить на её месте другую сучку. Такую же темноволосую, стройную…и ни черта не такую же. Мерзкое ощущение от того, что знаю: у неё глаза другого цвета, и кожа, и пальцы не такие длинные, и шея ни хрена не настолько изящная, и пахнет от неё не корицей. Лекарствами воняет, я её со смены как раз вытащил. Потому что не хотел заморачиваться и новых цеплять или снимать за деньги. Времени не было. Неа. Ни искать, ни говорить. Лишь драть жёстко и беспощадно под её стоны и вопли.

К себе дёрнул за шею, и женщина выгнулась и закричала, цепляясь пальцами за стерильно-белые простыни, а я глаз не мог отвести от двух букв, вырезанных на её затылке. ND. Мои инициалы. Знак особой принадлежности. Нет, это не значило, что её не мог трахать другой мужчина. Это всего лишь означало, что я смогу отыметь её в любой момент. Эти наивные дурочки думали, что инициалы давали им какие-либо привилегии. Особенно те, кто был незамужем и почему-то считал, что их дырка между ног и тот факт, что они дали мне её попользовать, имеет хоть какую-либо ценность…некоторые идиотки любили щеголять ею, делая высокие причёски и демонстрируя буквы окружающим. Считали, что я выделял их из толпы, или придавали какой-то особый смысл, называли «ритуалом». Смешно. На самом деле меня забавлял сам процесс. Мне нравилось смотреть, как окрашивается их кожа красным, нравилось, как выглядят окровавленные буквы моего имени на женском теле. Точнее, на моих живых игрушках. Мой собственный логотип на них. Ведь с игрушками можно обращаться как угодно, их можно даже сломать, разбить или изуродовать, и даже тогда игрушка не посмеет высказать своего недовольства.

* * *

Отпустил Элен только после того, как, наконец, кончил. После того, как вертел её всю ночь, словно самую настоящую куклу. Обозлённый. Не на неё, а на себя. За то, что в мозги въелась эта маленькая богатенькая дрянь с глазами цвета синего неба, и не желает вылезать из них, как бы ни старался вытряхнуть её. И словно последний кусок дерьма, получил разрядку, только когда опустил шалаву на колени и долбился ей в рот, закрыв глаза и представляя, что это губы Евы обхватили меня и неистово сосут. Что это она впивается ногтями в мои бёдра, и яркими вспышками воспоминаний, как стонет мне прямо в рот, закатывая глаза и насаживаясь на мои пальцы…такая красивая в этот момент. Настолько моя, что яйца поджимаются от дичайшего возбуждения, а член начинает дико пульсировать в преддверие оргазма. И сразу после него окатило чувством презрения к самому себе — никогда не был зависим от одной женщины настолько, чтобы думать о ней с другой…чтобы, мать её, не кончать из-за неё с другой.

Лежал на гостиничных простынях и смотрел, как собирает свои разбросанные по полу вещи, передвигаясь на шатающихся ногах, как обычно, молча и стараясь не смотреть мне в глаза. Элен — девушка опытная, знает, что меня раздражает абсолютно любой контакт после секса. Никаких прикосновений. Никаких объятий. Никаких разговоров. Мы оба кончили. Оба использовали друг друга самым правильным способом, и нам больше не о чем говорить.

Захлопнулась дверь, и я отвернулся, уткнувшись лицом в подушку и думая о том, что когда-нибудь вот так же будет уходить Ева Арнольд. Молча и после горячего секса. Так же, как все до неё и все, кто будет после, пахнущая мной и с моими отметками на затылке.

Не знаю, какого хрена уступил ей. Не мог сам себе объяснить. Тем более, когда она так жарко кончала на мою руку. Тем более, когда знал, что стоит всего лишь подтянуть к себе, развернуть спиной к окну…

Возможно, потому что слишком искренней оказалась её просьба. Дьявол, а она ведь даже не попросила, но её голос. Он сорвался. А я…я не захотел сломать окончательно. Иногда за словом «прошу» или «пожалуйста» стоит так мало, а люди слишком много внимания уделяют этим словам. Я не умел просить. И всегда злился, когда просили о чём-то меня. Особенно люди взрослые. Словно признавая свою немощность и бессилие. Жалкие слабые идиоты, предпочитающие унижение и помощь со стороны борьбе.

Но и такая, как Ева Арнольд, дочь самого Марка Арнольда, имя которого многие произносили только шёпотом и только с оглядкой по сторонам, навряд ли умела вот так умолять, как умоляла меня. Без этих унизительных терминов, но с таким отчаянием, что не смог проигнорировать.

Пальцы наткнулись на лезвие ножа, валявшегося рядом с подушкой, и я застыл, когда их начало колоть от желания вонзить его острие в нежный затылок мисс Арнольд. Представил, как смотрелись бы они на её коже, и в паху снова заныло. Лезвием медленно очертить собственные губы, вспоминая вкус её крови, и невольно выгнуться на постели, ощутив прилив возбуждения. Только от мыслей о ней. Моё дьявольское наваждение. Закрыл глаза, ныряя рукой под простынь и обхватывая пальцами эрекцию. Ничего, это был лишь первый раунд, Ева Арнольд. Я дал тебе передышку, и это последняя моя уступка тебе.

* * *

— Мистер Дэй, — он напрягся, услышав своё имя, длинные смуглые пальцы стиснули свежий номер газеты, которую он держал в руках, — к вам пришли. Мистер Филипп Арленс.

Управляющий не говорит — еле слышно шепчет. Он отлично знает, что нельзя отвлекать мистера Дэя от завтрака, ведь тот в это время всегда сосредоточенно изучает последние новости и предпочитает полное спокойствие и тишину. Впрочем, старый и опытный Вилберн Джонсон, с самой своей юности служивший семье Дэй, к которым много лет назад пришёл устраиваться простым садовником, и не помнил, чтобы в этом доме было по-другому. Как, правда, и в их старом семейном гнезде, откуда его привёз с собой молодой хозяин чуть менее десяти лет назад, за что до сих пор Джонсон испытывал некое недоумение. Переезжая в столицу и оставляя город, в котором родился и вырос он сам, и в котором рос молодой Дэй, он уж точно не предполагал, что останется единственным жильцом этого роскошного здания, построенного едва ли не сотню лет назад. Насколько было известно Вилберну, этот огромный дом был куплен отцом Кристофера, уважаемым в своем городе человеком и влиятельным бизнесменом, который решил расширить строительный бизнес и впоследствии переехать в столицу.

— Проводи его в гостиную. Я сейчас подойду.

Сказал спокойно, возвращая управляющего в реальность из мыслей о прошлом, а сам снова обратил всё своё внимание на газету.

Джонсон кивнул и бесшумно закрыл за собой двери, следуя в гостиную. Вспомнил, как отец Кристофера рассказывал своей жене о планах на будущее, о важных изменениях, которые последуют в их жизни, когда они наконец переедут в столицу. Ледяную улыбку на её губах. Ну да разве он видел за все годы своей службы другую у неё? Точнее, с того дня, как у них дома появился маленький Кристофер? После долгих попыток забеременеть, после походов по больницам и местным целительницам, Виктор Дэй в один момент попросту исчез и появился лишь через неделю с младенцем на руках. Представил его, как своего сына Кристофера. Горничные потом шушукались в столовой, говорили о том, что нажил он его от какой-то видной особы, которая не могла себе позволить иметь внебрачного ребёнка, и поэтому отдала его отцу. Кто-то из них, как помнил Джонсон, утверждал, что мальчика забрали из детского дома, и он не являлся биологическим сыном Виктора. Естественно, прислугу ставить в известность никто и не подумал, правда, знакомя её с новым членом семьи, старший Дэй ясно дал понять своим работникам, чтобы те не смели далее озвучивать свои домыслы.

Впервые за долгое время Вилберн стал свидетелем скандала. Нет, конечно, ссора происходила не при нём, но истошные крики всегда спокойной и уравновешенной Алисии Дэй, казалось, раздавались в каждом углу их дома. Она категорически не хотела принимать чужого ребёнка, уговаривая мужа продолжить пытаться завести собственного. Она угрожала, что не подойдёт к «ублюдку», «выродку шлюхи» даже на метр и никогда не назовёт его сыном…и видит Бог, урожденная Алисия Блэкмор, дочь обнищавшего английского графа, вынужденного отдать своё дитя американскому дельцу, сдержала своё слово. Первые несколько месяцев Вилберн ждал, что хозяйка сдастся, что уступит очарованию малыша, которому он сам уступил безоговорочно, как только мистер Дэй передал ребенка ему прямо в руки с указанием найти кормилицу. Вилберн, потерявший к тому времени от тяжелой болезни жену и двоих своих малолетних сыновей, не смог устоять и остаться равнодушным, когда посмотрел в большие чёрные глазёнки ребёнка, который активно шевелил в воздухе крепко сжатыми крошечными кулачками. Он что-то лепетал, а управляющий не смог сдержать улыбку, глядя в это казавшееся удивлённым личико.

Гораздо позже Джонсон обратит внимание, что к этому ребёнку невозможно было оставаться равнодушным. Или его любили, как он и толстенькая нянька Бетти, или же боялись, как остальная прислуга, или же, как приёмная мать, замораживали своей глухой ненавистью, которую не ощутить мог только абсолютно деревянный человек.

Кристофер никогда таким не был и именно поэтому в какой-то момент из смеющегося весёлого мальчугана превратился в замкнутого, закрытого от всех ребёнка, который со временем всё больше сопротивлялся своему окружению.

Правда, так было до смерти отца.

Джонсон остановился, сухо улыбнувшись визитёру, нервно сжимавшему дрожащими пальцами поля серой шляпы. Мужчина оглядывался по сторонам, изучая роскошное убранство прихожей, в которой его оставил управляющий, и Джонсон невольно вытянулся, ощутив своеобразную гордость. Ведь это именно он помогал молодому Дэю обставлять особняк после похорон отца. Если уж быть совсем честными, Кристофер принимал в этом участие лишь с финансовой стороны. Да, Джонсону было неприятно, но приходилось признавать, что молодой хозяин совершенно не интересовался этим домом, проводя здесь мизерную часть своего времени. Суммарно не наберется и трёх месяцев в году. Постоянные разъезды не позволяли большего. Так оправдывал в своих глазах хозяина Джонсон, хотя, конечно, всё это втайне и не смея выразить истинных чувств. Не за это ему платили неплохое жалованье. Правда, это не мешало в душе старому управляющему недоумевать, каким образом некогда доброжелательный и вроде бы искренний с ним юноша вдруг стал относиться к нему, как к прислуге…и не более.

— Следуйте за мной.

Как обычно безэмоционально. Не оглядываясь, пройти в гостиную, прислушиваясь к раздающимся позади тихим шагам мягких ботинок посетителя. В последнее время директор приюта зачастил к ним. Впрочем, многое поменялось со смерти старого хозяина.

Вилберн распахнул двери в гостиную, выпрямившись и сложив руки «по швам». Дождался, пока гость пройдёт в комнату мимо него, и вежливо поинтересовался, предпочитает ли тот кофе или чай. Получив нерешительный отказ, он молча кивнул и вышел, оставив мистера Арленса одного.

Вилберн Джонсон ненавидел слухи и всегда старался заткнуть слишком болтливые рты своих подчинённых. Когда услышал омерзительное предположение одной из горничных, проработавших к тому времени несколько лет в их доме, о том, что у хозяина были странные предпочтения, уволил её с работы, не задумываясь. Просто сообщил хозяину, что та не справляется со своими обязанностями, а так как авторитет он в этих вопросах имел в глазах четы Дэй неоспоримый, то девку вышвырнули на улицу буквально к вечеру того же дня. Остальные служанки усвоили урок мгновенно, и повторной демонстрации не потребовалось.

Много лет спустя именно её плачущее лицо вспомнит Джонсон, обнаружив окровавленную простынь, наспех спрятанную в декоративной нише за изголовьем кровати родительской спальни. Единственный раз. Ни до этой находки, ни после Джонсону было не к чему придраться…и в тот день он бы не придал должного значения этому событию, потому что утехи хозяев его нисколько не касались. Если бы не одно обстоятельство, от мыслей о котором он в ту ночь проснулся в холодном поту. Алисии в то время не было дома около нескольких дней, и никто, кроме Кристофера, не заходил к отцу. Горничные…конечно, горничные. Только успокоив себя подобным выводом, управляющий и смог уснуть под утро. Вот только ему так и не удалось понять, с кем из этих молодых женщин мог изменять своей жене Виктор.

А со временем он перестал задавать безмолвные вопросы, но проникся к пареньку какой-то особой заботой, которую тот, правда, долгое время не принимал.

Проходя по коридору в сторону кухни с намерением отдать распоряжения по поводу обеда повару, он бросил невольный взгляд на свежеокрашенную в благородный молочный цвет стену, на которой до ремонта красовался портрет Виктора Дэя. Когда-то он висел в его кабинете, именно поэтому Джонсон запомнил каждую деталь картины. Равномерный шаг управляющего невольно сбился, когда он вдруг понял, что всё же намного лучше в его памяти сохранилось выражение лица захлёбывавшегося в собственной крови хозяина, чем то, что было на портрете.

* * *

Он слушал директора сиротского приюта вполуха, внимательно рассматривая его пальцы, нервно теребившие сначала слегка потрёпанную серую шляпу, а после того, как всё же он отложил её на мягкий, обитый тёмной кожей диван, взявшиеся за полы такого же серого твидового пиджака в мелкую клетку. Немного полноватые и короткие, они сочетались с пухловатой ладонью, да и вообще всем образом невысокого темноволосого мужчины с зачёсанными набок волосами, призванными скрыть проглядывающую плешь.

Почему-то, в очередной раз услышав от Вилберна фамилию посетителя, он испытал раздражение, правда, тут же подавил его силой воли, призывая себя не делать преждевременных выводов. Всё же за последнее время у него об Арленсе сложилось впечатление не как о жалком просителе, навязчиво клянчащем материальные блага, и он сам с готовностью предложил в начале их знакомства любую посильную помощь. Но кто знает, насколько быстро бы всё изменилось? Многие люди со временем перестают воспринимать помощь как таковую, переводя её в разряд долга. Причем должен становишься им ты. Впрочем, когда это срабатывало с ним самим? За всю жизнь у него был только один человек, которому удалось безнаказанно вить из него верёвки, и видит Бог, он бы отдал большую часть оставшейся жизни, чтобы снова увидеть её. Вот только разве не объяснили ему ещё в детстве, что никакого грёбаного Бога не существует, а сказки…сказки хороши только для тех, кто их сочиняет. Как средство манипуляции другими людьми.

— Мистер Дэй, — Арленс нахмурился, рассматривая в опустевшей чашке чая одному ему известные символы, возможно, искал нужные слова для продолжения разговора, — мы составили примерный план необходимой реконструкции приюта, и теперь дело осталось за вами, так как вы…

Его собеседник лишь махнул рукой. Ему не нужны были напоминания о собственных обещаниях. Он дал слово помочь с расширением крошечного приюта и строительством подъездной дороги к нему, и не собирался брать его назад. Усмехнулся, зная, что стоит за этим громким «мы». Перед глазами появилась картина склонившегося над узким старым столом при свете тусклой лампочки Филиппа со взъерошенными, когда-то кудрявыми волосами, теперь торчащими в разные стороны. Он внимательно чертит простым карандашом новое здание, которое должно прилегать к приюту, нервно стирает получившийся рисунок, выпрямляясь и поводя затекшими плечами, чтобы через секунду снова взять в руки карандаш.

— Я в любом случае должен сам ознакомиться и с вашим чертежом, и с планом здания и прилегающей территории. Мои люди уже завтра будут в приюте с замерами.

Арленс с готовностью кивает, в его глазах надежда и одновременно страх поверить. С его опытом работы в этой сфере он как никто другой знает, что невозможно найти человека, который будет бескорыстно помогать сиротам в таких масштабах. Нет, конечно, он нисколько не умалял заслуг добрых людей, периодически привозивших в его обитель боли, так он про себя называл приют, игрушки или еду. Но сколько было этих добровольцев? Меньше, чем капля в море, пусть даже и больше, чем ничего. Да и как бы странно это ни звучало, иногда Филипп порывался сказать им, чтобы не помогали. Только не вещами, не сладостями. Особенно на эти рождественские праздники. О, нет, он очень ценил стремление этих людей не оставить без подарков своих детей. Но сколькие из них поступали так не ради того, чтобы замолить одним им известные грехи этим поступком? Разве откупаться от проступков можно только в церкви? Особо изобретательные находят и другие способы. Такие, как мешки с подарками, которые свозят в приют, как наглядную демонстрацию собственной человечности. Что ж, вроде бы не пристало роптать тому, кто выбивает каждый цент у государства и частных лиц на содержание своих подопечных…но разве можно избавиться от чувства омерзения, глядя на довольные лица таких «благодетелей»? Но по большому счёту ему было откровенно наплевать на преследуемые ими цели. Что не нравилось директору приюта — это непременно появлявшийся в глазах его детей меркантильный блеск. И он, конечно, не имел права обвинять их в этом. Это как обвинять бойцовскую собаку в том, что её держали голодной и натаскали на агрессию. Филипп Арленс видел, как «дрессировали» подобные жесты милосердия его бедных сирот, как постепенно приучали они их к мысли, что им должны. Должны в счёт тех лишений, которые они понесли. В счёт тех общепринятых семейных радостей, которые им не дано испытать. Сладкая, но настолько скоротечная иллюзия, которая расщеплялась на горькие атомы яда в момент, когда этим детям приходилось покидать стены приюта, а ещё чаще — по прошествии пары недель после праздников, когда даритель, умиротворенный своей добротой и великим деянием, не видит смысла вспоминать о полуразрушенном старом здании на самой окраине города вплоть до следующего Рождества. Ведь когда ещё, как не в этот светлый и великий день ему вспоминать о своей человечности и придуманном им же самим долге перед обездоленными? Пару раз Арленс позволил себе намекнуть, что какой-то труд, организация развлечений для детей была бы предпочтительнее, но, как правило, эти осторожные слова воспринимались с изумлением и непониманием.

Именно поэтому ему нравился Кристофер Дэй. Предприниматель, который предложил реальную помощь и, судя по всему, абсолютно серьёзно вознамерился выполнить своё обещание. Без претензий на чьё-либо признание. Без громких заявлений в местную прессу. Хотя, конечно, подобный проект стал бы неплохой рекламой для его компании. И, что самое главное, никаких наигранных встреч с детьми, когда благообразный дядюшка-благодетель с откровенно скучающим видом и натянутой на лицо широкой улыбкой треплет по голове воспитанников, поглядывая исподтишка в объективы журналистских камер. Кристофер Дэй и сам был в детском доме у Филиппа. Всё дело в том, что у директора не было своего жилья, и он ютился в одной из верхних комнат здания, уступив выделенный ему небольшой домик, состоявший из двух комнат и крохотной кухни, своей беременной сестре с двумя детьми и мужем. Вот и приходилось все переговоры и встречи устраивать в приюте. Правда, насколько он понял, Дэя это совершенно не смутило. Тот с каким-то живым интересом исследовал как само строение, так и детей, беспрестанно сновавших наружу. Одного из мальчиков даже остановил и, склонившись, что-то прошептал ему с таким напряжённым выражением на лице, что паренёк, словно гипнотизированный, отпустил котёнка, которому за секунду до этого весело крутил хвост посреди коридора, и стоял как вкопанный до тех пор, пока Дэй не коснулся его щеки кончиками пальцев, будто снимая с него наваждение и позволяя тому убежать, наконец, на улицу.

Да, Арленс был вынужден признаться самому себе — несмотря на то, что его настораживала некая отстранённость Дэя, он всё же предпочитал иметь дело именно с этим мужчиной.

— Предполагаемые сроки строительства так же будут известны только после того, как я получу данные от своих работников.

Дэй смотрит прямо в глаза Арленсу, и второй непроизвольно ёрзает на шикарном кресле. Неловко ему от этого взгляда, словно в самую душу проникает и выворачивает её наружу.

— Вы, кажется, упоминали ещё о каком-то вопросе.

Напоминает ему с едва скрываемым терпением. Естественно, у такого богатого и делового человека должно быть слишком мало времени на посетителей.

— Мы…наш приют столкнулся с одной проблемой. Неприятный случай, — и запнулся, заметив раздражённое подёргивание пальцами у собеседника, откашлялся, переходя ближе к делу, — за последние пару недель, — а по сути с момента первого появления Дэя в приюте, но он не посмеет так сказать, потому что подобное замечание о странном совпадении может оскорбить его собеседника, — исчезли два наших воспитанника.

Насмешливо вздёрнутая бровь заставила почувствовать ком, образовавшийся в горле. Филиппу всегда было тяжело поддерживать деловые разговоры. Его отец подшучивал над ним до сих пор, утверждая, что сыну подошла бы любая другая должность, подразумевающая одиночество и молчание, но никак не управляющий, да ещё и в детском доме.

— Я думал, пропажами людей занимается полиция.

Спокойный глубокий голос Дэя, оборвавшийся какой-то вопросительной интонацией, побуждает Арленса проглотить ненавистный комок собственной неуверенности и озвучить просьбу.

— Да, но столичная полиция совершенно не желает заниматься этим делом.

— Существует определенная процедура…

— Которую они всенепременно затягивают до тех пор, пока не находят либо трупы детей, либо, в лучшем случае, показания очевидцев о том, что их видели в ближайших городах, где беглецы бесследно растворяются.

— Что вы хотите от меня, мистер Арленс?

Спросил напрямую, жёстко, слегка наклонившись к Филиппу, и тот ощутил невыносимое желание достать подаренный сестрой белый платок с узкими оборками по углам и вытереть выступивший на лбу пот.

— У нас есть сведения, что дети могли уехать в другой город. Вы слышали о «Тёмных катакомбах»? Катакомбы Дарка? Он принимает обездоленных детей отовсюду.

— Странно. Я думал, что чем меньше людей остаётся в приюте, тем больше вас это должно радовать.

— Но не ценой же жизни и здоровья моих воспитанников!

Чёрт! Не сумел сдержать возмущение и наткнулся на сузившиеся чёрные глаза.

— Ходят ужасные слухи о том, что приходится делать детям, чтобы выжить в этих нечеловеческих условиях. Я…я наслышан о них. О них писали ещё в прессе. Об этом ужасном месте…

Сказал и замер, потому что Дэй вдруг захохотал и хлопнул себя ладонью по колену, а после так же неожиданно и резко замолчал.

— Именно поэтому дети и сбегают туда? Потому что там настолько ужасно? — и снова резко склонился вперёд, и директор судорожно сглотнул, увидев, как почему-то заполыхал яростью взгляд Кристофера, — Или потому что в ваших приютах хуже, чем там?

Словно заворожённый, Арленс всё же смог отрицательно покачать вмиг потяжелевшей головой.

— Вы были в моём приюте…вы видели…

— И только поэтому я решил помочь вам с переустройством здания и территории к нему. Не требуйте от меня большего, мистер Арленс. Вы же не думаете, что я брошу все свои силы на поиски бедных сирот?

* * *

К чести Арленса, он с достоинством принял отказ, откланявшись почти сразу, не сумев, правда, скрыть дрожь ладоней и некое разочарование. Но хозяину дома было всё равно. Есть события, ходу которых нельзя мешать, какие бы благие цели ты ни преследовал. Это что касалось Арленса, естественно. Ведь у него самого цели и методы их достижения были куда грязнее и могли вызвать отвращение у доброго мистера Филиппа, узнай он хотя бы о части из них.

Провожая визитёра, поймал на себе внимательный взгляд Вилберна, стоявшего, подобно статуе, у входной двери, и впервые подумал о том, что, наверное, единственным, кто мог бы оправдать эти методы, был бы именно его управляющим. При одном «но», конечно. Что он никогда не узнает всей правды. Смерть…отца, может, и сплотила его с Джонсоном, но та хладнокровность и ледяное безразличие, с которыми верный слуга смотрел в глаза умирающего Дэя-старшего вплоть до последнего вздоха оного, не позволяла полностью довериться этому безобидному, на первый взгляд, старику. Впрочем, разве он не перестал доверять людям ещё в детстве? Кристофер. Его имя переводилось как «несущий Христа». В какой момент он предпочёл сбросить эту свою ношу и идти налегке, он понятия не имел. Но знал точно — дворецкий не мог не заметить этой перемены в молодом мистере. Оставалось лишь ждать, хватит ли тому смелости высказать свои подозрения ему в лицо.

Глава 14.Живописец

Он был разочарован. Он был разочарован и в то же время зол. Так бывает, когда даже малейшая деталь, самая незначительная, на первый взгляд, зависит не от тебя. Он ненавидел чувство потери контроля и приходил в состояние ярости и в то же время кратковременного бессилия в момент, когда понимал: на что-то в этом грёбаном мире, неважно на что, он не может повлиять. Обычно это состояние длилось недолго — условные пару минут, но это была пара минут, сравнимая с той, в которую сгорают в адских котлах грешники, когда важна каждая секунда пребывания в кипящем вареве. Когда тебя едва ли не рвёт от вони собственной палёной плоти, а уши раздирает от многоголосого замогильного воя всех чертей Преисподней.

Примерно с такими ощущениями он выслушал объяснение директора детского дома о том, что его Ангела…ЕГО Ангела отдали в семью. Отдали…об этом и речи не было в прошлый его визит. Хотя какая-то доля его вины в этом есть. Ведь тогда он упорно делал вид, что его интересует совершенно не этот мальчик. Тогда он и предположить не мог, что кто-то захочет его отнять у него.

Можно подумать, Ангел был игрушкой для парочки жалких идиотов, решивших поиграть в семью. Недоразвитые твари, развлекавшиеся за счёт чувств маленьких людей, волею случая или же безалаберности и жестокости подобных им мразей лишившиеся своей семьи. О, он ни в коей мере не отрицал роль семьи. Ни за что. Он, как никто другой, понимал, что семья в нашем мире — это величайшая ценность и главная ответственность человека. К слову, он с готовностью нёс свою ответственность.

Но всё это касалось семьи кровной. Родной. Когда основным фактором являлись родственные отношения. Кровь — вот, что на самом деле связывает людей между собой. С сотворения мироздания она была важнейшим фактором для сплочённости всех живых существ. Самые свирепые из всех хищников готовы были разодрать на куски любого врага, осмелившегося напасть на их логово с детёнышами. И с такой же жестокостью они избавлялись от помётов чужих самцов, не учуяв в нём своей крови, своих генов.

Человечество на протяжении многих веков мало чем отличалось от этих зверей, и именно тогда оно было наиболее сильным. Когда не признавало право на недостатки. Сейчас оно становилось огромной, но всё же жалкой толпой двуногих созданий, никчёмных в свой слабости. Физические дефекты — слабость. Генетические недостатки — слабость. Воспитывать чужое потомство — слабость, ибо не смог создать своё. Да, он не верил в искренность и желание нести в мир такие призрачные ценности, как добро, надежду и прочий человеческий бред. Они выдуманы для идиотов. Просто так легче управлять этими идиотами. Ставить их в определённые рамки, выход за которые сделает их либо изгоями, отщепенцами, лишит возможности отстаивать желаемое силой.

Он знал, что ни один нормальный, здоровый мужчина не примет чужого ребёнка, как своего. Обратное говорило ему о неспособности этого мужчины продолжать свой род. Других причин он не видел. А нездоровые…о них ему было слишком многое известно, чтобы поверить в сказки о счастливых приёмных семьях. И это касалось не только мужчин. Он отлично знал, что из себя представляют женщины, и что значит для них свой и чужой ребёнок.

* * *

Так странно сейчас думать о том, что в какой-то момент его жизни все дни слились в один, долгий, непрекращающийся, казавшийся бесконечным. Впрочем, он был благодарен судьбе именно за то, что многие вещи из своего детства не помнил. Из той части, что была «до» этой истории. А точнее, вспоминал их как кадры художественного немого кинематографа, где акцент делался на действиях, а не на словах актёров. Сотни дней, тянувшихся один за другим, в каждый из которых он открывал глаза, вместе с другими детьми шёл на улицу, где они умывались в продуваемой небольшой коробке из старых деревянных досок, в которой был установлен рукомойник. Она была настолько узкой, что в ней помещался один человек, который должен был исхитриться одновременно наливать ледяную (он иногда удивлялся тому, что в любое время года вода там была ледяной) воду из старой ржавой кружки с искривлённой короткой ручкой и умываться. Ему всегда было неудобно её держать, то пальцы, удержавшие металл, коченели, то иногда он проливал воду на себя. Малыши ухитрялись заходить туда вдвоем и помогать друг другу мыться. Он до сих пор помнил, как через неделю после прибытия в приют предложил одной девочке вместе зайти в «ванную», а как только намылил крошечным твёрдым огрызком лицо и руки, то едва не задохнулся от неожиданности и дикого холода, когда та вылила ему на голову воду. Кажется, он запомнил навсегда её громкий, прерывающийся смех и ощущение студёной жидкости, стекающий за шиворот. Девчонка тогда выскочила из деревянной кабинки, а когда оттуда вышел он, то остановился как вкопанный, услышав громкий хохот нескольких десятков детей, указывавших на него пальцем.

Потом он узнает, что многих «новеньких» в приюте проверяли разными способами. Итогом проверки должно было стать решение — дружить с ним или сломать, увидев, как первое же неприятие дало хотя бы небольшую трещину. Он тогда не сломался, нет. Но и друзей не завёл. И он даже не задумывался почему. Может, потому что они посчитали его недостойным. А может, это именно ему не нужны были друзья в этом мрачном месте. Ведь он тогда не собирался задерживаться там надолго.

Он не жаловался воспитателям, даже когда его избивали ногами ребята постарше, потому что он посмел ослушаться их и, вместо того, чтобы уступить свою тарелку с похлёбкой, в которой в кои-то веки плавал небольшой заплывший жиром кусок мяса, он быстро её опустошил. Так и жевал, усердно работая челюстями и всхлипывая, корчась на полу от боли и стараясь прикрыть голову руками.

Да, он мало помнил о своём нахождении в детском доме до усыновления. Какие-то отдельные вспышки, словно кадры плохого дешевого кино, которые происходили не с ним. Точно не с ним, потому что сейчас он не ощущал ровным счётом ничего при их просмотре.

* * *

Обычно требуется определённое время, чтобы и воспитатели приюта, и сами дети обречённо поняли — это место стало твоим домом навсегда. В детдоме день рождения далеко не праздник. В детдоме очередной день рождения — предвестник беды, безжалостный палач, который, подобно кукушке, злорадно отмечает, сколько ещё осталось трепыхаться робкой, почти призрачной вере в удачу. И чем больше тебе лет, тем всё более тонкой, прозрачной, неуловимой становится эта продажная дрянь — надежда на счастье. А таковым в этом месте считалось только усыновление. Что, конечно, логично. Человеку, лишённому ног, никогда не объяснить, что счастье в чём-то другом, а не в ногах. Слепой не поверит никому, что можно быть абсолютно счастливым без возможности видеть этот мир, как бы ни старался он заполнить своё тёмное беспросветное настоящее эмоциями, людьми, действиями. Человек ищет счастье в том, чем не обладает. Особенно горькими становятся воспоминания о том, что он потерял и навряд ли обретёт заново.

Эти дети были лишены самого главного, что должен иметь каждый ребёнок. Здоровый ли, больной ли, смышлёный ли, глупый, красивый или же с явными физическими недостатками. Эти дети чётко понимали — счастье в семье. Не в количестве игрушек, не во внешности, не в положении в их жестоком, бескомпромиссном обществе. В семье, в защите и в любви. Сейчас ему становилось смешно от одной мысли, как же они все, и он в том числе, ошибались, не разделяя эти понятия. По умолчанию считая, что семья это и есть любовь и безопасность. О, так бывает редко. Гораздо реже, чем думал каждый из них и думает каждый из вас.

А ведь у него почти была семья. Почти. Та, которую он, видимо, по мнению кого-то всесильного, не заслуживал. Люди, забравшие его из Ада. Правда, ненадолго. Очень скоро после этого от болезни сначала слегла мать…он как раз только привык называть её так.

А после и отец. Он помнил, как стоял на коленях у постели отца и, глядя наполненными ужасом и неверием глазами, смотрел, как тяжело, как прерывисто поднимается и опускается когда-то широкая сильная грудь. Он смотрел и спрашивал того мужчину на кресте, прибитом над изголовьем кровати отца, что происходит. Его губы едва заметно шевелились, но он знал, что тот мужчина слышит его беззвучный крик. Крик, в котором он требовал ответа и обвинял одновременно. Крик, в котором спрашивал, чем мог провиниться ребёнок, какой он грех мог совершить, что мужчина решил забрать у него обоих родителей. Если это за ту девчонку, которую он толкнул в грязь при игре в догонялки, так он попросит прощения у неё…у каждого в их дворе за обиды, которые он нанёс. Или из-за разбитого старым потрёпанным кожаным мячом окна у вечно ворчливой старухи Стивенсон? Так он после того раза уже извинился перед ней и теперь каждый раз помогал женщине таскать тяжёлую сумку с продуктами на третий этаж в её крошечную квартирку, больше похожую на библиотеку. Она позволяла ему задерживаться, чтобы почитать при тусклом свете лампады истории о приключениях. Он как раз только-только познакомился с Гулливером, когда заболела мама, и ему пришлось ухаживать за ней, подобно хорошей сиделке, потому что её муж работал, чтобы покупать необходимые лекарства.

Всё же это страшно и несправедливо — вспоминать каждый свой проступок, пытаясь понять, какой из них стал причиной беды в твоем доме. Страшно просить прощения за него, а в ответ получать глухое безразличное молчание. Ещё страшнее — в одночасье понять, что тот мужчина на стене тебя не слышит. Потому что он всего-навсего деревянная крашеная фигурка без души, без разума, без сострадания.

Мальчик выкинул её в день похорон приёмного отца. Кинул прямо на крышку гроба, опущенного в землю. Тогда среди толпы знакомых, но таких чужих лиц он уловил ропот несогласия и осуждения. Кто-то даже захотел спрыгнуть вниз и достать деревяшку, а он еле сдерживал ухмылку, казалось, намертво приклеившуюся к губам. Странные люди. Странные и непонятные. Они принимают как должное смерть молодого, крепкого мужчины, сгоревшего от болезни буквально за месяц, но они ужасаются тому, что он выкинул ненужную игрушку в грязь.

Да, он знал, как они называли эту игрушку. Он знал его историю и когда-то усердно ходил с новоиспечёнными родителями в цирк, в котором смешно и нелепо разряженный человек с театральным благоговением и усердием рассказывал им её. Когда-то он даже верил этим историям. Когда-то он верил во многое.

Приёмная бабка отказалась привести его в свой дом. Правда, разве она виновата была в том, что не хотела чужого ребёнка? Брызжа слюной и качая головой с толстыми, дряблыми щеками, она кричала, что не собирается принимать ублюдка от неизвестной шлюхи. И что она всегда знала, что чужой выродок заведёт в могилу её идиота-сына, и это только его проблема и его вина в том, что он снова остался один, а у неё и так полно своих, настоящих забот и настоящих внуков.

Именно поэтому он принял новость о возвращении в приют довольно спокойно. Правда, всё же не смог не разрыдаться, когда увидел ту самую соседку-старушку, пешком прошедшею полгорода, чтобы попрощаться с ним. В руках она держала небольшую сумку с куском его любимого пирога с курицей и завернутой в старую газету книгой Джонатана Свифта. Она тогда сказала, чтобы он не переставал верить и что не всегда семья — та, в которой ты родился. Иногда семьёй могут стать абсолютно чужие поначалу люди. Надо только дать им шанс. Им и себе. Ещё один. Ведь плохое не может повторяться снова и снова, так?

