Баксаляр Илья Николаевич

Спасти Советский Союз

Другие книги автора

Мировая революция

Бурани для Амина. Трилогия. Возня у трона.

Харизостан.

Тайны кривых зеркал.

Всадники апокалипсиса Сальвадора Дали.

Обратная сторона успеха.

Титульный бой.

Восхождение к Шамбале.

Глава первая. В поисках истины

Парю высоко в облаках, меня больше нет, я умер, остался только дух, который не может найти себя несколько десятков лет. Подняться в рай не получается: не все в своей жизни делал как надо, не проявил должного внимания к людям и допустил несправедливость. Сам к этому непричастен, не мог остановить жестокость и несправедливость? В конечном счете, власть находилась у правителей, но вина за их злодеяния легла на меня. В ад мне тоже не суждено попасть, потому что свершал много хорошего для людей, дарил тепло и все, что у меня было.

Я ищу ответ только на один вопрос: мог ли остаться в живых и быть таким же сильным, как раньше, в лучшие свои годы? Это беспокоит мою душу и не дает возможности найти себя. Я родился в давние времена на берегах Днепра. То была чудная эпоха: прекрасные люди, смелые и отважные, не приклонявшиеся ни перед кем. Для них главное было не обижать слабых и не унижаться перед сильными. Прекрасные руссы создавали меня, осваивая новые земли, строя города, сея пшеницу, растя детей и поклоняясь Богам, которые не требовали быть их рабами, а лишь сохранять культуру и ценности предков. Тогда не было тронов, на которых восседали бы высокомерные князья и цари. Мой народ дышал свободой.

Много врагов пытались захватить меня и поработить, но свободные люди вставали на защиту и в жестоких сражениях давали мне шанс расти и становится сильнее. Они строили прекрасные терема и бережно относились к своей родине. Ведь все вокруг было живым: и земля, и вода, и небо, и солнце, и ветер, и весна, и лето. Это были мои Боги, которые заботились о стране и людях. Со временем я стал самым сильным. Моя территория простиралась на тысячи километров, и более мощного и большого, чем я, в Европе тогда не было. Сила моя заключалась в людях, которые сами решали свою судьбу, выбирая вождей из числа самых умных жителей и определяя свое будущее и мое. Это было самое счастливое время моего расцвета.

А потом случилась беда. Князю не хватало власти, он мечтал о большем. Желая верховодить всеми единолично. Но Боги не давали ему такого права: кто князь? Всего лишь человек, один из обычных людей. А кто мы? Мы Боги, посланники земли, воды, плодородия, материнства, ветра. Мы оберегали народ и родной край. Но правитель хотел власти над всем народом, чтобы единолично вершить его судьбу. Князь предал меня и навязал всем свою волю. Свободные люди не склонились перед нарушившим традиции предков владыкой. Но повелитель мечом и огнем загонял мой народ в воду, требуя одного – покорности. Свободные люди не шли на сделку с совестью и умирали, стоя в холодной воде по горло. Нужно было всего лишь окунуться с головой и принять новую веру. Но достоинство не позволяло им предавать предков, и они умирали, но не склоняли головы. Сколько их было, честных и мужественных людей?

Я смотрел на князя, который ради власти уничтожал свой народ. Он говорил, что делает великое дело, чтобы объединить людей, но то была ложь. Свободные люди были уничтожены жестоким князем, а его дети начали такую междоусобицу, что очень скоро меня не стало. Толпы дикой орды хлынули на мои просторы, сжигая дома и вытаптывая урожай, угоняя в рабство женщин и убивая мужчин. А мелочные правители, способные только враждовать друг с другом, предали меня и отдали на поругание диким племенам.

Триста лет меня не существовало, но руссы возродили страну из небытия. Это была моя юность – тяжелая и страшная. И я выжил несмотря ни на что. В моей жизни было все – и взлет, и падения, и радости и горе, и величественные поступки и предательство. Но в самые трудные моменты ко мне на помощь поднимался народ. Казалось, все, меня не будет, вот он, конец. Но глубоко в недрах народа находилась сила, которая поднималась сама собой и вела за собой людей. И я возрождался, становясь с каждым разом все сильней и больше.

Сейчас про меня забыли, не нашлось людей, кто встал бы за меня. За долгие годы жизни я был истерзан, изранен, но все равно жив. А теперь от меня остался только дух того великого и могучего, каким я был в прошлом. Теперь парю в облаках, и мой дух витает над моим растерзанным телом.

Я помню свои последние месяцы жизни. Три удельных князька ради собственных корыстных целей предали меня. Им хотелось власти, трона и славы на руинах моего разорванного тела. В страшной угаре, рвали на куски не только меня, но и народ, стравливая руссов друг с другом. Люди им были неважны. И они уничтожали меня при молчаливом согласии народа.

Но почему так случилось? Почему народ бросил меня и равнодушно смотрел на мою агонию? Много лет я не мог понять, почему так случилось, почему народ позволил разорвать меня на куски. И лишь недавно меня осенило. Значит, в моем развитии на определенном этапе была допущена грубая ошибка, и я пошел по неправильному пути, который привел в тупик, где я и нашел свою смерть.

Хотел спросить у Горбачева: почему так получилось? Я ведь видел, что он искренне хотел дать людям свободу, избавить их от страха. Но все пошло не так. Многие обвиняют его в предательстве. Но я думаю, что здесь они ошибаются. Горбачев не был предателем – это точно, но ему не хватило опыта, терпения и, главное, мудрости. Ведь как только новый правитель поднимается на трон, его всегда окружают люди. Достойные стоят рядом и честно говорят в лицо, но таких после вероломного князя осталось не так много. Властители бояться опираться на сильных, им всегда проще видеть вокруг себя слабых, подобострастно смотрящих в глаза и готовых выполнить любое пожелание.

Горбачев хотел изменить меня, дать мне новый импульс развития, освободить от оков идеологических пут. Но он сам оказался не самым сильным человеком, а окружение не давало ему выбрать правильный путь. Я видел, с каким энтузиазмом начал свое правление Горбачев, как горели его глаза, и светилось огромной надеждой лицо. А потом он уставший, с потухшими глазами покидал трон. На его лице не было улыбки, только полное разочарование.

Уходил президент могучего государства, оставляя меня на разграбление кучке князей, готовых пировать на похоронах собственной Родины. Мне было жалко смотреть на Горбачева, ведь с ним я связывал огромные надежды на светлое будущее и с энтузиазмом смотрел вперед. Он уходил под свист толпы, непонятый народом, которому хотел подарить свободу. Горбачев не проявлял жестокости, не насаждал страха, дал людям выразить свою волю. Но нужна ли была народу свобода? Где он допустил ошибку? Я не мог понять. Да и имеет ли это теперь значение, меня все равно больше нет.

Я поднялся в небо посмотреть на солнце – оно всегда умеет согреть и поднять настроение. Там, в вышине, я увидел дух Андропова. Он парил над облаками, о чем-то задумавшись.

– Добрый день, Юрий. Как ты поживаешь здесь?

Андропов долго смотрел на меня изучающим взглядом. Профессиональная привычка чекиста осталась у него и здесь

– Добрый день. Хотя какая разница – добрый он или нет? Для нас это не имеет значения, мы ведь давно умерли.

– Скажи, Юрий, как получилось, что я попал в большую беду, а народ оказался равнодушен ко мне и в самую трудную минуту остался глух к моей боли, моим крикам и даже агонии? Они с презрением смотрели на мою слабость, нерешительность и полную нищету. Состарившись, потеряв здоровье и силы, я стал никому не нужен. И поэтому меня рвали на куски с такой яростью, как будто я виноват во всех их бедах. Они забыли время, когда я был сильным, здоровым и со мной все считались.

Андропов смотрел на меня.

– Ты был болен – и серьезно.

– Когда же я заболел?

– Это случилось давно. Все мечтали о равенстве, братстве, справедливости. Кто не мечтает об этом, особенно в юности? Все мы хотели для тебя только хорошего. Человек живет, пока верит, как только вера покидает его, он больше не жилец на этом свете. Я хотел вылечить тебя. Но не знал, с чего начать. Все было очень запущено. В экономике стагнация, коррупция набирала обороты, мы не выдерживали гонки вооружений, плановая экономика трещала по швам. Люди не верили в идеи социализма, общество начало гнить изнутри. Пока этого не было видно, но я знал, что болезнь смертельна, и лечить ее было крайне тяжело. Я хотел сделать все, что бы спасти тебя и вылечить. Но мне не хватило времени и… – Андропов запнулся. – Нужна была решительность, но мне ее не хватило. Твоя болезнь началась давно, но лечить ее никто не решался.

Умные глаза Андропова с сочувствием смотрели на меня.

– А кто мог спасти меня?

Он долго молчал. В его глубоких глазах читалась тоска, беспросветная бездна отчаяния и безнадежности. Но вдруг Андропов ожил.

– Был только один человек способный вылечить тебя.

– Кто это? – осторожно поинтересовался я.

– Я не любил этого человека. Не знаю, почему, но не любил, хотя в глубине души уважал и даже завидовал его способностям, уму и таланту организатора.

– Кто же это?

– Наш счетовод, – ответил Андропов.

– Какой счетовод?

– Извини, забыл, так мы звали его между собой за глаза. Он умел складывать, вычитать и умножать в уме четырехзначные цифры, поэтому мы в шутку звали его счетоводом. За доли секунд производил в уме такие сложные расчеты, что все просто диву давались.

– Так кто же это? – нетерпеливо спросил я.

Но в это время порыв ветра отнес дух Андропова очень далеко, и я не смог его догнать. Жаль, что я не узнал имени того, кто мог спасти мне жизнь и сделать людей счастливыми. Нелепая случайность прервала столь важный для меня разговор.

Я плыл дальше на белом облаке в неизведанную даль, изредка поглядывая вниз. Вспомнились последние месяцы моей жизни. Танки вышли на улицы Москвы, перекрыли важные перекрестки и главные площади столицы. Демонстрируя свою силу и желая напугать всех, кто хотел свободы. Солдаты смотрели из танков на людей и не понимали, зачем их прислали сюда. Им говорили, что здесь враги, предатели и бандиты. Но вместо них из домов выходили женщины и несли чай, бутерброды и цветы. На танки залезали молодые люди и объясняли солдатам, что они не враги, просто всем надоели постоянное враньё и несправедливость, что жители Москвы желают перемен и не хотят возврата к прошлому. Солдаты еще сомневались, но стрелять в людей они точно не хотели, и, даже если бы поступил приказ, вряд ли бы его выполнили.

Прошло всего три дня. Танки ушли из города. Народ праздновал победу. Но это была не победа, а начало страшной смуты и моей гибели. Светлые головы зовут на баррикады, мужественные и сильные идут в бой. А в это время проходимцы пробираются к трону, чтобы восседать на нем и свысока смотреть на вчерашних героев, посмеиваясь над их глупостью. Таким был август девяносто первого года. Нашелся ли тогда человек способный спасти меня? Нет, тогда было поздно, болезнь расползлась по всему организму, разнося страшные метастазы во все клетки организма. Значит, Андропов был прав, я был болен давно. Но кто же тот человек, который мог меня спасти?

Я парил над землей, вспоминая прошлое, и пытался понять, чем же так заболел, что не смог выздороветь, и, больного, меня просто бросили на произвол судьбы, забыв историю и все то, ради чего умирали их предки. Как жаль, что я не успел до конца выслушать Андропова – это был умный и талантливый человек, и если он что-то говорил, это были важные слова. Я плыл на облаке дальше, вспоминать последние дни своей жизни было больно.

В марте девяносто первого Горбачев вынес на всенародный референдум вопрос: жить мне или нет? Он рассчитывал на народ, и люди дружно сказали: жить! Тогда я вдохнул с облегчением. Время было сложное, мне нужна была поддержка. Плохо жилось и людям, не хватало продуктов питания, в магазинах исчезали товары. То там, то тут возникали кровавые стычки. Но даже в таких условиях народ сказал: жить! Жить тому, что мы создавали тысячелетие, жить единству. Но местные князьки не хотели моей жизни. Они мечтали каждый о своем удельном княжестве и всячески старались натравить людей на меня, эксплуатируя ошибки предыдущих правителей. Горбачев не мог ответить народу – что нас ждет впереди? Он много говорил, но дела шли все хуже и хуже. Болезнь перешла в последнюю стадию. Я с болью смотрел на Горбачева, надеясь, что он сможет совершить чудо, но он не был волшебником, и все его попытки меня не спасли. Было слишком поздно.

Глава вторая. Исповедь Брежнева

В небе я заметил дух Брежнева, он неспешно проплывал в стороне от меня.

– Леонид, Леонид, постой!

Брежнев остановился.

– О, здравствуй, здравствуй! – Он сразу пошел обниматься. – Как я рад видеть тебя. Стой. А почему ты здесь? – Леонид Ильич озадачено смотрел на меня. – Мы делали все, чтобы ты был здоровым и сильным, что случилось, почему ты здесь, а не на земле? Этого ведь не могло случиться с тобой?

– Да, Леонид, я тоже думал, что буду жить вечно, но девяносто первый оказался для меня роковым.