Тогда он ей поверил. Тогда он хотел поверить во что угодно, просто потому что было страшно. Было очень страшно оказаться в незнакомом месте без надежды. Потом он решил, что старая женщина жестоко обманула его, и возненавидел её больше, чем кого-либо ещё. Теперь же он знал — она всего лишь хотела поддержать его, не позволить сломаться раньше времени, возможно, втайне уповая на то, что ему повезёт.

Ему не повезло.

* * *

Они ненавидели его. Они ненавидели и жутко завидовали ему. Он видел это в их глазах. Неприятие, непонимание, желание причинить боль любым способом. Не позволить покинуть стены приюта, в котором они останутся, а он не вернётся никогда. Дети. Нет более жестоких в своей озлобленности созданий, чем дети.

А он чувствовал себя тогда победителем, глядя на их вытянувшиеся лица, на сжатые кулаки и едва сдерживаемые слёзы, когда он прошествовал мимо них к своей новой семье. Правда, все мысли об этом растворились, как только он вошёл в старенький кабинет директора, где сидел мужчина в светлом костюме…он как сейчас помнил светлый, почти белый, костюм в тонкую голубую полоску и белую же шляпу с высоким цилиндром, которую тот держал в руках. А ещё там была женщина с тёмными волосами с проседью, собранными в высокую прическу. Она вскочила со своего места, как только он сделал шаг в помещение. Вскочила и остановилась, глядя на него расширившимися глазами. Тут же приложила ладонь к открытому рту и быстро посмотрела на мужчину рядом. А потом на него. И в её глазах…смешно…сейчас ему было смешно думать об этом, но тогда боль в её глазах почему-то заставила его поверить в то, что он нашёл свою семью.

Вера — страшная вещь. Она дарит крылья и она же беспощадно ломает их, чтобы с садистским наслаждением смотреть, как тот, кто ещё недавно взлетал к самому небу, с трудом ползёт в вонючей грязи, не смея даже поднять голову кверху.

* * *

Ей нравилось смотреть, как он рисует. Она никогда не говорила это ему лично, но он знал и без слов. Ловил в узкой полоске зеркала, висевшего на стене и видневшегося за темно-синей в мелкий жёлтый цветочек тканью, её внимательный поначалу взгляд, который через несколько минут его работы над очередной картиной словно заволакивало воспоминаниями. Он не сразу понял это. Со временем. Когда смотрел на неё за столом, пока она заботливо намазывала масло на белый хрустящий батон мистеру Аткинсону…Барри, как он просил называть его. Он только через годы понял, в чём была принципиальная разница между супругами. Барри всегда просил. Иногда уговаривал, отводя взгляд и лихорадочно растирая свои длинные ухоженные пальцы с аккуратно стрижеными ногтями. Вообще мальчику нравилось смотреть на Барри. Он даже вдруг поймал себя на мысли о том, что хотел бы быть похожим на него — таким же сильным, высоким, красивым по-настоящему, по-мужски, без этих вычурных цветных или до остервенения ярких белых лакированных туфель, которые обувал их сосед, выходя из дома, и над которыми Барри украдкой потешался, подталкивая локтем приёмного сына, стоявшего рядом и еле сдерживавшего смех при взгляде на неуклюжего разряженного франта, громко насвистывавшего очередную услышанную на радио композицию.

Потом Барри предлагал ему скоротать время до завтрака и сыграть партию в шахматы, где обязательно проигрывал парню, намеренно громко сокрушаясь поражению и хлопая раскрытой ладонью по колену. Да, Барри Аткинсон был просто отличным человеком, таким, на которого хотел бы равняться любой мальчишка его лет. Если бы не одна его слабость. Сейчас-то он был уверен: Барри будто заранее извинялся перед ним за то, что буквально через час уедет из дома и оставит его одного. Хотя нет. К сожалению, не одного. А с ней. С той, которая и была слабостью Барри. С Гленн.

А ведь мальчик поначалу боялся именно мужчины. Покидая детский дом и обводя триумфальным взглядом всех своих прежних обидчиков, он вложил свою руку в ладонь женщины, почему-то решив, что ей больше это нужно. А когда она судорожно выдохнула, крепко сжав его пальцы, и тут же отвернулась, чтобы спрятать блеснувшие слёзы, он вдруг ощутил, как забилась в груди та самая надежда. Счастливой, сильной птицей взмыла вверх, щекоча крыльями, заставляя улыбаться подобно сумасшедшему.

Первые недели, чаще — месяцы, тяжело даются обеим сторонам. Поэтому он позволял Гленн ту отчуждённость, которую ловил в уголках её карих глаз. Он потом поймет, что они меняли свой цвет со светлых, похожих на цвет осенней листвы, до тёмных, почти чёрных. Именно такого взгляда он боялся больше всего.

Да, она была странной, не такой приветливой, как Барри. Вообще мальчика мучило ощущение некоего диссонанса. В самом начале своего знакомства с этой парой он решил, что усыновление нужно было именно Гленн, что Барри лишь уступил желанию супруги. Затем у него появилось стойкое чувство, что ему не рады в этом доме. Не рада как раз хозяйка, которая, в отличие от своего мужа, почти никогда не разговаривала с ним, или же разговаривала короткими, больше похожими на приказы фразами.

Это произошло через несколько месяцев после того, как он перешагнул стены дома Аткинсонов. Он помнил, как проснулся от равномерного стука дождя в оконное стекло и тихого женского голоса, напевавшего какую-то жуткую песню. Он не разбирал слов, но мелодия была наполненной такой грустью, что ему казалось, он чувствует боль этой женщины в своей груди. Там, где только недавно взлетала птицей надежда. Она словно забилась в силках, тревожно маша крыльями и растерянно вертя головой во все стороны, пытаясь понять, откуда исходит этот давящий монотонный шум, плавно вливающийся под кожу, растекающийся по всему телу и вызывающий жжение под закрытыми веками.

Мальчик открыл глаза и закричал, увидев над собой бледное лицо Гленн с застывшим взглядом тёмных глаз. Казалось, они вонзились прямо в душу, неподвижные, со зловещими отблесками тусклого свечного пламени в неестественно расширенных зрачках. Она слушала несколько секунд его крик, а после закрыла его рот холодной ладонью, продолжая шевелить сухими потрескавшимися губами, продолжая напевать эту страшную мелодию.

А после наклонилась ещё ниже, сосредоточенно разглядывая лицо мальчика, затаившего от испуга дыхание, и произнесла очень тихо, но на этот раз он смог разобрать слова:

— Мой красивый…мой любимый Бэнни…наконец-то ты вернулся.

Он не мог пошевелиться и словно со стороны смотрел, как ласкают его скулы тонкие пальцы, обводят нос и линию губ, они трясутся, вызывая своей дрожью ещё большую панику, ему кажется, если он позволит, они опустятся вниз, к его шее и обхватят её, чтобы задушить.

Её голос…он никогда и ничего так не боялся так, как её голоса в этот момент.

— Мамочка нашла тебя, Бэнни, — пальцы трогают его волосы, и ему жутко зажмуриться и жутко смотреть в это чужое лицо. Ему кажется, как только он откроет глаза, то она превратится в монстра. Впрочем, пройдёт совсем немного времени, и мальчик поймёт, что у монстров всегда человеческие лица.

— Мой Бэнни…спи, малыш. Мамочка споёт для тебя.

Ледяные пальцы прикрывают его глаза, и снова эта пробирающая до дрожи мелодия опутывает маленькое худое тело, словно липкой паутиной. Тихий голос…он раздаётся предсмертным набатом в ушах, и мальчика накрывает. Накрывает диким ужасом от ожидания того, что эти тонкие, похожие на паучьи лапы пальцы вонзятся прямо в веки, в глазные яблоки. Он резко отбросил от себя её ладонь и вскочил на постели. Всего мгновение на то, чтобы успеть увидеть, как сменилось злостью умиротворённое выражение лица, как нахмурились брови и недобро сузился взгляд. Всего мгновение, чтобы после убежать с громким криком под недоумённое шипение. Гораздо позже он решит, что придумал себе его. Спрятавшись за стеной самого крайнего дома в конце улицы, прямо под небольшим козырьком, защищавшим его от ливня. Он просидит там, сгорбившись и обхватив руками колени до самого утра, до тех пор, пока не услышит голос Барри, громко звавший его. Он запомнит, с каким облегчением выдохнул мужчина, заметив издалека его мокрую прилипшую к телу белую ночную рубашку. Запомнит, как тот притянул его к себе нерешительно, а после всё же крепко обнял и начал стаскивать сорочку, торопливо скинув её прямо в лужу, чтобы надеть на него свое пальто, которое сам же и запахнул, опустившись перед парнем на колени и долго вглядываясь в его лицо, в покрасневшие от слёз и бессонницы глаза. Да, он не мог уснуть от холода, от шума барабанившего над головой дождя и от страха…страха, что она идёт за ним.

А затем Барри рассказал ему про Бэнни. Про их сына, который умер от бронхита два года назад. А вместе с ним умерла и его любимая жена. Точнее, та её часть, которую он любил с самой школьной скамьи и до сих пор. Со смертью единственного ребёнка Гленн превратилась в жалкое подобие самой себя, в серую тень той яркой веселой девушки, которую Барри вёл под венец. Он рассказал о том, каким тяжёлым испытанием оказалась для них обоих потеря Бэнни, которого они ждали долгие четыре года после свадьбы и которого потеряли так быстро, не успев насладиться счастьем быть родителями. О том, как собственноручно вытаскивал два раза из петли Гленн и вызывал врача, обнаружив её с перерезанными венами в ванной, залитой её же кровью.

— Я столько раз её едва не потерял…я столько раз бежал с работы домой на час раньше, только потому что боялся не успеть…с момента ухода Бэнни я стал панически бояться опоздать. И когда мы случайно увидели тебя…когда мы поняли, насколько ты похож на нашего Бэнни…когда я впервые за эти два года увидел, что моя девочка, моя Гленн снова улыбается, что в её глазах появилось что-то ещё, кроме навечно застывшего обвинения и опустошения…Пойми, меня, малыш…пойми и прости. Потому что я не могу позволить тебе уйти. Никогда. Я не могу позволить себе потерять её окончательно.

Он не знает, почему смирился и пошёл вслед за Барри, опустив вниз голову и глядя на землю, на то, как захватывала большая нога мужчины комья грязи, прилипавшие к подошве его резиновых сапог. Он ступал след в след за ним и думал о том, что и сам стал такой же грязью, которую, как только придут домой смахнут с обуви кусочком серой ткани. Сотрёт сам Аткинсон, чтобы не причинить жене ещё большей боли? Неудобства? Он не знал, кем, точнее, чем он стал для этой семьи. Ему просто было некуда идти. И по большому счёту здесь неплохо кормили, и у него была своя собственная комната, а значит, было ничем не хуже приюта.

Если бы он знал, что ошибался. Что в этом доме у него не было ничего. Всё в нём продолжало призраку умершего от болезни мальчика. Его комната, его игрушки, его учебники и одежда. Он психовал, он ругался и прикусывал язык, чтобы не нахамить Гленн, которая натягивала на него ставшие маленькими штаны или клетчатую рубашку с короткими рукавами. Она разочарованно одёргивала их и, бросая недовольный взгляд на мальчика, бормотала, что он слишком быстро растёт, и они не успевают покупать ему новые вещи, а он стискивал руки в кулаки, чтобы не напомнить ей, что они и не покупали ему новых вещей. Что он донашивал их за разложившимся трупом другого ребёнка.

Он ненавидел ходить в школу. Он ненавидел Гленн за то, что та настояла и после продолжительного разговора с директором устроила его в тот же класс, в который ходил их Бэнни.

Дьявол! Как же он ненавидел этого дохлого выродка с лицом, настолько похожим на его собственное. Ненавидел зеркала в доме, которые напоминали ему об этом. Зеркала, в которых отражалась его схожесть с увешанными по всему дому фотографиями Бэнни Аткинсона. Особенно когда его приёмная мать стала настаивать на том, чтобы он носил точно такую же прическу, что была у Бэнни. Однажды он сорвался и выкинул все фотографии ублюдка. Просто собрал их в одну кучу и сжёг во дворе дома, не сумев сдержать хохота, когда обезумевшая Гленн кинулась прямо к костру и принялась доставать обугленные рамки голыми руками.

Тогда впервые Барри избил его. Избил так, что мальчику пришлось несколько дней пропустить школу…и он на самом деле не мог определить, что же для него было предпочтительнее — лежать в постели в душной комнате и не чувствовать собственного тела от всепоглощающей боли или же терпеть издевательства одноклассников мёртвого сына Аткинсонов, высмеивавших мальчика за внешних вид. Барри потом просил прощения и сам же приносил лекарства для него…но ни разу не дал усомниться в том, что снова поступит точно так же, стоит мальчику ещё раз огорчить Гленн.

Но зато каким удовольствием было слушать целый день вой его новоиспечённой матери, голосившей над остатками сгоревших фотографий своего ублюдка. О, ради этого он готов был терпеть любую боль. Правда, полоумной твари удалось спасти одну, ту, которую она достала первой из огня. На ней её драгоценный сынок широко улыбался, держа за руку счастливую мать с распущенными волосами и такой непривычной мальчику искренней улыбкой. Солнце играло в её волосах и в уголках казавшихся невероятно молодыми глаз.

Она повесила эту фотографию прямо над кроватью Бэнни…ах, да, ведь его теперь в этом доме называли именно так и никак иначе- Бэнни Аткинсон. Повесила, приговаривая, как рада тому, что они наконец стали такой же крепкой и любящей семьёй, как на этом фото. Улыбка…она заставляла его улыбаться себе и своему мужу, учителям и мерзким одноклассникам, соседям и своим немногочисленным подружкам, раз в неделю приходившим навестить её и посмотреть картины Бэнни. Да, они также называли его этим именем, отводя глаза в сторону и выдавливая из себя вежливые улыбки. Со временем их визиты становились всё более редкими, а после и совсем прекратились.

А мальчик перестал задавать себе вопрос, почему в одном и том же мире спокойствие и душевное равновесие больного взрослого человека важнее желаний и здоровья ребёнка. Он просто привык к этой мысли. А со временем понял, что в какой-то мере она справедлива для мира, в котором сила превыше всего.

Глава 15. Ева

— По истечении определённого времени, около месяца-двух, тяжело обнаружить следы последнего изнасилования. Конечно, мы не говорим о постсмертном.

Флинт протянул Люку сигарету, а когда тот отрицательно покачал головой, безразлично пожал плечами и встал возле окна, прикуривая и глядя куда-то в пустоту между собой. А я задумалась о том, видит ли уважаемый в городе судмедэксперт страшные кошмары с лицами трупов, которых привозят к нему едва ли не каждый день. С мёртвыми лицами, лишёнными каких-либо эмоций, со стёртыми без остатка отпечатками жизни. Что появляется перед его глазами в момент, когда этот умудрённый опытом мужчина с короткой бородкой, в которой проглядывает благородная седина, и круглыми очками позволяет себе зажмуриться?

Возможно ли очерстветь настолько, чтобы относиться безразлично к смерти малыша, которому полагается бегать, прыгать и громко заливисто смеяться, а не лежать неподвижно со стеклянным взглядом на холодном сером металлическом столе? И почему мне хочется думать, что его безразличие — признак опытности, а не бездушности? Возможно, потому что я сама с некоторых пор начала смотреть на маленькие худые тела так же отстранённо, стараясь мыслить трезво и холодно…и пугаясь того, что у меня всё чаще это получается. Нет, никуда не уходит ярость и ненависть к мрази, безжалостно, с садистской жестокостью столкнувшей в могильную пропасть столько детей. Наоборот, с каждым новым эпизодом эти чувства всё сильнее, всё ярче и озлобленней. Но пока ещё сохранилась способность замечать перемены в собственном восприятии, и сейчас она больше не пугает, вызывая мысль, что равнодушие и холодный ум с нашей стороны, возможно, лучшее, что мы можем предложить этим детям.

— Но? — выждав ровно столько, чтобы Флинт успел чиркнуть длинной спичкой с тёмной маленькой головкой, ярко вспыхнувшей и на мгновение осветившей измождённое лицо эксперта. А может, я ошибалась? Может, всё же не так уж легко даётся Гарри это дело? Хотя, кто знает, вдруг некая истощённость связана с тем, что у него неприятности в семье. Кажется, Люк говорил что-то о тяжёлой болезни его жены. По словам моего помощника, детей у судмедэксперта не было. Сам Гарри ещё с молодости пресекал любые вопросы на эту тему, но поговаривали, что его жена, которая была старше его на десять лет и приходилась ему когда-то учительницей, не могла иметь детей по состоянию здоровья, а Флинт слишком любил её, чтобы оставить из-за этого недуга.

— А должно быть «но»?

Флинт с видимым наслаждением затягивается, устремляя напряжённый взгляд куда-то поверх моей головы. Немного сбоку от него нетерпеливо прищёлкнул языком Люк, теперь почти безостановочно двигавшийся по комнате. Его голова была опущена к полу, словно он что-то высматривал внизу, нарезая круги с упёртыми вбок руками.

— Брось, Флинт. Всегда бывает «но», которое по закону жанра должно омрачить или же, что, к сожалению, в нашей с тобой работе бывает реже, обрадовать. У меня нет времени на игры, Гарри. — бросила взгляд на большие белые прямоугольные часы, висевшие на противоположной стене. Тонкие линии стрелок чернели, показывая без пяти шесть.

Услышала, как громко ухмыльнулся Люк, подтягивая к себе стул с высокой деревянной спинкой. Не поднимает его, и ножки стула неприятно царапают по полу. Мужчина тяжело плюхнулся на него, закинув затем ногу на ногу и сложив руки на груди.

— А я не играюсь, мисс Арнольд. И не предлагаю вам никаких шарад. Всё просто и одновременно очень сложно. Впрочем, вам ли не знать? — язвительно, прищурившись и смотря прямо на меня, — В нашей жизни ведь на самом деле нет ничего абсолютно правильного или совершенно неправильного. Да и в белом цвете какой-нибудь недалекий, а возможно, и наоборот, сверходарённый художник вполне может увидеть похожие на отвратительные комья грязи неприглядные чёрные пятна. Другой же, в свою очередь, восхитится ими.

Подошла к нему, вглядываясь в его спокойное лицо, в умные светлые глаза с сеточкой тонких морщин в уголках. Короткий смешок Люка, приглушенный кулаком, заставил улыбнуться.

— Бред собачий.

— Уверены, мистер Флинт? А как же наш любимый Живописец? Какие белые пятна можно рассмотреть в нём, в этом огромном чёрном комке из грязи и дерьма?

Когда он на мгновение прикрыл глаза, а после снова посмотрел на меня, показалось, что морщинок стало ещё больше, в то время как взгляд словно потемнел. Флинт расстегнул едва заметно дрожащими пальцами верхнюю пуговицу воротника своей белой рубашки.

— Уверен, моя девочка. Ещё как уверен. Мы ведь не знаем ничего о его мотивах.

— Разве имеют значение мотивы с моральной точки зрения, если эта тварь убивает детей?

— Он может считать, что избавляет их от чего-то более страшного.

— Именно поэтому насилует их после смерти?

— Как вариант — чтобы не причинить им боли при жизни. Или наказывая их родителей за проступки, или наказывая самих детей за какие-то грехи. Мы не можем знать наверняка, что творится в его голове, с какой целью он делает это.

Невольно отшатнулась от него, пытаясь понять, сарказм ли это…но Флинт был до отвращения собран и спокоен, уверен в своих словах.

— Не бывает абсолютно плохих людей, моя дорогая. Как и абсолютно хороших. Человека нужно судить не по делам, а по мотивам его дел. Ты ещё слишком молода, чтобы согласиться со мной, но когда-нибудь, к сожалению, ты придёшь к той же мысли.

— Я никогда не приду к мысли о том, что можно оправдать убийство невиновного человека. Тем более — убийство и надругательство над ребёнком.

— Со временем мы начинаем оправдывать куда более худшие вещи.

Он словно не мне сказал, а себе. Тихо, так тихо, что я вынуждена была приблизиться на шаг, чтобы расслышать. Смотря, как он вдруг замолчал, обратив своё внимание куда-то в пол, к концу рабочего дня уже выглядевший грязным. Лакированный носок черной туфли судмедэксперта прошёлся по неглубокой рытвине, оставшейся после того, как тяжёлый письменный стол был перенесён поближе к окну.

Неожиданно Гарри резко голову вверх вскинул и как ни в чём ни бывало своим естественным скучающим тоном проинформировал:

— Не было обнаружено явных следов прижизненного насилия ни на одном из трупов. Естественно, мы не говорим о следах веревок вокруг запястий и на ногах жертв, а также о ране, нанесенной ножом.

— Перерезавшей им горло, ты хочешь сказать.

— Именно, — он кивнул, соглашаясь со мной, — кстати, я, конечно, в своем заключении этого не написал, но тебе скажу: на мой взгляд, наш парень относился довольно бережно к своим жертвам.

— Бережно? Флинт…как давно ты не брал отпуск?

— Гораздо дольше, чем ты здесь работаешь, милая. Прислушайся ко мне, девочка. Можешь, конечно, не брать мои слова в расчёт, но всё именно так, как я говорю: этот больной психопат, как ты его называешь, довольно аккуратен с мальчиками.

— Ну, конечно, именно поэтому использует нож, а не верёвку, и именно поэтому вырезает на лицах детей слёзы.

— Тебе предстоит узнать, что означает этот ритуал. Но я не нашёл ни одного следа от пощёчины…если мы представим, что это взрослый мужчина, ударивший ребенка, схвативший его сильно, то на нежной коже должны остаться гематомы. Но их нет. Более того…дьявол…у меня ощущение, что ему не приходилось применять силу, чтобы усадить их на стул и связать. Словно они сами добровольно позволяли ему сделать это.

По позвоночнику вверх, к самому затылку — мурашки страха. Сглотнула, чувствуя, как онемел язык, и автоматически, сама не знаю зачем, повернулась к Люку, чтобы встретиться с его задумчивым взглядом. И мы оба знали сейчас мысли друг друга. Знали, как минимум, одного человека, которому каждый из этих бывших беспризорников доверял как самому себе.

— А родители?

Голос Люка прозвучал приглушенно. Перед глазами почему-то возникла фотография его сыновей. Два темноволосых мальчика, старший из которых гордо подбоченился, выпятив грудь колесом и надев на голову явно большую для него, видимо, отцовскую шляпу. Пальцы правой руки он засунул за подтяжку, а второй сцепил с ладонью младшего брата, широко улыбавшегося в камеру. Чёрно-белое фото, которое казалось более красочным и наполненным смыслом, чем сотни самых ярких нарисованных картин. Люк держал его на своём столе, прикрыв от посетителей за ворохом бумаг. Так, будто разрывался между желанием постоянно видеть их даже на работе и нежеланием демонстрировать своё счастье всему остальному миру. Впрочем, в связи с последним делом, я его отлично понимала.

— Несколько незначительных гематом на парочке детей. На лопатках, на запястьях — словно их сильно стиснули. А так — ничего особенного. Скорее всего, последствие воспитательного процесса у приёмных родителей.

Гарри пожал плечами, отворачиваясь к своему столу и начиная копаться в бумагах, давая тем самым понять, что всю информацию, которой он обладал, судмедэксперт нам поведал, а более ему нечего сообщить.

* * *

Я откинулась на спинку стула и протерла глаза подушечками пальцами. На мгновение зажмуриться, чтобы унять головную боль, теперь она пульсировала и под веками, обжигая своими короткими, но такими горячими и непрекращающимися вспышками. Протянула руку к маленькой баночке с лекарством, лежащей в верхнем ящике моего стола, и всё же не стала открывать его. Лекарство принёс мне Люк. Сказал, что не представляет, как живой труп может расследовать дело об обычных, мёртвых трупах, и что я обязана выпить эту отраву, чтобы прийти в себя и вернуться в работу. Возможно, он был прав. Скорее всего…но стоило мне открыть крышку, как в нос ударял запах из моего детства, и перед глазами появлялись ряды бутылочек с различными пилюлями, которые так любила моя мать. Запах, вызывавший тошноту даже по истечении долгого времени. Лучше перетерпеть.

Да вот только не получалось. Боль рвалась, ожесточённо билась под кожей головы о черепную коробку, металась в висках, вызывая отчаяние. Сколько чашек кофе я выпила, я понятия не имела. Совершенно. Кажется, последние пару часов напрочь стёрлись из памяти. Всё как в каком-то тумане, который пытаюсь развеять руками и не могу.

И я знала причину возникновения этого тумана. Как знала причину появления этой неприятной пульсации в мозгу. Она лежала на моём столе. Газета, на первый взгляд ничем не примечательная. Обнаружив её в своём кабинете, даже не придала этому значения Голову только посетила мысль, кто мог проникнуть сюда так рано, ведь я уходила смой последней, а утром пришла в отделение одной из первых. Приготовила себе кофе и села на стул, думая о том, что, наверное, сама принесла её на работу, потому что газета была старая, почти недельной давности. Возможно, захваченная своими мыслями, сама не заметила, как кинула её на стол, возможно, кто-то отвлёк в этот момент. Да я уже и не помнила. Только то, что вроде бы вчера ещё на моём столе её не было. Наверняка, лежала где-то в ящике, и я второпях могла не заметить, как вынула её оттуда. Автоматически открыла первую страницу, краем сознания отметив, что да, журналисты держат свое слово…или, если быть более точными, боятся санкций за любую публикацию о нашем маньяке. И тут же застыла, почувствовав, как горло обхватила обжигающе горячая ладонь. Перед глазами буквы пляшут, расплываются и снова стекаются воедино, а огненные пальцы всё крепче сжимаются на шее, не позволяя сделать и вдоха, впиваются безжалостно, прожигая кожу, вдираясь языками пламени в гортань, огонь печёт глаза, вызывая желание зажмуриться и никогда больше не открывать их.

«Не думай, что заставила молчать обо мне. Совсем скоро ты будешь обо мне кричать. Совсем скоро!»

Вырезанные из той же газеты, листы которой зияли крошечными пустотами, буквы, аккуратные склеенные прямо над заголовком последней отпечатанной статьи о маньяке.

Живописец вышел со мной на связь.

* * *

Нам удалось добиться запрета публиковать в газетах любую информацию о Живописце. Специальные люди отслеживали, чтобы приёмные родители и другие родственники и знакомые семей пострадавших не давали интервью. Молчание Абсолютное молчание. Словно не было серии жестоких убийств. Словно не лежали сейчас маленькие дети в земле, укрытые холмиками, как безмолвный укор моей работе. Затишье, которое должно было заставить нервничать Живописца, заставить его ошибиться…точнее, пойти на новое преступление. Господи…стоило подумать об этом, как надвигалось ощущение беды. Когда смотришь издалека на небольшую покосившуюся воронку, тянущуюся от земли к самому небу или же, наоборот, опустившуюся с неба на землю, чтобы снести всё, что на ней стоит. Смерч. Я подсознательно ждала, когда он обрушится, закрутив в своём вихре весь город, ведь жертвой мог оказаться любой…и меня, потому что каждая новая смерть — это вызов непосредственно мне. И нет, бушующий смерч выглядит захватывающе и красиво только на картинах или в книгах. Писателям и художникам удаётся описать его так, что замирает душа и хочется, да, порой очень хочется окунуться в эту безбашенную, неуправляемую стихию, преклониться перед её беспощадной и неоспоримой красотой. Я видела своими глазами смерч и я видела шторм. Это не красиво. Это не захватывающе. Это жестокая стихия, с которой невозможно справиться и остаётся только молиться, чтобы она не заглотила в свою бездонную пасть и тебя. Это разрушенные города и вырванные с корнями деревья. Это оторванные конечности, летящие в воздухе и затем резко падающие вниз, разорванные, растерзанные самой природой человеческие тела. Словно дань, которую было принято платить человечеству, и которую оно задержало. И сейчас я именно с таким ощущением и ждала следующего шага мрази, возомнившей себя богом и нагло забиравшей то, что считало по праву своим.

С этим ощущением и со свёрнутым листом газеты в кармане пальто. Поиски того, кто мог пронести газету в мой кабинет, окончились ничем. Ключ от него был только у меня, а дубликат — у дежурного, у которого он, как выяснилось, не пропадал. И непрошенным воспоминанием другая записка на моём столе. От другого мужчины…да, пока что я успешно подавляла внутренний голос, омерзительно тихо шептавший, что, возможно, и не от другого.

* * *

Я отправилась в катакомбы в тот же день, как получила весточку от убийцы. Отправилась, несмотря на то, что сама себя удерживала все эти дни от встречи с ним, несмотря на то, что сама же похоронила собственное принятое решение поехать в его "владения" сразу после…после того дня. Нет. Это не страх. Это нечто непонятное. Нечто странное, не позволившее встретиться с тем, чьё присутствие вводило в смятение и не позволяло размышлять рационально. С тем, чьё присутствие почему-то становилось странно необходимым. Чушь полная…но эта чушь происходила со мной, словно непонятный, немой фильм, дешевая комедия, в которой действия героев при монтаже забыли объяснить написанными фразами. И нет, я никогда не мечтала стать актрисой и играть какую бы то ни было роль по чужому сценарию. Мне были нужны ответы на вопросы, и я более чем была уверена — Дарк знает их, вот только не стремится и меня вводить в курс дела.

Пока ехала в такси, думала о том, что самое мерзкое ощущение, которое может испытывать человек — это ощущение бессилия. Тем более, когда ты понимаешь, что должен сделать на порядок больше других. Быть быстрее кого-то, быть расчётливее и прозорливее остальных. И дело далеко не в амбициях, не в карьерном росте. Нет. Это бессилие от понимания, что ты уступаешь там, где должна брать не просто первое место, а гран-при. Потому что только от тебя зависит, продолжится ли та адская мясорубка, в которую один человек…нет, психопат, и я не могла называть этого нелюдя по-другому, насильно втягивает других людей. Детей! И понимание, что ничего…ни черта ты не можешь пока сделать. Только продолжать бесконечные опросы родственников убитых, поиски возможных свидетелей, ни один из которых не горит желанием помочь следствию. Искать улики, снова и снова возвращаясь на места убийств в поисках упущенных, незамеченных деталей и уходить оттуда с полным опустошением и пониманием, что потерян ещё один важный день. И я уже устала задавать себе вопрос: это аномалия конкретно этого города, его жителей, сторонящихся представителей власти, или это просто их абсолютное неверие в следствие? В то, что нам удастся поймать ублюдка?

Рука невольно нырнула в карман пальто и коснулась бумаги…странно, она казалась такой холодной на ощупь. Словно в моей ладони лежал кусок льда. Он холодил пальцы, заставляя их неметь, замораживая нервные окончания. На мгновение померещилось, что я каждую букву подушечками пальцев ощущаю, несмотря на то, что листок был сложен пополам надписью внутрь. Сколько времени я смотрела на него, не отрываясь, заворожённая коротким текстом, между слов которого было огромное послание, и в то же время оглушённая наглостью этого негодяя, решившего немного выйти из тени. Всё же прав был Дарк, как оказалось. Пусть и спровоцированное властями забвение заставило занервничать убийцу.

Медленно выдохнула, стиснув листочек в ладони. При мысли о Натане по позвоночнику словно тепло разливаться начинает, и я намеренно перевожу взгляд на окно, на чёрную землю, кое-где покрытую тающим снегом. Мне нужно отвлечься, нужно воспринимать его, в первую очередь, как источник информации, как чужого, почти незнакомого мне мужчину, как подозреваемого, в конце концов…какой бы протест ни поднимался внутри от этого предположения. Мне нужно…нужно, чёрт его побери, научиться думать о нём хладнокровно и отстранённо, а не сходить с ума от реакции собственного тела на него, не стискивать дрожащие только от воспоминаний о его прикосновениях пальцы до боли, так, чтобы эта боль вытесняла из себя всё мысли о нём.

Снег не успевает опуститься на тёмное полотно, как тут же исчезает мелкими прозрачными каплями. Вспомнилось, как однажды отец рассмеялся на моё недовольное замечание, что лучше бы не было ни весны, ни осени. Чтобы половину года стояла зима, а вторую — лето. Зато никакой грязи, никаких луж и непонятной погоды с нещадными ударами ветра, бросающими в лицо противные капли холодного дождя. Как в старом фильме увидела, как я сердито сдёрнула с шеи ярко-розовый вязаный шарфик с красивыми белыми бантиками по краям и бросила его прямо в грязь, в которую и втоптала с огромным удовольствием. Я ненавидела шарфы, а этот ещё и был выбран моей матерью. Тогда отец опустился передо мной на корточки и, усмехнувшись, сказал, что в жизни не бывает только хорошо. Что в жизни за каждое «хорошо» нужно расплачиваться. Временем, опытом, чувствами, деньгами, отношениями, дружбой или враждой. Каждое «хорошо» — это всего лишь результат работы самого человека.

— Ты любишь летнее солнце, Конфетка, но, чтобы оно светило тебе долгие-долгие дни, тебе нужно перетерпеть ровно столько же отвратительных дней с лужами, с ветрами и противным дождём.

— Но ведь можно не терпеть. Помнишь, ты рассказывал, как был в одной стране, в которой месяцами не бывает дождей, в которой никогда не идёт снег и никогда не холодно? Ты ещё доооолго-долго ехал туда на поезде. Не обязательно терпеть, можно самому поехать в такую страну и…

— И увидеть, как её жители устраивают праздничные гуляния по случаю самого маленького, самого хилого дождика. Увидеть, как они готовы приносить в жертвы домашних животных…и даже собственных детей, только чтобы с неба полилась эта ненавистная тебе вода, чтобы засохшая, потрескавшаяся от вечного солнца земля начала приносить хотя бы какие-то плоды, иначе все они умрут голодной смертью.

— Своих детей?

Кажется, тогда я ахнула, приложив ладошки ко рту и не веря, что папа мог произнести такое, а он спокойно кивнул и подался вперёд, чтобы коснуться своими тёплыми мягкими губами моих ладоней.

— Да, Конфетка. Ведь иначе они погибнут все. Каждый житель этой страны. Каждое животное. Каждое растение. Понимаешь, милая? Им приходится идти на уступки и даже лишать себя добровольно самого ценного ради чего-то большего. А ты не хочешь потерпеть оставшиеся пару недель до наступления лета.

Отец щёлкнул меня по лбу и, подмигнув, пружинисто встал на ноги.

— А теперь подними свой шарфик, Ева, и пойдём к Лили в гости. Наверняка, она уже дождалась тебя.

— Но ведь он испачкался, — я разочарованно посмотрела вниз, с отвращением глядя на втоптанный в грязную жижу шарф и отказываясь представить, как возьму его в руки.

— Это твоя своеобразная жертва и наказание, малышка. Мы можем стоять здесь ещё очень долго и так и не пойдем к твоей подружке, но и домой не пойдем до тех пор, пока ты не поднимешь подарок своей матери с земли.»

Возможно, я была слишком мала, чтобы понять весь масштаб того урока, который пытался преподать мне отец. Помню, как всю дорогу до дома подруги я шла с гневными мыслями в адрес жестоких родителей, готовых во имя чего бы то ни было убить собственных детей или даже милых животных. Тогда эта информация произвела гораздо большее впечатление, чем то, что на самом деле хотел сказать мне отец.

А ещё я на всю жизнь запомнила мерзкое ощущение грязных рук, которыми стискивала ненавистный шарф по пути к Лили. Потом у себя дома я его выкину в мусорку, а папа никогда не спросит у меня, где он. Благо, подобных шарфиков у меня была целая куча. А ещё я запомнила брезгливый взгляд своей подружки и их служанки, с презрением, но аккуратно забравшей у меня аксессуар, чтобы почистить. А вместе с этим пришло понимание, что отец прав. Иногда нам нужно жертвовать чем-то незначительным или действительно важным для получения конкретного результата. И вся наша жизнь и состоит из череды выборов. Только кто-то выбирает ради достижения результата, а кто-то приходит к выбору ради самого выбора.