– Ты пережил меня всего на девять лет? – Брежнев страшно расстроился. – Что же получается – тебя больше нет? – Его лицо потемнело. – Восемнадцать лет я трудился во благо Родины. Почему так случилось? Он стал рыдать, потом успокоившись тихо проговорил – Наверное, я допустил главную ошибку, не проявил воли, когда хотел уйти на покой. В семьдесят четвертом году у меня случился инсульт. Просил свое окружение отпустить меня на отдых, но они настояли, чтобы я продолжить руководить. Не представляешь, как мне было тяжело. Ездил по разным странам, боясь перелетов и выступлений. Сердце барахлило. В любой момент могло подвести, со мной всюду был врач. Я несколько раз падал из-за проблем с сердцем, микроинсульты преследовали повсюду. Ты не представляешь, с каким страхом в душе я жил. Ужасней всего было потерять сознание на официальном мероприятии, это стало бы страшным позором. Я просил и умолял: отпустите меня, не мучайте, но Политбюро настояло на своем. Понимаю, почему они так поступили, я был слаб, и за моей спиной они обделывали свои мелкие делишки. А я не мог их проконтролировать. Особенно боялся выступать на съездах. Читать доклад по несколько часов стало для меня настоящей пыткой. Часть лица после инсульта была парализована, и хотя врачи сделали чудо, говорить мне было очень трудно. Прочитать речь стоило огромных усилий и напряжения. А они? Все эти члены Политбюро смеялись надо мной за глаза и пародировали. Они даже не догадывались, какой ценой мне все это давалось. Я видел, кто меня окружает. Были сильные личности, но их с каждым годом становилось все меньше и меньше. Вокруг меня появлялись другие люди. Они льстили в глаза, публично превозносили меня, а за спиной смеялись и травили анекдоты. А ты знаешь, почему я умер? – вдруг спросил Брежнев.

– Слышал, что-то с сердцем?

– Нет! Мне было очень плохо, а меня заставили стоять на трибуне мавзолея и приветствовать трудящихся во время демонстрации, посвященной Октябрьской революции. Прихватило сердце, страшно болела голова, все тело колотило в лихорадке, но меня буквально заставили подняться на трибуну. «Вы, Леонид Ильич, наше достояние! Как же без Вас? Без Вас никак!» Я стоял на трибуне под холодным ветром и дождем. Это было мое последнее выступление на людях. После этого я слег. Знал, что жить осталось совсем немного. Вспоминал свою жизнь: был коммунистом, искренне верил в социальную справедливость и светлое будущее. Начинал жизнь простым рабочим, потом на партийной работе, воевал, поднимал Молдавию, целину, потом продолжил в Москве. Видел сталинские методы работы. Сам был в этой системе, жил при ней в постоянном страхе. Знаю, как тяжело работать, когда над тобой висит дамоклов меч, за любую инициативу можно поплатиться головой, и не прощается ни один промах. Этот страх всегда связывал руки, не давал проявить себя. Потом Сталин умер. Помню, как народу стало страшно за будущее. Ведь все решал один человек, и вдруг его не стало, что делать? Как мы все не верили в свои силы! Как боялись самостоятельности и будущего без вождя. Потом пошли подковерные, закулисные схватки. Арестовали Берия. Я его знал, как все, тоже боялся, хотя, говорят, что организатор он был талантливый. Бывшего наркома НКВД арестовали и вскоре расстреляли, объявив врагом народа и английским шпионом. Я долго удивлялся, как это Берия вдруг шпион, ведь, по сути, он был правой рукой Сталина. Потом власть взял Хрущев. Он конечно неплохой человек, но ему не хватало культуры и образования. К тому же его минусом была чрезмерная эмоциональность, и часто в порыве гнева он допускал ошибки, хотя сделал много для страны. Но его непродуманные реформы вызвали возмущение в народе. И мы организовали заговор против Хрущева. Я не принимал активного участия в нем, но так получилось, что стал компромиссной фигурой в борьбе за трон. Они думали, что я слишком прост. Но – простачком – просидел на вершине власти восемнадцать лет. Эх, как все начиналось! Как мне хотелось создать новую страну. Я старался убрать страх, хотел, чтобы люди жили счастливо, в достатке и мире, радовались жизни…

– А ты мог меня спасти? – спросил я Брежнева.

– Я старался. Делал все для народа и тебя! Наверное, я допустил две ошибки. Первая – не ушел во время на заслуженный отдых, и вторая моя страшная ошибка, что согласился на ввод войск в Афганистан. Война дело всегда грязное, и я ее не хотел, но меня убедили.

– Все мы допускаем ошибки. Но скажи же мне, Леонид, кто мог все-таки меня спасти?

Брежнев замялся. Он долго смотрел вдаль, видимо, вспоминая свои лучшие годы.

– Есть такой человек. Но он был слишком умен и самостоятелен, мне часто приходилось его останавливать. Его не очень любил, рядом с ним было неуютно. Я любил поболтать, пообсуждать, а он говорил мало, все только по делу. Он был умнее всех нас.

– Ты завидовал ему?

Брежнев опять задумался.

– Не очень. Простой народ любил его, и мне было немного обидно. Чем я хуже него? Я был открытым человеком, хорошо понимал людей, не делал никому зла, старался поступать по совести. А он был другим, держался всегда в тени, был скромен и честен, таких, как он, я никогда и нигде больше не видел. Помню его слова: как же можно жить без честности, это все равно, что жить без хлеба. Зарубежные правители дарили ему очень дорогие подарки, а он их сдавал государству и на вырученные деньги строил школы, детские сады, библиотеки. Разве таких людей можно сейчас найти? Нет. Я ценил его, он много сделал для страны, но мне приходилось его сдерживать. Товарищи из Политбюро и ЦК часто возмущались его идеями, и мы просто не давали нашему умнику развернуться. Но вот этот человек мог бы тебя спасти. Думаю, больше никто не смог помочь.

– А как его зовут?

Но тут ветер подхватил меня. Дух Брежнева что-то говорил, но я не мог расслышать. Помахал ему издали. Может быть, мы еще встретимся. Почему не поблагодарил этого правителя? Он был хорошим человеком, открытым и добрым, и много сделал для народа и меня. Ведь именно при нем я был в самой своей лучшей форме. Вспомнил, как безжалостно с ним поступили товарищи по партии, заставив мерзнуть три часа на трибуне Мавзолея. Мне стало очень, жаль Брежнева. Тогда, в ноябре восемьдесят второго, было холодно, выпал первый снег. Вся страна в трауре. Гроб несли к могиле, рядом –престарелые серые лица из Политбюро. Уставшие и равнодушные, они провожали Брежнева в последний путь. Вот и могила, опускают гроб – и в последний момент он падает. Это был знак свыше. Предупреждение мне. Тогда понял – меня ждут не лучшие времена. Все ждали перемен, мой народ чувствовал, что нужно менять жизнь, иначе беды не миновать. Но, что могли сделать люди, которые стояли у гроба Брежнева? Эти старики с плохим здоровьем, без огонька в глазах, они хотели только одного – дожить спокойно и, если получится, провести остаток дней на троне. В тот ноябрьский день уходила целая эпоха, и наступало новое время больших ожиданий и надежд.

Глава третья. Откровения Хрущева

Кто же тот человек, который мог меня спасти? Этот вопрос терзал меня больше всего. Почему не знаю этого человека? Нет! Скорее всего, я его знаю, но почему-то не уделил ему внимания. Почему мой народ не поддержал его? Да, вот так всегда. Когда человек рядом, мы часто не замечаем его, не ценим редкого таланта, не бережем и не понимаем его истинной ценности. Когда у нас все хорошо, мы не хотим ничего менять и никого слушать, так нам удобнее. И когда надо трудиться, идти вперед, мы замираем в комфортной зоне, расслабляемся и ругаем тех, кто хочет заставить нас дальше двигаться для нашего же блага. Нам лень стремиться к будущему: вот придет завтра, тогда и подумаем, что делать? Но новый день приходит, а мы расслабились, и потому остаемся в прошлом, упуская свой шанс на будущее.

На небе опять появился чей-то дух. Я постарался подлететь к нему ближе. Круглое лицо, солидная лысина, умные, с хитрецой глаза. До боли знакомое лицо. Где-то я видел его!

– О, здоровеньки булы! Это ты? – Дух подлетел ко мне. И открыл от удивления рот. – Как ты оказался здесь? Ты должен быть там. – И дух показал на широкие просторы, которые растирались внизу.

Я стоял пораженный, мне было стыдно, что я не оправдал доверия этого правителя. Но кто же это? Я опять напряг свою память. Ах, Это же Никита!

– Никита, здравствуй!

Он еще раз посмотрел на меня и тепло обнял. Его воздушное тело вздрагивало.

– Что случилось, Никита?

Я посмотрел ему в глаза – он рыдал.

– Почему ты плачешь?

Хрущев не мог прийти в себя.

– Я не могу поверить, что тебя нет. Этого не может быть! Ты должен быть там, со своим народом, жить всегда, вечно. Что же случилось?

И Никита опять стал рыдать. Я стоял рядом и терпеливо ждал, когда он успокоится. Не надо утешать человека, когда ему плохо. Слезы выведут боль и очистят душу. Нужно было просто молча постоять рядом. Но меня очень тронули слезы Хрущева, было видно, что он искренне переживает мою смерть. Так прошло больше часа. Когда Никита, наконец, успокоился, начал рассказывать свою историю.

– Кем я был? Простой деревенский мальчишка. Когда началась Гражданская война, вступил в Красную армию, воевал под Царицыном. Мы отступали, белогвардейцы зажимали нас со всех сторон, фронтом командовал тогда еще молодой Иосиф Джугашвили. Тяжелое было время. Потом работал, в тридцатом году поступил в Промышленную академию, стал парторгом, здесь познакомился с Аллилуевой, женой Сталина. Ты, наверное, ее помнишь? Белокурая красивая женщина. Она замолвила за меня словечко перед мужем, и моя карьера резко пошла в гору. Вскоре избрали первым секретарем московского горкома партии. Было страшное время больших репрессий. Ты знаешь, кто рекомендовал меня на этот пост Сталину?

– Нет, – удивленно ответил я.

– Каганович. И знаешь, как он рекомендовал меня вождю? Сказал, что я троцкист. Это же, считай, в то время смертный приговор. Но Сталин улыбнулся: вот пусть теперь троцкистов убирает. На должность утвердили. Моими руками хотели уничтожить всю старую большевистскую гвардию. Я старался не принимать участие в репрессиях. Они были революционерами, и я не понимал, почему старые проверенные временем люди вдруг стали врагами. Разве товарищ Ленин мог окружить себя врагами народа и предателями? Сталин направил меня на Украину первым секретарем. – «Не забывайте товарищ Хрущев, троцкисты враги народа». Так он дал понять, что моя жизнь будет зависеть исключительно от количества разоблаченных троцкистов. Что мне оставалось? Только начать чистку партаппарата. Мне крайне стыдно за те поступки, но было дико страшно, и я отчаянно боролся за жизнь. Лучшие военные кадры подготовил в свое время Троцкий, а всех, кому он дал дорогу, теперь беспощадно уничтожали. Сам, когда-то восхищался талантом этим человеком, но времена изменились, пришлось меняться и мне. Когда фашисты напали на страну, армия была обескровлена. Войска беспорядочно отступали. Мне поручили руководить обороной Киева. Но какой я полководец, всю жизнь занимался хозяйственной и партийной работой. Оборону столицы Украины провалил. Мне не хватило знаний и самостоятельности, без разрешения вождя было очень опасно что-то предпринимать, а Сталин редко общался с нами в первые месяцы войны. По моей вине несколько сотен тысяч человек оказались в окружении. Я не дал команду к отступлению, и все они попали в плен к врагу. – Хрущев закусил губы, ему было очень больно. – А что я мог сделать? Дать команду отступать? Меня бы первым к стенке поставили, как предателя и дезертира. Потом мне поручили вести наступление на Харьков в сорок втором. – Лицо Хрущева перекосила гримаса боли. – Тогда планировалось широкое наступление, но оно не было толком подготовлено, немцы нас переиграли, и армия попала в капкан. Жертвы были страшные. Думал, меня расстреляют за такой провал. Война это не мое. Какой из меня военный? И зачем только Сталин посылал меня на выполнение таких операций? Я сумел бежать, но армия погибла, скорее всего, меня бы поставили к стенке, но заступился Молотов, благодаря ему я остался жив. Мой сын Леонид воевал, был летчиком и бомбил Германию, его подбили и ранили, перебитый и контуженный он был доставлен в госпиталь. Там Леня от горя часто стал пить и в алкогольном угаре застрелил другого офицера. Сына отдали под трибунал. Я ходил к Сталину, умолял его не судить сына. Но вождь высокомерно спросил: ты за сына хлопочешь как отец или как член Политбюро? Что я мог сказать? Конечно, как отец. «Так скажи, как отец, что ты скажешь отцу того офицера, которого убил твой сын?» Сталин был непреклонен, и моего сына осудил трибунал. Его разжаловали и отправили в штрафной батальон. В первом же бою попал в плен. Когда немцы узнали, что он мой сын, его стали использовать в пропаганде. Немцы умели применять методы устрашения, и Леонид стал сотрудничать с фашистами. До Сталина дошли эти слухи. Вождь дал указание партизанам выкрасть Леню. А я опять пришел к Сталину. Мне было очень страшно, но я умолял простить сына. Сталин ничего не ответил. А вскоре я узнал, что партизаны, выкрав у немцев сына и по личному распоряжению Сталина расстреляли, как предателя. Я все-таки не последний человек в партии и можно было сделать исключение ради меня? Вождь устраивал праздники в честь побед на фронтах и меня просили исполнить гопак, украинский национальный танец. Что мне оставалось, плясал, хохоча и веселясь на полную катушку. А в душе все обливалось кровью. Иногда хотелось достать пистолет и пристрелить Сталина. Отомстить за сына. Но плясал, а все хохотали надо мной: во Никита кренделя выкидывает! Я убежал в уборную. Схватил полотенце и разрыдался как малое дитя. Сердце разрывалось от боли, душа не хотела жить, я оплакивал сына, которого не пощадил Сталин. Но меня опять позвали к вождю и, вытерев лицо, улыбаясь, опять побежал плясать свой проклятый гопак под гогот окружающих. Как мне стыдно за свою трусость! Но я же был не один такой. Посмотри, Молотов. Второй человек в стране, а жена сидела в лагере, умирая от голода и холода. А всероссийский староста Калинин – его вторая половина тоже была арестована, и он даже не заикнулся о ней перед Сталиным. Все жили в страхе. Каждый думал только о себе, и я тоже.