И сейчас я думала о том, что сделала свой выбор. Какой бы соблазнительной, какой бы невероятно манящей ни казалась та жертва, которую я должна была принести ради своей цели. Но иногда нам приходится уступать в мелочах, чтобы добиться чего-то более значимого и действительно важного. Оставалось окончательно убедить себя, что черноглазый мерзавец с чувственными губами и соблазнительным голосом, при мысли о котором в низу живота взметалось пламя, всего лишь незначительная жертва. Не более того.

Глава 16. Ева. Натан

— Приехали. Дальше я не поеду, — голос таксиста привлек внимание. Молча кивнула, протягивая ему деньги и собираясь открыть дверь, — Мисс, вы бы были поосторожнее тут, — он оценивающе и как-то осуждающе окинул меня взглядом. Внимательные глаза задержались на выглядывавшем под расстёгнутом пальто кружевном белом воротнике с чёрными вставками по краям, — я бы вообще посоветовал вам не соваться в этот вертеп без поддержки полицейских. — он осуждающе покачал головой, — Сами лезут куда не следует, а потом…тут люди пропадают просто так, мисс, и потом ищи-свищи таких красоток.

Усмехнулась его словам, чисто инстинктивно сунув правую руку в карман, который слегка оттягивал «Кольт». Отец бы ужаснулся, услышав, что я ласково называю оружие своим любимым мальчиком, как кстати и Росс. В принципе, последний бы просто в ступор от шока впал, узнав, чем я сейчас занимаюсь и какое именно дело веду. Но да, мой малыш не раз спасал мне жизнь. Правда, всё же я не собиралась применять его здесь, в катакомбах — в месте обитания толпы брошенных детей и бездомных, хоть и взяла с собой на всякий случай. Впрочем, выезд без табельного оружия был самой настоящей глупостью, а с момента получения записки мне хотелось взять его с собой даже в ванную, как бы ни отвратительно было признаваться в этом самой себе.

Подмигнула таксисту, нервно заозиравшемуся по сторонам, и молча вышла из машины, успев отступить на пару шагов, прежде чем она сорвалась с места, на прощание громко взвизгнув. Невольно сжалась от пробирающего до костей ветра и, насколько позволяли за мгновение замёрзшие пальцы, быстро застегнула все пуговицы пальто, поправила воротник, стараясь не показать, насколько мне холодно, потому что появилось стойкое ощущение, что за мной наблюдают. Наблюдают пристально и из разных мест, поэтому нет смысла искать наблюдательный пункт и вертеться в разные стороны, это лишь наведёт их на мысли о моей неуверенности. Потому я лишь развернулась и пошла в сторону небольших холмов, местами покрытых какими-то плитами или другими строительными материалами. До приезда сюда я изучала местность по фотографиям, по газетным статьям, знала, что катакомбы эти были выкопаны едва ли не до основания самого города и теперь использовались местными бродягами и алкоголиками в качестве постоянного жилья.

Показалось, что сзади хрустнуло что-то, будто кто-то идёт вслед за мной. Не стала оборачиваться, лишь сжала сильнее в руках «кольт» и удостоверение следователя. Да, я не стала надевать форму сегодня, приехав сюда в гражданском.

Чёрт! Выругалась тихо, едва не поскользнувшись на мерзлой земле. Точно, кто-то за мной идёт. Звук шагов слышен отчётливо, преследующий даже не старается ступать беззвучно. Резко обернулась. Никого. Только какие-то мусорные баки стоят, да несколько одиноких деревьев с голыми растопыренными ветвями-лапами, зловеще покачивающимися от сильных беспощадных порывов ветра. Где-то справа и немного впереди от меня будто что-то засвистело, а может, кто-то. Усмехнулась, вскинув руку вверх, показывая, что обнаружила их, и пошла дальше. Впрочем, ведь особо никто и не скрывался. Преследователь (или преследователи) явно давали знать, что они идут за мной, но пока ещё не решились показаться. А это значит, либо они тут без особого распоряжения кого-то более влиятельного не вправе ничего решать, либо же это…дети.

Катакомбы. Всё же на фотографиях они выглядели менее зловеще что ли. В газетах это были полуразрушенные подземные строения с серыми стенами с узкими витиеватыми коридорами. Теперь же они казались чем-то одушевлённым, чем-то, раскрывшим ненасытную зубастую пасть. Своеобразный живой организм, затаившийся в ожидании очередной жертвы.

Только подошла к одному из помещений, как в проёме показалась невысокая женщина с маленькими глазами непонятного оттенка, и, судя по выбившимся прядям, спадавшим на её лицо, такого же цвета были её всклокоченные волосы, спрятанные под тёплым платком. Он закрывал всю нижнюю часть лица старухи, отчего её пристальный взгляд казался ещё более колючим и враждебным.

Прищурилась, нахмурив лоб с глубокими бороздами морщин, и слегка склонив голову вбок, будто ей тяжело было держать её прямо, проскрипела еле слышно:

— Чего надо?

— Я хочу увидеть Натана Дарка.

Старуха издала какой-то странный звук, и только по тому, как затряслись её плечи, я поняла, что она засмеялась.

— О…,- всем тело повернулась назад и уже громче крикнула, — Мэнни, ты смотри, они совсем обнаглели. Уже сюда к мистеру Дарку приходят.

Посмотрела на меня и добавила, оглядев с ног на голову:

— Нет его здесь. Иди отсюда, девка, если ты проблем не хочешь.

Медленно выдохнула, вынув руки из карманов и сжав свои ладони так, чтобы успокоиться, ощущая, как начинает накатывать раздражение.

— В таком случае мне нужно знать, где он, и я буду признательна, если вы…

Странный скрип повторился, правда, веселье по-прежнему не отражалось в её глазах. Они оставались такими же обеспокоенными и напряжёнными. Так бывает обычно, когда люди узнают, где я работаю…или когда им есть что скрывать. Затем скрип прекратился, и старуха резко шагнула вперёд, схватив пальто за манжет трясущимися пальцами, прошипела, глядя прямо в глаза.

— Уходи отсюда подобру-поздорову. Мужики придут и на тебе живого места не оставят. Таких чистеньких они любят.

В этот момент послышался звук шагов нескольких людей, мужской смех взорвался в наступавших сумерках громкоголосым шумом. Какая-то возня, сопровождавшаяся явными тычками и грязными ругательствами, затем звук падающих тел и улюлюканье.

— Дерутся, черти!

Старуха вдруг руками всплеснула, выглянув ту сторону, откуда доносился гвалт, и в этот момент конец платка, накинутый через правое плечо, упал на грудь, обнажив скрытую половину лица. Сильнее вцепилась пальцами в собственную ладонь, чтобы не ахнуть, увидев разрезанный от уха до уха рот. А женщина смерила меня взглядом и, недовольно поджав губы, втянула резко меня в помещение. Подтолкнула в спину к дальнему углу, где сидел старичок, сухонький и грязный, с длинными торчащими в разные стороны волосами и испачканным чем-то лицом. Впрочем, возможно, просто его кожа была настолько тёмной, тусклый свет свечи, стоявшей на некоем подобии сколоченного из куска дерева и четырех палок низенького стола, не позволял определить с точностью.

— Что за…

Воскликнула возмущённо, но старуха лишь цыкнула на меня и, бросив долгий взгляд на мужчину, кинулась к проёму, чтобы закрыть его грязной серой занавеской, с выцветшими силуэтами каких-то цветов на ней и огромными разноцветными пятнами.

Не знаю, что уж там безмолвно приказала ему женщина, но старик вдруг вскочил и, бесцеремонно схватив за рукав, подтолкнул меня на своё место, а сам встал передо мной, облокотившись о стол.

— Послушайте…

И снова цыканье, но на этот раз уже от двоих, и меня начинает пробирать злость. Не знаю, за кого они меня приняли, но справиться с этими ублюдками вполне по силам, когда у тебя есть оружие.

— Значит так!

Сказала громко, с удовлетворением отметив, как сразу же повернулась на эти слова женщина.

— Я не знаю, что вы там себе надумали, но у меня нет ни времени, ни желания терять его тут. Мне нужен Натан Дарк, и если вы не знаете, как мне его найти, то я пойду искать его дальше.

— Тшшшш…да замолчи ты уже, — прошипела тихо, презрительно усмехнувшись, из-за чего угол изуродованных губ приподнялся, обнажив почти беззубый рот, — всем вам нужен Натан Дарк. Понятно, что такая, — ещё один презрительный взгляд сверху вниз, от которого одновременно и смешно, и злость поднимается, — как ты, сюда только к нему и прийти могла.

— Какая такая, как я?

Осмотрев её точно так же, с ног до головы, отмечая про себя длинную шерстяную юбку чёрного цвета, подол её изодран снизу, а сверху белели две большие заплатки. Вязаный мужской чёрный свитер так же имел несколько заплат и был явно большой для неё, рукава свободно болтались на тонких, почти прозрачных запястьях.

— Такая…, - она махнула рукой, не желая вдаваться в объяснения, — нет его здесь. Я сказала тебе уже. И не бывает.

— Даже так? А как же король катакомб? — усмехнулась, когда старуха развернулась ко мне теперь всем телом и сузила глаза.

— А ты одно с другим не путай, девка, — и ещё один медленный выдох, чтобы не сорваться, видя, что женщину почему-то задели мои слова.

— Ну как же…королю катакомб разве не полагается среди своих подданных находиться? Или ваш король предпочитает не сходить со своего трона?

Откуда-то снизу неприятно дуло прямо по ногам, и я невольно посмотрела на мужчину, всё ещё стоящего передо мной. Кажется, он не собирался покидать свой пост без разрешения женщины, лишь переминался на месте, иногда сжимая пальцы ног от холода. Абсолютно босой и в тёплых шерстяных носках, один из которых был с дырой на большом пальце. Женщина приложила палец ко рту, прислушиваясь к голосам, и я вздрогнула, увидев, как рука старика, до этого спокойно опиравшаяся на стол, подтянула к себе узкий тонкий нож. Несколько мгновений тишины, нарушавшейся разговорами из коридора и вульгарным, явно пьяным смехом, а после топот шагов, оборвавшийся, как только пришедшие начали расходиться по своим жилищам.

А затем старуха перекрестилась и медленно подошла ко мне, подволакивая левую ногу. Грузно опустилась на табуретку, взглядом позволив мужчине отойти к другому углу небольшой комнатки, где он с видимым облегчением лёг на бесформенную кучу тряпья.

— И что это за спектакль был?

Спросила, глядя в лицо женщине. На её лице пляшут тени от свечи, окончательно уродуя его, делая пугающе отвратительным.

Она усмехнулась снова.

— Много чести играть спектакли чужакам. Смотри, девка, мне потом спасибо скажешь, что уберегла тебя. Не дала этому зверью на поругание.

— И конечно, ради моего спасибо ты старалась?

Улыбнувшись, потому что мы обе знаем, о чём я говорю.

— Не из страха перед хозяином своим?

— А у меня нет хозяина, девка. Не старайся задеть даже.

— Точно нет ли? Ты знаешь, мой отец всегда говорил, что всё, чего мы боимся, и является нашим хозяином, так как управляет нами. А ты боишься…я вижу, как ты боишься Дарка. Иначе не стала бы рисковать и незнакомую «девку», такую, как я, спасать. Задвинула бы шторку свою, и сидела спокойно в своей комнатке, а там будь что будет. Чего испугалась? Испугалась, что не простят тебе, если что-то произойдёт? Проклинала, наверное, мысленно меня, что именно к твоему дому подошла? Почему тогда не послала просто куда подальше? Прийти скоро должен Дарк? Или верные тут ему люди есть? Иначе откуда ему узнать, что здесь творится будет? Так ты мне скажи, к кому тогда идти, раз сама не знаешь, где он и когда будет.

Она засмеялась. Но засмеялась снова натужно, плечи оставались напряжёнными, а в глазах то и дело вспыхивала злость и настороженность.

— Смотри, доиграешься ведь. Выгоню тебя отсюда, а наши парни бравые пустят тебя по кругу, по-другому совсем запоёшь. Голодные они до этого дела и охочие до баб шибко. Да навряд ли после этого ты нужна будешь мистеру Дарку.

Я наклонилась к ней, стараясь не морщиться от запаха давно немытого тела.

— В данный момент именно мне нужен Натан Дарк. И у меня действительно нет времени на игры. Либо ты говоришь, где мне найти его, либо, — я всё же достала удостоверение и положила его на стол, а старуха отшатнулась назад, так, будто оно могло её ранить, — уже я отведу тебя к себе в гости на парочку недель, и вот там ты будешь разговаривать со мной по-другому.

Сзади неё раздалось недовольное кряхтение, и старик приподнялся на тряпках, чтобы внимательно посмотреть на меня, а потом смачно плюнуть в сторону.

— Ты мне бумажкой своей не тычь, — моя собеседница широко раззявила рот в беззубой улыбке, — она, может, власть-то даёт, но от ножа не спасает. Да и вся твоя власть там, в городе и осталась. А здесь ты гость. Притом незваный, так что себя держи прилично, и ксиву свою припрячь куда подальше. Наслышана я о тебе, значит. И за то, что мистера нашего отпустила, помогу. Скоро сын мой придёт с работы. Отправлю тебя с ним к Дарку.

А теперь…, - старуха оглянулась вокруг себя, — я бы тебя угостила чаем, да ты ж побрезгуешь пить с нами из чаши одной.

— Не волнуйся, Рози, я сам угощу твою гостью.

Резко обернуться, чтобы встретиться с тяжёлым мрачным взглядом черных глаз. Натан Дарк, недовольно сложив руки на груди, стоял в проёме двери и с плохо скрываемой злостью смотрел прямо на меня.

Застыла. Заледенела, неспособная даже вздохнуть. Будто один этот его взгляд заморозил лёгкие так, что малейшая попытка глотнуть воздуха причиняет боль…и где-то отстранённо, каким-то ничтожным краешком сознания вдруг обнаружить, что можно и не дышать. Просто глядя на него. На то, как раздуваются ноздри и крепко стиснуты челюсти. Желваки ходуном. Он злится. Этот хищник, не склонивший своей головы даже в клетке, ключ от которой хранился у меня в руках…хищник, без спроса, нагло залезший на мою территорию, был в ярости. Ему не понравилось, что я посмела сделать то же самое? Что посмела зайти в его логово? В таком случае он всё же просчитался насчет меня.

Сжать зубы, чтобы выдержать огненный взгляд. Да, в этом полутёмном крошечном помещении, где на стенах колыхался тонкий силуэт свечного пламени, он кажется огненным, способным сжечь дотла. Чёрный огонь. Ни слова. И кажется даже, что он не дышит, потому что его грудь почти не шевелится.

А в это время старуха вскочила резко и засуетилась, что-то тихо причитая, кажется, даже успела недовольно здоровой ногой своего соседа по комнате пнуть, потому что тот вдруг тоже повернул голову к колыхавшейся за спиной Дарка занавеске и, увидев посетителя, со всей расторопностью, на которую только был способен, начал вставать с тряпья. В какой-то момент схватился за спину и закряхтел, но дело своё не бросил.

Женщина же ко мне подошла и, неожиданно сильно вцепившись пальцами в запястье и дёрнув к себе за руку, пробормотала:

— Вставай, пора тебе уже. Засиделась в гостях. Вон…пришли за тобой.

Сбросила её руку со своей, встав с табурета и снова переводя взгляд на Дарка.

— Как видишь, ты помешал нашему чаепитию.

Он медленно посмотрел на женщину, и, видимо, та увидела в его глазах нечто, что её напугало, потому что тут же повернулась к старику и, взяв его за руку, вышла из комнатки, напоследок оглянувшись на меня и поджав губы.

Он стоял там ещё ровно несколько секунд. Пять. Я считала их про себя. Пять медленных секунд, которые я словно видела сквозь пелену его взгляда. Одна цифра плавно сменяется второй, растягивается, закручивается по спирали, в тот самый омут мрака, в котором, кажется, потонули даже зрачки. А затем сделал всего три шага ко мне…огромное расстояние для этой каморки…расстояние, исчезнувшее, растаявшее мгновенно, когда он встал настолько близко, что я ощущала его дыхание на своём лице. Настолько близко, что я снова замерла в небытии, растворившись в бездне его огненной тьмы, не в силах отвернуться, сбросить это наваждение…как же легко было представлять нашу встречу за километры отсюда, прокручивать в голове вопросы и его возможные ответы…и какой фатальной ошибкой кажется она теперь, когда между нами миллиметры.

* * *

Я не поверил Велси. Девчонка была той ещё фантазёркой. Как-то прибежала среди ночи ко мне домой и завопила, что катакомбы затопило. Пока бегал и в панике одежду свою искал в полутьме комнаты, слушал о том, что еще и приехали «несколько больших машин, там сидели копы…хнык-хнык…они начали всех заталкивать в свои машины и увозить».

Всё оказалось ложью, конечно, но об этом я узнал, лишь примчавшись в катакомбы и встретив недоуменные выражения на лицах их жителей. К слову, я до сих пор не знаю, почему она так делает. Ни наказания, ни объяснения на Велси не действуют. Девочка просто живёт в придуманном ею мире и чувствует себя счастливой именно в эти моменты. Даже если потом ей приходится в качестве наказания часами стоять коленями на горохе. Иногда мне казалось, что у неё своеобразным способом мир перевёрнут. Нашу реальность она принимает за скучный сон, а живёт именно во время этих своих проделок. Её невозможно поймать на лжи как раз поэтому — девочка не просто врёт. Она проживает каждую ситуацию. Со временем мы просто перестали верить ей. Кто-то злился и срывался, и тогда Велси доставалось до синяков и жгучей обиды от непонимания: ведь она сама искренне верила в свои истории.

Вот почему когда она прибежала ко мне и затараторила, что на территории катакомб появилась хорошо одетая богатая леди, я просто попросил её передать леди мой горячий привет и оставить меня в покое, не собираясь вестись на явную ложь. Катакомбы были местной Преисподней для остальных жителей города. Они боялись соваться сюда без сопровождения полиции, даже если искали своих потерянных детей, которых кстати именно этим местом и пугали. Отбросы общества, алкоголики и проститутки, бывшие заключённые и грабители. Катакомбы принимали всех. Я принимал их всех. С одним условием — они беспрекословно подчинялись моим правилам. Никто старше двадцати одного года не имел права находиться здесь бесплатно. Платой была опека над любым из детей, которая заключалась в добывании пищи для них. Самые отъявленные ублюдки оставались голодными, но обязаны были кормить хотя бы одного ребёнка ужином. Впрочем, ни я, ни ребёнок не виноваты, что они плохо работали. Недовольные изгонялись. Особенно непонятливые уже давно покоились с миром прямо на ближайшей свалке после показательного наказания. Как правило, подобных прилюдных экзекуций хватало едва ли не на год тишины и спокойствия в убежищах. Ну или вплоть до появления очередного самоуверенного кретина, возомнившего себя супергероем.

Что не запрещалось моим бродягам — это отдыхать, расслабляться так, как они считали нужным, поэтому каждую ночь определенная часть подземелья превращалась в самый настоящий притон с проститутками, готовыми раздвинуть ноги за тарелку похлёбки или кусок начавшего вонять мяса. А иногда по утрам наш местный горбатый чистильщик Тоби выносил на ту же свалку изуродованные женские тела. Это был их выбор. Это было их решение. Пусть и вызванное нищетой и голодом. И я сам отлично знал, что когда несколько суток в желудок не попадало ничего, кроме своей же слюны, то понятия чести и достоинства становились всё более незначительными, а собственное тело рассматривалось в качестве единственно возможной валюты хотя бы за кусок хлеба. Но я так же знал, что стоило опуститься один раз и пренебречь своими принципами, как ты сам и окружающие переставали воспринимать это самое тело в другом качестве.

Я никогда не вмешивался в эту часть жизни катакомб. За одним исключением — ни одна совершеннолетняя тварь не смела прикоснуться к детям младше шестнадцати лет. Даже если те сами предлагали свои услуги в обмен на пищу, на украденные вещи или собранные деньги. Если узнавал, что какой-нибудь взрослый ублюдок сношался вне катакомб с одной из наших, выгонял к чертям обоих. И плевать, что без дома и семьи дети взрослеют куда раньше своих сверстников. Это правило было вторым из основных и не подлежало обсуждению для всех, кто не хотел оказаться на улице.

Вот почему я проигнорировал слова Велси, которая продолжала сквозь слёзы причитать, что не обманывает, и «красивая леди» действительно сейчас спускается непосредственно к катакомбам. Но потом прибежали остальные дети, и я на миг завис, остолбенел, думая о том, кому понадобилось в сумерках искать что-то там. Или кого-то…и вот тогда осенило. Не сдержался. Выругался и побежал к подземелью. Идиотка…Чёрт её побери, какая ж она идиотка! В это время как раз обычно возвращалась одна смена «рабочих». Тех, которые выполняли какую-либо работу и за это получали еду или деньги, в то время как другая группа, «охотники» собиралась на самую настоящую охоту за деньгами, шататься возле баров и ресторанов в ожидании нерадивых жертв.

Никто даже слушать не станет эту чокнутую. Просто прижмут в каком-нибудь углу и всей толпой…дьявол! Не впервые ведь. И нет. Я не сдавал своих полиции никогда. Предпочитал наказывать сам за любые проступки…но ведь никто не заставляет хорошеньких чистеньких леди спускаться в нашу подземку? И это тоже их выбор, сродни тому, как заходить в клетку к тигру, а после кричать о том, что тебя несправедливо сожрали. Я позволял своим драным облезлым тиграм жрать любого осмелившегося появиться на их территории. Естественно, кроме детей и полиции. Эти твари тоже за своих готовы были подрать кого угодно.

А Ева…у них крышу сорвет при виде неё. Им такая не светит никогда. Чистая, ухоженная, красивая особенной красотой, и речь не о дорогой косметике, которую она с лёгкостью может себе позволить, и на стоимость которой любой из этих бродяг мог бы без проблем питаться целый год. Это нечто другое. То, что прививалось женщине с самого её рождения. Это осознание собственной неотразимости. Нет, не самоуверенность, но умение держать себя так, что все окружающие мужчины в слюне готовы захлебнуться. Другая она в общем. И именно поэтому они глотку перегрызут тому, кто захочет помешать.

Представил и почувствовал, как внутри ярость поднимается. И на неё, и на любого, кто посмеет хоть пальцем до неё дотронуться. И чёткое понимание — не просто убью, а заставлю долгие часы харкать собственными кишками прежде чем позволю сдохнуть. А потом и её придушу до кучи. Но только после того, как отымею хорошенько. Придушу за то, что посмела рисковать тем, что мне принадлежит!

Глава 17. Ева. Натан

Узнал, что она у Рози и успокоился. Старушка оказалась достаточно сообразительна, чтобы спрятать её и выиграть для меня время. Ведь, наверняка, знала, что пасли Еву дети. А потом голос её услышал, стоя за занавеской, и словно отпустило. Выдохнул. Мелким приказал убежать и не сметь возле меня ошиваться. А сам постарался успокоиться. Какое там…на голос её как зверь на голос хозяина реагирую. Натасканный на неё одну. По телу от короткой фразы судороги удовольствия пробегают. Разрядами. Потому что имя моё произносит так…так, что кажется, сам дьявол сдохнуть мог бы от зависти лютой. Сам понимаю, что мерещится, что придумал себе это, а чуть ли не глаза закатываются от наслаждения его слышать её голосом. И сразу в памяти оно же стоном…протяжным. Таким, мать её, протяжным, на долгом выдохе, когда кончала, извиваясь на моих пальцах…и необходимость снова именно так его услышать.

Чёёёёёрт…когда я от наваждения этого освобожусь? Словно пелена с её именем и лицом перед глазами. Плотная, как ткань какая-то, не завязана на затылке, нет. Гвоздями прибита, чтобы уж наверняка. Чтобы от каждого воспоминания пульсировало во всём теле адским желанием.

И теперь перед ней стоял. Почти вплотную, так, что чувствую, как её тело горит. Да, я чувствую этот жар и вижу его на её лице лихорадочным румянцем. На глазах её, слишком синих, чтобы удержаться и голову не потерять, раз взглянув в них. Там, в тёмных зрачках жар этот пляшет, блестит призывно. Рот невольно приоткрыла, а у меня у самого от её близости в горле пересохло как от дичайшей жажды. Пить. Пить её поцелуи до тех пор, пока не отпустит. Впиваться в мягкие податливые губы, чтобы ощутить, как сбивается её дыхание, чтобы вздрогнуть, когда запустила тонкие пальцы в мои волосы, приподнимаясь на цыпочки и прижимаясь сильнее. Грёбаный ад! Я словно и не жил все эти дни. Я словно только сейчас воскрешал из могильного пепла, зарываясь ладонью в тёмный шёлк волос, чтобы растворить её в себе. Рывком на стол посадил, становясь между её колен, чтобы послать проклятье прямо в зовущие, такие сладкие губы, когда она одобрительно застонала, распахивая стройные ноги.

Вашу мать…я только сегодня утром до озверения долго трахал очередную сучку в номере отеля. Только сегодня утром я считал, что вполне себе расслабился перед поездкой…ни хрена! Иллюзия. Член стоял колом так, будто я год никого не имел. Болезненно тёрся о ткань брюк, требуя разрядки. Немедленной. И именно с ней. Толкаться языком в её рот, сплетаться с её языком в каком-то диком неконтролируемом танце, алчно пожирая каждый стон, каждый рваный выдох. Не желая отстраниться ни на мгновение. Содрал за рукава вниз пальто, стягивая его с неё, и застонал сам, когда упёрлась в меня грудью, сосками возбуждёнными, острыми, так преступно проступающими через ткань тонкой рубашки. Даааа…она самое настоящее преступление. Я давно перестал верить в эти выдумки про Бога и его потрясающий Эдем…но если та Ева была хотя бы наполовину похожа на мою, то я понимал придурка Адама.

Ладонью сжал упругие полушария груди, и впился губами в обнажённое горло, улыбнувшись её стону.

— Я могу предложить десерт к чаю.

Тихо в самое ухо, лаская мочку языком…и тут же чертыхнулся, когда эта маленькая сучка накрыла своей рукой мой пах. Член дёрнулся призывно, и я резко отстранился, чтобы не повалить её прямо тут…

И снова к ней податься. Лоб в лоб, тяжело дыша и глядя на её приоткрытый рот, на то, как облизнула быстро губу, смотря прямо в мои глаза. Не здесь. Я не собирался брать её в этом грязном месте. Только не её. Моя Ева была достойна если и не Эдема, то места лучше этого сраного подземелья.

— Я не люблю сладкое, Дарк.

Так же рвано дыша и не отрывая взгляда от моего лица.

— Лгунья…я помню про горячий шоколад, — зашипев, когда коснулась рукой моего живота, — и не только про него.

— Всегда и во всём есть исключения, — запустила ладонь под мою рубашку и прошлась горячими пальцами по животу, запуская разряды электричества по коже.

О, дааа…я знал. И если бы она знала, что стала моим единственным исключением.

— Я скучал, — по-прежнему не отстраняясь, по-прежнему прижимаясь лбом к её лбу, потому что расстояние сейчас кажется равносильным смерти.

— Я поняла, — пальчики пробежались вверх и вниз, заставляя сцепить крепче челюсти…и молчит. Сучка молчит, лишь снова облизнула губы так, будто хочет пить, и я её понимал. Я сам сейчас подыхал от жажды в миллиметре от самой чистой воды.

— Зачем пришла тогда?

— К тебе. За ответами.

— Зря.

Опустив ладонь вниз, между её ног, чтобы пройтись ею по внутренней стороне бедра, усмехнувшись, когда сжала мою руку коленями, прикусив губу.

— Нарушаешь уговор, Дарк. Хочешь в камеру снова?

* * *

Господи…

Кажется, выдохнула это вслух, потому что Натан хищно улыбнулся и прошептал, нагло накрывая ладонью мои трусики.

— Если только будешь меня называть там именно так.

Самоуверенный мерзавец…и выгнуться, застонав, когда он по-хозяйски погладил меня между ног.

— Е-в-а-а-а… — произнёс моё имя именно так, каждую букву отдельно, а меня словно повело от этого. Как от самой беспощадной и в то же время изысканной и откровенной ласки.

Всхлипнула, потому что сжал пальцами сосок, посылая по телу новые вспышки возбуждения. Тонкими, мощными ударами молний, бьющими по нервам, заставляющими вздрагивать от каждого удара.

— Скажи, что скучала.

— Солгать?

И закричать, когда он словно зарычал, впиваясь губами в мои губы. Пальцы скользнули под ткань белья…и я распахнула ноги, желая получить то, что он предлагал. Так унизительно откровенно, не скрывая от него своей потребности в нём в себе, в его пальцах…о, я знала, как он умеет сводить с ума своими движениями. Как умеет ловко подводить к состоянию беспамятства, когда исчезает весь мир вокруг, кроме него, кроме пальцев этих, кроме лихорадочных спазмов наслаждения.

— Стерва…скажи, — пальцы поглаживают кожу, чтобы в следующую секунду сильно сжать мокрые складки, и я не смогла сдержать крика, чувствуя, как в низу живота возбуждение скручивается в тугую воронку, концентрируясь там, где дерзко хозяйничают мужские пальцы. Всё ещё не входя, то дразня осторожными поглаживаниями, то сдавливая пульсирующую плоть, пока меня не начинает колотить, пока меня не начинает накрывать та самая воронка, закручивающаяся стремительным вихрем. Его взгляд…он не отпускает. Но он другой. Только что был один…только что был расфокусированный, затянутый безумием, таким же, что он вытворял с моим телом…а сейчас он сосредоточен, сейчас чёрное в нём поглощает всё вокруг. Сейчас в нём отблески злости вспыхивают и гаснут мгновенно, как будто это он сдерживает их. Будто это совершенно другой человек. Не тот, что стоял тут всего минуту назад.

Губу до крови. Чтобы не сдаться. Двигая бёдрами в такт его движениям…беззвучно и так унизительно моля войти…Божеее…что он делает со мной? Почему превращает в безвольную самку? Ведь я не за этим пришла.

— Я могу, — закатывая глаза и вонзаясь ногтями в деревянное покрытие стола, — солгать…хочешь?

И тут же застыть от неожиданности, когда этот ублюдок…этот темноволосый подонок просто отстранился от меня, демонстративно поднял руку и провёл блестящими от влаги пальцами по моим губам.

— В таком случае, мисс Арнольд, сегодня ты остаёшься без десерта.

Подмигнул, но в его глазах ни издёвки, ни веселья…в его глазах тот самый ураган, который он зародил во мне…и в котором я вижу собственное отражение. И резко стало холодно. Спрыгнула на пол, отворачиваясь от него, пытаясь всё ещё трясущимися пальцами поправить свою одежду. Я схожу с ума…но мне кажется, что холодом веет от него. Мне кажется, что сейчас передо мной другой Натан Дарк.

* * *

И снова воцарилось молчание, скорее, похожее на ожидание, словно он решил предоставить передышку… вот только понять не могу кому. Себе или мне. Глубокий вздох перед тем, как повернуться к нему лицом. Лицом к человеку, которого я снова не знаю ни на грамм. С ним ощущение какой-то уверенности в себе постоянно ускользает. Уверенности в себе, в ситуации, в своих эмоциях или в собственном рассудке. И это впервые в моей жизни. Непонятное, непривычное состояние, вызывающее одновременно панику, любопытство…и волнение.

Я очень любила читать в детстве книги о моряках, несмотря на явное неодобрение моей матери подобной литературы. Именно из них я узнала о существовании волн-убийц. Гигантских, возникающих по неизвестной для людей причине…а точнее, таких причин называется достаточно много, и ни одна из них не считается основной и единственно верной. Безжалостные даже к самым огромным и крепким, на первый взгляд, судам, они становились молчаливыми вестниками Смерти для сотен моряков, утягивая тех в саму Преисподнюю. С ними невозможно бороться и им невозможно противостоять ни секунду, они с бескомпромиссной лёгкостью разносят любые корабли на жалкие щепки, перемалывая под разрушительной толщей воды хрупкие человеческие тела. Стихия, с которой не справиться по определению. Стихия, от которой попросту не уйти. Только молиться в исступлении, в паническом страхе, молиться богам и дьяволу, так жалко лелея последние крохи надежды и тем не менее падая замертво на самое дно.

Натан Дарк. Даже его имя звучало для меня как рёв такой волны. И именно такие волны накатывали на меня при каждой встрече с этим мужчиной. Правда, лишь тогда, когда этого желал он сам. И это раздражало. Это вызывало негодование на саму себя и чувство враждебности к нему. Мы не любим тех, кто выбивает почву у нас из-под ног. Мы стараемся отдалиться от тех людей, что уничтожают нашу уверенность в себя, что принижают нашу самооценку. А если нет, то значит, мы не здоровы психически, значит, нам нравится пребывать в угнетённом состоянии. Но я знала это состояние. Я помнила его из своего детства. И мне удалось убить в себе любовь к той, которая пробуждала это чувство у меня.

Но с ним…с ним я всё чаще и всё сильнее ощущаю, как уходит из-под ног земля, и ничего не могу сделать с этим. Особенно если смотреть в его глаза. Туда, где вразрез с его спокойным, даже хладнокровным обликом, бушуют самые настоящие волны-убийцы. Такие же чёрные и страшные.

— Мы будем разговаривать здесь, или король пригласит меня в свой дворец?

Отметив про себя, как проскользнуло недовольство в чёрном взгляде.

— Мы не собираемся вообще разговаривать. Я провожу тебя домой, а ты дашь мне слово больше никогда здесь не появляться.

— Очень смело, — ухмыльнулась, подходя к нему, — Насколько же ты уверен в собственной власти, Натан Дарк? Кто дал тебе её?

— Никто и никогда, Ева, — сделал шаг мне навстречу, и мы уже так близко друг другу, что мне кажется, я вижу, как он вдыхает запах моих волос, — это ответ на второй вопрос.

— А на первый?

— Поверь, ты его не хочешь знать. Просто послушайся моего доброго совета. Он будет последним.

— Ты не представляешь, насколько я любопытна, Дарк.

Он вдруг резко отшатнулся назад, снова прислоняясь к стене спиной.

— Хорошо. Прямо сейчас ты покинешь катакомбы. Покинешь навсегда. Иначе в следующий раз ты останешься в них навсегда.

Сказал просто. Очень просто. Без какой-либо самонадеянности. Без какой-либо явной угрозы в голосе…но именно это спокойствие и заставило вздрогнуть. Так говорят люди о чём-то само собой разумеющемся. О чём-то, что не подлежит сомнению…и он не сомневался в своих словах в этот момент.

И я улыбнулась. Улыбнулась, чтобы скрыть, как вдруг сознания коснулись щупальца страха от понимания — он может это сделать. Если захочет. Он может сделать со мной что угодно. Здесь. На его территории. Впрочем, разве не понимала я это, когда шла сюда одна? Понимала. Как и то, что ничего не добьюсь, если приеду в логово волка с охотниками в полицейской форме. Даже самому сильному зверю нужно показать, что ты не смеешь сомневаться в его власти над собой. Но только чётко следя за тем, чтобы не показаться слабой добычей, которую он может сожрать одним движением челюстей.

— Нет, Дарк. Прямо сейчас ты выполнишь условия нашей с тобой сделки. Не то иначе мы с тобой оба покинем эти катакомбы…и я постараюсь, чтобы для одного из нас это оказалось навсегда!

* * *

Ткнула пальцем мне в грудь, глядя прямо в глаза. У самой в синих омутах водоворот закрутился. Злится. А мне плевать. Я на неё смотреть не могу спокойно. Всё ещё хочется в стену впечатать и отодрать. И из-за упрямства её долбаного хочется этого ещё больше. И как можно грубее, чтобы от криков охрипла, чтобы на коленях ползала за дерзость свою. Всего лишь схватить её сейчас за руку и протащить в свой домик. Наверняка, высокородную леди никогда не трахали в таком, как моё, жилище…и от одной мысли, что другие мужчины у неё были, снова перед глазами всё чёрной пеленой ярости заволокло.

А они были. Не могли не быть. Сквозь пелену эту смутные силуэты различаю. Мужской и женский. И я не вижу лиц, но знаю, кому принадлежит второй. И мне на хрен не нужно видеть первый, чтобы ощутить чистейшую ненависть к нему. Встряхнуть головой, пытаясь согнать эти образы. Выдохнуть. Медленно. Чувствуя, как входит в лёгкие каждая молекула воздуха. Кажется, получается. В висках только один вопрос, полный недоумения и одновременно протеста…какого чёрта меня так крутит от этой женщины? И я не знаю ответа. Знаю только, что не перестанет ломать до тех пор, пока не сделаю своей. А там…а там посмотрим. Но что-то подсказывает: с ней не будет как с другими. Ева Арнольд не может надоесть мне за пару ночей. А, впрочем, кто знает?

Возмущенно сверкнула глазами. Ей не нравится моё молчание. А мне нравится видеть тебя вот такой распалённой. От страсти или в ярости — неважно. Лишь бы не высокомерное ледяное безразличие, которым травила вначале.

— Что именно хочет узнать настойчивая госпожа следователь?

— Ты говорил о том, что собираешься выяснить у других детей из приюта о жертвах маньяка.

— Я выяснил.

И еле сдержать улыбку, когда она гневно прошипела мою фамилию.

— Дарк.

И всего на секунду задуматься о том, что нет ничего проще: просто закинуть эту упрямую сучку к себе на плечо вниз головой и отнести к дороге, вызвать водителя и приказать отвезти её домой. И пусть сколько угодно возмущается. Вот только я понимал: Ева Арнольд навряд ли отступит. Кто угодно, но не она. Мне и так поступали сведения, что её отдел начал уже копать за пределами города, что уже начали приходить запросы на имя Криса. Болван этот опростоволосился, подставился почти в открытую…нужно, как минимум, отвлечь следствие, дать ему другое направление, пока я не улажу всё.

Выглянул за ширму и подозвал к себе Рози, стоявшую у самой дальней узкой стены, о которую она опиралась спиной, рядом с ней на полу сидел Мэнни, склонив седую лохматую голову к груди. Дождался, пока старуха приковыляет ко мне, периодически недовольно поглядывая по сторонам и что — то бормоча себе под нос. Знает, зачем зову, и поэтому еле плетётся, жутко не хочет расставаться с честно нажитым имуществом, но вот страх всё же больше.

— Рози, мы уходим. Верни мисс Арнольд то, что взяла у неё.

Роз поджала губы недовольно, но всё же сунула ладонь в единственный карман старой шерстяной юбки и достала оттуда чёрный кожаный кошелёк. Протянула его мне, посмотрев на Еву и вскинув гордо голову, а я улыбнулся, услышав сзади изумлённый вздох.

А затем случилось чудо. Старая чертовка, обычно не щедрая на разговоры с чужаками, подняла руку к лицу и погрозила согнутым указательным пальцем Еве.

— Никогда не доверяй глазам, милочка. Они всегда лгут.

— Как и некоторые бойкие старухи, полагаю? — это снова из-за моей спины ехидным тоном.

— У лжи нет ни пола, ни возраста, куколка. Доверяй своему чутью и никогда — людям. Поверь на слово старушке Рози, лучше отдать нищему кошелёк с деньгами, чем нечто большее.

— Например? — маленькая ладонь выхватила из моей руки кошелёк, и Ева одарила меня коротким кивком, благодаря.

— Например, то, что нельзя ни заработать, ни купить, ни украсть, ни получить в наследство или в дар.

Ева улыбнулась сухо, проходя мимо прислонившейся к стене женщины, ей всё тяжелее в последнее время стоять без поддержки.

— В таком случае у меня нет ничего такого, что я боялась бы потерять.

Сказала и посмотрела прямо в мои глаза, и я кивнул ей в ответ. Она права. Слишком много придаётся значения вещам, которыми мы не можем обладать на самом деле…просто потому что их невозможно получить ни одним из известных человечеству способов.

* * *

— Ты даже не понимаешь, о чём просишь.

— Я не прошу, Дарк. Я предлагаю тебе показать мне катакомбы. В противном случае я сама осмотрю их. И без твоей помощи.

Обошла меня и идёт впереди, стараясь ступать мягко по глиняному полу. Усмехнулся. В катакомбы в одиночку не совались даже самые матёрые копы. Храбрость? Скорее, неосведомлённость, граничащая с глупостью. А через секунду накрывает пониманием — ни хрена. Ловкая манипуляция, потому что знает: не позволю одной бродить по подземелью. И при этом даже мысли не может допустить, что придётся поплатиться за подобную наглость. Захотелось всё же вытащить её отсюда к дьяволу, пусть силой…и даже лучше силой…а затем я решил, что незачем. Девочка хочет посмотреть жизнь бездомных изнутри — пожалуйста. И я сам лично проведу для неё увлекательную экскурсию.

— Хорошо, — схватил её за руку и к себе притянул так, что едва не впечаталась мне в грудь, — я согласен стать твоим личным гидом. Но у меня два условия, Ева.

— Опять условия? — уголок её губ слегка дрогнул, а мои начало покалывать от желания вонзиться в её рот зубами. Моё ходячее искушение…как долго я смогу придержаться собственного плана до того, как сорвет от её близости крышу, одному дьяволу известно.

— Ты не отходишь от меня ни на шаг.

Замолчал, давая ей время на то, чтобы кивнула.

— И ты не вмешиваешься ни во что.

— Что это значит?

— Да или нет, Ева.

— Да. Я не вмешиваюсь ни во что.

* * *

На его губах расплылась широкая улыбка, и Натан, резко подавшись вперёд, на миг остановился, нависая надо мной, пристально глядя на мои…так, что их начало печь в ожидании поцелуя. Сердце в очередной раз сорвалось вниз…в который уже за сегодня? И снова забилось пойманной в силки птицей. Так близко, что я вдыхаю его дыхание, и снова голову начинает кружить как от самого крепкого вина. Пока не вгляделась в его глаза…в самые зрачки, в которых блеснула насмешка…и я отшатнулась от него. Ублюдок! Упивается моей реакцией на себя…а у меня появляется ощущение игры. Мерзкое. Неприятное. Нет, это не то самое, захватывающее, когда ты играешь наравне с соперником, наравне с ним же ты делишь азарт и предвкушение победы…это отвратительное понимание, что играют в тебя. Причем играют в игру, правил которой тебе никто не озвучил, и ничего не остается, кроме как сопротивляться ей или же сдаться, унизительно признав свою ничтожность.

Дарк сильнее сжал пальцы на моём запястье, и я словно в себя пришла.

— Если ты отпустишь меня, мы наконец, сможем приступить к делу, Натан.

Не отпустил. Конечно. Кто бы сомневался. Вместо этого хмыкнул неопределённо и пошёл впереди меня, не выпуская из плена мою руку.

Катакомбы представляли из себя подземное убежище с очень узкими коридорами и невысокими проёмами с одной стороны. Некоторые из них были укрыты ширмой, некоторые нет, и мы могли увидеть лежавших вповалку на куче тряпья людей вместе с маленькими детьми. Чем дальше мы шли, тем больше бил в нос затхлый запах сырости и испражнений, казалось, навечно впитавшийся в эти стены.

Один мужчина сидел на чём-то, напоминавшем шкуру животного, но в его комнате было слишком темно, на низком табурете перед ним догорала свеча, и невозможно было рассмотреть ни его лица, ни самой ниши. Просто силуэт в темноте, тихо скуливший и бесцельно кидавший что-то в стену. Я решила, что это мячик. Он отскакивал от стены к мужчине, чтобы снова полететь обратно. Обратила внимание на то, что траектория мячика была неровной, словно рука, кидавшая его, сильно тряслась. Остановилась, и так же встал шедший впереди Дарк, недовольно повернулся ко мне.

— Что он делает?

— Занимает руки. Он наркоман. Не достал сегодня дури, вот и воет.

Сказал равнодушно…да и почему его должен был волновать какой-то бездомный, ведь так? Вот только почему тогда он знал о каждом из них. Знал всё. О женщине, подвывавшей колыбельную песню прижатому к оголённой груди младенцу. О том, что она немая и может воспроизводить лишь нечленораздельные звуки. О целом семействе с кучей детей, которые не помещались в своей комнатке, и старшие из них спали по эту сторону входа.

О молодой парочке, сидевшей у самой дальней стены своей комнатки в обнимку. Парень лихорадочно что-то шептал девчонке, крепко удерживая её тонкие руки, не давая ей поднести их к лицу. Натан сказал, что она в очередной раз порезала вены осколком стекла. Уже в третий после того, как её изнасиловал кто-то из городских, лица она не запомнила, только что мерзавцем был невысокий грузный плешивый мужчина с бородой и усами на морщинистом лице, одетый в приличную одежду и с черной шляпой в руках. Он обещал заплатить за одну из картин, которыми она торговала возле новой пекарни. Вот только он оставил кошелёк дома, и она могла бы пойти с ним, чтобы там он и рассчитался за покупку. Она говорила, что ей было страшно, но соблазн получить деньги и купить еды и поесть впервые за последние три дня перевесил.

— Ей одиннадцать лет, — мы уже давно прошли их комнатку, но Дарк продолжал рассказывать. Без сочувствия, без осуждения. Без каких-либо эмоций, — ублюдок затащил её за угол пекарни, заткнул рот ладонью и изнасиловал. После оставил лежать истекавшей кровью на земле и ушел.

— А парень?

— Старший брат. Слепой после взрыва. С тех пор, как нашли сестру его и привели домой, не отходит. Боится, что руки на себя наложит. Иногда ей удается сбежать от него. Но он всегда находит. Сам или помогает кто.

— А что насильник?

Дарк пожимает плечами.

— Удалось выяснить личность?

— Местный детский врач. Женат. Дети. Любимый внук. Практика своя. Работает только на состоятельные семьи.

— Смею предположить, раз ты настолько хорошо осведомлён о личности этого доктора…то он понёс своё наказание?

Дарк вдруг остановился и ко мне повернулся. Несколько секунд внимательно смотрел в мои глаза напряжённо, а после снова продолжил путь.

— Каждое деяние рано или поздно должно быть либо вознаграждено, либо наказано. Не так ли, госпожа следователь?

— Кажется, в законе всё же применяется другая формулировка. И да, я всё же проверю информацию по этому доктору. Как ты сказал его зовут?

— Я не говорил. И разве это не вполне обыденное явление, мисс Арнольд? — протянул издевательским тоном, — Детки богатых родителей заслуживают лечения и внимания. Бездомные же должны быть благодарны за кусок протянутого хлеба…и безразличие.

— Трудно быть благодарным за равнодушие.

Вздрогнула, когда он неожиданно засмеялся.

— Что ты знаешь о равнодушии, Ева? Выросшая в роскоши и достатке, во внимании и заботе влиятельных и любящих родителей, что ты можешь знать о нём? Поверь, в нашем мире куда лучше быть незаметным, чем вдруг попасться на глаза кому-то из людей твоего окружения.

И тоже без особых эмоций. Словно констатирует факты, в которых уверен. И мне на мгновение захотелось спросить, что пришлось ему пережить, через какой ад пройти, что он искренне считает равнодушие благом. Но я не стала. Он бы не рассказал. Ну а для меня дальнейшее погружение в Натана Дарка ничего хорошего не несло.

— Ты прав, — подражая его манере, — ничего. Совершенно ничего.

И остановиться, услышав дикие крики откуда-то из глубины. Дарк чертыхнулся громко и посмотрел на меня, явно обдумывая, оставить меня здесь или брать с собой. А после рванул туда, откуда доносился шум.

Мы остановились в нескольких метрах от толпы молодых и не очень мужчин. Все они были в лохмотьях, отдалённо напоминавших одежду. Короткие рваные штаны, утепленные куртки с ободранными или же оторванными полностью рукавами, дырявые ботинки, на некоторых не было шнурков, некоторые казались явно большего размера, чем нога, в которую они были обуты. Всклокоченные волосы и измазанные то ли грязью, то ли сажей лица с жёлтыми гнилыми зубами.

Громкие ругательства перемежались с серией ударов по рёбрам худощавого мальчонки в короткой задравшейся куртке непонятного цвета. Он то матерился сам, то умолял не бить его, прикрывая голову руками. Скрючившийся на полу, громко плакал, то останавливаясь, чтобы выплюнуть кровь и зубы, то снова сжимаясь в комок в попытках защититься.

— Остановитесь!

Крикнула громко, но эти отморозки даже не отреагировали, продолжая один за другим наносить удары по пацану. Прицельные, жестокие. По голове, по животу, по рёбрам, по почкам. Называя последними словами и угрожая самой беспощадной расправой.

— Дарк!

Но он стоит молча, нахмурившись и явно прислушиваясь к бессвязным выкрикам парней. Попыталась выдернуть руку, чтобы достать «Кольт», но он лишь сильнее стиснул её, заводя за спину, и меня к себе дёрнул.

— Не вмешиваться.

На ухо. Сквозь зубы. Едва не выкручивая мне руку.

— И только попробуй устроить здесь пальбу. Это моя территория, Ева. Даже не думай об этом.

— Они его убьют!

— Сам виноват. Он украл из общака.

— ОНИ. ЕГО. УБЬЮТ.

— Не вмешиваться. Ты обещала.

— К чёрту обещания! Отпусти меня, Дарк. Иначе я посажу и этих уродов, и тебя за пособничество в убийстве!

— Он украл. Сейчас он получает урок на всю жизнь, Ева.

— Если выживет.

— Именно! Если не преподать его сейчас, то он получит уже от других там, наверху. И вот там точно сдохнет!

— Какой урок?! Скажи им, чтобы они остановились.

— Самый обычный. У своих ворует только шакальё.

— Скажи им, Дарк.

Парень взвыл громко после одного из ударов по спине, и я снова дёрнулась вперёд. А эти звери…эти люди, потерявшие полностью человеческий подвиг, словно не просто наказывали, а получали истинное удовольствие, выбивая из человека жизнь.

— Не так много развлечений, когда ты бездомный.

Кажется, этому негодяю нравится злить меня.

— Отпусти!

— Неееет, Ева. Ты хотела посмотреть катакомбы. Ты хотела увидеть их обитателей — наслаждайся зрелищем, детка. Пропавших детей или места для пыток ты все равно здесь не найдёшь, — вот же…скотина, — а ты думала, я не знаю, зачем тебе понадобилась эта прогулочка? Кому из своих людей ты не доверяешь, мисс Арнольд? Почему их отчёт об осмотре нашего подземелья и лично моего дома тебя не удовлетворил?

— Потому что в этом проклятом городе властью считают тех, кто должен в тюрьме гнить, — так же сквозь зубы, сопровождая слова резким тычком локтем назад…и тут же зашипеть от боли, когда он рывком дёрнул мою руку за спину вверх.

— Моя дорогая Ева…во всём мире самые главные преступники находятся у власти. Вот только такие, как ты, упорно охраняют созданные этими преступниками законы, отправляя гнить в камеры честных людей. Смотри, каким должно быть настоящее правосудие.

— Суд Линча — самое страшное преступление, какое может быть, Дарк.

— И самый действенный метод научить или же воздать каждому по заслугам.

К этому времени парень уже просто лежал, обессиленный, опустошенный, лишь изредка вздрагивая и поскуливая на очередные удары. Избивавшие, видимо, тоже устали или же потеряли интерес, поэтому один за другим просто уходили, бросив напоследок на нас с Дарком хмурые взгляды.

— Мы и сейчас не подойдём?

Спросила, догадываясь об ответе и невыносимо желая ударить этого черствого негодяя локтем в грудь.

— Не подойдём. Это как охота, Ева. Ты можешь только следить за животными. Одного или нескольких ты можешь даже убить…но в тот момент, когда ты вмешаешься в естественный процесс их жизни, ты нанесёшь гораздо больший вред всей фауне леса, чем сделав несколько точных выстрелов в голову.

Глава 18. Ева

— Согласно моим данным, ты отсутствовал в городе почти неделю.

— Если бы я знал, что ты будешь волноваться обо мне, я бы постарался вернуться пораньше. Конфетку?

Я застыла. На долю секунды померещилось, что он так назвал меня. Возможно, потому что в этот момент я смотрела в тёмное, почти ночное небо за окном. Потом взгляд на его протянутую руку с вазой, наполненной сладостями, и я понимаю, что это лишь был вежливый вопрос гостеприимного хозяина дома.

Да, после той памятной «прогулки» по катакомбам мы пошли к нему домой. В небольшой, но неожиданно ухоженный изнутри дом. Одноэтажное здание с обычной, не выделяющейся серой крышей, стоявшее на небольшом расстоянии от самих катакомб, внутри оказалось довольно аскетично, но с заметным вкусом обустроенным домом. Чёрные тяжёлые шторы на окнах были задёрнуты, а когда Дарк подошёл и раздвинул их в стороны, появилось ощущение, что весь дом словно выдохнул с приходом своего хозяина. Последние лучи вечернего солнца мазнули по серым стенам, словно приветствуя, а может, и прощаясь. Минимум мебели. Лишь стол, несколько стульев и узкий высокий комод для одежды у стены. Бросились в глаза аккуратность и чистота, царившие в гостиной, в которую он меня проводил и ушёл готовить кофе для меня. Сам он сейчас тянул виски из низкого стакана с толстыми стенками…а я снова задумалась о том, как многое может себе позволить Натан Дарк, и почему-то в голове пронеслась мысль, что здесь кто-то явно недавно прибирался. Представить Натана за этим занятием я не смогла. Скорее всего, какая-то женщина. И тут же непрошено самой себе задать вопрос, а кем ему она приходится? Впрочем, признаков женского присутствия я ни в комнате, ни в коридоре, по которому шла, не заметила, так что вполне вероятно, что это какая-нибудь служанка…и опять же вопрос: чем занимается мистер Дарк, что имеет средства на оплату услуг горничной? Официально он нигде не работает, насколько мне было известно. Вполне возможно, что убирались у него бездомные женщины в оплату своего пребывания в катакомбах. И перед глазами возникли лица тех нескольких женщин, которых я успела там увидеть…

— Ева…

Сказал тихо, немного напряжённо, и я улыбнулась.

— Мне просто показалось.

— Показалось что?

— Так меня называл отец.

— Как? — нахмурился, и тут же лицо его медленно озарила широкая улыбка, а я просто впилась пальцами в ручку чашки, чтобы скрыть ту дрожь, которая по телу прошла от этой перемены в его лице. Отвела взгляд в сторону, думая о том, когда же перестанет вот так замирать сердце от его улыбки. Ведь когда-нибудь должно? Когда-нибудь должен перестать вызывать мурашки этот взгляд с сотнями чертей на дне самого зрачка. Чёрное на чёрном, оказывается, смотрится одновременно зловеще…и завораживающе. И если позволить себе не отвернуться, если найти в себе смелость заглянуть в самую тьму этих глаз, то можно увидеть, как появляются из-за плотной завесы мрака те самые бесы. В полный рост, подаются вперёд в алчной попытке выбраться из своего плена, проникнуть в самую душу, захватить её как свой очередной трофей. О да, я была уверена, что у них под эти трофеи была отведена целая комната.

Сглотнула, повернувшись к окну, пытаясь сбросить наваждение…иллюзии. Этот мужчина обладал даром творить любые, даже самые непостижимые иллюзии как со своим собственным, так и с моим телом.

И вдруг услышала тихий смех, на который резко обернулась.

— Конфеткой. Он звал тебя Конфеткой.

— Послушай, Дарк…я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать моё детство.

— А мне нравится. Ты, наверняка, была очень сладкой девочкой.

Нагло ухмыльнувшись, смотрит, не отрываясь, на мои губы и медленно, так медленно, что показалось, я ощущаю физически это прикосновение, опускает взгляд на мою грудь. И у меня в горле пересохло от тех ассоциаций, что вызвали его слова.

— Дарк…

— Хотя я считаю, что он ошибался. Тебя нельзя назвать сладкой. Честно говоря, я ненавижу сладкое.

Он пожал плечами и сделал глоток из своего бокала, и я стиснула пальцы сильнее, глядя на то, как он глотает виски…и впервые понимая, что нет ничего сексуальнее, чем смотреть, как пьёт мужчина, как дёргается у него кадык, а сильные длинные пальцы уверенно держат стакан. Всего один взгляд на эти пальцы, и хочется приложить ладони к щекам, чтобы унять тот жар, который, кажется, вспыхнул под кожей. Потому что вспомнилось всё, что они делали со мной…И снова в окно, пытаясь выровнять резко сбившееся дыхание, пытаясь вернуть себе спокойствие и контроль над ситуацией. Чтобы не засмеяться над самой собой…когда вообще в присутствии этого мужчины у меня был контроль над ситуацией? И с какой-то затаённой радостью почувствовать тихую злость на него, но всё же больше на себя за это. Именно она, как обычно, придаёт сил, позволяет развеять его чары, пары дурмана, которыми опутывает, словно паутиной, они проникают в лёгкие с каждым сорвавшимся вздохом…и с пониманием, что он знает, что он заметил это всё. И судя по заплясавшим в ночи его глаз чертям, ему нравится увиденное.

— Да и что мог знать отец о твоем истинном вкусе, м, Ева? — он резко подался вперёд, и я синхронно с ним отодвинулась назад.

— Дарк, не заходи на территорию, которую ты мало знаешь.

— Кто тебя назвал так, мисс Арнольд? Наверняка, отец? Как созданную Богом первую женщину, не просто согрешившую и упавшую с неба, а утянувшую с собой в бездну Преисподней Адама и самого Люцифера. О чём он думал, увидев твои синие глаза?

— Папа назвал меня в честь своей матери, Дарк. Всё куда прозаичнее, чем ты думаешь.

Он снова пожал плечами, продолжая удерживать мой взгляд своим, сосредоточенным, тяжёлым. И опять появилось ощущение, что он пристально изучает меня, как изучают какой-то диковинный предмет. Натан Дарк по-прежнему желает держать всё на своей ладони, чтобы рассмотреть внимательно, не упустить ненароком ни одной детали. Так, чтобы можно было её сжать в любой момент, чтобы раскрошить в песок, или же, наоборот, раскрыть широко, без всякого сожаления стряхнув с руки всё, что посчитает больше неинтересным, скучным, пресным или же, наоборот, слишком пёстрым.

— А ты ведь так и не ответил на вопрос. И знаешь, мне начинает надоедать это.

— А я не помню ни одного вопроса.

— Тебя не было в городе долгое время. Где ты был?

— Наш разговор всё больше напоминает беседу ревнивой жены и беспечного мужа. И знаешь что? Мне это даже нравится.

— Представлять себя беспечным мужем?

— Нет. Тебя своей ревнивой женщиной.

Он не договорил. Замолчал, сделав акцент на втором слове. А я выдавила из себя сухую улыбку в попытке сдержать едва не вырвавшийся вздох удивления. И снова злость от понимания — он просто меняет тему, предпочитая не отвечать на неудобные вопросы. Каждый раз уводит разговор в другое русло, заставляя злиться или, наоборот, смущаться от откровенности его слов.

— Натан…видимо, всё же прав был Люк. Слово короля бездомных не стоит и гроша ломаного? Одного из тех, что приносят горстями твои подданные.

Беспросветный мрак его глаз на миг вспыхнул недовольством.

— Я уезжал по делам. Я говорил уже о том, что должен буду опросить подопечных из других приютов.

— Но ты так и не рассказал, что тебе принесла эта поездка.

Медленно назад отодвинулся и снова пригубил виски. Замолчал, глядя поверх бокала на меня. Показалось, будто янтарный напиток бросает отблески в темноту напряжённого взгляда, разбавляя её жёлтыми всполохами.

— А там нечего рассказывать. Колин Борот жил в том же приюте, в котором когда-то жил я сам. Я знаю нового директора…

Кивнула, вспомнив лицо полноватого мужчина, когда-то, видимо, приятной, а теперь слегка потрёпанной, наружности.

— Филипп Арленс…я знаю.

Недовольно поморщился, подарив мне мгновение триумфа. Да, Дарк, неужели ты предполагал, что я не стану рыть землю в поисках любой информации о тебе? Неужели думал, что мне хватит тех баек о короле бездомных, которыми был полон этот город? В таком случае ты ошибся. Я всё же нарыла кое-что. И этот тоннель протянулся до самой столицы. До места, откуда таинственным образом практически пропали любые упоминания о Натане Дарка…кроме того, что его единожды усыновляли, а после социальная служба забрала его из приёмной семьи, чтобы через несколько дней уже полиция объявила его в розыск за подозрение в убийстве директора детского дома. Правда, тогда мальчик растворился в огромном городе. В материалах уже закрытого в связи с давностью дела говорилось о том, что по предположениям полиции парень не покидал столицу, растворившись в беспросветных трущобах старой части города. Вот только навряд ли возможно было бы столько времени скрываться на улице под носом у служителей правопорядка. Скорее всего, Натан Дарк уехал на одном из поездов едва ли не сразу после своего побега. Где и как долго он скрывался в самих вагонах, теперь уже не имело никакого значения.

— И что Арленс?

— У меня есть списки всех детей, сбежавших или исчезнувших из приютов столицы и близлежащих городов.

— Они есть и у меня.

— Да, но только навряд ли с подробным описанием жизни каждого из них до исчезновения.

— Что-нибудь любопытное, Дарк?

— Возможно. Некоторые из детей вспоминали, что мальчики, непосредственно жертвы, несколько раз виделись с незнакомцем. Описания внешности нет, — Натан слегка нахмурился, — об этих встречах известно от самих убитых, поделившихся ещё при жизни со своими друзьями. Но и рассказывали о них лишь парочка ребят. Остальные держали в тайне общение с мужчиной. Но определённо это был мужчина. Он выбирал детей тихих, замкнутых и спокойных. У него не было какого-то одного типа внешности жертвы.

— Он знакомился с ними уже после усыновления?

— В том-то и дело, что нет. Насколько мне известно, мужчина имел доступ в приют. Впрочем, это давно не является привилегией.

— Он мог притвориться возможным опекуном.

— Верно, — Дарк кивнул, — что насторожило: он просил детей держать в тайне свои встречи с ними. Не первую, а последующие. Только трое мальчиков решились рассказать об этом секрете своим друзьям.

— Тогда мы не можем утверждать, что и с остальными он был знаком. Возможно, они его не знали.

— Брось, Ева, — Дарк фыркнул, снова отпив из бокала, — какой-то мужчина знакомится с сиротами в приюте, ищет с ними тайных встреч, задаривая подаркам, которые не будут бросаться в глаза воспитателям и другим детям, причём нам удаётся проследить его связь, как минимум, с тремя из них. На основании чего ты предполагаешь, что он так же не был знаком с остальными жертвами?

— У тебя нет об этом достоверных сведений, Натан. Что-нибудь о его внешности? Возможно, имя? Или прозвище? А может, у него был какой-то примечательный акцент, я не знаю…шрам или другой отличительный знак?

Он покачал головой, глядя в окно и осушая стакан последним глотком.

— И это всё, что тебе удалось узнать, Дарк?

Медленный поворот головы в мою сторону позволяет понять, что ему не понравилась постановка вопроса, может быть, тон, которым он был задан. Плевать. У меня было чёткое ощущение того, что Дарк явно не договаривает. И мне нужно было выяснить, что именно он скрывает от меня.

— Ты не веришь мне…нельзя сотрудничать с тем, кому не доверяешь, Ева.

— Можно, если тебе есть что предложить.

— А у тебя есть? — глаза сверкнули заинтересованностью, и уже через пару секунд плотоядная улыбка расплылась на его чувственных губах, — Помимо очевидного?

Сукин сын…его голос, ставший в мгновение хриплым, и этот обжигающий взгляд, прикосновение которого под кожей отдалось тысячами иголок, впившихся в плоть, заставивших на долю секунды задержать дыхание от острой боли, ударившей подобно молнии. И те же доли секунды молчать, опустив руки на колени, чтобы скрыть появившуюся из ниоткуда дрожь. Всего лишь слова…всего лишь манипуляция голосом, его тембром, и мне приходится стискивать сильнее собственные пальцы, мысленно считая про себя до десяти…до ста…до момента, когда сердцебиение перестанет быть рваным, непозволительно хаотичным. Хотя чёрта с два это реакция на слова…неееет. Это реакция на собственные воспоминания. О нём. О том, в какие минуты вот так меняется его голос, как он умеет им ублажать, как беспощадно способен им дразнить, исторгать непослушные, предательские стоны, орудуя только им и пальцами. Умелыми, длинными, безжалостными в своих ласках.

— Смотря, что ты считаешь очевидным.

— Тебя.

Быстро. Отрывисто. Как нечто само собой разумеющееся и не вызывающее сомнений. И новая вспышка возбуждения реакцией на это слово. Тёплое томление в низу живота в ответ на него, от которого хочется скрестить ноги. Впилась ногтями в свою же ладонь, отводя взгляд, только чтобы не встречаться с его, металлическим…но этот металл на дне его глаз жидкий, способный расплавить моментально, стоит только позволить раскалённым шипящим каплям коснуться кожи.

— Ты зря пытаешься перевести тему, Дарк. И ты зря расточаешь свои силы. Мне неинтересно играть в твои игры.

— Да-да, я помню, как громко ты скучаешь во время этих игр. Особенно в процессе одной из них. Надрывно и таааак вкусно скучаешь, прямо мне в рот.

Подонок! Зажмурилась, чувствуя, как начинаю злиться. И на его слова. И на наглую улыбку, появившуюся в его голосе. И на то, что мы оба знаем — он прав, и он будет смаковать эту свою правду с особым удовольствием и триумфом. Повернула к нему голову, с облегчением отметив про себя, что если не смотреть на его лицо, а, например, на большую белую пуговицу на воротнике его рубашки, то можно справиться…можно скрыть от него непрошеные эмоции. Наверное. И снова мимолётной мыслью — насколько со вкусом подобрана его одежда, насколько чистой и ухоженной она выглядит. Этот Натан Дарк всё же отличается от того, которого я увидела впервые за решёткой. Но откуда у него средства на всё это?

— Ну так что, Ева? Что именно у тебя есть, что может заинтересовать меня?

Улыбнулась, увидев, как моментально изменился его взгляд. Хищное, чувственное выражение в нём пропало, остался только интерес охотника, подобравшегося вплотную к своей добыче, но пока не имевшего возможности схватить её.

— Слишком неравноценный обмен, Натан. Я очень мало узнала от тебя. И мы оба знаем, что это не всё, что ты раскопал.

— Но как мне узнать, что коварная мисс следователь попросту не пытается обмануть меня, чтобы выудить нужную информацию?

— Никак, — на этот раз я пожала плечами, — Просто поверить…или позволить мне уехать, но тогда мы оба окажемся с половиной инструмента, которым не сможем воспользоваться полноценно.

— Что мешает мне оставить тебя здесь? В катакомбах?

— То, что ты пока этого не хочешь. Ты можешь быть каким угодно самоуверенным и наглым ублюдком, Дарк, но сейчас ты не поставишь свои интересы выше жизни детей.

— Ты меряешь меня по своей мерке, Ева. Смотри, не соверши ошибку.

— Значит, хоть в чём-то мы похожи. Что ещё ты узнал, Натан? Где ты пропадал?

— Ангел. Он называл их ангелами.

— Жертв.

— Да. Он не любил произносить их имена. Каждого — Ангелом. И еще…он рисовал на них слёзы.

Пульс срывается с ровного ритма, ладонь взметнулась к горлу, чтобы обхватить, чтобы не позволить бешено забившемуся сердцу выскочить. Удержать, смыкая собственные пальцы вокруг шеи, чтобы не пропустить ни одного его слова.

— Они рассказывали ему о своей жизни. Он задавал вопросы об их поступках, об отношениях с друзьями, с воспитателями. Один мальчик…Бобби…

— Доусон.

— Да, он рассказал своей единокровной сестре, что мужчине нравилось, когда он плакал, вспоминая родителей и их жестокое обращение. И он…он не делал ничего предосудительного. Вытирал слёзы, угощал фруктами или конфетами, дарил маленькие сувениры. Боб говорил, что мужчина обещал ему дом. А после Боба усыновили, а сестру нет, и она потеряла связь с ним. Пару раз он сбегал в катакомбы, чтобы передать для неё письма. Так они общались с братом. Пока однажды он не написал, что его знакомый однажды разозлился, когда Бобби не смог плакать. Он рассказал ей, что тот насильно схватил его за лицо и нарисовал слёзы чернилами. Потом, словно заворожённый, проводил по ним большим пальцем, размазывая их по лицу, а после отпустил. Ребёнок тогда отхватил ещё от приёмного отца и за побег, и за грязное лицо. Но ему, конечно, ничего не рассказал. После этого случая Бобби перестал ей писать. Насовсем.

— Похоже на исповедь?

Натан медленно выдохнул и перевёл взгляд на окно. Ночь плавно и величественно вступала в свои права, опускаясь лёгким пологом на крыши домов и верхушки деревьев.

— Священник? Доктор? Учитель? Я пытаюсь все эти дни понять, кто бы мог это быть. Кому должны приносить удовольствие слёзы ребёнка.

— Раскаяние. Ему нравится видеть раскаяние на их лице.

— Или боль. Будто он спасает их от какой-то злой участи.

— Больной ублюдок.

И Дарк вдруг неожиданно усмехнулся.

— Но мы ведь не знаем на самом деле, а вдруг он действительно помогал им?

Замолчала, не сразу обратив внимание на то, что снова в руках кручу маленькую чашечку с безнадёжно остывшим кофе.

— Его имя? Может быть внешность? Возраст?

— Я не знаю, что он делал с этими детьми, но никто из них ничего подобного не рассказывал. Они называли его своим другом. И всё. Они верили ему так, будто он олицетворял собой добро.

— Или то, чем он занимается.

— Именно.

Дарк встал со своего кресла и несколько раз прошёлся по комнате, что-то обдумывая. После резко остановился, молча глядя на меня и давая мне слово.

— Мы исследовали все пожертвования в адрес приютов, из которых были эти дети. Все их прошения в муниципалитеты, всю адресную помощь самим детдомам и непосредственно воспитанникам. У меня не сходится…его территория охоты становится слишком обширной. Убийства происходят у нас уже усыновлённых детей, а первые контакты с ними — в столице?

— Не только там, лишь часть из них. Да и вам ли не знать, что мы не настолько далеко от неё находимся? И ещё…я думаю, что он ищет жертв не тут, а именно в приютах. Я предполагаю, что он…

— Он высматривает их ещё в детдоме, а после срывается, после того, как понимает, что детей увели из-под носа?

— Возможно. Я не знаю.

— А что, если он намеренно не убивает тех, пока они ещё в приюте? Ты же сам сказал…

— Я не говорил этого.

— Ладно, неважно, — я вскочила со стула и направилась к выходу, — мне пора домой.

— Черта с два ты отсюда уедешь одна. Я вызову для тебя машину.

Дарк шагнул ко мне, глядя напряжённо.