Хрущев опять перекосился от боли. Даже сейчас, спустя столько лет, она не отпускала его и по-прежнему теребила его незаживающие, кровоточащие раны. Никита помолчал.

– Война закончилась, опять пошли враги и шпионы, вновь полетели головы. Казалось, всем этому не будет конца. Но пятого марта мне сообщили, что Сталин умер. В душе было два чувства. Одно – облегчение: все кончился страх. А второе – ощущение неопределенности, что будет теперь? Я понял, что сидеть, сложа руки нельзя. Скоро начнется драка за трон. Собрал Политбюро. Все были подавлены, и только Берия выглядел бодрячком. Казалось, он не сильно переживал смерть вождя. Но все члены Политбюро со страхом смотрели на бывшего наркома НКВД. Лаврентий думал, что его сделают приемником Сталина, но перепуганная партийная верхушка предпочла видеть меня на вершине власти. Между собой они говорили: давай Никиту пока поставим, а то Берия придет к власти, и нам тогда несдобровать. Они считали меня за простака, танцующего гопак под всеобщий гогот. Члены Политбюро испугались заговора против Лаврентия, и только мне удалось убедить Жукова его арестовать – сумел грамотно сыграть на чувствах маршала. Берию арестовали прямо на заседании Политбюро, я убедил всех, что надо с ним быстро заканчивать, и вскоре его расстреляли. На двадцатом съезде выступил с докладом, в котором разоблачил Сталина, показал всю жестокость этого человека и те огромные потери, которые понесли партия и народ. Я выпустил почти всех политических заключенных, кроме, конечно, настоящих предателей и пособников фашистов. Старая сталинская команда не простила мне этого: они были тоже причастны к террору и всем ошибкам вождя. Они почти добилась того, чтобы меня сняли с должности, но Жуков вмешался в заседание пленума ЦК. Министр обороны встал на мою сторону, сказав свои знаменитые слова: «Без моего приказа ни один танк, самолет и солдат не сдвинется с места». Я победил и всех противников быстренько выгнал из партии. Но Жукова стал бояться больше огня. И когда он уехал с визитом в Болгарию, добился, чтобы его сняли со всех постов.

– Скажи, Никита, а ты мог бы меня спасти?

– Что за вопрос? Я всю жизнь посвятил, чтобы прославить тебя, сделать сильным и мощным. Но пойми, каково мне было? Война недавно закончилась, кругом разруха. Тут еще американцы стали угрожать, нужно было много оружия и огромную армию содержать. В Новочеркасске вспыхнул протесты, рабочие организовали массовые беспорядки. Местная милиция не могла успокоить людей. Пришлось вводить войска. Рабочие были, конечно, правы, но я боялся. Если не подавить бунт, он мог перекинуться на другие города, и тогда бы советская власть могла просто рухнуть. А допустить этого было никак нельзя. Людей уговаривали разойтись по домам и приступить к работе, но они не пошли на компромисс. Лучше умрем, но больше жить в нищете не хотим. Тогда я отдал приказ стрелять. – Лицо Хрущева опять перекосилось от боли. – Не знаю, почему пошел на такой гнусный поступок, но у меня не было выбора, тем более все окружение только и говорило, что нужно показать им силу. Стреляли в Новочеркасске, а пули, летевшие в рабочих, били мне в грудь. Я был в Кремле. Но крики и стоны умирающих людей, стояли у меня в ушах. Прекрасно понимал, что так нельзя, но страх за советскую власть взял вверх.

Хрущев закрыл лицо руками, его плечи мелко подергивали. Он рыдал как маленький ребенок, и было видно, какую страшную боль вызывают эти воспоминания. Я стоял рядом и молчал. Наконец он успокоился.

– Это было самое трудное для меня время. После этого я понял, что надо многое менять. С американцами были большие проблемы, поехал туда с визитом договариваться о мире. Народу было тяжело выдерживать огромные затраты на оборону. Да, ради народа сократил армию, срезал финансирование, а сэкономленные средства пустил на благо людей. Запретил строить помпезные дома для элиты и внедрил крупнопанельное строительство, и у людей появилась возможность иметь отдельные квартиры. В Америке видел, как живут люди, и понял, что идем мы не тем путем. Хотим построить коммунизм, а живем в нищете. Я поставил задачу догнать и перегнать Америку. Это было очень трудно сделать. Но, тем не менее, через двенадцать лет после окончания войны мы запустили первый в мире спутник. Ты представляешь, голодная страна, которая еще залечивала раны войны, стала первой космической державой! Как тобой тогда гордился весь наш народ, да что наш, вся планета восхищалась. Через четыре года мы запустили в космос первого человека. И Юрия Гагарина весь мир носил на руках. Это был твой триумф. Но нужно было накормить людей. Я дал указание осваивать целину. Честно думал только о народе. Но что могло вырасти там, в заброшенных далеких краях? Хотел посадить везде кукурузу, но она не пошла. Наш климат не для нее. Опять перебои с зерном. Люди стали проявлять недовольство. Я человек эмоциональный, а окружение стало специально манипулировать мной, не сдержанный, и пошли ошибки за ошибками. К тому же хотел благодарности от народа, а он все был недоволен. Конечно, были срывы. Против меня пошли интриги. За спиной договорились – и в шестьдесят четвертом сняли со всех постов. Им было стыдно смотреть мне в глаза, но я принял их поступок со спокойствием. «То, что вы меня, вот так открыто, на пленуме, прямым голосованием снимаете с высшего поста – это и есть моя заслуга. При Сталине вас всех бы просто расстреляли без суда и следствия». Я ушел с высоко поднятой головой. Главное, разрушил страх, который насаждал всем в свое время вождь. Этот страх еще долго будет сидеть в людях. Но я сломал его, пусть не до конца, но сломал и, наверное – это мой главный поступок в жизни.

Хрущев замолчал. Я стоял рядом и тоже молчал. Через полчаса спросил:

– Никита, так ты все-таки мог меня спасти или нет?

Хрущев смотрел влажными от слез глазами.

– Нет. Хотя делал все, что от меня зависело.

– Почему ты не мог спасти?

– Дело не во мне. Все, что заложил Сталин, было ошибочным, и путь этот был не совсем правильный. Его нужно было менять, я это понимал, но пришлось бы менять систему, а к этому был не готов.

– А кто мог меня спасти?

Хрущев задумался, было видно, как он перебирает в памяти знакомые лица. Глаза не высказывали ничего, просто пустота. Но вдруг что-то заблестело в его взгляде.

– Спасти тебя не способен был никто. Единственный, на кого ты мог рассчитывать. Один человек. Хрущев замолчал, перебирая, что-то в памяти. – Он не производил впечатления величия и мощи, его мало кто боялся. Скромный работник, можно сказать, серый, любил держаться в стороне, всегда строгий, улыбался редко. Но умен. Ох, как был умен! Его в свое время Сталин где-то в Ленинграде отыскал. После репрессий тридцать седьмого года специалистов практически не осталось, а руководить кому-то надо было. Сталин сделал ставку на молодежь, не все были толковые, но этот – талант. Умел просто творить чудеса. Говорил мало, сразу вникал в проблему, молниеносно находил лучшие пути решения – и мыслил. Ох, как мыслил! Когда я взошел на трон, всех этих сталинских выкормышей, знаешь, как ненавидел? Всех старался убрать подальше. И этого тоже. Но потом понял, какой бесценный помощник оказался рядом. Таких организаторов больше не видел. Он многое хотел изменить, но я его тормозил. Своими идеями он рушил мои планы, страшно сердился на него, но выгонять не хотел, понимал, что лучшего не найду никогда. Он работал по четырнадцать часов, я всегда отправлял его туда, где было трудней всего, казалось все, не справится, но, к моему удивлению, задачи были решены на твердую пятерку. Если честно, его не любил, чувствовал себя с ним некомфортно, понимал, насколько он мощнее меня и способней. Не самое приятное ощущение чувствовать свою ущербность рядом с более умным и ярким человеком. Не любил его, но для дела он был незаменим. Только он мог спасти тебя. Больше никто. – Тут Хрущев вдруг спохватился. – Ой, мне же надо еще свою Калиновку посмотреть, там моя родина.

И со свойственным ему темпераментом пулей покинул меня. Я даже не успел сказать ему до свидания.

Да энергии у него очень много. Жаль, что она часто уходила в эмоции. Я прекрасно понимал, как тяжело приходится людям, которые хотят провести реформы, но все еще не избавились от пут прошлого. Это трагедия многих реформаторов. Дух Хрущева стремительно уплывал вдаль, а я смотрел ему в след. Кто же мог меня спасти? Я не успел получить ответ, но мне очень хотелось узнать, кто этот загадочный человек, который был способен вылечить болезнь, от которой я умер. Слышал от Брежнева, что талантливым организатором был Берия. Может, он имел в виду его? Но Хрущев явно говорил про другого человека. Надо найти бывшего наркома НКВД и побеседовать с ним. Говорят, что он очень коварный человек, но духам нет смысла обманывать и плести интриги, здесь на небесах мы все равны.

Глава четвертая. В поисках Лаврентия

Я поплыл на облаках искать дух Берии. Обычно, покинув мир душа, часто приходит туда, где она родилась. Скорее всего, я найду Лаврентия в Грузии. Облака поплыли на юг, я с тоской смотрел на огромные просторы своих былых владений. Вот Волгоград – город, который останется в памяти у всех. В самые страшные дни войны здесь мой народ покрыл себя неувядаемой славой. Сколько полегло в этом городе моих мужественных богатырей, которые яростно защищали, каждую улочку, каждый дом, каждый метр родной земли. Вот там стоит знаменитый дом Павлова. Я помню то время. Все взрывалось и плавилось, на каждый квадратный метр земли было сброшено более четырех тонн бомб и снарядов. Это было не просто поле боя, это был настоящий ад. Но мой народ выдержал все и смог остановить врага, а затем обратить его в бегство. Потомки в благодарность героям возвели величественный монумент Матери Родине. Но разве можно как-то оплатить этот подвиг, то мужество и героизм, который проявили ради Отчизны мои защитники? Остается только одно – память, которая сделает ваш подвиг бессмертным.

Я плыл дальше на юг. Вот внизу, у подножия горы Машук, раскинулся Пятигорск, красивый курортный городок. Миллионы людей приезжали сюда на отдых. Лечебные воды восстанавливали здоровье людям, а прекрасная природа радовала глаз гостей. Здесь когда то служил Лермонтов. Ходил по этим улочкам, ища вдохновения для своих поразительных стихов и рассказов.

Впереди засверкали белыми шапками величественные Кавказские горы. Облака проплывают над заснеженными вершинами так низко, что можно рукой дотронуться до хребтов, но ветер несет меня дальше. Открываются зеленые холмы Грузии, которые когда-то воспевал Пушкин. Четыреста лет назад грузинский царь обратился к России с просьбой спасти от жестокого врага, который грозил разорить эту прекрасную землю и истребить благородных людей. И мощной грудью закрыл я тогда от всех врагов гордый грузинский народ. Какие это прекрасные люди, гостеприимные, добрые, а как красиво звучали песни над этой благодатной землей.

А вот и Кутаиси, рядом небольшое селение Мергели. В одном из этих домиков родился мальчик. Он был довольно смышленым ребенком. Родители отправили его учиться в Сухуми. Помню то время, этот чудный город, утопающий в зелени, его прекрасную набережную и теплое море. Пролетели годы, отец мальчика умер. Юный Лаврентий уезжает в Баку, где начался нефтяной бум. Юноша забирает с собой мать и глухонемую сестру. Он много работает, чтобы содержать своих близких. В то время случилась революция. Юноша ее поддержал, вступил в партию большевиков. Потом жизнь мотала Лаврентия из одного края в другой. Он восстанавливал экономику в Закавказье, и добился больших успехов. Его заметили и поставили руководителем Грузии.

Духи всегда любят родной край, и мои надежды оправдались. Душа Берии действительно витала над одним из домов. Видимо, тут он и родился. Я тихо подплыл к нему сзади.

– Кто здесь? – Резко обернулся бывший нарком НКВД, почувствовав, что-то неладное. – Это ты? – От удивления он даже открыл рот, его пенсне упало. – И ты здесь? Как такое могло случиться? Всех врагов истребили, защищая тебя от предателей, и ничего не помогло. Ты все равно умер. Хотя чему я удивляюсь? Догадывался, что все кончится плохо и для меня и для тебя.

– Скажи, Лаврентий, почему я умер?

Берия, надев пенсне, смотрел на меня своим пронзительным взглядом.

– Не могу сказать точно, меня не было, когда ты умер, но я знал, ты был болен.

– Ты знал, что я не здоров?

– Да, знал.

– А почему не пришел ко мне на помощь?