— Вызовешь машину? Эта одежда, этот дом…чем ты расплачиваешься за все это, — обвела рукой комнату, — Натан? Откуда деньги у мужчины, который не работает.

— Как ты их называла? Подданные? Да, мои подданные приносят мне деньги.

— Ложь. Им не заработать на этот дорогой виски и явно недешёвый кофе, на твой парфюм…я знаю, сколько он стоит. Я дарила такой своему, — сказала и осеклась на долю секунды, тут же испытав раздражение. Почему я не хочу говорить ему о Россе? Почему это кажется…неправильным?

— Кому? — спросил мягко, обманчиво мягко, скорее, вкрадчиво, как-то хищно, по-звериному что ли приблизившись и нависнув надо мной. А я удивлённо посмотрела на то, как он поджал губы, не скрывая в темноте своего взгляда ту самую ночь, на чёрном покрывале которой вновь заплясали бесы.

— Кристофер Дэй.

Выпалила…и замерла, когда Дарк вдруг резко отшатнулся, отступил, нахмурившись. Демоны в глазах больше не пляшут. Это наваждение…это проклятое колдовство, но я словно вижу, как замер каждый из сотни, как затаился словно перед прыжком в атаку.

— Что?

— Кристофер Дэй. Меценат. Именно он помогал приютам, из которых были жертвы. Всем приютам.

Шагнула назад, воспользовавшись его заминкой. Почему-то показалось, что Дарку это имя знакомо. Впрочем, я предполагала подобное, ведь оба тем или иным образом были связаны с детдомами.

— Хочешь сказать, что он…что он и есть Живописец?

Спросил тихо, глядя перед собой, на виске яростно пульсирует вена, и желваки ходуном.

— Не знаю. Но я должна выяснить, кто он и что именно его связывает с убитыми мальчиками.

— Не веришь в бескорыстную доброту, Ева?

— Мы оба видели слишком много дерьма, Дарк, чтобы поверить в бескорыстие, разве нет? И даже, если этот Дэй — самый добрый из всех самаритян, я поеду с ним знакомиться. Завтра.

Глава 19. Кристофер. Ева

Он так часто слышал жалобы окружающих на их жизнь. На скучный калейдоскоп серых однообразных дней, монотонно сменяющих друг друга, когда порой тяжело отличить, что из событий произошло сегодня, а что — вчера или два дня назад. Почти невозможно определить, потому что все дни настолько похожи один на другой, что кажется, человек находится в каком-то постоянном состоянии бега. Как та самая белка в колесе. Вроде и имея вполне определенную цель — бежать вперед…но уже потеряв всякий смысл в этом вечном движении. Изо дня в день. Не успевая смотреть по сторонам. Не имея возможности оглядываться назад…да и особой причины для этого, ведь там, позади всё то же колесо, но теперь оно нависает над ней, грозясь обрушиться на небольшую тушку, отчаянно перебирающую лапками по тонким перекладинам. С одной только мыслью — попасть по ним. Не упасть, не позволить жерновам за спиной поглотить крошечное тщедушное тельце со взъерошенным потемневшим мехом. Откуда жернова? Ведь мы все знаем, что там лишь колесо. Никаких лезвий, остро заточенных и направленных в белку, никаких языков пламени, извергаемых за незапланированную передышку. Просто колесо таких же бесцветных, неинтересных дней, наполненных бесполезным стремлением двигаться вперёд. Неоправданно. Бесцельно. Бесполезно.

Сколько может мчаться белка в колесе? Столько, сколько оно крутится…или пока она окончательно не выбьется из сил. Пока не упадёт истощённая и опустошённая с разорвавшейся в ошмётки разочарования картиной мира, в которой бег по кругу оказался никчёмным, бесполезным, бессмысленным занятием. Бег по кругу, являвшийся всей её жизнью. Но что ему нравилось в этой схеме: порой только это падение и было способно показать действительно сильных людей. Раскрыть их характер и дух как для окружающих, так и для самого свалившегося. Оно наглядным образом демонстрировало способность одних собраться, встать в полный рост и, тщательно отряхнувшись, наконец, оглянуться вокруг себя, чтобы заметить, что мир гораздо шире, выше и объёмнее их небольшого колеса с такими неудобными, тонкими перекладинами, с которых они постоянно соскальзывали. Впрочем, подобное могут сделать лишь немногие. Большая часть остаётся валяться на своём месте или же, опустив голову и не разгибая спины, уныло шагает к осточертевшему до оскомины в зубах, но такому привычному колесу, прикрывая горечь от разочарования самим собой и осознанием собственной ничтожности привычными, заученными до скрипа действиями. Просто потому что так удобнее. Так легче.

Вилберн Джонсон отвёл взгляд от высокой фигуры молодого хозяина, облачённого в чёрный однобортный приталенный пиджак с тремя блестящими пуговицами и лацканами с заострённым углом. Из-под него выглядывала белая рубашка и черные сужающиеся книзу брюки. Он сухо улыбался в ответ на слова одного из гостей, очередного партнёра по бизнесу. Судя по тому, что мистер Дэй предпочёл переодеться в более официальную одежду вместо своего любимого домашнего костюма, он возлагал определённые надежды на эту встречу, назначенную ещё две недели назад.

Джонсон недовольно шикнул на юную горничную, едва не споткнувшуюся, бокалы, наполненные самым лучшим бурбоном, опасно зазвенели, и Вилберн сделал себе мысленную зарубку серьёзно поговорить с девчонкой. Она прошла мимо него, затаив дыхание, знает, негодница, что именно старик распоряжается штатом прислуги. Хозяин дал своему управляющему карт-бланш во всех вопросах, связанных с домом. Правда, чего до сих пор Джонсон понять не мог, так это единственной установки Кристофера — нанимать работников только из определённого агентства. И в первый раз посетив это место по поручению хозяина, Джонсон едва не получил инфаркт, узнав, что агентство это было социальным и набирало только бывших воспитанников детдомов. Для старого верного управляющего, проведшего всю свою жизнь в доме Дэев, отличавшемся особой чопорностью и повышенными требованиями ко всем, чья нога переступала порог их особняка, подобная информация стала откровенным шоком, не желая укладываться в убеленной сединами голове. Впрочем, человек со временем привыкает ко всему. Вот и Джонсон по истечении долгих дней научился не прятать столовое серебро и драгоценности в сейф, когда к ним приходили устраиваться новые работники. Правда, в этом была и некая заслуга самого Кристофера, который разговаривал с немногочисленной прислугой лишь раз — при приёме на работу. Что он говорил молодым людям, чем запугивал их или, наоборот, поощрял, Джонсон не имел понятия. Только видел, что эти люди выходили из кабинета господина с явным отпечатком страха и настороженности на лицах. Кстати за всё это время управляющий ни одного из них так и не поймал на воровстве.

Всего на мгновение закрыть глаза, позволяя себе насладиться приятной мелодией, играемой оркестром, что-то из современных мотивов. Молодой господин не очень-то и любил музыку. Джонсон тут же одёрнул себя — если только в юности. Он тогда говорил, что она дарит ему тишину, позволяет не слышать шипение. О, управляющий помнил и это самое пресловутое шипение. Помнил, как подбегал к нему ещё такой маленький ребёнок и спрашивал, глядя пристально огромными чёрными глазёнками, обрамлёнными пушистыми ресницами, откуда оно раздаётся. Сколько ни прислушивался тогда Вилберн, так и не понял, о чём именно говорит ребёнок. Несколько раз эти вопросы повторялись, и Джонсон начал беспокоиться за здоровье мальчика, пока однажды не услышал довольный голос хозяйки, сообщившей мужу, что если доктор подтвердит, и мальчик окажется «ущербным», то они отдадут его в приют, так как она не собиралась позориться больным ребёнком. А когда её муж промолчал на это заявление, Джонсон просто пошёл в детскую и взял с Кристофера обещание, что тот никому и никогда, а особенно доктору и матери, не расскажет о том, что слышит, о том, что приходит к нему по ночам страшными звуками.

Мелодичная трель заставила старика вынырнуть из воспоминаний и подойти к двери, взять конверт, протянутый ему пареньком в простенькой одежде и чёрной кепке с коротким козырьком. Она предназначалась Кристоферу Дэю. Приказал мальчонке стоять на пороге до дальнейших распоряжений и, дождавшись, когда хозяин останется один, молча протянул ему письмо. Тот удивлённо вздёрнул бровь, раскрывая конверт, так же молча ознакомился с содержанием письма…и усмехнулся. Долгий взгляд куда-то поверх головы Джонсона, и управляющий вытягивается в струну, стараясь не застонать от боли в спине.

Кристофер оставил его всего лишь на несколько минут. Ровно столько понадобилось, чтобы зайти в свой кабинет и что-то написать в ответ на полученное письмо, а потом вернуться в гостиную к стоявшему на том же месте Джонсону.

— Особые распоряжения, мистер Дэй?

Спросил, пряча уже знакомый конверт в свой большой ладони.

— Нет. Ничего нового, Вилберн, просто отошли это письмо отправителю.

И управляющий едва заметно выдохнул. Его опасения всё же не оправдались, и господину не придётся снова срываться из города по делам. Всё же без него этот огромный особняк напоминал старику больше могилу, чем дом.

* * *

Я смотрела на аккуратно выведенные буквы внизу моих же и чувствовала, как изнутри поднимается ураганная смесь возмущения и злости. Что вообще о себе возомнил этот Дэй?

Сколько раз я уже прошлась по комнате отеля туда-обратно, думая о том, что, конечно, я могла пойти к этому богатому выскочке с ордером, но его получение заняло бы определённое время. Впрочем, это не значит, что я не позвонила уже в отделение и не попросила подготовить его для меня.

«Ожидаю вас завтра до двух часов дня».

Зажмурилась, пытаясь представить себе напыщенное лицо очередного состоятельного ублюдка с затаившимся в маслянистом взгляде вечным презрением ко всему остальному миру. Я знала десятки таких мужчин и сотни женщин. Ничего не представляющих из себя, смотрящих свысока на окружающих их людей. Ровно с высоты денежного мешка, набитого некогда их предками. Я ощущала их липкие тошнотворные взгляды на себе с самого детства. О, на членов моей семьи они смотреть так не смели. Только с плохо скрываемой злостью, смешанной со жгучей завистью и унизительным заискиванием. Со временем, правда, это выражение стало иным. Исчезла злость, вместо неё появилось выражение триумфа, а зависть сменилась на злорадство и притворную жалость. Когда мама ушла от нас. И сейчас не покидало ощущение, что завтра меня ожидает встреча с подобным ничтожеством, взирающим на мир сквозь золотой блеск монет.

«— Я не хочу, чтобы ты ехала туда одна, — Люк запустил пальцы в густые чёрные волосы и грузно опустился на стул напротив меня, — лучше поеду я. Всё-таки я мужчина.

Еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Ещё в университете подобные заявления злили. Затем, уже работая в следственном отделе, я научилась не обращать внимания на такие высказывания. Тем более, что зачастую ни один из этих мужчин не мог привести и пары аргументов в том, что женщины чем-то хуже них. Но ведь установку в головах и воспитании никто не отменял. И даже если женщина гораздо успешнее, богаче, образованнее мужчины, то она по определению не может быть наравне с потомками Адама. Почему не может? А потому что тогда весь привычный мир покатится к чертям, перевернется с ног на голове и окажется на прямой дороге в саму Преисподнюю.

После знакомства и плотного сотрудничества с Томпсоном меня, скорее, смешила его вот такая осторожная забота. Так, по крайней мере, я начала её воспринимать.

— А я всё же не просто женщина, а следователь. Следователь, который ведёт это дело. И это ведь я обнаружила связь между Дэем и приютами?

— А если ты права, и она не случайна?

— Послушай, Люк, я ещё ничего не утверждала. Я всего лишь хочу выяснить, почему фамилия этого человека мелькает почти во всех детдомах в качестве мецената.

— Ну и выяснила бы здесь. Достаточно было отправить ему повестку.»

Для меня недостаточно. Мне нужно было увидеть его в привычном месте его обитания, там, где он будет наиболее расслаблен.

Подошла к остывшей чашке горячего шоколада, стоявшей на столе, попробовала его и тут же скривилась. Есть всё же вещи, у которых должно быть своё время и своё место, иначе они теряют свой вкус, аромат и привлекательность.

* * *

Наверное, всё-таки с некоторыми вещами лучше никогда не сталкиваться. Лучше позволить им пройти мимо тебя, пронестись со скоростью ветра, главное — суметь удержаться на ногах самому. Наверное, всё же некоторых людей не встречать. Никогда и ни за что в своей жизни. И если бы можно было отмотать время назад, я бы выбрала лишь одно имя, одного человека, которого не захотела бы узнать никогда. Вот только у меня не было выбора, потому что другой, опасный, ужасный человек уже стоял на моём пути со шлейфом из мёртвых детей, тянувшимся за ним кровавым следом.

И сейчас я смотрела на темноволосого мужчину, недоумённо вздёрнувшего правую бровь. Недоумённо? Будто не понимая, почему я остановилась как вкопанная на пороге его кабинета, отделанного самыми дорогими материалами, обставленного в лучших традициях высшего общества.

Вздрогнула, когда дверь за спиной тихо закрылась, а мне показалось, что она громко хлопнула, пробуждая, вытравливая оцепенение, охватившее тело, как только я увидела этого…этого мерзавца в тёмно-синей домашней рубашке. Он сидел за широким письменным столом, заставленным бумагами, и смотрел на меня, крутя между пальцев сигару.

— Какого чёрта?!

Вырвалось невольно. Отрывисто. Зло.

Удивление в чёрных глазах стало ещё более очевидным. С ума сойти! Разве могут быть такие же глаза ещё у кого-то, кроме этого дьявола?!

— Добрый день…леди.

Намеренно произнёс последнее слово так, словно сомневается в моём статусе. Медленно осматривает меня с ног до головы, даже не скрывая своего откровенного взгляда, будто видит впервые.

— Что за цирк ты устроил?

Не заметила сама, как оказалась прямо перед ним. Нависнув над мужчиной и опираясь ладонями о поверхность стола.

— Цирк здесь устраиваете вы, — отчеканивая каждое слово, вдруг замолчал, делая вид, что вспоминает, — мисс Арнольд. Или я ошибаюсь? Или ошибаюсь не я?

Вот же…глубокий вздох, чтобы не дать себе сорваться. И ещё один, вонзаясь ногтями в дерево, чтобы не впиться ими в его лицо. За кого он принимает меня? И сразу вспомнилась реакция Дарка на его фамилию, как только я озвучила её.

— Дарк…я даю тебе ровно две минуты, чтобы ты объяснил мне, что происходит?

— Я бы поинтересовался, что иначе…но я не Дарк, к сожалению. К вашему сожалению, мисс Арнольд.

И меня подбрасывает как от удара плетью, потому что он произносит мою фамилию точно так же, как Дарк. Слегка растягивая первую букву и меняя тембр голоса. Он не может быть НЕ им! Не может. Этот поворот головы, это лицо, поразительно красивое, мужественное лицо…как две капли похожее на лицо Дарка.

— Две минуты, Дарк.

Он кивнул и демонстративно приподнял манжет рубашки, обнажая запястье, на котором красовались часы. А затем он…замолчал. Глядя прямо мне в глаза, рассматривая моё лицо так, словно видел его впервые. Странный взгляд. Оценивающий. Вот только я понять не могу, он изучает мою реакцию на себя? Но почему тогда мне кажется, что он не просто детально рассматривает каждую черту. Он как будто знакомится со мной, и это так естественно, это выглядит так естественно, что я чувствую, как становится тяжело дышать, и в голове привычно нарастает гул.

— Дарк…

— Кристофер, мисс Арнольд, — он шепчет, потому что я тоже шепчу. Мне даже кажется, я не столько слышу его, сколько читаю по губам. И почему всё ещё так тяжело вздохнуть? Хотя бы раз.

— Кристофер Дэй, и я понятия не имею, о каком Дарке вы говорите.

* * *

Мне всё ещё казалось, что я сплю. Стоит лишь сильно захотеть, и я проснусь и обнаружу себя в номере в своей постели. А этот кабинет, этот широкий стол из отполированного дуба, этот мужчина перед мной — это неправда. Это какая-то другая реальность, выдуманная чьим-то больным воспалённым сознанием.

Я закрывала глаза, чтобы хотя бы ненадолго перестать слышать этот омерзительный, рассекающий сознание острой болью гул в ушах, а когда открывала их, то снова видела перед собой Натана Дарка. Короля бездомных…короля бездомных? Мне хотелось рассмеяться, глядя на его золотые часы и запонки, на одежду и дорогой портсигар, по которому он периодически постукивал кончиками пальцев. Поднял тяжёлый взгляд на меня, и на секунду показалось, что я всё же ошибаюсь, что напротив сидит совершенно другой человек. С теми же умопомрачительными, затягивающими в себя чёрными глазами и небольшой ямочкой на подбородке. Его волосы точно такого же угольного оттенка и такой же, абсолютно такой же длины. Вот только уложены по-другому. И на дне взгляда, когда я подалась резко вперёд, от чего он нахмурился, я не заметила ни огненных всполохов, ни обозлённых, наполненных жаждой крови чертей.

— Полагаю, мне всё же предстоит развеять ваши заблуждения по поводу своей личности.

Его голос…это ЕГО голос. Я не могу перепутать его ни с чьим другим. Я слышала его разным. Я покрывалась мурашками только от его тихого шёпота, понимая умом, что он нагло манипулирует моим телом, но не имея сил противостоять этому хрипловатому и в то же время бархатному тембру.

— Это в ваших же интересах, — не знаю, как удалось выдавить из себя несколько слов.

В этот момент дверь в кабинет открылась, и вошла молодая девушка с подносом в руках. Она аккуратно поставила перед хозяином дома чашку с каким-то напитком, судя по аромату, с кофе. Улыбнулась благодарно, принимая из её рук высокий стакан с водой.

— Вы напрасно отказались от кофе.

Дарк…Дэй…этот мужчина, дьявол его раздери, поднял в воздух свою чашку и подмигнул мне.

— Это совершенно потрясающий урожай.

— Благодарю. Я всё же предпочту воду.

— Всегда или просто не любите кофе?

— Всегда, когда вижу знакомые лица в незнакомых местах и под незнакомыми фамилиями.

Ухмыльнулся, сделав глоток.

— Вы всё ещё сомневаетесь в том, что видите?

— Своим глазам я всё же доверяю, а вот ваши слова, да, вызывают сомнения.

Мужчина сухо улыбнулся, прикуривая сигару, сделал глубокую затяжку, слегка прищурившись, и я перевела взгляд на его вторую руку. На безымянном пальце сверкнул перстень с внушительным сапфиром.

— Именно поэтому я предоставил вам возможность, поверить не мне, а официальным бумагам. Вы писали мне, что хотели бы задать определённые вопросы, связанные с моим…меценатством.

— В связи с открывшимися обстоятельствами, теперь не только с ним.

Склонила голову вбок, глядя на его лицо. Продолжая искать в нём подтверждения своих подозрений и параллельно вспоминая окончание своего визита в катакомбах. Вспоминая, как Дарк проводил меня до машины, проигнорировав мой резонный вопрос: откуда она? Почему стоит у самой дороги так, словно водитель знал, куда и когда меня нужно будет отвести. Пока мы шли в дом Дарка, он перекинулся парой слов с каким-то низеньким худощавым пареньком в одежде явно с чужого плеча. Но даже если и так…даже если эта машина простояла всё время на дороге в ожидании меня, откуда она в распоряжении Дарка? Натан, улыбнувшись, отказался отвечать на любые вопросы без предъявления ордера и предоставления ему государственного адвоката. Мерзавец! Как ему удавалось так ловко манипулировать мной…и не только мной, но и окружающими, создавая образ бездомного, и одновременно с этим определённо обладать некой властью и возможностями, истоки которых он не раскрывал?

Если Натан знал, что я непременно приеду сюда и раскрою его секрет, то почему не попытался остановить меня? Перед глазами возникла его фигура, взгляд сосредоточен, чёрные как ночь брови сведены к переносице. Ему явно не понравилась информация…и теперь я понимала почему. В голове один за другим щёлкают варианты. Дэй…ох, неужели я начинаю разделять этих двоих? Неужели начинаю верить в то, что это два разных человека? А у меня есть выбор? После того, как мне вежливо, но с предельно допустимой холодностью предъявили документы…которые кому-то состоятельному, вроде хозяина этого огромного дома, не составило бы проблем подделать…а это значит, что мне придётся задержаться в столице еще на время, чтобы установить их подлинность. Но пока у меня не должно быть никаких оснований не верить им. Ведь не должно же.

— В таком случае я к вашим услугам.

Он демонстративно приложил ладонь к груди и склонил голову.

— Расскажите о себе. Насколько мне известно, ваш отец — Виктор Дэй, глава крупной строительной фирмы, ваша мать — Алисия Дэй. К сожалению, оба ваших родителя уже почили с миром.

Губы искривила улыбка.

— Да, к сожалению, они почили с миром…

— Вам что-нибудь известно о наличии у вас других родственников.

Тёмная бровь саркастически приподнялась.

— Мисс Арнольд, — и снова вздрогнуть, услышав это обращение, — мой отец был одним из богатейших сукиных сынов в нашем городе, переехав сюда он активно старался и в столице укрепить позиции своего бизнеса…я знаю каждого своего алчного, ничтожного родственничка, даже самого дальнего, коих после смерти этого ублюдка с лихвой повылазило в надежде урвать хотя бы кусок у его наивного сына.

— Судя по вашему тону, им пришлось потерпеть крах своих надежд.

— Полный. Впрочем, что может быть приятнее, чем смотреть на то, как открывают свои истинные лица ничтожества? Чем разочаровать их в том, что бесплатного сыра в мышеловке им не видать?

— Странно слышать подобную речь о том, кто жертвует действительно большие суммы сразу в несколько детдомов.

Дэй коротко усмехнулся, показалось, что во взгляде вспыхнуло нечто, похожее на раздражение, но тут же погасло.

— Я редко жертвую непосредственно деньги. Предпочитаю помогать материалами, строить или же покупать продукты, пристраивать на работу выпускников.

— Однако приют директора Арленса всё же получил от вас некую внушительную сумму. И это несмотря на то, что ваша компания взяла на себя обязательство и по строительству и ремонту в здании приюта.

— Что говорит лишь о том, что директор Арленс, в отличие от других, вызывает у меня большее доверие.

— А у меня именно это ваше тесное сотрудничество и вызывает некоторые вопросы, мистер Дэй.

Он непонимающе прищурился, слегка подавшись вперёд и смотря в мои глаза. Несколько секунд тишины, пока он снова изучает моё лицо. Тонкая дымка от сигары, оставленной в чёрной фарфоровой пепельнице с золотым узором по краям, витиевато поднимается в потолок, наполняя кабинет ароматом табака с нотками древесины.

— Видите ли, я расследую дело об убийстве нескольких мальчиков. Сироты, они были усыновлены приёмными родителями из разных приютов и привезены в наш город. И приют мистера Арленса фигурирует в делах некоторых из них.

Широкие плечи напряглись под рубашкой. Дэй сложил руки на столе, сплетя пальцы в замок, склонил голову к плечу, внимательно слушая. И в тот же момент я словно вижу, как покрывается тонкой коркой льда его взгляд.

— Не понимаю, каким образом эта информация может быть связана со мной.

Этот лёд замораживает… и его голос. Сейчас он совершенно не походит на голос Дарка. В нём появились металлические нотки, и, кажется, даже манера речи изменилась. А ещё в кабинете стало как будто холоднее. Настолько, что захотелось обхватить себя руками. Он явно хочет дать понять, чтобы я не лезла именно в эти дебри. Что ж, придётся огорчить его, потому что сейчас я готова была залезть куда угодно, чего бы мне это ни стоило.

— Конкретно сейчас я и пытаюсь установить связь.

— В таком случае вы теряете время попусту, госпожа следователь. Никакой связи нет и быть не может, кроме того, что мистер Арленс показался мне достаточно порядочным человеком для оказания ему помощи.

— А вот это и выглядит странным, мистер Дэй, для человека, рассуждающего о надеждах ничтожеств. Вы не помогаете родственникам, но охотно выделяете средства на реконструкцию детдома. И вы не создаёте впечатление миссионера, Кристофер. Скорее, предпринимателя, ищущего выгоду во всём.

— Какая может быть выгода от сиротского дома?

По-прежнему спокойно, тихо, и в то же время твёрдо, так, что позвоночник покрывается мурашками, неосознанными мурашками страха. Так, наверное, «разговаривают» змеи со своей добычей. Без эмоций, сухо, преисполненные ощущением собственной мощи, завораживающей, сковывающей, обезоруживающей их жертву.

— А вот это я и хотела спросить у вас. Какая у вас выгода от помощи сиротам? Вы ведь нанимаете на работу только их.

Да, Дэй, я знаю и это. Как и то, что в детстве ты далеко не отличался подобным милосердием. До визита к тебе я разговаривала с несколькими твоими бывшими одноклассниками, охарактеризовавшими тебя как угодно, но только не как доброго, сочувствующего беднякам или возмущающегося несправедливостью парня. Заносчивый обеспеченный ублюдок, не замечавший никого не из своего круга.

— Тем более, что ваша…ммм…благотворительность, как мне известно, начала проявляться не так давно. Незадолго до убийства первого мальчика. Теперь вам понятна цель моего визита, мистер Дэй? И я всё ещё надеюсь услышать от вас о Натане Дарке, Кристофер. Вы же понимаете, что у меня есть свои рычаги давления и возможности, предоставленные полномочиями следователя?

И с нескрываемым удовольствием увидеть, как лёд, покрывавший расширившиеся зрачки, пошёл трещинами. Стремительными, тонкими и разветвлёнными. Но это не значило, что Дэй сдался. Нет. Скорее, это значило, что мне нужно остеречься от осколков, которые полетят в мою сторону, когда этот взгляд вспыхнет всеуничтожающей яростью.

Глава 20. Ева

— Вызовете меня на допрос?

— Если понадобится, — и мы оба знаем, что понадобится,

— Тогда что мешает мне дождаться официальной бумаги и своего адвоката?

— Видимо, то же, что стало причиной его отсутствия здесь?

Дэй затянулся, замолчав и снова глядя на меня.

— Вы ошибочно ищете выгоду там, где её нет.

— Я ищу не выгоду, мистер Дэй, а мотив. Я ищу любую зацепку, которая может оказаться мне полезной в расследовании.

— Вы не там её ищете, поверьте.

— Ещё ни один преступник никогда не признавался в содеянном при первом же разговоре. Что бы он ни совершил: украл булку хлеба или же убил человека.

— Вы так опрометчиво называете и тех, и других преступниками.

Я пожала плечами.

— Потому что именно ими они и являются.

Он прищурился, поджав губы.

— Я всего лишь по мере возможностей оказывал благотворительную помощь. Является ли это правонарушением, и какую ответственность я за него должен нести, решать уже вам.

Ухмыльнулась, представив, сколько адвокатов должно работать на этого человека. Такие, как он, сначала изучают все возможные риски и последствия своих шагов, потом делают их. Мой отец такой же. И перед встречей со мной он, наверняка, обстоятельно посоветовался с юристом.

— Расскажите мне о Натане Дарке. Кем он вам приходится? Почему вы солгали мне?

Потому что я была уверена, он знает Натана. Знает, иначе тот бы не напрягся, услышав имя Дэя.

— Я не лгал, мисс Арнольд. Я всего лишь оттягивал время.

— Мы с вами по-разному понимаем слово «ложь». Но всё же спрошу: почему?

— Тяжело рассказывать незнакомому человеку, тем более следователю, про своего брата-близнеца, с которым ты сам познакомился относительно недавно.

Сказал и умолк, внимательно смотря в мои глаза. А у меня голова закружилась, несмотря на то, что я догадывалась. Да и кто бы сомневался, увидев точную копию Дарка? Я могла зажмуриться и представить в мельчайших подробностях лицо Натана. Родинку под правым глазом, насмешливый взгляд, тёмные пряди волос, ниспадающие на высокий лоб. А после открыть глаза и наткнуться на то же лицо, но не нарисованное в воображении…и принадлежащее другому человеку. Таких случайностей просто не может быть. Вот только оказалось странным услышать подтверждение своих мыслей уже из его уст.

— Но как это могло произойти?

— Наша встреча или разлука при рождении?

— И то, и другое.

А ещё почему одному из братьев повезло настолько, что он оказался окружен роскошью, а второму пришлось скитаться по улицам? Или же один из вас лжёт, и второй совершенно не тот, за кого себя выдаёт.

Дэй словно взял паузу: то ли слова подбирает нужные, то ли определяет границы того, что может рассказать. Крылья его носа слегка трепещут — он решил раскрываться, но я была уверена, информация будет строго дозированной.

— На самом деле всё до банального просто, мисс Арнольд. Мой отец всучил меня, как один из своих драгоценных подарков своей законной жене. Правда, в отличие от всех остальных его знаков внимания, мать не оценила этот дар, — злая усмешка вспыхнула на губах, — к моему сожалению, её мнение, как обычно, в этом доме ничего не значило.

Что означало, что его родила не Алисия Дэй?

— К сожалению?

И снова та же усмешка, только в этот раз её сопровождает взгляд, слегка затуманившийся, откровенно злой.

— Удивлены? — склонил слегка голову набок, и я в очередной раз невольно отметила сходство с Дарком. Оно притягивает. Чисто инстинктивно. Вызывает желание смотреть ещё и ещё в попытках найти больше похожих черт, — Впрочем, я понимаю вашу реакцию…но своё сожаление и его причины всё же оставлю при себе, тем более что к вашему делу они не имеют абсолютно никакого значения.

Последние слова сказаны твёрдым металлическим тоном, сквозь который сквозит открытое предупреждение не переступать те самые границы. Позволить ему почувствовать эту власть, чтобы не потерять возможность получить действительно важные ответы прямо здесь и сейчас.

— В таком случае можно говорить о том, что Дарк должен быть бесконечно благодарен вашему отцу за то, что избежал нелёгкой судьбы, — обвела рукой его кабинет, — жизни в этой ужасающей роскоши.

Его глаза вдруг блеснули озорным весельем, и Дэй краем губ выдохнул в потолок дым, глядя на меня искоса.

— А вы защищаете Дарка, мисс Арнольд, вы заметили?

Мысленно чертыхнулась, потому что он прав. Потому что его слова разозлили. Потому что перед глазами появились чумазые лица детишек с растрёпанными, торчащими в разные стороны волосами, в грязном рванье на несколько размеров меньше. Тех детей, что я видела в катакомбах Натана. И понимание, что он и сам был таким же. И только ему одному известно, что именно пришлось пережить вот такому мальчишке, чтобы достичь того положения, которое он занимает в своём городе. Разительный контраст с жизнью Кристофера Дэя, выросшего в благополучии и роскоши. Какие бы скелеты ни скрывались в причинах его слов…какими бы гнилыми и отвратительными они ни были…что могло быть хуже жизни впроголодь и без крыши над головой? Без поддержки и близких людей?

И тут же одёрнуть себя. Ведь Дэй не жалуется, нет. Более того, он пытается быть честным. Настолько, насколько может себе позволить. По крайней мере, у меня создалось такое впечатление. Возможно, потому что можно сколько угодно подбирать фразы, можно быть каким угодно виртуозным лжецом или актёром…но эти искры ярости, ненависти в глазах…ненависти к собственному прошлому? Разве можно сыграть их? Навряд ли.

— Я всего лишь констатирую факт, мистер Дэй. Всё же душевные муки, какой бы ни была их причина, легко затмеваются страданиями физическими. Голодом, болезнями, необходимостью искать себе ночлег каждую ночь.

Пожал плечами. Крутит между пальцев сигару, глядя куда-то в стол.

— Я не знал его. Совсем. Даже не догадывался о его существовании. А он, оказывается, знал обо мне с детства. Приходил к воротам нашего дома и мог стоять там часами в ожидании меня. Он ведь так и не сказал мне ни слова за долгие годы. А я…, - Дэй поднял голову и отстранённо улыбнулся, — он ведь спрашивал про мальчика, которого я постоянно прогонял или на которого огрызался, когда настроения не было, а я так и не вспомнил. Как можно не узнать родного брата, с которым ты одно лицо?

Спросил не меня, скорее, себя, а у меня сердце сжалось. От жалости. Но не к этому мужчине-владельцу крупной строительной фирмы и фамильного особняка, и даже не к тому, другому, слово которого являлось законом для десятков, если не сотен других людей, а к тем двум мальчикам, одного из которых отвергали несколько лет, а второй остался с вечным чувством вины за то, к чему на самом деле не был причастен.

— Наверное, возможно, если даже не догадываться о его существовании. Всё же в этом вашей вины нет.

Он согласно кивнул, сосредоточившись на чём-то выше моего плеча.

— Вы говорите сообразно своей профессии.

Он улыбнулся.

— Вы ищете виновных. А иногда их не нужно искать. В случаях, когда обстоятельства не изменить, нужно просто смириться с ними и идти дальше.

Инстинктивно подалась вперёд, всматриваясь в заострившиеся черты его лица.

— Хорошая попытка, мистер Дэй. Но почему интуиция подсказывает мне, что вы не из тех, кто может смириться и идти дальше? Почему мне кажется, что вы из тех, кто готов идти лишь для того, чтобы взять разбег и отомстить?

— А вы доверяете своей интуиции, мисс Арнольд?

— Всецело.

И ещё одна ухмылка, от которой сильнее сердце заходится. Нужно просто постоянно держать в голове, что это не он…что он не его брат, и тогда перестанет так захватывать дух и сбиваться пульс, когда он так невыносимо, совершенно по-дарковски смеётся или, наоборот, раздражённо хмурится, играя желваками.

— Так как давно вы узнали о существовании брата?

— Несколько лет назад. Натан приехал в этот дом и всё рассказал.

— А причину, по которой он не сделал этого раньше?

Он резко выпрямился.

— Предпочёл скрыть её. И, несмотря на очевидность его слов, я всё же не поверил Натану. Пришлось искать подтверждения у отца. Я его нашёл. В этот момент я навсегда потерял отца, зато приобрёл брата. Учитывая, каким куском дерьма был первый, я, скорее, выиграл.

— А ведь вы лжёте, Кристофер.

Чёрная бровь саркастически приподнялась.

— Ведь этот вопрос был бы первым, который любой человек задал новообретённому брату. И настаивал бы непременно на ответе. Более того, Дарк был просто обязан завоевать ваше доверие после стольких лет молчания. Вы ведь, наверняка, не просто обвинили его в нём, но и отказались сотрудничать с Натаном в случае скрытности или лжи.

— Сотрудничать в чём?

— Не знаю. Но в чём-то, действительно важном для самого Дарка и заведомо выгодном для вас. Его власть? Нахождение на свободе в то время, как король бродяг давно уже должен был сидеть в тюрьме за все те дела, которые возбуждали против него, а затем странным образом закрывали? Что ещё? Часть вашего бизнеса? Возможно, что она переписана на Натана Дарка?

— У вас всегда есть возможность проверить.

— Уж поверьте, я сделаю это. Как и выясню, что именно связывает вас сейчас.

— Кровные узы, мисс Арнольд. То, что мы не в силах ни отрицать, ни разрубить мечом.

— Или что-то не менее ценное. Общая тайна, покрывательство деяний друг друга. Почему вы до сих пор не признали официально Натана Дарка своим братом? Почему он не носит вашу фамилию и не вступил с вами наравне в право пользования имуществом ваших родителей? Ведь на момент вашей встречи отец был жив и мог объявить и его своим наследником?

— Вы всё же плохо знаете Дарка. И совершенно не знаете покойного Дэя.