– При Сталине я не мог ничего сделать, мне приходилось выполнять волю хозяина. Он меня вызвал из Грузии. Был тридцать восьмой год. Кругом страх, везде только и говорили о врагах, шпионах и вредителях, за которых взялся тогдашний нарком НКВД Николай Ежов. Я его видел. На меня он произвел не самое лучшее впечатление: небольшого роста, с букетом внутренних комплексов, главный чекист не обладал ни граммом сочувствия и готов был уничтожить любого ради того, чтобы выслужиться перед хозяином. В этом нарком так преуспел, что весь народ содрогнулся от жестокости. Страх поселился в людях. Каждый день арестовывали маршалов, генералов, командующих армиями, полками, дивизиями, начальников штабов, лучших стратегов Красной армии. Ты не представляешь, когда я пришел в НКВД и посмотрел дела, просто ужаснулся. Было арестовано и уничтожено почти девяносто процентов высшего командного состава и восемьдесят процентов среднего звена армии. Самые талантливые полководцы и лучшие командиры в одночасье превратились во врагов народа – это те, кто составлял костяк Красной армии еще в Гражданскую войну, те, кто в жестоких боях отстояли советскую власть. Вся их вина была только в том, что многим из них дорогу в жизнь открыл Троцкий. Ведь именно он создал Рабоче-крестьянскую Красную армию, он был самым лучшим полководцем, хотя сам никогда не был военным. Хозяин очень завидовал Троцкому, на его фоне Сталин выглядел блекло, поэтому всю жизнь боялся своей армии и мстил ее основателю. Многие называют меня палачом, но я все-таки не так много людей арестовывал, в десятки раз меньше, чем Ежов. Когда началась война, я думал, мы проиграем войну.

– Откуда у тебя появились такие мысли Лаврентий?

– Я пришел к очень нехорошему выводу. Все обвиняли Сталина в репрессиях, он убирал конкурентов, да, боялся заговоров. Но ведь доносы писали сами люди. Знаешь, сколько человек накатали доносы на своих друзей, коллег по работе, даже родственников? – Берия достал носовой платок и не спеша вытер наголо обритую голову. – Четыре миллиона. Представь, четыре миллиона стукачей! Я жутко не люблю таких людей, хотя и поощрял их. Но это была моя работа. Писать доносы их никто не заставлял. Представь, ты честно работаешь, дружишь с коллегами, и в теплой компании, за застольем, сказал что-то лишнее после рюмочки водки. А утром за тобой приходят и арестовывают. Кто-то этой же ночью написал на тебя донос и, конечно, все исказил, и теперь ты враг народа. С каким отвращением я смотрел, как они сдают друг друга. Разве такие люди способны объединиться и дать отпор врагу? Когда немцы наступали, началась паника, отступали многие из этих новых начальников, которые только и умели, что доносы писать. Немцы наступали стремительно. Я совсем пал духом. Честно скажу, не верил в победу, да и хозяин стал сомневаться.

– Разве Сталин сомневался в победе нашего народа?