— Гордость не позволила? — и по большому счёту я могла поверить в это. В своей жизни я всё же встречала только одного человека, столь же гордого, как Натан, — отца. И тут же воспоминанием отец на коленях перед матерью и его умоляющий тон…и пусть я в чём-то ошибалась насчёт него, но только не насчёт короля бездомных, — А может, вовсе и не она? Может, всё же свои интересы?

— Вы вправе задать ему эти же вопросы. Я не обязан знать о его мотивах.

— Или же не желаете рассказать о них мне.

Пожимает плечами, опять откидываясь на спинку кресла и сложив руки на груди.

— Я помню про ваши возможности, мисс следователь. Как и про свои права.

* * *

Я уехала из дома Дэя через полчаса после этого разговора. Ознакомившись с частью документов, и запросив копии касавшихся благотворительности и приюта Арленса. А также после разговора с управляющим Вилберном Джонсоном. Согласно его показаниям, хозяин часто отлучался по делам, командировки были обычным делом, что объяснялось спецификой его деятельности. Старик, несмотря на преклонный возраст, отлично помнил, в какие числа последних пару месяцев Дэй присутствовал дома. И сейчас я сжимала в руке исписанный листок с датами, некоторые из которых приходились на время убийств детей.

В голове раздавался гул. Резкими короткими гудками, точечными ударами в висках, от которых приходилось сжимать зубы, выдыхая медленно через рот. К сожалению, пока я не могла задержать Дэя. Слишком мало пока оснований для этого. Необходимо проверить график его личных встреч с партнёрами. Он предоставил мне его ещё в своём кабинете, до допроса Джонсона, как и сохранённые билеты на транспорт.

Мне казалось, я приближаюсь к какой-то разгадке, к какому-то ответу на свои вопросы…и в тот же момент казалось, что, наоборот, упираюсь в стену. Потому что вполне возможно, что партнёры Дэя подтвердят его алиби в многочисленных поездках.

И Дарк…почему всё, что связано с этим мужчиной должно вызывать не просто головную боль, а выкручивать, заставлять кусать собственные губы до тех пор, пока во рту не проявится вкус собственной крови. Почему он решил помочь мне? Чтобы освободиться? Теперь я знала, что для этого у него были свои связи. Или чтобы не позволить мне взять правильное направление в расследовании? Он знает Арленса. И скрывает наличие брата…скрывал. Он не мог помешать мне приехать сюда, вот почему так отреагировал. Вот почему единственный раз за всё это время показался мне необычно растерянным и в то же время напряжённым, пока вдруг не расслабился перед тем, как посадить в машину, будто принял какое-то важное для себя решение. И тут же закрыть глаза, машинально облизнув губы. Он поцеловал тогда меня. Прижал к себе властным движением и впился в рот с какой-то ожесточённостью, будто прощался, зарываясь пальцами в мои волосы. Наглый поцелуй, собственнический. Со сжимающими подбородок сильными пальцами…от таких поцелуев таят, чувствуя, как подкашиваются ноги и заканчивается дыхание, чтобы возродиться одним, общим между наших губ…и я так же таяла, цепляясь замёрзшими трясущимися пальцами в его плечи, ощущая холод везде, где мы не касались друг друга, и сгорая в огне там, где он брал мои губы.

А после ехать домой, даже не скрывая от водителя глупой, какой-то непривычной, словно не моей улыбки на губах. Их жгло всю дорогу. Будто Натан Дарк оставил на них искры своего огня. Будто Натан Дарк менял меня, без спроса и без жалости. Потому что поцелуи на улице — это не про меня. И на глазах у таксиста — тоже. И до одури желать влиться в него, врасти, сплестись одним дыханием, одним стоном, в одном пламени — это не я. С ним я сама себе чужой кажусь. Неправильной. Такой неправильной. Но впервые — до невозможного настоящей.

Я должна поговорить с ним. Слишком много совпадений в деле, в котором почти нет улик. В деле, в котором, наверняка, замешан его братец. Устроить им одновременный допрос, и, если я права…если они, действительно, имеют отношение к убийствам, кто-то из них должен оступиться.

И стиснуть до боли, до онемения собственные пальцы при мысли о том, что оступившимся может оказаться совершенно не тот брат.

* * *

— Очень интересно.

Люк бросил мне на стол несколько фотографий, на некоторых из них были изображены дети, на других — фасад детского дома, фотоаппарат выхватил потрёпанную, криво висящую вывеску с номером и названием. Эти кадры мы обнаружили на моём столе, завёрнутыми в газетные листы и перевязанными бечёвкой. Ни единой буквы, ни слова о том, от кого эта странная посылка, хотя я знала уже точно, кто проник в мой кабинет и оставил её.

Люк ткнул пальцем с аккуратно стриженым ногтем в одну из чёрно-белых фотографий.

— Вот этот мальчик…именно о его пропаже сообщили нам во вторник.

— Да, я помню. Его ещё не усыновили, насколько я знаю. Но собирались.

Вздрогнула, когда мужские пальцы медленно вытянули из моей ладони карточку. Сама не заметила, как вцепилась в неё, глядя на слегка нахмуренное лицо светловолосого ребёнка, склонившего голову к своему другу. От мысли, что ублюдок решил «расширить» зону своей деятельности, в спину впивались ледяные осколки страха. Тонкие и острые, словно иглы, они по одному вдираются в плоть, в позвонки, чтобы разорваться подобно смертоносной пуле внутри. До этого времени сукин сын обращал внимание только на усыновлённых, проживших некоторое время в семье детей. Он поменял одно из условий выбора жертв. А это случается очень редко. Что-то заставило его сделать это. Возможно, сам ребёнок…но это значит, Дарк прав. У него был доступ непосредственно к детдомовцам. И голос Натана в голове: «Священник? Доктор? Учитель?»

Человек, не просто обладавший доступом в приют, так как всё же вход в это учреждение был открытым. Но кто-то, кто получал определённую информацию о его маленьких жителях. Кто-то из воспитателей приюта? Директор? Кто ещё имел право и возможность беспрепятственно заводить знакомства с мальчиками и отслеживать их дальнейшую судьбу? И самый главный вопрос, касавшийся личности этого подонка…тот самый конец верёвки, ухватившись за который, мы могли бы распутать её окончательно.

— Почему именно усыновлённые дети? — вскинула голову, глядя на нахмуренные густые брови Люка, — Почему сироты? Что толкает этого психопата на их убийства? Детская травма или желание самоутвердиться за счёт самых слабых членов общества? За счёт тех, за кого некому дать отпор. Но тогда почему он выбирает только усыновлённых? Кого наказывает этими смертями? Себя? Самих детей или их приёмных родителей?

— Вполне возможно, что пропажа этого мальчика никак не связана с нашим делом. Сколько сирот пропадают регулярно в нашем штате? И кто тебе прислал это?

Люк потряс снимком в воздухе.

— Ты уверена, что можно доверять тому, кто это сделал?

— Более чем.

— Почему? Потому что отправитель этот Дарк? Ева, тебе не кажется, что ты слишком далеко зашла в своём доверии к нему? Тебя не настораживает, что он проникает тайно в твой кабинет и оставляет подобные подарки?

— Меня настораживает абсолютная халатность наших ребят, ни один из которых так и не объяснил мне, каким образом кому бы то ни было удаётся незаметно ходить по участку.

Томпсон раздражённо скривился.

— Я сейчас не об этом. Почему он тебе прислал фото этого малыша? Почему именно его? Он целенаправленно поехал в приют, сделал этот снимок…и вуаля! Ребёнок пропал.

— У него есть фотографии всех этих детей.

— Зачем ему они?

— По моей просьбе он участвует в нашем расследовании.

— Ага, — буркнул, отводя взгляд и подходя к окну, — вот только с какой целью? Потом резко развернулся и произнёс, продолжая машинально сжимать в ладони фотокарточку:

— Как можно верить человеку с такой больной психикой? Он же извращенец.

Обошла стол и приблизилась к нему, чтобы мягко высвободить из его рук снимок ребёнка, на что он, наконец, опомнившись, чертыхнулся.

— Что значит извращенец? — замечая, как вспыхнул раздражением его взгляд, он отворачивается, и я хватаю его за скулы, — Люк, почему Дарк извращенец?

— Потому что я видел его женщин.

Бросил зло, сквозь зубы, а у меня неприятно, почти болезненно сжалось сердце. Но ведь не должно. Можно подумать, я сомневалась в том, что у Дарка были женщины…и тут же прикусить губу. Почему были? Вполне возможно, что есть и сейчас. Возможно, даже какая-нибудь одна, постоянная. Ведь я совершенно ничего не знаю об этой стороне его жизни…как, впрочем, и о любой другой. Вот только от понимания ни капли не легче, и кажется, что-то тисками сжало грудную клетку, и больно и не хочется слышать ничего из того, что сейчас готов рассказать Люк. Ведь меня это совершенно не касается. Ведь не касается? И тут же закололо губы теми самыми искрами от последнего поцелуя. Зачем ему это, если они есть? Эти женщины. Или…и от этой мысли тиски сильнее сжимают грудь…она есть. Одна. Его женщина.

Но вслух лишь тихим приказом и продолжая удерживать его лицо:

— А что не так с его…с его женщинами?

Усмехнулся, дёрнувшись и высвобождаясь.

— Он рисует на них. Ножом! Он вырезает на них свои инициалы. Больной ублюдок.

Не сразу поняла, что рука безвольно повисла вдоль тела. Смотрю в лицо Люка, но вижу не его глаза, а другие. Чёрные. Внимательные. Слегка насмешливые. Прячущие на дне своего тягучего мрачного омута тысячи чертей.

— Я видел сам. Эти чёртовы две буквы его имени и фамилии. Мне даже кажется, это некий отличительный знак всех, кого трахал Натан Дарк.

А в моём сознании сотни женских лиц. Я не могу выделить ни одно из них. Только смотреть в сменяющие друг друга разноцветные глаза: синие, карие, зелёные, серые…волосы контрастных оттенков, разные формы губ и носов. Серой массой, сплошным потоком лица незнакомых, возможно, и не существовавших никогда в реальности женщин, но только от мысли, что каждая из них носит на себе его знак…

Он хотел пробудить во мне страх? Ненависть? Презрение? Подозрение? Я не знаю. Чувствую только, что он словно плеснул в меня чашей с болью. Прямо туда, где билось сдавленное железными тисками сердце. Истерически билось, трепыхалось раненой, окровавленной птицей.

— Вот почему он не может быть Живописцем, — не знаю, как выдавила из себя…но всё же смогла, глядя в окно, задёрнутое белыми шторами.

— Что?

— Ты сам сказал. Дарк предпочитает женщин. Навряд ли его будут возбуждать маленькие мёртвые дети.

Люк вдруг расхохотался, вернув меня в реальность. Отклонив голову назад и закрыв ладонью глаза, он смеялся почти минуту, чтобы, успокоившись, сложить руки на груди и наклониться ко мне.

— Ты ошибаешься, если считаешь, что Живописец придаёт этому сексу такое же значение, которое вы придаёте. Этот парень настолько зациклен на мелочах, на своём ритуале и подготовке, что момент с сексом я бы не назвал самым важным в его действиях.

— Ты никогда не говорил, каким его видишь, Люк.

Взгляд тут же стал жёстким, непроницаемым.

— Потому что я его не вижу. Но я уверен, что в каждом элементе его ритуала есть особый смысл. И тебе нужно лишь разгадать его для себя. А ещё ты можешь сколько угодно защищать Дарка и верить этому подонку, но с некоторых пор я не отрицаю возможности влечения как к живой женщине, так и к трупу.

— С каких именно пор?

— С тех пор, как понял, что мы безнадёжно проигрываем, Ева. Ты уступаешь ему по всем пунктам.

Развернулась резко, на каблуках, чтобы удержаться от желания влепить ему пощёчину. Понимая, что он прав…и не желая принимать правды.

— Ты ошибаешься. Я не играю, Люк. А значит не могу уступить.

— Это ещё хуже, Арнольд, — очень и очень тихо, еле слышно, — потому что он от игры навряд ли откажется, а значит победителем в этой игре станет именно он.

Глава 21. Ева. Натан

Ещё совсем недавно, если бы меня спросили, как выглядит Ад, я бы обрисовала место, очень похожее на больницу, на унылые палаты со светлыми стенами и стойким, въевшимся в них запахом лекарств. Место с широкими окнами, избавленными от занавесок, и исцарапанными острыми гвоздями плохо прокрашенными деревянными рамами. Место, которое с самого детства вызывало тихую панику и острое желание оказаться как можно дальше от него, не чувствовать эту ужасную вонь медикаментов и затхлого, но почти ощутимого присутствия самой смерти, кружившей под побеленными потолками в поисках следующей своей жертвы. Таким я видела больницы тогда, много лет, когда приехала вместе с матерью навестить отца. Его привезли туда прямо с работы, когда неожиданно папе стало вдруг плохо с сердцем, и обычная муниципальная лечебница оказалась ближайшей к его офису. Позже отца переведут в другую, оснащённую, по словам матери, самыми лучшими на тот момент препаратами и приборами больницу, но я уже её не увижу, так как Ингрид наотрез откажется отвести меня туда. А всё потому что в тот первый раз меня вырвало прямо в коридоре, сразу после того, как я увидела ослабевшего, но всё же сумевшего выдавить из себя грустную улыбку папу, лежавшего на кровати с белыми простынями. Он знал, чего мне стоило прийти туда, и пообещал выписаться как можно скорее, чтобы больше «не мучить свою девочку».

Но теперь…теперь я стояла с совершенно другими эмоциями в такой же больничной палате с откровенно плохим ремонтом, уже местами потрепавшимся, стараясь не вдыхать пробивавшийся сквозь острый лекарственный запах другой, гнилостный от стен и деревянных полов, скрипевших при каждом шаге. Грязные окна с явно проступавшими после дождя тёмными отпечатками капель на покрытых трещинами стеклах были наглухо закрыты и пропускали катастрофически мало света, будто само солнце категорически отказывалось согреть своими лучами кутавшихся в тёплые халаты посетителей и персонал больницы. И несмотря на всё это, я впервые чувствовала бешеную, необъяснимую радость, подаренную надеждой, вспорхнувшей ввысь от новости, что этот подонок не довёл своё чёрное дело до конца. Телефонный звонок из госпиталя, сообщивший о поступлении маленького пациента, непонятно каким чудом оставшегося в живых после встречи с Живописцем. И сейчас мы стояли с врачом возле палаты Кевина Митчелла, девятилетнего мальчика со светлыми кудрявыми волосами на маленькой головке, они падали на его бледный лоб, обрамляя такое же бледное личико с пухлыми, некогда безусловно румяными щёчками.

Мне позволили увидеть его всего лишь на несколько минут. Позволили почувствовать ту самую бешеную, беспардонную радость от понимания: живой! Впервые — живой! Словно мы выиграли, выгрызли у жестокого, бесчеловечного ублюдка эту маленькую жизнь, хоть и понимая, что никакой нашей заслуги в его спасении не было. Кто знает, что именно, но что-то явно спугнуло Живописца, заставило его сбежать с места преступления, из старенького, покосившегося сарая с прогнившими деревянными стенами, куда он привёл мальчика. Ублюдок успел нанести несколько ножевых ранений своей жертве и, видимо, решив, что та умерла или умрёт, сбежал, услышав голоса вдалеке. Ребёнка нашли возвращавшиеся с вокзала люди, решившие сократить путь до центра через поле. Согласно их показаниям, они услышали из приоткрытой двери сарая какие-то странные звуки, походившие на стук. Войдя внутрь, эти люди увидели привязанного к стулу окровавленного мальчишку с несколькими ранами в области живота и груди. Он и стучал ногой по ножке стола, подавая сигналы. Кевину повезло, что пожилой человек был военным врачом в отставке и успел оказать первую медицинскую помощь, пока его сын приходил в себя в шоке от увиденного.

— Мальчику крупно повезло, что эти люди оказались рядом. — доктор печально качает головой, — Иначе кто знает, чем бы это обернулось в итоге.

Я знала. Ещё как знала. Я видела их лица в своих снах каждый раз. И каждое новое «знакомство», как раскалённым ножом по ранам собственной совести.

— Я хочу поговорить с ним, как только Кевин придёт в себя.

Доктор снял очки и посмотрел на меня, слегка щурясь и машинально протирая стёкла очков о рукава халата.

— Я могу лишь пообещать, что мы обязательно сообщим вам, когда мальчик будет в состоянии вынести подобную беседу. Сейчас его состояние стабильно тяжёлое, и поэтому мы не можем точно сказать, когда…

— Вы же понимаете, что у меня этого времени нет. Поэтому я настоятельно прошу позвонить мне сразу по его пробуждении.

Протянула ему свою визитку.

— Это мой домашний номер, доктор Доусон. Такая трогательная забота об этом маленьком пациенте достойна самой искренней похвалы, но если мы упустим время, то вполне возможно, маньяк решит отомстить нам новыми жертвами.

Доктор сочувственно кивнул, надевая очки на переносицу:

— Мы постараемся сделать всё, что в наших силах, чтобы Кевин оклемался как можно быстрее, но я не могу гарантировать вам…

— Спасибо, доктор, вы свободны.

Замереть от неожиданности, а после развернуться к стоявшему за моей спиной Дарку, который кивнул в этот момент Доусону, поспешно ретировавшемуся куда-то в конец узкого длинного коридора.

— Что ты тут делаешь?

Как только прошло удивление, сменившееся моментальной злостью за то, что так нагло вмешался в наш разговор.

— То же, что и ты. Пришёл навестить мальчика, но у стойки регистрации мне сказали, что он ещё не приходил в себя.

— И ты решил любезно…точнее, самым бесцеремонным образом прервать мою беседу с его лечащим врачом?

— Моя наблюдательная девочка.

Сказал, широко улыбнувшись и резко притянув к себе, а я задохнулась…от изумления. От неожиданности…и от какой-то необъяснимого, почти невесомого чувства восторга, затрепетавшего в груди. Робкой радости от этого короткого «моя», обозначающего принадлежность…ему, и при этом не имеющего права на существование. Силой воли заставить себя выставить локти, не позволяя обнять себя и в то же время ощущая, как задрожали колени от этой близости и забилось сердце, кажется, уже где-то в горле.

— Что ты себе позволяешь?

Прошипеть, глядя в его лицо, в веселые огоньки, вспыхнувшие в глазах, отразившиеся в белозубой улыбке. И я, как заворожённая смотрю, как искры от этих огоньков бросают отблески на кончики длинных загнутых кверху ресниц.

— Кажется, мы уже решили, что с тобой я себе позволяю всё.

Не договорил, но в его словах та самая уверенность в собственной власти. И что должно пугать ещё больше — моя вера в это. Но не пугает. Вызывает восхищение. Чисто женское восхищение. Вот это ощущение силы, которым веет от него, словно от зверя, что с одинаковым отчаянием защищает свою стаю и разрывает глотку любому врагу.

— Кажется, ты ошибаешься.

Всё же вырваться из его объятий и отступить на шаг, потому что включается здравый смысл. Тихий, осторожный голос в подсознании, с готовностью напоминающий о подозрениях. О всех тех пятнах неизвестности, разливающихся огромными серыми кляксами во всём, что касается Натана Дарка. Там, за каждым из этих пятен пустота. В ответ на каждый заданный вопрос — только мрачное настораживающее ничто, интригующее…и пугающее.

— Зачем ты пришёл сюда на самом деле, Натан? Откуда ты узнал о мальчике и о том, где именно он находится?

Искры в глазах исчезли, вспыхнув на кратчайший миг, чтобы на дне зрачков заполыхало огненными языками предупреждение, ярким сигналом не переступать границы.

— У меня свои методы получения информации.

— Слишком вовремя, не находишь?

Прищурился, напрягаясь.

— Это логично. Иначе в ней не будет смысла.

— Это наталкивает на определённые мысли.

Дарк шагнул ко мне.

— Например?

И тут же, оглядевшись по сторонам, снова резко притянул меня к себе, схватив за запястье, и прошипел.

— Ладно. Не здесь.

Стиснув зубы, дёрнула на себя руку, но он не отпустил, направляясь к выходу из больницы и продолжая тянуть меня за собой.

— У тебя есть выбор, — бросил, не оборачиваясь и тихо, так, что пришлось напрячься, чтобы услышать его голос сквозь цокот собственных каблуков, — или ты идёшь рядом со мной, или…, - не договорил, громко ухмыльнувшись. И вызывав волну яростного протеста, нахлынувшую изнутри, вызывавшую желание вонзиться ногтями до самых костей в его запястье, до боли сжимающее мою руку. И он прав. Самое последнее, что мне сейчас нужно, — это устраивать шоу для всей больницы.

— Отпусти.

Прошипела сквозь зубы, следуя за ним, уже царапая ногтями его руку.

— Ты понимаешь, что тебе грозит за подобное? Ты понимаешь, что я представитель власти? Отпусти меня, Дарк.

— Ни за что, — сказал, обернувшись так неожиданно, что я невольно в его грудь влетела, — мне нравится держать твою руку.

Провёл большим пальцем по моей щеке, глядя прямо в глаза…и этот взгляд, он снова гипнотизирует, вынуждает замереть подобно той самой добыче перед хищником. Боже, сколько же в нём мощи, спрятанной за этими обманчиво мягкими прикосновениями, за спокойным голосом, вводящим в ступор своей откровенностью. Обезоруживающей, ошеломляющей. От нее перехватывает дыхание, и под кожей простреливает жалящими, покалывающими разрядами электричества.

— Зачем?

Выдавила из себя, вздрогнув от понимания, что тёплые пальцы теперь не сжимают, а легко поглаживают запястье, вызывая мурашки, приводя в трепет моих полупрозрачных, хрупких бабочек с их эфемерными, ранимыми крыльями. Нельзя…к ним нельзя прикасаться даже осторожно. Иначе они упадут, обескрыленные, обессиленные.

— Зачем тебе это?

— Что «это»? Ты?

И его улыбка вдруг исчезла, губы вытянулись в прямую линию. Натан наклонился ко мне, продолжая ласкать скулу костяшками пальцев.

— Мне просто тебя надо.

Четыре слова, от которых прошибло током, от которых стало жарко и вспотели ладони. В ответ на которые гулким эхом в ушах зашелестели тонкие крылья ошалевших, потерявших голову бабочек. Неправильные. Такие глупые, наивные. Они расталкивают друг друга в спешке, мечущиеся в примитивном, в оголтелом желании взмыть вверх, высвободиться из плена той клетки, в которой их держит еле слышный голос разума. Он почти уступает их напору. Заворожённый чёрным космосом взгляда. Пропавший в бездне с сотнями звёзд, горящих яркими огнями в его глазах.

— Для чего?

Он всё же делает попытки освободиться. Сбросить с себя это наваждение.

— Для себя.

Негромко. По-прежнему невероятно тихо, а мне отдаётся громким, неприлично громким гулом. Словно не услышала, а эти два слова впились острыми лезвиями прямо под кожу, оставив кровоточащие раны на самой поверхности, в том месте, где мягко вонзились в плоть.

* * *

И она вздрогнула, а я застыл, не поверив в то, что сказал это вслух. Что позволил услышать. Потому что не собирался. Потому что не должен был ни в коем случае. Не сейчас, когда её раздирают сомнения…и я знаю о них. Их не может не быть. Только не после встречи с Крисом. Встречи, которая развеяла без остатка те жалкие крупицы доверия, что были у Евы ко мне. И мне нужно вернуть их любой ценой.

И всё же затаиться в ожидании её реакции, чувствуя, как её дёргает от желания отступить назад и одновременно податься вперёд. Я вижу это в больших лазуритовых глазах. В той нерешительности, которая то вспыхивает в них, то потухает, уступая место…а я не могу определить, чему именно. Но я хочу понять. Касаться её до одурения, бесконечно и смотреть, как неуверенность исчезает на дне зрачков, сменяясь на отражение моего лица.

Колбасит. Меня колбасит просто от прикосновения к бархату её кожи. Дикое возбуждение просто от её срывающегося дыхания и запаха тела, того самого аромата корицы, на который подсадила меня. Который сейчас вдыхал полной грудью и ощущал злость…самую настоящую злость, потому что понимал: так ведёт меня одного. Вот сейчас. Когда исчезает сизый покров тумана с её глаз, а мне хочется схватить его руками, не позволить растаять окончательно сейчас, когда гудки проносящихся мимо машин возвращают её в действительность, когда она понимает, что мы уже стоим на улице перед входом в больницу, и моё отражение рябит, колышется, чтобы растаять в подёрнутом синевой взоре.

— Я хочу знать правду, Дарк! — сказала твёрдо, вскинув голову и глядя в моё лицо, — Я хочу знать всё о тебе и твоём близнеце. Хочу услышать, откуда и от кого ты узнал про Кевина, и зачем ты появился здесь?

Невольно восхититься её умением так быстро брать себя в руки и одновременно разозлиться на неё за это. Потому что сам, кажется, на такое давно уже неспособен. Особенно когда ощущаю, когда вижу, как за мгновение до этого она срывается, как заступает за черту…ко мне. Тогда самого ведёт на ней как дикое животное, голодное, до ошизения голодное и лютое.

— Ева, машина готова, мы едем?

Голос Томпсона. Обернулись синхронно, я молча кивнул копу, кинувшему неодобрительный взгляд на ладонь Евы в моей руке. Она снова дёрнула её, но я удержал, не давая вырваться. Неа, девочка. Только не ради этого ублюдка. И с чётким пониманием, что на самом деле нет ни одной твари на этом свете, ради которой я соглашусь отпустить её. Спрятал ухмылку, сжимая её руку, потому что если бы можно было взглядом испепелять, то сейчас от меня бы осталась на выложенном брусчаткой тротуаре жалкая кучка пепла. Красивая. Она безумно красива. С этими золотыми стрелами молний, рассекающими тёмно-синий небосвод её глаз.

— Да, конечно.

И, снова повернувшись ко мне, процедила сквозь плотно стиснутые зубы:

— Мне нужно осмотреть место происшествия.

— Отлично, — притянул Еву к себе, ощущая всем телом её злость, — я собирался сделать то же самое.

* * *

— Её зовут Элен. Она работает медсестрой в больнице. И именно она сообщает о поступивших к ним сиротах.

Я всё ещё пыталась понять, почему позволила ему поехать на место преступления. Задавала сама себе этот вопрос, в то же время понимая, насколько он бессмысленный. Можно подумать, Дарка бы остановил мой запрет. Вообще чей бы то ни было запрет. Дьявол, я видела собственными глазами этого мужчину за решеткой. Более того, это я отдавала приказ посадить его туда…но мне всё ещё трудно было представить себе силу, способную противостоять Натану Дарку. Мелочи. Я находила подтверждение этим мыслям в незначительных, на первый взгляд, деталях. В том, как отвёл взгляд Люк, пропуская Дарка в машину и пробормотав, что в таком случае поедет допросить несостоявшихся приёмных родителей Кевина. В том, как ретировался уважаемый доктор, стоило Натану появиться. В том, как поднимали в приветственном жесте шляпы мужчины, встречавшиеся нам на пути к автомобилю. Словно его знали многие. И нет, не всегда я видела на их лицах почтение, но почти каждый раз — откровенный страх. Так опасливо косятся на льва возле водопоя другие животные, не смея смотреть ему в глаза. На уровне инстинктов, когда готовы отступить назад даже те, кому не приходилось сталкиваться с его силой.

— Зачем тебе знать о них всех?

Остановившись перед дверью сарая на мгновение, чтобы в последний раз сделать чистый вздох, прежде чем нос заполнит вонь крови и страха, затаившаяся в постройке.

— Ева, — Натан потянул меня на себя, нахмурившись, обхватил пальцами мой подбородок, — я уже говорил: невозможно работать вместе, не доверяя своему партнёру.

— А мы разве вместе, Натан? Как можно верить тому, кто настолько закрыт? Ты скрыл наличие брата. И, даже узнав, что я поеду к нему, ты не рассказал мне о Кристофере. Что вас связывает с ним, помимо кровного родства? Что связывает его с приютами? И самое главное — почему пропал именно Кевин? Ты прислал мне его фотографию так, будто знал, что он не просто убежал, что не попал под машину или пропал без вести, а был похищен убийцей!

Выпалила, отвернувшись от него, чтобы разорвать контакт с горячими пальцами, с напряжённым взглядом.

И еще один вопрос, но уже молча, про себя и самой себе. Почему я всё же верю? Почему я всё же задаю эти вопросы тут, на окраине леса, вместо того, чтобы допрашивать его в своём кабинете, закованного в наручники и с обязательным ведением протокола? Возможно, потому что знаю — он не скажет и слова, оказавшись за решёткой. А возможно, потому что до сих пор отгоняю от себя мысли о его виновности, о его причастности ко всем тем убийствам. И по коже мороз от страха перед пониманием, чем это может грозить. И не только мне. Страх от осознания, что я готова оправдать чем угодно его молчание…всё ещё готова оправдать.

Показалось, что он напрягся снова. Готовый выстрелить, готовый взорваться от злости или раздражения…но уже через секунду Дарк вдруг резко расслабился. Сильное тело словно обмякло, в глазах появилось нечто, что я так и не смогла объяснить себе. Не смирение, нет. Но нечто, похожее на спокойствие. Так бывает, когда человек, стоя на краю обрыва и испытывая самый естественный, самый настоящий страх перед бездной, разинувшей пасть под его ногами, принимает решение прыгнуть. И если успеть посмотреть в его лицо за мгновение до этого прыжка, то можно увидеть, как вспыхивают яркими оранжевыми всполохами на тёмной канве взгляда уверенность, отчаяние и спокойствие. А затем он делает шаг в никуда.

— Я знал, что он встречался с убийцей.

Выдохнула, резко отступая назад, чувствуя, как истерически, обречённо забились обманутые бабочки. Приложив руки к животу, потому что эти твари, словно обезумевшие, бьются вновь и вновь, натыкаясь друг на друга, ослепшие ломают крылья, возмущённо пищат, оглушая своими визгами.

— Откуда?

— Я говорил…у меня есть «свои» дети там.

— Ты знал и ничего не сделал.

— Я не мог.

И впервые…впервые отвёл глаза в сторону. А меня словно током ударило. Теперь уже по-другому. Теперь уже с такой силой, с такой злостью, что показалось — обуглились и осыпались пеплом кости. Прошибло разрядом негодования, неверия и гнева

— Ты мог. Ты…ты просто использовал его как наживку.

Кулаком по его груди. И ещё раз. И ещё. Туда, где должно биться сердце, но я не чувствую стука, мне кажется, я даже не вижу, как двигается его грудная клетка, словно мужчина передо мной не человек, а каменное изваяние.

— Ты намеренно молчал, ты позволил этому ублюдку издеваться над ребёнком. Ребёнком!

Прокричала, глядя в его лицо, на то, как ходуном пошли желваки, на то, как взгляд стал непроницаемым, отчуждённым, покрылся чёрным мраком.

— Ты знаешь, что доктора не дают никаких гарантий его жизни? Ты знаешь, что уже сегодня вечером он может умереть…если не умер до нашего приезда сюда? Каким ублюдком надо быть, чтобы так подставить ребёнка, Натан Дарк?

Продолжая осыпать ударами его грудь, ключицы, чувствуя, как колотит от желания причинить ему адскую, нечеловеческую боль. И всё равно пытаясь разглядеть хотя бы слабый отблеск, хотя бы призрачную надежду на то, что я ошибаюсь. Пока не перехватил мои руки и не сжал с такой силой, что я застонала, а в его глазах лишь на миг, лишь в этот миг промелькнуло молнией сожаление и тут же исчезло, ударившись о дно тёмного полога взгляда.

— Таким, как я. Ублюдком, который понимает, что любое вмешательство могло спугнуть убийцу.

— И поэтому рисковать жизнью Кевина?

— Или же продолжать рисковать жизнями десятков других. Это выбор, Ева. И я его сделал.

Остановилась, не веря, что слышу это. И в то же время понимая, что это правильно. Вот сейчас всё правильно. Когда словно кто-то сорвал плотную вуаль с моих глаз, ту, что до сих пор искажала облик Натана Дарка. Ту, что делала его другим, что прятала оскал монстра, который сейчас открылся передо мной, заставив с ужасом отпрянуть.

— Ты не имел права на этот чудовищный выбор. Кем ты себя возомнил, Дарк?

— Я всегда отчётливо представлял, кем я являюсь, — черты его лица заострились, край верхней губы предупреждающе дёргается, так ощеривается дикий зверь, когда кто-то заходит на его территорию.

Дёрнула на себя руки, пытаясь освободиться, и зашипела от злости, когда он не дал сделать это.

— И чего ты добился? Точнее, — не смогла сдержать нервного смешка. Боже, почему так колотит? Потому что все предупреждения Люка, все мои сомнения вот так просто и быстро подтвердились? Поэтому? — чего именно ты добивался? Ведь ты неспроста молчал. Кого ты покрываешь, Дарк?

Склонил голову вбок, прищурившись, яркими стрелами молнии извиваются на кончиках тёмных ресниц.

— Ты выбрала неправильную формулировку вопроса, Ева.

Сказал вкрадчиво, будто давая мне шанс отступить назад. Но он ошибается, если думает, что я остановлюсь, что уступлю. Он ошибается во мне ровно настолько, насколько ошибалась я в нём самом.

— Неееет…нееет, Натан. Мы оба знаем, что он верный. Ты…ты никто. Ты просто самый обычный преступник, бродяга, по которому давно уже плачет тюрьма. Ты скармливал мне крохи добытой тобой информации, припрятав самую важную, самую опасную её часть. Ты самовольно решил играть жизнью маленького мальчика. И ты проиграл.

Захват на моих запястьях слабеет, позволяя, наконец, сбросить с себя его руки.

— Или второй вариант. Ты знал, кто такой Живописец. Ты знал и позволил ему заполучить ребёнка, потому что связан с ним? Ты молчишь, Дарк. Возможно, потому что я права? Покрываешь своего близнеца? Из братской любви или есть другая причина твоего молчания? А может, благородный король бездомных на самом деле не такой уж и порядочный? Может, он и есть Живописец на пару со своим братом?

И громко закричать, когда он, обхватив ладонью моё горло, оттолкнул меня к стене сарая так, что я сильно ударилась затылком. Но закричать не от боли, а от той испепеляющей ненависти, которая поглотила его зрачки, исказила черты лица до неузнаваемости чистейшей мужской яростью.

Глава 22. Натан. Ева

Первым желанием — заставить её заткнуться любой ценой. Заставить замолчать, пока не перешла едва уловимую грань, которая ещё удерживает, не позволяет выплеснуть на неё всю ту ярость, что шипит внутри, плюётся огненными каплями смертельно опасной лавы.

— Не заходи в болото, из которого не сможешь выбраться, Ева.

Сквозь стиснутые челюсти, подавляя потребность выдрать с её искривлённых в презрении губ усмешку. Выдрать зубами, с мясом…

— Тогда помоги мне, Дарк, — прошептала неожиданно. Настолько неожиданно, что я застыл, вглядываясь в её глаза, пытаясь понять, почему этот шёпот вместо той волны гнева, которую только что обрушила на меня, — помоги мне не увязнуть в нём.

Подняла руку и приложила ладонь к моей скуле, и я невольно вздрогнул. Показалось, что не пальцами дотронулась, а выстрелила из своего «кольта».

— Расскажи мне всё сам, — ласкает кончиками пальцев, удерживая мой взгляд, и я не сразу понимаю, что повторяю её движения своими пальцами, так же осторожно трогая её горло.

Какая же у неё нежная кожа. И кажется просто жизненно необходимым касаться её ещё и ещё. Кажется, я могу возненавидеть себя только за мысль о возможности разорвать контакт с ней.

— Расскажи, пока я ещё верю. Пока верю тебе.

Просит открыться, а я не могу. Потому что это не моё. Всё, что она хочет услышать…что должна услышать, оно мне не принадлежит. Оно чужое ровно наполовину. А вторая половина, та, что моя, её точно не устроит. Потому что я вижу в её глазах, я вижу это в отражении боли на её лице — она не простит мне моей части. Не поймёт её и неспособна принять. А я никогда не унижусь до того, чтобы просить её об этом. И резким порывом негодование на собственное сожаление. На то, что меня какого-то беса волнует её отношение ко всему этому.

— У тебя тоже есть этот выбор. Поверить или нет, Ева. Делая его, — прислонившись к её лбу, потому что от аромата её кожи кружит голову, — помни, что разбитое стекло не склеить.

Хотя ни хрена это не стекло. Это зеркало. Зеркало, осыпавшееся неровными осколками. И сколько ни вглядывайся в каждый из них, видишь только тьму. Никаких отражений на покрытой трещинами поверхности. Только разводы страха. Страха всё же наткнуться на монстров, спрятавшихся по ту сторону осколков. Самого настоящего ужаса однажды всё же оказаться в той тьме, без шансов выбраться из зеркала наружу…ужаса стать таким же монстром.

— Нету выбора. Никакого. Ты не оставляешь его мне, — потрескавшимися губами, хрипло, продолжая обжигать пальцами мои скулы, — ни одного шанса, Натан.

Ошибается. Я уже решил, моя безумно красивая девочка, что у тебя будет этот шанс. Шанс не на правду, потому что вся эта грязь должна оставаться как можно дальше от тебя. И ты возненавидишь меня, но да, я не позволю тебе в этом запачкаться. Потому что слишком чистая. И даже если ты не захочешь этот грёбаный шанс…и я знаю, что не захочешь. Что будешь отбиваться любыми средствами. Слишком гордая потому что. Слишком сильная, чтобы согласиться стать слабой. Жаль, что мне плевать, Ева. На самом деле плевать.

— Ты права. У тебя нет и не будет никакого выбора.

Поцелуем в губы, зашипев от боли, когда острые ноготки впились в моё лицо, и Ева задергалась, пытаясь оттолкнуть меня. Сжал её шею, невольно восхитившись молчаливому упрямству, с которым вонзилась в мои губы зубами. С такой силой, что мы оба почувствовали привкус моей крови. Улыбаюсь, пачкая Еву ею, жадно размазывая свою кровь по пухлым губам. Мог бы, всю бы собой запачкал, отравил бы напрочь, чтобы так же корчилась по мне, как меня выворачивает от яда по ней. Мог бы, заразил бы её демонов тем же безумием, от которого мои собственные поджариваются в вечном пламени одержимости по этой женщине.

— Он и есть Живописец? Твой брат?

Глухо выдохнула мне в рот, так, что, скорее, почувствовал эти слова движением её губ, чем услышал…и вернулся в нашу с ней неприглядную реальность с другими демонами, гораздо более страшными и кровожадными.

— Нет.

Так же тихо, раскрыв ладонь, чтобы смотреть, с каким облегчением сделала глоток кислорода, широко открыв рот и зажмурившись. Глаза свои распахнула, и я, зачарованный, на какой-то миг застрял неподвижным в их роскошной синеве.

— Тогда кто он?

— Мой брат. И это единственное, что я расскажу тебе о нём.

— Какое совместное дело позволяет тебе вести слежку?

Внимательно посмотрел в её лицо. Конечно, догадалась. Вдруг подумал о том, что был бы разочарован, если бы не поняла.

— Часть акций его фирмы принадлежит мне?

— Ложь…или же они оформлены на другое имя.

Не сдержал короткого смешка. Конечно, она всё уже проверила.

— На другое имя.

— Как он приходил к Кевину?

— Он говорил, что они дружат с директором приюта. — она открыла рот, и я покачал головой, — Он не описывал убийцу. Даже психологу. Я не знаю, что эта тварь делала с детьми, но психолог сказал, что Кевин был закрытым, словно завёрнутым в каменный кокон, и сколько тот ни бился, но так и не смог отыскать конец, чтобы размотать его.

Она молчала, не перебивая, жадно слушая, иногда хмурясь и глядя куда-то мне за спину.

— Он имел беспрепятственный доступ каждый раз?

— Кевин сказал пареньку из приюта, что если проболтается о нём, то «друг» перестанет дарить подарки. Они виделись всего несколько раз. И тоже были слёзы и разговоры.

— Это странно…

— Ну вообще-то да. Мы же с тобой говорим о садисте-убийце. А они редко бывают нормальными.

А ещё странно разговаривать с тобой на подобную тему, а думать при этом лишь о том, какая ты красивая, смотреть на твои приоткрытые губы и на то, как иногда быстрым движением розового язычка ты облизываешь их, и ощущать, как снова ноет в паху, как начинает шуметь в голове и учащается пульс в такой близости от тебя. Она что-то сказала, резко дёрнув головой в сторону, и я понимаю, что пропустил мимо ушей её слова, глядя на свои же пальцы, ласкающие её горло. Смуглые на светлой коже, они опускаются к выступающим ключицам, и я беззвучно чертыхнулся, когда почувствовал, как у неё сбивается дыхание, и затуманивается взгляд. Такая отзывчивая…мать вашу, какая ж она отзывчивая!

— Нет, — она положила свою руку поверх моей, — странно то, что мальчики рассказывали так много и в то же время ничего не сказали ни о его имени, ни о внешности. Ни цвета волос, ни возраста, ни роста…словно они не видели его лица?

Отступил назад, пытаясь понять, к чему она ведёт.

— Они сбегали к нему, чтобы встретиться? Значит, либо у него было постоянное логово…но ведь мальчики из разных городов. И находили их в разных местах…

— Либо он передавал им сообщения о месте и времени встречи.

Она кивнула, снова глядя мимо меня. А я вдруг понял, что меня безумно возбуждает она вот такая, сосредоточенная на деле, собранная. Я вдруг понял, что мог бы часами наблюдать за тем, как она изучает с помощью небольшого фонарика сарай, периодически озвучивая свои мысли…а мои путаются. Путаются от её присутствия, от её запаха…хотя, кажется, что в этом гнилом, пропахшем кровью и вонью мочи и пота месте её аромат просто физически невозможно учуять. Но я как животное, как зверь, как оголодавший самец из десятков других лучше всего чувствую запах тела свой самки, запах её волос, ниспадающих на тонкую спину. Контраст. Жёсткий контраст. Она должна быть где угодно, но только не в подобном месте. Только не там, где едва не убили ребёнка, где всё ещё на земле остались следы его крови и, кажется, его страхом пропитаны даже хлипкие брёвна постройки.

Такая грациозная, изящная в каждом своем движении, Ева Арнольд должна шествовать по асфальтированным дорожкам в стороны театров или дорогих магазинов, но никак не на окраине леса в поисках хотя бы малейшей зацепки. И в то же время понимаю — ни хрена. Тогда это было бы не она. Не МОЯ Ева. Впрочем, разве вела она себя иначе в катакомбах? На этом кладбище надежды, где большинство напоминали, скорее, ходячих дурно пахнущих мертвецов, чем живых людей? Разве мелькнуло на её лице хотя бы раз презрение или брезгливость, словно она родилась в подобных трущобах, а не в благоустроенном районе. Нет, тогда там было другое, целый калейдоскоп эмоций от удивления, интереса и жалости до возмущения и страха за бродяг.

— Либо же, — Ева повернулась ко мне, — у него есть возможность подходить к мальчикам на прогулке в городе.

Она неторопливо светила вокруг себя фонарём, пока не увидела что-то, явно заинтересовавшее её. Тут же наклонилась и, застыв над чем-то на полу у стены, присела, чтобы прочитать и, подняв с земли, быстро спрятать в карман пальто.

— Что там?

Хотя я догадывался. Зеркало. Ублюдок, наверняка, оставил кусок зеркала, если только не решил завершить свой сатанинский ритуал позже. Молчание, растянувшееся едва ли не в полминуты, и терпение покидает, заставляя подойти к ней, чтобы схватить за локоть и повернуть её к себе лицом.

— Что там, Ева?

— Кто может безнаказанно, не вызывая подозрений, подойти к ребёнку и увести его?

Её голос слегка дрожит. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. И это напрягает больше всего. Понимание, что она пытается скрыть нечто такое, что её насторожило. Или напугало? Бросил взгляд за её спину, показалось, что возле стены что-то блеснуло. То самое зеркало.

Притянул её, странно замершую, какую-то заторможенную, к себе и, запустив ладонь в карман её пальто, достал бумажку. Перед тем, как опустить голову, чтобы увидеть, в чем причина ее напряжения, до боли всматриваться в её глаза, в которых страх дрожит. Отголоски его. Захотела спрятать, отвернувшись, не позволил, удержав за подбородок. Показалось, что с пылавших совсем недавно щёк схлынула вся краска, таким бледным стало её лицо. И я пока понятия не имею, что там, в моей руке, в которую вцепилась ледяными, несгибающимися пальцами, но мне уже хочется убивать. Хочется кромсать на кусочки того, кто заставил её испытать этот страх, как бы она его ни отрицала. А она будет.

Нет, я ошибся, не бумага. Кусок газеты со старой статьёй о маньяке, над заголовком которой печатными типографскими буквами было наклеено обращение. От этой мрази. Обращение к моей Еве.

«А теперь можешь кричать. Я приготовился слушать. Тебя».

И волной чистейшей, лютой злости страшная догадка, обрушившаяся на голову, ударившая прямо в грудную клетку, в которой замороженным куском льда застыло сердце. Остановилось, отказываясь сделать следующий толчок.

— Ты не удивлена.

Неспособный отвести взгляда, чтобы не пропустить даже тени эмоций…легчайшей, тончайшей тени. И она появляется, заглушённая тут же, прикушенная жемчужными зубами, скрываемая за густыми чёрными опахалами ресниц.

— С некоторых пор я перестала удивляться многим вещам.

— Кому предназначено это послание?

Считая про себя секунды. Не знаю зачем. Наверное, чтобы запомнить, на какой из них она мне солжет.

— Я не знаю.

На пятнадцатой.

— И поэтому ты прячешь её в кармане.

Пожала плечами, а мне кажется, что всё ещё не слышу стука её сердца. Словно оглох сам, а ответы её читаю по губам.

— Это вещественное доказательство. Конечно, я взяла его.

— Ты лжёшь.

— Нам нужно выяснить, от кого оно…и почему здесь валяется. И как долго…

— ТЫ ЛЖЁШЬ!

Встряхнул её за плечи, проорав прямо в лицо, на котором ни мускула не дрогнуло.

— Она не первая, да?

Молчит, а меня пронзает неожиданной догадкой. Сунул руку в другой карман её одежды, и не смог сдержать грязного проклятья, нащупав ещё один клочок бумаги.

— Отпусти.

Потому что впилась в моё запястье и медленно, на каком-то автомате качает головой из стороны в сторону.

Молча рванул на себя, разворачивая такую же газетную статью, только более истрёпанную, более раннюю…и словно на задворках сознания услышать чьё-то ожесточённое рычание, разорвавшееся в абсолютной тишине развалившегося сарая.

* * *

Я забыла, когда мне в последний раз было настолько страшно. Да и было ли вовсе вот так? Чтобы хотелось исчезнуть, испариться, но больше не увидеть, как заблестели какой-то жаждой крови его глаза. Жуткий блеск. Лютый взгляд. Голодный. Но я этот голод впервые вижу на его лице. Другой он. Пробирающий до костей, как и рычание, от которого невольно вздрогнула, услышав. Я и не знала, что люди умеют вот так. По-звериному. Так, наверное, волки рычат, почуяв врага за километры. Озлобленные, решительные, готовые разорвать на части любого, кто приблизится к их стае. И мне показалось, что и он пытается учуять того самого врага. Притянув меня к себе так резко, что невольно в грудь его уткнулась носом и с каким-то мимолётным облегчением вдохнула аромат его парфюма. Успокаивающие движения пальцев, зарывшихся в мои волосы, и мне хочется стоять вот так бесконечно, слушая лишь, как гулко и быстро бьётся его сердце под тёплой тканью удлинённого чёрного пальто, расстёгнутого на груди и обнажающего белую рубашку.

Странное чувство безопасности в его объятиях. Снова неправильное. Как и всё, что касается этого мужчины. Вызывающее диссонанс, от которого хочется руки спрятать в карманах пальто. Хотя бы ненадолго. И спрятаться. В нём? То самое противоречие. Всего несколько минут назад подозревать Натана в самом страшном, а сейчас позволять себе жадно впитывать его запах, захлёбываясь самим воздухом с мускусным привкусом его тела. Так, словно он тот самый спасительный глоток кислорода, без которого меня попросту скрутит напополам. Потому что Люк был прав. В очередной раз. Я наконец ощущаю себя участником игры. Игры, которая ведётся по чужим правилам, и единственное, что пока у меня получается, — это просто не проиграть, не потерпеть сокрушительное поражение там, где от меня пока ничего не зависит. И самое страшное — я на самом деле пока не понимаю, от кого зависит, и что должно последовать дальше. Чей ход. Его? Но тогда почему мне кажется, что я постоянно делаю шаги вперёд? Это ОН движется на недосягаемом расстоянии, или же я стою на месте с гнетущим ощущением безысходности, с ощущением, что мир вокруг закрутился, завертелся, и теперь каждый шаг вперёд может оказаться толчком назад?

И, возможно, обманчивое, возможно, фатальное в этой ситуации, но чувство абсолютной защищённости, когда он стискивает меня в своих руках, касаясь губами волос. Молчит, и только бешеный стук сердца отбивает бег времени в мёртвой тишине вокруг.

Пока не отхлынула волна тревоги, не отступил назад страх, уступая место странному спокойствию и благодарности за эти минуты безмолвной поддержки.

Попыталась высвободиться из его объятий, но он не отпустил, не позволил отстраниться, а через секунду глухо произнёс:

— Ты больше не будешь ездить одна. Никуда.

Всё же суметь мягко вывернуться из кольца его рук.

— Ну это уже бред, Дарк.

Не сдержала улыбки, глядя в его нахмуренное лицо, видя словно заострившиеся очертания скул и носа, ярко блестящие глаза, сверкающие угрюмой решимостью.

— Нет, маленькая, — под кожей, прямо по нервным окончаниям легион мурашек, врассыпную, заставляя вздрагивать от этого бархатного голоса. Слегка хриплого, серьезного и в то же время мягкого, нежно ласкающего изнутри. Он наклоняется к моему лбу и хмурится так, будто ему жизненно необходимо коснуться, — ты будешь жить со мной.

И кровь к щекам прилила от тех картинок, что в голове взорвались в ответ на эти слова…и на его расплывшуюся ухмылку, которой дал понять, что видит если не такие же, то очень похожие. Видит и бесстыже улыбается, изогнув чёрную бровь.

— Ты ошибаешься, Натан, — шаг назад под его ставшим моментально недовольным взглядом, — я не собираюсь менять свою жизнь из-за каких-то нелепых угроз больного подонка. Нет, — выставив между нами ладонь, потому что он знает…я не раз пожалею о том, что позволила ему узнать, как на меня действует близость его тела, — и это не обсуждается. Прямо сейчас я поеду к Кевину, максимум, что ты можешь сделать, — это быть со мной во время расследования.

— Чтобы мисс следователь держала меня строго перед своими глазами и в то же время на расстоянии вытянутой руки? — бросил раздражённо…и он прав. Он чертовски прав, потому что стоит вот так отойти, стоит позволить вмешаться голосу разума, как возвращается оно, недоверие. К нему. Сомнение в нём. И во всём, что связано с этим мужчиной с аурой самой тёмной ночи. Потому что с ним, в его руках я становлюсь другой. Я становлюсь женщиной, которой не была никогда и ни с кем, и я не знаю её…и боюсь. Невероятно боюсь того, как он влияет на неё, того, какой она бывает с ним.

— Или же ты, — облизнула пересохшие губы, как же тяжело вот так отходить от него, надвигающегося огромной глыбой на меня, всё дальше и дальше к самой стене. Тяжело заставлять себя делать эти шаги назад. Один за другим. Когда до одури хочется наоборот. К нему. Туда, где несколько минут назад было так хорошо, как никогда и нигде без него, — ты сам сделал то же самое, имея возможность следить за ходом расследования. Напрашивается вопрос: почему? Ради кого?

И зажмуриться, вздрогнув, когда тяжёлый кулак пронёсся мимо моей головы в бревенчатую стену за спиной.

— Ради тебя, — прошипел, склонившись к моему лицу, — ради тебя идиотка, маленькая. Ты лезешь туда, откуда бежать должна сломя голову, а ты обеими ногами в этом дерьме топчешься.

— Это моя работа.

Горящий полуночной мглой взор завораживает и одновременно пугает. Так близко, что мне кажется, я вижу маленькие огоньки, вспыхнувшие по ободку зрачка.

— Значит, ты её будешь выполнять на МОИХ условиях либо же не выполнишь вообще.

— Слишком много на себя берёшь, Дарк. Кто ты такой, чтобы приказывать мне?

Закипая от злости за эту явную дерзость, на которую не имеет никакого права.

— Помнишь, что я сказал о выборе, маленькая? Так вот его у тебя по-прежнему нет.

И резко отшатнулся назад, а я поняла, что всё это время стояла, затаив дыхание, не в силах оторваться от его проникающего тяжелого взгляда.

— Ты переходишь все границы! И ты по-прежнему никто, чтобы решать за меня что бы то ни было, Натан.

Он вновь ухмыльнулся и вдруг молча развернулся, ступая к выходу из сарая.

— Если ты закончила тут, — громко и не оглядываясь на меня, — то поехали отсюда к чертям собачьим, — остановился, давая мне время подойти к нему, — в полицейский участок, я хотел сказать.

Глава 23. Ева

Я будто переживала ещё одно дежавю с этим мужчиной. Тесный салон автомобиля и молчание, которое никто не собирается прерывать, боясь нарушить такую хрупкую иллюзию мира между нами. И самое главное сейчас — отвлечься, не позволить ему, не позволить самой себе так реагировать на него, на его запах, окутавший салон автомобиля, на его тёплую ладонь, которую положил на мою руку, несмотря на мой молчаливый протест, когда попыталась выдернуть её из захвата цепких пальцев, а в ответ они лишь ещё сильнее сжали мои собственные.

Закрыла глаза, прокручивая в голове слова из записки Живописца. Её он приготовил заранее и всё же оставил на полу у стены, хоть и не успел закончить начатое. Если бы только Кевин очнулся, если бы только сумел дать хоть какие-нибудь показания. Вспомнились слова доктора о том, что мальчик, возможно, и вовсе не сможет помочь нам из-за пережитого шока, и что лучше нам дать ему и всему медперсоналу время на приведение ребёнка в более или менее нормальное состояние для подобных бесед. А ещё оно требовалось и самому Кевину, время на осмысление всего произошедшего, на преодоление последствий этого ужасного потрясения. Но у меня не было этого времени. Как не было его у всех других детей, которых по одному ему известным причинам этот ублюдок, Живописец, приговаривал к такой жестокой и мучительной смерти.

Изнутри тошнотой подкатывает к горлу ощущение тревоги. Гнетущей, тяжёлой, давящей на плечи неподъёмным грузом.

— Поехали в больницу.

Тихо, смотря перед собой, потому что кажется просто нереальным всего лишь повернуть голову к Натану. Паника методично оковывает изнутри всё тело, не позволяя сделать даже движения. И он в ответ осторожно сжимает мои пальцы, соглашаясь поменять маршрут. Так я думаю до тех пор, пока автомобиль не сворачивает мимо длинного бульвара по улице, ведущей к моей съёмной квартире.

— Натан.

Преодолевая боль, взорвавшуюся в шее, когда всё же смогла повернуться к нему, чтобы увидеть словно высеченный из камня профиль с тёмными волосами, падающим на высокий лоб.

— Ты поедешь домой.

Медленный поворот головы, и меня словно ошпаривает холодным выражением глаз, отстранённо пробежавшихся по моему лицу.

— И это не обсуждается. Завтра я отправлю за тобой машину на работу.

— Мне нужно в больницу.

Сквозь зубы, но не потому что изнутри колотить начинает от злости, а потому что сил нет расцепить челюсти. И по-прежнему тошнит, и начинает кружиться голова от всеобъемлющей паники, казалось, въевшейся в сами кости.

— Тебе нужно домой. Я сам поеду в больницу.

Натан склонился ниже и вдруг коснулся пальцами моей щеки:

— У меня есть номер твоего телефона. Я позвоню.

Попробовала увернуться, стиснув зубы от повторно накатившей волны тошноты, но он не дал — пальцами впился в мои щёки, заставив застонать от боли…и снова это сожаление, в, казалось бы, ледяном безразличии взгляда, и хватка на моём лице ослабла.

— Я буду в больнице, в участке уже, наверняка, окопался Томпсон на ночь глядя. Это не приказ…Дьявол, Ева, я не пытаюсь командовать тобой. Это беспокойство. Это забота мужчины о своей женщине. Когда ты в последний раз спала? И нет, тебя всё равно отвезут домой.

И отвернулся, бесцеремонно притянув меня к своему плечу. Больше ни слова за всю дорогу к дому. Только равномерное дыхание и неотступающая тревога, безобразной тварью следующая с нами в салоне машины, вонзающаяся костлявыми пальцами в затылок…. А ещё вернувшееся волнение, но уже по другой причине. По той, от которой снова те самые огоньки под кожей вспыхивают яркой гирляндой. По той, из-за которой удалось всё-таки вскинуть голову кверху, чтобы посмотреть в его лицо и наткнуться на обезоруживающее спокойствие. Будто он ничего особенного не сказал. Представляет ли он, какую волну трепета всколыхнули его слова? И придаёт ли им то же значение, что придала я? Сдержанная невозмутимость в то время, как во мне порывы ветра взметают вверх языками пламени непрошенное чувство эйфории.

Я не помнила, как мы вышли из автомобиля и поднялись в мою квартиру, не смогла восстановить в памяти, как открывала дверь ключом и оказалась в своей постели. Смутными отрывками сквозь запотевшее стекло воспоминаний, как Дарк не согласился высадить меня у здания и уехать, просто молча вышел со мной вместе, а уже через одну короткую вспышку в сознании — как он заходит в мою квартиру широкими шагами, оглядываясь по сторонам, словно осматривая помещение, и лишь затем позволяет войти мне. Ещё одна вспышка — и долгий, тягуче-нежный поцелуй с ошеломляющим вкусом его губ. От него сводит свои собственные в истоме, когда Натан всё же отрывается и молча выходит из комнаты, напоследок опалив тяжёлым почерневшим взглядом, от которого позвоночник пронзает сладкой дрожью и становится невыносимо жарко.

* * *

Не знаю, сколько я проворочалась в своей кровати до момента, когда стало просто невозможно лежать, зажмурившись и прислушиваясь к тишине, обитавшей в моей спальне. Несколько кругов босыми ногами по мягкому чёрному ковру, и бесшумно встать у открытого окна, чтобы полной грудью дышать ночной прохладой. Оно не уходит никуда. Это ощущение страха. Удушающая паническая атака, при которой леденеют руки и начинает бить ознобом тело. Захлопнула окно и прислонилась к нему лбом, сильнее сжимая трясущиеся пальцы. А ведь он так и не позвонил, несмотря на то, что обещал. И тут же слабый голос разума — не хотел будить, ведь именно поэтому он тебя привёз домой. Но этот голос перебивает необходимость сбросить опостылевшую тяжесть, снова опускающуюся на плечи. Проклятое предчувствие беды и явственное понимание, с чем или кем оно связано. Маленький мальчик, оставленный под присмотром врачей в больнице…и всё же один. Правда, Люк успел напоследок шепнуть, что будущий усыновитель собирался навестить ребёнка.

— Алло, — пытаясь скрыть дрожь в голосе, — когда на том конце провода ответил слегка сонный голос одной из молодых регистраторш, — здравствуйте! Ева Арнольд, следователь. К вам в реанимацию сегодня поступил Кевин Митчелл.

— Да-да, — шорох бумаг и воцарившееся на секунду молчание, затем короткое покашливание, и трубка снова в руках у медсестры, — к сожалению, мальчик умер.

И тогда произошло то самое. Тогда взорвалось внутри всё то, что давило, стискивало всё это время, сжимало горло и впивалось острыми клыками неконтролируемого страха в кожу. Оно вспыхнуло яркой раскалённой звездой, чтобы рассыпаться, прожигая плоть насквозь кипящей смертельной смесью, причиняя адскую, нетерпимую боль.

Схватилась за шею, пытаясь сделать вздох, представляя перед глазами бледное лицо малыша с посиневшими губами, тонкое запястье, утыканное иголками с длинными прозрачными проводами. И непрошенной, такой ненужной картинкой сейчас — лица всех остальных детей, которых этот изверг отправил на тот свет.

— Как это произошло? Почему?

Не узнавая свой голос и одновременно пугаясь собственных мыслей о том, что потерян шанс. Потеряна возможность хотя бы немного подобраться к этой мрази с человеческим лицом и бесчеловечными принципами.

— Не можем сказать точно.

— Как это? Он так и не пришёл в сознание?

— Нет, он приходил в себя на короткий промежуток. На очень короткий, затем ему стало снова плохо.

— Когда это произошло?

— Примерно в девять вечера. Ваши коллеги, кажется, даже не успели с ним поговорить. Мальчику сразу стало плохо.

— Коллеги?

И сердце сорвалось камнем вниз.

— Да, мистер Томпсон и второй…он не представлялся. Они приходили к пациенту.

Закрыв глаза, выдыхая через раз, потому что каждый вздох с невероятной болью дается. Потому что кажется, что каждый выдох способен распороть лёгкие стальными лезвиями ярости и безнадёжности.

— Кто ещё заходил к ребёнку?

Молчание, шуршание и исчерпывающий ответ.

— Ещё только мистер Фоулсон, — это его несостоявшийся отец, — со священником.

— Он привёл священника до смерти ребёнка или после?

— Прошу прощения, но мне неизвестно.

* * *

Его руки тряслись, непослушные, они отказывались застегнуть пуговицу на воротнике, которую он же сам буквально несколько минут назад с каким-то упрямством расстёгивал, видимо, лишь для того, чтобы сделать глубокий вздох. Со стороны вообще казалось, что этот невысокий мужчина со светлыми волосами, закрывавшими уши и отмеченными лёгкой сединой, с небольшим, но всё же заметным брюшком, на котором каким-то чудом ему удалось застегнуть явно неподходящий по размеру серый пиджачок в крупную синюю клетку, очень сильно нервничал. Время от времени он с остервенением запускал короткие пухлые пальцы сквозь поредевшие пряди волос и смотрел куда-то в сторону, прежде чем ответить. Каждое его слово казалось хорошо взвешенным и требовало определённого времени, чтобы быть озвученным вслух. Мужчина боялся и даже не пытался скрыть своего страха, бросая затравленные взгляды то на меня, то на Люка, по традиции усевшегося на край стола и внимательно следившего за каждым его движением.

— Я не знаю, — капля пота медленно стекает по виску свидетеля, — я просто…мы просто стояли и разговаривали со священником. Нас даже не хотели пускать в палату к нему, нас не хотели. Мы еле уговорили.

— Достаточно!

Люк быстро посмотрел на меня.

— Вы уже повторяетесь, Фоулсон, — попыталась придать голосу мягкости.

— И это откровенно раздражает, — недовольно произнёс подошедший ко мне Люк.

— Мы уже любили мальчика…мы его успели полюбить, — показалось, что глаза Фоулсона влажно блеснули.

— Да, я понимаю, вы свободны. Пока. — и он, не скрывая вздоха облегчения, покидает кабинет с такой неожиданной и кажущейся совершенно несвойственной его короткой, немного тучной фигуре лёгкостью.

Люк покачал головой, провожая глазами вышедшего.

— Только не говори, что не веришь ему. Несчастный, кажется, чудом сердечного приступа избежал.

Томпсон повернулся и испытующе в мои глаза посмотрел, а я впервые подумала о том, что под таким внимательным взглядом трудно чувствовать себя в безопасности. Дискомфорт. Словно тебя изучают, разбирая каждое твое слово, каждый выдох и движение тела. Препарирует ментально, не касаясь физически, и неосознанно хочется закрыться, не позволить прочитать себя, словно открытую книгу. До того, как я вошла в участок, Люк уже около получаса разговаривал с Фоулсоном…точнее, судя по тому, как к тому времени колотило в нервозном страхе мужчину, Томпсон явно не проявил тактичности в связи с потерей тем приёмного ребёнка.

— А ты, значит, веришь в его любовь к чужому ребёнку, которого он видел пару раз в жизни?

— Меня не интересуют его чувства к нему, Люк. Только то, что он явно неспособен на убийство.

— Нет, конечно, — Томпсон махнул рукой, с неким презрением посмотрев туда, где еще минуту назад стоял Фоулсон, — этот слизняк едва в обморок не грохнулся вчера со страху, узнав, что ребёнок умер.

— Возможно, он переживал. Он привёл вчера священника к Кевину.

— Что означает, он предполагал возможность его смерти.

— Мы все её предполагали.

— Мы, Ева. Мы, а он не должен был. Если верить его словам о привязанности к ребёнку. Ладно, — Люк взял у меня из рук стеклянную бутылку с водой и сделал большой глоток из неё, — в любом случае это ничтожество явно не наш клиент.

— Как и священник.

Кивнул, соглашаясь.

— А больше никто к нему не заходил?

Он задаёт вопрос, уже зная ответ. Он хочет услышать его из моих уст.

А я до боли не хочу произносить его вслух. Потому что он хочет моего признания. Своеобразного добровольного поражения.

— Мне стоило бы задать тебе этот вопрос, не так ли? Кто именно вчера был у ребёнка и как долго? Кажется, именно ты отвечал за охрану у палаты мальчика.

— И я её обеспечил.

— Крайне неэффективно, как видишь.

— Что именно ты хочешь сказать, Ева?

Его тон сменился. Стал более жёстким, острым, неприятно жалящим.

— Лишь то, что мы имеем труп мальчика.

— Который мог появиться в любую минуту, учитывая его состояние.

Да, согласно заключению судмедэксперта, смерть Кевина наступила при естественных обстоятельствах. Организм не справился с последствиями нападения, и ребёнок умер, так и не придя в сознание.

И несмотря на это, хотелось вонзиться ногтями себе в горло, чтобы не дать вырваться воплю отчаяния, который бился в глотке, в гнетущем ощущении собственной причастности к кончине Кевина. Словно я сама…я сама виновата в его смерти. Если бы осталась здесь, если бы не поехала на место преступления. Если бы не тратила такое драгоценное сейчас время на выяснение отношений с Дарком. Много «если бы». Слишком много, чтобы вновь и вновь не чувствовать злость и желание лично расправиться с жестокой тварью, которая продолжает окунать в это болото мерзкой опустошённости. Вспомнились растерянные глаза молодого полицейского, когда тот поднял голову и посмотрел на меня с затаённым страхом. Он ещё находился на испытательном сроке в участке, такой юный, только что из колледжа, казалось, он точно так же чувствует свою вину в том, что не удалось сберечь мальчика. Хотя бы до дачи им показаний. Да…эта ужасная мысль не покидала ни на мгновение. Мысль о том, что его смерть далась бы куда легче после нашего разговора. И мне, наверное, следовало бы презирать себя за это, как тогда — Дарка…за аналогичные слова о Кевине, которым он согласился рискнуть ради поимки маньяка.

— Или нет?

Люк нахмурился, и я вздрогнула. Проницательный. Ощущение нахождения под лупой запульсировало внутри с двойной силой.

— Нам в любом случае нужно ещё раз поговорить с этим парнем. Полицейским.

— Зачем? Что именно тебя смутило в его показаниях?

— А тебя ничего не насторожило? Парень назвал всех, кто заходил в палату за это время. Это доктор, пару раз медсёстры, я, ты…

— Священник и его приёмный отец, — он кивнул в сторону двери, — и ещё один человек, так ведь?

Он навис надо мной, и мне вдруг стало нечем дышать от ощущения какой-то ярости, которую источало его лицо. Но ярость эта была странной, холодной, скорее даже, ледяной.

— Кто-то, кого регистраторша приняла за одного из наших. Он был в форме? — Люк сделал ещё один шаг ко мне, — Или она видела его с тобой, поэтому решила, что он тоже следователь?

— А вот это я и выясню у Франко.

Стараясь сдержать раздражение, которое вызвало обвинение, прозвучавшее в его голосе. Да, он, по большому счёту и не старался скрыть его, каждый раз подчеркивая, насколько укоренился в своих подозрениях относительно Натана.

И Томпсон вдруг отступил, пряча руки в карманы.

— У нас нет никаких доказательств того, что Дарк причастен к его смерти.

— И у нас заключение о том, что ребенок умер сам. Я знаю. Но почему этот ублюдок всегда крутится где-то рядом с нашим делом?

Люк развернулся, пошёл к двери и, словно вспомнив что-то, посмотрел на меня:

— Ты едешь на похороны мальчика?

Кивнула ему.

— Говорят, серийные убийцы любят приходить на похороны своих жертв.

Он усмехнулся:

— Я знал, что ты именно так и ответишь.

* * *

Его тошнило. Ему было душно настолько, что хотелось расстегнуть настежь плотное шерстяное пальто, казалось именно эта чёртова вещь не позволяет ему свободно вздохнуть. Его тошнило. От запахов всех этих людей, что собрались здесь, в том месте, прийти на которое, на самом деле, не имел права ни один из них. Надушенные толстые тётки с идеально уложенными причёсками и в шляпках с развевающимися черными вуалями, которые несносный ветер немилосердно трепал, вынуждая их придерживать шляпки пухлыми ручками на своих головах. Театр абсурда. Они бросали недовольные взгляды на священника, быстро и монотонно произносившего полную пафоса и скорби речь, будто требуя несчастного ускориться. И тот, понимая это раздражение, кажется, даже проглотил немаленький кусок из своей привычной речи.

Да-да, ведь он знал эти заученные до зубовного скрежета слова святого отца в длинном светлом одеянии до пола едва ли не лучше самих служителей церкви. Сколько он церемоний посетил? Он и не помнил точно. По правде говоря, все они слились для него в один, длинный непрекращающийся ритуал прощания с ангелами. С его ангелами, которых он больше, к сожалению, не увидит. Но которых, к их великому счастью и его облегчению, не получат и мучители.

Чёрное. Так много чёрного вокруг. И в любое другое время оно бы не раздражало его так. Но тут, на кладбище, этот цвет казался каким-то особенно лживым. Лицемерные твари, нацепившие его на себя, чтобы соответствовать общепринятым нормам…они умудрялись оскорбить его утрату одной своей одеждой. Глаз зацепился за женщину, из-под шляпки которой выбился седой локон. На её торчащее в вырезе куртке ожерелье с огромным стеклянным кулоном в виде сердца. Нет, он не был ювелиром или знатоком камней, но это изделие было сделано настолько кустарно и безвкусно, а он всё же слишком много драгоценностей повидал на своем веку. Старая сука. Такая же, как вся эта небольшая толпа чёрных ворон вокруг него. Нацепили всё самое лучшее на себя, будто приехали на праздник, а теперь изображают горе. Каждый из них так или иначе причастен к его Ангелу, но никто из них не испытывает и доли той боли, что сейчас рвалась струнами в его груди. Он и не думал, что может ощущать эту боль. Не думал, что придется сжимать руки в кулаки в карманах пальто, чтобы скрыть своё горе. Ангел…он так и не смог помочь ему правильно покинуть этот мир. Не смог исповедать его, позволить оставить в этом грязном мире все его грехи, чтобы в тот он отправился чистым, правильным.

Эти жалкие твари…откуда они взялись там, на окраине леса? Он и предположить не мог, что ублюдки появятся у сарая: уж слишком суровые ходили легенды в народе о тамошних медведях. Обычно люди предпочитали обходить его вдоль железной дороги.

Он глубоко выдохнул, поморщившись от запаха приторно-сладкого парфюма «матери» его Ангела. Идиотка всем так и представлялась, изображая самое неподдельное страдание на морщинистом лице. Притом, что предоставила оплачивать похороны всё же детскому приюту. А зачем тратиться на труп, так ведь, миссис Фоулсон? Уже через неделю, которую она выдержит только ради соблюдения норм приличия, эта идиотка побежит смотреть нового ребёнка, если уже не выбрала замену его Ангелу.

Снова кто-то рядом произнёс тихое Кевин, и его внутренне всего передёрнуло. Нет, он до сих пор не мог произносить это пошлое имя, данное мальчику родителями-алкоголиками.

Как жаль, что он не успел…словно лакомый кусок самого сладкого десерта увели из-под носа, когда тарелка стояла так рядом…совсем рядом. Он ведь даже смог дотянуться до него и убедиться, насколько вкусным тот был.

Взгляд зацепился за тонкую фигурку, смотревшую в сторону гроба. Ветер играет с намеренно оставленными шоколадными локонами, обрамляющими светлую кожу. Что его заставило затаиться и снова разглядывать её? Словно в первый раз видел. Может, то, что она отличалась, выделялась в этой скучной мрачной кучке неудачников? Порода…Ещё отец ему говорил, что у каждого существа есть своя порода. Свои особенности, отличающие его от тысячи других таких же особей. Возможно, кто-нибудь из тех, что бросали осторожные, а порой и откровенно завистливые взгляды на эту хрупкую женщину с кожей, словно из светлого фарфора, могли найти десяток объяснений тому, в чём выражалась её порода…найти в своей голове, не желая произносить вслух, чтобы не выставить себя более слабыми представителями вида. Красивая? Может быть. Его её внешность мало интересовала.

Он видел другое. То, что его удивило…и одновременно разозлило. Будто она неосознанно отобрала его право единолично горевать об утрате Ангела. В огромных тёмно-синих глазах, направленных на маленький гроб, замерло горе и чувство вины, слишком отчётливое, чтобы он его не увидел. Оно залегло в складках между аккуратных бровей, угадывалось в стиснутых пальцах, когда она вдруг отрывалась от своих мыслей и начинала сосредоточенно сканировать всех присутствовавших. Она ищет ЕГО. Они все ищут его. Полицейский, стоящий рядом с ней и с угрюмым выражением на лице изучающий всех и даже священника. Еще несколько копов, раскиданных по всему периметру.

Он почему-то задумался о том, где она хранит его послания. А ведь должна хранить. Периодически доставать, чтобы подолгу изучать каждую букву, каждый миллиметр потрёпанной газетной вывески. Внимательно, напряжённо, пытаясь вновь и вновь найти скрытый смысл его «писем» ей. Идиотка. Не было никакого скрытого смысла. Всё предельно открыто и ясно. Новый следователь едва не сделала то, чего нельзя прощать никому. Она едва не заставила весь этот город, всё это скопище жалких слизняков забыть о нём. Она запретила говорить о нём, считая, что его заденет это молчание…

Он отвернулся, обратив свой взор на заканчивавшего свой монолог священника. Всё же дрянь оказалась в какой-то мере права. Но его затронуло не молчание этих ничтожеств. Его завела безрассудность и глупость этой богатенькой сучки, решившей, что сможет дать достойный отпор. Нет, определённо будет очень недурно заставить её кричать.

Нужно только избавиться от этой высокой тёмной тени, следующей за ней по пятам. Давно уже пора.

Глава 24. Ева

— Вот, — Дарк придвинул ко мне низенькую чашку из белого фарфора с узкой треугольной ручкой, за которую было неудобно держаться, — вроде ты любишь именно такой.

Горячий шоколад. Задумалась на мгновение, откуда он узнал, что нужно добавить сахар. Возможно, увидел, когда я делала себе в тот самый первый раз.

— Я попробовал тогда.

Словно прочитал мои мысли. Наверное, мне следовало бы удивиться, но сейчас не было сил буквально ни на что. Правда, стоило представить, что он касался своими губами моей чашки…там, где я пила из неё, и что-то еле уловимое, что-то почти невесомое начинало трепыхаться под кожей, задевая нежными и в то же время нетерпеливыми движениями нервные окончания. Этот мужчина…он делал со мной настолько порочные и настолько дикие вещи, но вот эта его фраза против воли заставляет вновь ощутить, как вспыхнул румянец на щеках. Его до неприличия чувственные губы растянулись в медленной улыбке, потому что он знает, что я представляла прямо в эту секунду. Он провоцирует. Ни слова пока о том месте, откуда мы вернулись около часа назад. А может, и около двух часов. Я не знала. Чувство времени словно исчезло, оставив вместо себя пустоту, наполненную затхлой вонью сожаления. Самое страшное из состояний человека, наверное. Потому что в ней, в этой алчной тягучей бесконечности исчезает бесследно время, желание, притупляются мысли и обостряются ощущения. Все самые тёмные, самые мрачные эмоции вдруг становятся объёмными, полными, обрастают металлическими острыми шипами, каждый из которых способен мягко войти в плоть души, чтобы причинить самую невыносимую боль. Чтобы вынуть ее остатки и лишь после раствориться в ещё большей пустоте.

— Ты не можешь обвинять себя в том, что произошло.

Его взгляд становится серьёзным, густые брови сходятся на переносице, а я понимаю, что стала привыкать к этому. К тому, что он читает меня, что видит меня насквозь даже там, где я стараюсь выставить свинцовые стены. И даже против него. Уже переставая удивляться этому «даже» в своих мыслях. Переставая искать причины в себе, почему именно он и почему настолько близко. Теперь мне всё чаще кажется, что все эти причины и есть он сам.

— Я допрашивала Франко. Это паренёк, оставленный присматривать за палатой.

Натан слегка склоняет голову к правому плечу, готовый выслушать, а я невольно смотрю на длинные пальцы, застывшие на такой же треугольной ручке чашки, из который всё ещё лениво поднимается к потолку тонкой струйкой пар.

— Он сказал то, о чём не говорил в первый раз.

Вспомнила, как прятал ладони в карманы форменных брюк молодой мужчина с короткой стрижкой на казавшейся слегка большой для его худосочного тела голове. Фуражка нелепо съезжала на левое ухо, когда он порывистыми движениями хватал себя за волосы, сбивчиво рассказывая то, что не давало ему покоя.

— Что именно?

Дарк протягивает руку, чтобы обхватить мои пальцы, и мы вздрагиваем, кажется, оба. В этом движении нет никакой подоплёки, привычной с этим мужчиной. Ни намёка на сексуальность в сжатии сильными пальцами моих, скорее, желание поддержать. И я позволяю себе насладиться несколько секунд нахлынувшим ощущением спокойствия. Ловлю себя на мысли, что он для меня — по-прежнему тот самый океан. Только сейчас его волны не бьют, не захлёстывают с желанием покорить, сожрать и растворить неукротимой стихией. Сейчас они ласкают медленно и неторопливо, сейчас они плотно обволакивают, словно обнимая, создавая ощущение опоры под ногами. Один быстрый взгляд в его глаза, чтобы успеть поймать зигзаги молний, которые он тут же скрывает за опущенными веками. И чёткое понимание, от которого захватывает дух: в любой момент…всего лишь крошечное движение — и океан взорвётся оглушительным рёвом самого настоящего цунами желания.

— Ева?

Тихо и в то же время настойчиво, возвращая мои мысли к нашему разговору.

— Франко обратил внимание на подушку.

«— Я заметил это сразу, мэм, — юноша резко вскинул вверх голову, обеспокоенно глядя в мои глаза, на его щеках горит лихорадочный румянец, такой, словно ему тяжело даётся это признание собственной ошибки. А он уверен, что это ошибка. И именно поэтому не сказал о ней сразу. Видимо, пытался не придать значения тому, что больше никто не мог исправить. Что больше не должно было иметь смысла для Кевина. Но что-то всё же не давало ему покоя, иначе не прибежал бы в участок раньше, чем я вызвала его. Иначе не мерил бы нетерпеливыми широкими шагами несуразно длинных ног узкий коридор перед моим кабинетом, отрешённый, словно потерявшийся в собственных мыслях.

— Подушка. Она лежала под его головой не той стороной.

— Как понять не той стороной? — отчаянно пытаясь вспомнить, как выглядела подушка под головой мальчика. Я не придала ей никакого значения, когда вошла в свой единственный раз, чтобы увидеть Кевина.

— У моей матери дома…у неё такое же постельное бельё, — он словно спотыкается о собственные слова, отводя глаза в сторону, — белое с тонкими зелеными стеблями с одной стороны. С другой — абсолютно белое. Я… в детстве я непременно ложился на эти стебли, — запнулся, вспоминая, но тут же, поднял голову и заговорил быстро, впиваясь в мои глаза своими, светло-карими, с плещущимся на дне зрачков отчаянием, — Я обратил внимание, что его голова…она лежала на лицевой стороне. На тех самых стеблях. До смерти мальчика.

— А потом? — чувствуя, как зашевелились волосы на затылке от пронзившей догадки, от вспыхнувшей искры страха в глазах паренька.

— Когда медсестра начала звать врача, я вбежал в палату…Ребёнок лежал на другой стороне подушки. Положение его головы было тем же. Но мне показалось…нет, я видел, что на другой стороне

— Ты уверен?

И он прячет взгляд, зная, что тот выдаёт все его эмоции.

— Я проверил. Проклятые стебли…они были с нижней стороны.»

— То есть его убили?

Натан вдруг резко отпустил мою ладонь, и я с трудом сдержала стон разочарования, прокатившийся под кожей, когда прохладный воздух неприятно коснулся пальцев, согретых теплом его руки. Ощущение спокойствия пропало.

— Франко утверждает, что при нём никто другой не заходил в палату, кроме тех, кого называл в самом начале.

— Ты говоришь, при нём.

— Да, — кивнула, а перед глазами появилась виновато опущенная голова молодого полицейского, — он отлучался в туалет ненадолго. Его не было минут пять-десять, не больше.

— Разница во времени в два раза — довольно ощутимая.

— Это разница в пять минут, Натан, — устало откинулась на спинку стула. Странно, стоило ему отпустить мою руку, как на плечи сразу навалилась вся усталость последних дней. Словно именно он удерживал её, не позволяя прогнуться под этой ношей.

— Но это же не всё?

— Откуда это у тебя, Дарк?

Спросила неожиданно для себя же самой. Спросила и тут же прикусила язык, когда он словно встрепенулся и подался назад, испытующе смотря в моё лицо.

— Что «это»?

— Умение читать эмоции, умение угадывать мысли других людей. Откуда эта проницательность у того, кому, по сути, плевать на людей вокруг себя?

— Это самый важный навык, без которого не выжить на улице, моя девочка. Не продержаться и недели там, где кусок хлеба для одних значит гораздо больше, чем в иное время миллион долларов для других. А может, ты всё же хотела спросить, как я «читаю» тебя, Ева?

Он произнёс это слово, это проклятое «читаю» настолько двусмысленно, что меня в очередной раз словно жаром обдало. Порывом муссона, от которого, кажется, загорелась кожа. Всего одно слово — и такая бешеная, неуправляемая реакция на него.

— На самом деле, — его голос становится опасно низким, каким-то гортанным, — я бы тебя не только прочёл. Я бы тебя рисовал, потом стирал бы доооолго и с удовольствием, чтобы писать. На тебе. Писать тебя.

Нервные мужские пальцы снова ласкают мою ладонь. Поглаживают почти невесомыми круговыми движениями, пробуждая сотни мурашек, оплетающих тонкими нитями паутины соблазна. Волна жара в низу живота заставляет закрыть глаза, представляя все эти грязные картинки, что вспыхивают в голове, что он вызывает в моей голове.

— Прекрати!

Сквозь марево наваждения его голосом и теплом его кожи. Не сдержавшись. Потому что нельзя позволять ему вести. Нельзя позволять ему снова и снова выбивать почву из-под моих ног своими намёками, так похожими на самые сладкие и самые грязные одновременно обещания…нельзя.

— Почему?

— Потому что я тебе не верю, Натан Дарк.

Тёмный взгляд опасно прищурился.

— Потому что я знаю, что накануне смерти Кевина твой брат сошёл с поезда в нашем городе, а ты…ты почему-то утаил это от меня.

И снова холод из его глаз расползается по всей комнате, подбирается всё ближе, к моим рукам, чтобы подобно корке льда покрывать кожу, которая только секунды назад горела в его адском пламени. Нечеловеческое свойство — вот так вот переключать собственные эмоции. Мгновенно. Из огненного безумия в хладнокровное безразличие.

Словно на качелях рядом с ним. При этом и темп, и направление задает он один, раскачивая с такой силой, что сбивается дыхание и появляется сумасшедшее ощущение полёта, но только до тех пор, пока он вдруг резко не решит резко столкнуть вниз, так, чтобы колени в кровь.

— Я не помню, чтобы устраивался следить для тебя за своим братом.

— Верно, — кивнула ему, — но зачем тогда каждый раз просить довериться тебе?

— А разве ты доверяешь? — усмехнулся, — нет и не будешь. Ты подозреваешь моего брата…возможно, даже подозреваешь меня в том, что я покрываю его, но при этом рассказываешь мне про наблюдения Франко? Зачем, Ева? Чьи границы ты пробуешь? Свои или мои?

— Мы, кажется, договаривались о взаимопомощи.

Он рассмеялся. Холодно рассмеялся. Одними губами. В глазах всё тот же чёрный лёд, непробиваемый и крепкий.

— Ну, конечно. Именно поэтому ты посодействовала тому, чтобы по-новой начали расследовать смерть Дэя?

— А разве наш договор распространялся на дело твоего покойного отца?

— Он мне не отец!

Прорычал низко и угрожающе, настолько резко склонившись ко мне через стол, что я со всей силы сжала пальцами кружку, чтобы не позволить себе отпрянуть назад.

— Что такое, Натан? Что из себя представлял этот мужчина, что один его сын не хочет признавать своё родство с ним, а второй не скрывает своей радости по поводу его смерти?

— В наш договор не входил ни Крис, ни члены его семьи.

Всё с тем же предупредительным грудным рычанием, сквозь которое прорывается еле сдерживаемая злость.

— Ошибаешься. И если ты на самом деле так заинтересован в поимке убийцы, если всё это для тебя — не просто способ увеличить свою власть в определенных кругах, если твои слова о ненависти к этому ублюдку Живописцу — правда, то ты должен быть откровенен со мной.

— Крис не убийца!

Сквозь зубы процедил. Хлёстко. Практически без пауз между словами.

— Тогда расскажи мне, кто он, Натан Дарк? Что его связывает с домами сирот?

— Я.

Он рассмеялся снова. И снова с той же ледяной злостью.

— Его связываю с ними я. Крис замаливает вину своего подонка-отца передо мной таким образом.

Он с грохотом отодвинул стул назад и вскочил.

— Кристофер Дэй — лучший человек из всех, кого я знаю, Ева. Он лучший человек, которого могла бы знать ты. И я не позволю никому причинить ему вреда. Никакого.

Встала, не желая смотреть на него снизу вверх, не желая предоставлять этого преимущества над собой, несмотря на закравшееся ощущение мимолётного триумфа. Как обычно с ним, когда получается хотя бы на мгновение вывести Натана на эмоции.

— Возможно, ты забыл…но я знакома с твоим братом. И он мне показался кем угодно, но только не белым и пушистым добряком, помогающим бедным и обездоленным по доброте душевной.

— А каким он тебе показался? — усмехнувшись цинично и сложив руки на груди.

— Опасным. Способным на что угодно ради достижения своей цели.

И ещё одна ухмылка. На этот раз в его глазах появляется отблеск. Так бросает слабые блики на кипейно-белый снег зимнее солнце.

— Это так. Он очень опасен. Я бы не советовал кому бы то ни было связываться с ним.

— А как же самый лучший человек на свете?

— Но далеко не беспомощный.

— Послушай, Дарк, — подойдя к нему и глядя в напряженное лицо. У него желваки заиграли на скулах, и крылья носа трепещут как у разозлённого зверя, отстаивающего свою территорию, — я не знаю Кристофера Дэя. Но у меня к нему куча вопросов. И пока ни ты, ни он не дали мне ни одного ответа на них. Только разговоры вокруг да около. Ты…ты не просто защищаешь своего брата. И не нужно изображать братские чувства. Ведь ты его не знал. Значит, между вами нечто другое. Что-то, что тщательно скрываете вы оба. И ты знаешь, мне надоело идти по ложному следу. Дэй засветился меценатом в приютах, из которых пропадали дети, он приезжает сюда, а после мы находим искалеченного Кевина, которого кто-то убивает. И при всём при этом Кристофер Дэй зарегистрирован как постоялец отеля, но его в нём никто не видел. Он даже не заезжал в него. У меня есть показания дворецкого о частом отсутствии и неожиданном переезде Дэя в столицу. Его имя всплывает слишком часто, не находишь? Где находится Дэй сейчас, Натан? У тебя дома? А может, в катакомбах? Или же у тебя есть другие варианты, куда спрятать брата?

И отступить назад, когда начал надвигаться мрачной тёмной тучей, кажется — всего лишь мгновение, всего лишь неосторожный шаг, и молнии, рассекающие угольно-чёрное штормовое небо разгневанного взгляда, обрушат его, чтобы впиться обжигающими электрическими зигзагами в почву, пошатнувшуюся под моими ногами.

Но нельзя останавливаться. Нельзя позволить ускользнуть вот этой ярости, которая сейчас застыла в его глазах подобно готовящейся к нападению змее, ядовитой и голодной.

— Уже готов ордер на его задержание.

— Кристофер — не убийца.

Снова, не размыкая челюстей, заставляя отступить назад.

— Тогда ты?

На одном выдохе, боясь пропустить хотя бы толику его эмоций. И мысленно застонать, потому что они вдруг исчезают все. Шквалистое небо снова затягивается нечитаемым покровом отчуждения, плечи напрягаются так, словно лед оковал их и теперь медленно опускается по всему его телу.

— Не бывает таких совпадений, Дарк, — облизнув пересохшие губы, — а если и бывают, то…докажи. Я не позволю ему покинуть этот город.

И вскрикнуть, когда молниеносным движением схватил за шею, прижимая к стене и прожигая тяжёлым взглядом.

— Что?

Кажется, я не могу вздохнуть. Но не потому что он сжимает пальцами моё горло, а потому что воздух закончился ещё в лёгких. Исчез мгновенно, как только изменился его взгляд. Как только в нём стало отчаянно мало того Натана Дарка, которого я знала…если знала, конечно. Если не видела в нём лишь то, что он так старательно мне показывал.

В голове всплыли слова Люка о его женщинах, точнее, о том, что он делает с ними. И теперь страх оплетает липкой омерзительной паутиной нервные окончания, заставляя цепенеть. Теперь, когда его лицо кажется незнакомым, кажется принадлежащим абсолютному незнакомцу. И ужасающая мысль о том, насколько далеко находится моё пальто с оружием в кармане.

— Ты слышал. На него. И на тебя.

И вскрикнуть, когда он ударил кулаком прямо возле моей головы.

— Ты всё портишь! Какого дьявола ты всё портишь, глупая девчонка?!

— Что именно?

И с отчётливой ясностью понимать — не ответит. Не ответит ни за что.

— В тот день ты специально поехал со мной. Чтобы отвлечь. Да?

И еще один вскрик, потому что ударил повторно. На этот раз едва не задев костяшками пальцев моей скулы.

— Ты зашёл в палату.

— Чёрта с два. Ты была там со мной, ребёнок спал, и мы поехали в лес вместе.

— Ты, Натан. Ты сказал, что, когда приехал в больницу, — Боже, как же напряжены его пальцы. Словно металлические прутья, опутывающие моё горло, — ты узнал о смерти Кевина.

Склонил голову набок и перевёл взгляд на свои пальцы, смотрит так, будто раздумывает, позволить договорить или сдавить их сильнее.

— Но у меня есть свидетель…она видела, как ты заходил в палату. Она мне сказала об этом той же ночью.

— Тогда к чему вот это вот всё?

Спокойно спросил. Без какого-либо намёка на эмоции.

— К чему эта отсрочка в несколько дней? Почему не арестовала раньше?

— Я не хотела верить, — широко открыв рот, чтобы суметь сделать вздох, и не смея отвести взгляда от его лица, — я ошиблась, Натан.

— В чём?

Зачем он спрашивает, если мы оба знаем ответ? Словно хочет некоего выстрела. Сигнала. Но к чему? И я вижу в его глазах эту готовность его получить. И в голове выстраивается вся цепочка. Выстраивается стройным рядом, ровными звеньями, среди которых выделяются два особенных. Его волосы, обнаруженные Флинтом. Свидетели, указавшие именно на него, как на мужчину, который уводил погибших детей в сторону катакомб.

— Кто из вас, Натан? — сама себя не слышу, продолжая мысленно собирать кусочки пазла и чувствуя, как внутри скручивает от осознания, насколько они идеально становятся в эту жестокую мозаику, — Ты или он?

— А это имеет значение для тебя? — он усмехается снова, и я ненавижу его за это. За то, что эта усмешка выглядит как подтверждение самых худших моих подозрений.

А я ведь не замечала самого очевидного. Точнее, находила оправдания себе в том, во что отказывалась поверить.

— Джонсон называл даты, в которые Дэй отсутствовал дома. Они…они совпадают с датами убийств детей.

Он выдохнул и опустил голову. А когда через несколько секунд поднял её, я даже не успела закричать от той дикой боли, что взорвалась в голове. От хлёсткого сильного удара.

Глава 25. Ева. Натан

Я приходила в себя медленно пытаясь вынырнуть из состояния какого-то липкого тягучего состояния сна. Глубокого ощущения небытия, когда ты не просыпаешься, а будто воскресаешь заново, заставляя пробуждаться каждую клетку своего организма. Странно. Я ведь не спала, а упала в обморок после удара. Сознание пока ещё в какой-то полудрёме, но уже цепляется за звуки и запахи, и вроде не в состоянии анализировать, но всё же отстранённо отмечает их. Здесь пахнет сыростью и плесенью. Эта вонь плотным клубком молекул вбивается в нос, облепляет глотку, оседает во рту противным привкусом некой затхлости, вызывая желание чихнуть, стряхнуть с себя остатки этого омерзительного смрада. Внимательно прислушиваться к собственному телу, пытаясь найти хотя бы отголоски боли и одновременно понять, есть ли кто-то рядом, возможно ли открыть глаза, показать, что я проснулась. Тихо, если не учитывать доносящиеся откуда-то сзади, а может, и снизу или сверху, я не могла пока точно определить, звуки.

В голове словно со стороны последнее воспоминание до того, как я отключилась, — перекошенное яростью лицо Натана, и занесённый кулак, словно удар одной из молний его взгляда, после которого я потеряла сознание. Всего мгновение. Жалкие пара секунд, в которые застыл этот взгляд перед тем, чтобы вспороть огненными стрелами ставшим плотным, почти ощутимым воздух. Щека побаливает, пульсирует этой самой болью, и я осторожно касаюсь её кончиками пальцев, пытаясь определить, не образовался ли синяк.

Топот ног. Кто-то куда-то побежал, откуда-то послышался свист и визги. Катакомбы? Но звуки доносятся издалека. Медленно открыла один глаз, чтобы, наконец, с облегчением глубоко вздохнуть. Я была здесь одна. Здесь — это какое-то небольшое квадратное помещение с грязно-серыми низкими стенами. Кажется, если встать в полный рост, то можно коснуться головой потолка такого же мутного непонятного оттенка.

Я сижу. Прислонённая к стене, вот почему мне так зябко, несмотря на мужское пальто, накинутое на плечи. Жутко холодно. Так, что начинает вдруг колотить в ознобе. И стараться убедить себя, что эта дрожь не от страха, не от растерянности, а именно от холода. Потому что страшно вдруг осознать, что я не просто ошиблась…я совершила нечто ужасное, нечто настолько фатальное, что становится тяжело дышать. Мозаика продолжает складываться в какие-то причудливые уродливые узоры, и если приглядеться, то можно увидеть целостную, абсолютно чудовищную картину. Картину мира Натана Дарка

В памяти всплывает его жёсткое: «И я не позволю никому причинить ему вреда. Никакого.» Любыми способами, Дарк? На что ты на самом деле способен? Боюсь, мне предстоит узнать это слишком скоро и самой.

С третьей попытки суметь подняться на затекших ногах, по-прежнему не отрывая спину от стены, иначе упаду. И словно сотни иголок одновременно воткнулись в ноги. Перетерпеть, стиснув зубы и продолжая прислушиваться к пространству вокруг себя. Как, впрочем, и осматривать его. Ничего лишнего. Единственный стул с высокой спинкой стоит напротив меня. В углу металлическое ведро, и я с силой смогла подавить приступ тошноты, накативший при мысли, для чего оно здесь. Прямо на полу какая-то квадратная доска. Больше ничего. Если не считать за предмет интерьера цепь вокруг моей шеи. Я не сразу заметила её. Только услышав лязг металлических звеньев. А увидев их на полу, тянувшихся куда-то вверх…ржавой стальной змеёй по моему телу, к моему горлу, не сразу осознала, что это и для чего. Словно секундное затмение, спутавшее все мысли, превратившее их в сплошной клубок непонимания и отрицания. Потому что это было слишком похоже на бред. На фантазию больного. Ублюдок! Психопат, посадивший живого человека на цепь, словно дворовую собаку! Другой конец цепи был намотан на вбитое в стене железное кольцо. Обхватила её обеими руками и дёрнула на себя. А потом ещё раз. И ещё раз. И снова. Ничего. Только недовольное лязганье толстых скреплённых между собой звеньев.

Взгляд зацепился за небольшие вмятины вокруг этого кольца. Словно их нанесли кулаком. Кто-то, кто сидел здесь до меня. В бессильной ярости на чёртову железяку, не желающую поддаваться. И сейчас я ощущала именно это — ярость и бессилие. И ещё большую злость за это бессилие. Проклятый мерзавец! И озноб возвращается, только в этот раз он смешан с едким желанием посмотреть в лживые глаза этого подонка.

Шесть шагов. Ровно столько дает сделать привязь, но и сам размер этой «комнатки» не позволяет большего. А ведь я лгу сама себе. Мне до какой-то неосознанной паники страшно увидеть его сейчас. Здесь. На расстоянии не более этих проклятых шести шагов. Страшно, потому что время от времени возникает перед глазами скривлённое гневом лицо и лютая ненависть на нём за несколько секунд до удара. Никто и никогда не смел поднимать на меня руку.

«Как можно верить человеку с такой больной психикой? Он же извращенец».

Верить можно во что угодно, если есть само желание верить. Желание, осыпавшееся хлипким карточным домиком. Именно оно и является больным, неправильным, не имеющим права на существование. Оно и только оно. Поиск оправданий ЕМУ, когда всё…абсолютно всё против НЕГО. Показания свидетелей, заключения судмедэксперта, все улики, пусть даже косвенные. А ведь Люк указывал мне на них. Жалкая идиотка. Господи, какая же жалкая…ни одной причины верить Дарку…и всё равно воевать с собственной логикой, защищая его перед собой же. Защищая, чтобы не чувствовать того беспощадно грызущего гнёта вины, что сейчас разрывал изнутри внутренности. Даже если Дарк не убийца…не треклятый Живописец…как может быть нормальным похититель?

Опуститься на пол, чтобы обхватить себя руками. Так вроде теплее. Мне нужно понять. Просто попробовать понять, зачем ЕМУ это? Зачем? Реакция на мои угрозы? Он не может не знать — меня будут искать. Меня будут искать уже на следующий день после исчезновения…Дьявол…я понятия не имею, сколько здесь нахожусь. Почему-то решила, что несколько часов. А если дольше? Гораздо дольше? И снова заставлять себя думать, впиваясь пальцами в ноющие от взрывной боли виски. Я не знаю ответа. Я не знаю ничего, что связано с этим мужчиной. Он защищает себя или своего брата? И как далеко он может зайти в своей защите? А если это гораздо большее? Боже…что если он и правда тот самый убийца…что если он и есть этот чёртов маньяк Живописец, и всё это время я с ним…

Вскочила на ноги…новый приступ тошноты. Сильной, неконтролируемой, навеянной тем чувством откровенного ужаса, что сейчас пульсировало под кожей. И кровь стынет в жилах только от этого предположения. Но ведь были причины если не доверять ему, то исключить из списка подозреваемых. Были! Он сидел за решёткой, когда убили одного из мальчиков. Убил и изнасиловал маньяк. И это не ограбление. Они не действуют сообща или в компаниях. Ни одна из этих озабоченных жестоких мразей не станет делить своё больное удовольствие с кем бы то ни было ещё.

«Но это был ваш выбор, мисс Арнольд. Вы меня вынудили его принять. У вас же его совсем не будет». Его слова в момент, когда я открыла камеру. Они оказались предупреждением. Но он ошибается. Видит Бог, кем бы ни был король бездомных на самом деле…в чьих интересах бы он ни действовал, выбор есть всегда. И он глубоко заблуждается, если считает, что одержал надо мной верх.

* * *

Мне кажется, я мог бы любоваться ею вечно. Ею вот такой, расслабленной, с лежащей на моих коленях головой. Пряди волос упали на высокий лоб, и я осторожно ласкаю их пальцами, вздрагивая от каждого прикосновения к её коже. Шёлковая, нежная и в то же время будоражащая самые грязные фантазии о том, каково будет сминать её в порывах страсти. Нет, я не боюсь разбудить её, как-то привести в чувство прямо сейчас. Я уже успел вколоть ей дозу снотворного. Красивая моя Ева. Настоящая спящая красавица. Жаль, что мне не стать тем принцем, который разбудит тебя поцелуем. Наши сказки перемешались, маленькая. Когда ты откроешь глаза, ты увидишь не принца, а чудовище…а возможно, и два. А ты их откроешь. Мне надоело просто смотреть на тебя. Мне надоело делить тебя с кем бы то ни было. Глупенькая…какая же ты глупенькая. Зашла на территорию, выхода из которой нет. Впрочем, здесь вообще ничего нет и не будет для тебя. Только ты и я. Всё остальное оказалось по ту сторону этих стен.

Практически заставить себя усадить её на пол, накинув на плечи моё пальто. Какая же она хрупкая, фарфоровая, словно ненастоящая. И как же сладко будет ломать её. Ломать долго и с наслаждением, чтобы затем скрупулезно собирать самому. Осколок к осколку. Воедино. До тех пор…на самом деле я и сам не знал, до каких пор. Да и не имело это значение. А что, да, имело — это понимание, что сейчас она целиком и полностью моя, и только я решаю, насколько долго и какими способами она будет принадлежать мне.

Последний взгляд на умиротворённое, но слегка бледное лицо, и тщетная попытка подавить в себе волну похоти, обрушившуюся при виде неё, такой беспомощной и в то же время безумно соблазнительной в этом бессознательном состоянии. Нужно выходить отсюда. Нужно отдать распоряжения по моей Еве Рози, а после ехать в номер Криса. Игра поменяла своё направление и выдвинула новые условия, с которыми я не согласен…но в любом случае приму. Приму, чтобы после выдвинуть свои собственные. Те, от которых взвоют все остальные участники этой долбаной игры.

Я нашёл Рози в её комнатке. Как обычно сидящей за столом с чашкой уже давно остывшего чая. Беглый осмотр позволил различить на куче тряпья кряхтящего Мэнни. С виду — беспомощный старик, обидеть которого, убить одним ударом не составит большого труда взрослому человеку. А на самом деле — едва ли не самая отъявленная тварь из тех, что я когда-либо встречал в своей жизни. Один из тех, кого я с удовольствием отправил бы на тот свет, предварительно здорово поиздевавшись над его тщедушным старым телом. И таких желающих, как я, нашлось бы с десяток, не меньше. Что его до сих пор спасало? Вот эта изуродованная им же женщина, сумевшая нагло пролезть в души ко многим, и за каким-то хреном продолжавшая защищать его от любого косого взгляда.

Увидела меня, встрепенулась. Тут же с трудом, но встала и, строго посмотрев на своего сожителя, вышла ко мне, закрыв занавеской нас от глаз муженька.

— Ну что? — Рози шепчет, не желая быть услышанной кем бы то ни было.

— Всё отлично. Ты справилась, Роз. Присмотришь за ней, пока я не приеду. Никого больше не впускать туда. Вообще никого.

— Кормить-поить?

Усмехнулся, думая о том, что моя чертовка, скорее, выплеснет похлёбку в лицо старухе, чем согласится добровольно поесть. Но тем не менее утвердительно кивнул.

— Никаких разговоров, просто следи за ней в моё отсутствие.

Обиженно надула губы, задрав подбородок кверху. Совсем как сама Ева, только у моей девочки в этот момент обычно глаза метали самые яркие, самые смертельные молнии, каждая из которых сулила мучительную и долгую смерть. Отметил про себя это автоматически, думая о том, что просто Рози точно не будет. Как, впрочем, и мне. Но я и не хотел просто. В подобном я побеждал каждый день. Нет, меня вело только от мысли о том, что этот вызов будет архисложным и бескомпромиссным.

И только хотел выйти, услышал за спиной тихое и серьёзное:

— Доиграешься, мальчик. Ой, доиграешься.

— Ну ты же знаешь, как я игры люблю.

Шагнула ко мне.

— Выбери другую игрушку. Их у тебя сотни. Оставь эту. Накличешь беду на нас из-за этой высокородной. На всех накличешь. Натан, — неожиданно обхватила тёплыми морщинистыми руками мои ладони и внимательно в лицо смотрит, сжимая трясущимися, похожими на жёсткие прутья пальцами, — на себя, на нас наплевать, ты о брате подумай, о деле его. Не променяй его на девку. Всё равно твоей не станет никогда. В полном смысле этого слова. В том смысле, в котором ты так сильно хочешь.

И злость накатила. Неудержимая. Вспыхнула в районе груди и по всему телу пронеслась мощнейшей взрывной силой.

— Не заговаривайся, старуха. И не лезь с советами туда, куда не просят. С братом я сам разберусь. Как и с девкой. Твоё дело — маленькое. Вот его и выполняй.

И, сбросив её руки и последний раз посмотрев в перекошенное старым шрамом лицо с поджатыми в неодобрении губами, оставить катакомбы, чтобы полной грудью, наконец, вдохнуть чистый кислород. Ошибается, старая. Ох как ошибается. Моей она будет. Во всех смыслах этого слова. Иначе прикончу, но не позволю стать чьей бы то ни было ещё.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Content

Вероника Орлова
За зеркалами

Глава 1. Натан

Глава 2. Ева. Кристофер

Глава 3. Ева. Натан

Глава 4. Ева. Кристофер

Глава 5. Натан

Глава 6.Натан. Ева

Глава 7. Ева

Глава 8. Ева. Кристофер

Глава 9. Ева. Натан

Глава 10. Ева

Глава 11.Ева. Натан

Глава 12. Живописец. Ева

Глава 13. Натан. Кристофер

Глава 14.Живописец

Глава 15. Ева

Глава 16. Ева. Натан

Глава 17. Ева. Натан

Глава 18. Ева

Глава 19. Кристофер. Ева

Глава 20. Ева

Глава 21. Ева. Натан

Глава 22. Натан. Ева

Глава 23. Ева

Глава 24. Ева

Глава 25. Ева. Натан