– Я не могу за него сказать, со мной эту тему не обсуждал, он мало с кем говорил по душам. Все свои страхи, сомнения – все носил внутри. Очень трудно было понять, что у него на уме. Но, когда началась война, хозяин впал в страшную депрессию, закрылся у себя в кабинете и две недели ни с кем не общался. Все это время никто не понимал, что делать. Командующие армии были люди несамостоятельные, боялись взять на себя ответственность, их растерянность привела к большим потерям. Да и армия у нас после репрессий стала слабой. Ты можешь представить, до чего доходило дело: порой лейтенант или капитан командовали полками, а майоры – целыми армиями. Опыта не было, решительности тоже, всего боялись. Некоторые находили мужество выйти из окружения. Потом Сталин пришел в себя. Он был страшно зол и искал виновных. И тех, кто выходил из окружения, спасая людей и оружие, приказывал арестовывать. Многие генералы были расстреляны из-за неудач нашей армии. Но разве они были виноваты? Сколько разведчиков доносили Сталину, что немцы нападут, и сроки точно указывали. И что Сталин? Приказал им прибыть в Москву, и всех арестовали как провокаторов, многих расстреляли. А теперь виновными были те, кто пытался хоть как-то остановить врага. Я с ужасом слушал сводки с фронта, Красная армия сдавала один город за другим. В августе пал Смоленск, дорога на Москву была открыта. Сталин все не верил, что немцы пойдут дальше. Ворошилов все время внушал нам, что война будет легкой прогулкой по территории врага: да мы их шапками закидаем! И что? Танки Гудариана с легкостью проламывали нашу оборону. В начале октября немцы подошли к Волоколамску, Малоярославцу, Клину. Обойдя Москву огромными армадами с трех сторон. Я тогда пришел к хозяину: нужно срочно эвакуировать Москву. Сталин побледнел: а что, такая ситуация сложная? Нет, не сложная. А просто нам всем крышка! Немцы подошли к Химкам, и до Кремля оставалось каких-то пятнадцать километров. Мне было очень страшно. Сталин сидел в бункере. Оттуда была проведена ветка метро, по которой можно было быстро эвакуироваться в любой момент. Сталин спешно подписал постановление об эвакуации. Он был не на шутку перепуган, руки тряслись. Но, надо отдать должное, сумел сохранить хладнокровие, хотя я видел, как ходили желваки на его скулах. Мы планировали вывезти из столицы: Центральный комитет, наркоматы, госплан, управления, центральный банк, золото и деньги, заводы, тайные архивы, библиотеки, музеи, театры, посольства и часть людей. Все должно было идти по плану. Но так как этот документ попал к руководству Москвы, произошла утечка. В Москве началась страшная паника. Все начальники – от самого высшего до мелкого – бежали из города, бросив свои предприятия, коллективы. Драпали так, что мне дико стало стыдно за русский народ. Крысы с корабля и те, бегут не так быстро. Вся Москва была в хаосе. Не работали электростанции, перестали подавать воду в дома, весь транспорт начальники использовали для вывоза своих родственников и имущества. Метро не работало, магазины закрыты. Все встало. Город был дезорганизован и брошен на произвол судьбы. В Москве жило в начале войны четыре с половиной миллиона, и людей просто бросили. Первый день население не понимало, что творится, на второй день многие жители кинулись бежать из города. В Москве творилось что-то невообразимое, милиции нигде не было, начались погромы складов и магазинов, грабили все, что только можно. Некоторые милиционеры пытались остановить мародеров, но одичавшая толпа в ярости разрывала их. Три дня Москва была отдана на разграбление. Я пытался что-то предпринять, но у меня была другая задача. Немцы будут в городе через три дня, а у меня в тюрьмах сидели десятки тысяч заключенных. С ними же тоже надо было что-то делать. Большинство мы вывезли в подмосковные леса и расстреляли. А что еще оставалось? Не врагу же их отдавать. Заводы были брошены, там творилось что-то невообразимое. Рабочие нападали на кассы и искали деньги, чтобы на что-то хоть жить, но начальники заранее прибрали все финансы и благополучно покинули Москву. Мне еще пришлось минировать метро. Я не мог позволить фашистам его захватить. Фашисты должны были войти в пустой город, где все будет уничтожено. Я этим и занимался. Представь, на третий день из Москвы пошли жители – два с половиной миллиона одновременно. Это было что-то ужасное. Все улицы были запружены народом, люди шли по мостовой, транспорт не мог ехать, бесконечная толпа двигалась в сторону Владимира. Шли целыми семьями, все с чемоданами, с мешками, детьми. Выпал первый снег, кругом было много грязи. Миллионы ботинок, туфель, сапог вытоптали газоны, торопясь покинуть Москву. На мостах образовывались страшные пробки. В бесконечном потоке шли легковые машины, автомобили для перевозки хлеба, молока, бензовозы. Телеги, коровы, лошади, автобусы, какие-то тачки. Все старались быстрее покинуть город, толкались, стоял страшный шум, вопли женщин, крики детей, ржание лошадей, нескончаемые гудки машин. На грузовиках сидели люди с мешками, и если машина останавливалась, толпа обезумевших москвичей набрасывалась на тех, кто был в машине, скидывала их, каждый старался занять место только для себя. Это было самое позорное зрелище, которое я видел за свою жизнь. Они залезали в грузовик и теперь отбивались всеми силами от других, кто шел пешком. Им было все равно, кто сидит в машине – женщина, ребенок, старик или больной человек. В панике москвичи забыли все человеческое. Спасали только свои шкуры. Мне было тошно на это смотреть, но ничего поделать я не мог. Немцы скидывали с самолетов листовки: «Русские! Мы пришли дать вам свободу! Не слушайте коммунистов, их время ушло. Они все будут расстреляны, а вам, простым гражданам, не надо больше выполнять приказы вашей преступной власти. Теперь в России будет установлен новый порядок, и вы станете свободными людьми. Помогайте своим освободителям!» Город был завален этими прокламациями. Многие читали и прятали листовки в карманах. Москва замерла в ожидании самого худшего. Только на четвертый день милиция и сотрудники НКВД с огромным трудом стали наводить в городе порядок. Пришлось расстреливать на месте мародеров и паникеров. Толпы разъяренных грабителей пыталась напасть на сотрудников правоохранительных органов, но в этих условиях те действовали, как полагается на войне. Начали стрелять на поражение. И только тогда, почувствовав страх, толпа разбегалась в разные стороны, оставляя на мостовой раненых и убитых, спасая только свои шкуры. Я ездил по Москве и удивлялся, как изменились люди после чисток. В мое сознание стали пробиваться крамольные нотки сомнения: а тех ли мы расстреливали? Мы арестовывали знаменитых людей, известных на всю страну, вчерашних кумиров, а назавтра толпа, которая преклонялась перед ними, требовала справедливого суда, сурового наказания и расстрела. Они орали с такой злобой и ненавистью, как будто это их заклятые враги. И вот это равнодушная и жестокая толпа в трудный для страны момент в панике бросала свою столицу, расталкивая друг друга, бежала без оглядки вглубь тыла. Эти же люди, которые требовали смерти вчерашним друзьям, сегодня грабили магазины и готовы были присягнуть на верность фашистам. Я все это видел и понимал – войны нам не выиграть. И тут я увидел другое. По мостовой в сторону фронта шли добровольцы: профессора, педагоги, рабочие, вчерашние студенты и даже школьники. Они шагали по мостовой, плотно сжав губы, и сжимая, держали в руках винтовки, которыми не умели пользоваться. У многих не было оружия, они несли с собой бутылки с зажигательной смесью. Люди осознанно шли на смерть. Никто не верил, что врага можно остановить. Но эти добровольцы внушали такое уважение, в них чувствовалась такая сила духа, что у меня появилась искра надежды. Не все, оказывается, доносчики и стукачи, не все трясутся за свои шкуры. Отряд выходил из одного двора, из другого, третьего, и вот несколько десятков тысяч ополченцев идет на фронт, чтобы погибнуть за Москву и не отдать ее врагу. Они шли строем, не попадая в такт, маршируя не в ногу, но их глаза говорили – Москвы не сдадим. Я смотрел на этих людей. Никогда не страдал сентиментальностью, но тут у меня ком подкатил к горлу. Я знаю, как они воевали. Они шли по Ленинградскому шоссе к Химкам, там, где рвались к Москве танки Гудериана. Защитники столицы сидели в окопах и ждали танки. Что у них было? Только винтовка, иногда граната и бутылки. Но они не отступили ни на шаг. Бросались под танк с гранатой, подрывая себя, но вражеская бронированная машина теперь не могла пройти к Москве. Такого отчаянного сопротивления фашисты нигде не встречали. Наверное, они все погибли, лучшие люди. Те, кто не писал доносов и не требовал сурового наказания для друзей. Но именно эти люди спасли Москву, как и те солдаты, которые ценой своей жизни остановили врага. Сталин оставался в Москве, он надеялся на чудо. И оно свершилось, но этот по истинно исторический феномен сделал не вождь и даже не Жуков, таланту которого надо отдать должное. Москву спасли честные люди, мужеству которых я отдаю должное и признаю свои ошибки, когда оценивал русский народ по всем этим стукачам и доносчикам.

– Скажи, Лаврентий, а ты мог меня спасти?

– Ты что такое говоришь? Я всю жизнь боролся за тебя. В войну я создал мощную разведку, ловил шпионов и предателей, в это время их на самом деле было много. Честно выполнял свою работу. А после войны? Когда американцы взорвали над Японией ядерные бомбы? В поте лица трудился над сверхсекретным заданием, и четыре года спустя под моим руководством была создана наша атомная бомба, которая поумерила пыл империалистов, и страна могла спокойно жить. Много старался для тебя, ведь ракетными установками занимался тоже я. Ты не представляешь, как с облегчением вздохнул, когда умер Сталин. Мне хотелось взойти на трон, но не для власти как таковой. Хотелось провести реформы, ввести частную собственность, мелкие лавочки, магазинчики, мастерские, крестьянские хозяйства. Я все это видел и в Германии, и Польше, Венгрии. В ГДР было восстание в пятьдесят третьем году. Причина в том, что люди стали жить очень плохо, советская система не работала, и нужно было что-то менять. Да, тогда мы подавили бунт. Но ты можешь представить – рабоче-крестьянская власть подавляет своих же рабочих. Только тогда понял, что мы идем не тем путем. После этого восстания было ясно, что сохранить тебя на определенное время можно, только если все время держать народ в страхе. Но сколько можно запугивать людей? Ведь придет момент, когда страх уйдет, и что тогда делать? Сталин не туда повел всех нас, заливая дорогу потоками крови своего же народа. Честно, хотел тебя спасти! Начать реформы. Я бы мог, в руках у меня была большая сила, и все меня боялись, все эти шуты и трусы из Политбюро. Мог бы. Но Хрущев поступил подло, заманив меня в ловушку. Арест, а потом расстрел. Мне не было страшно, ругал себя, что недооценил этого клоуна Хрущева, надо было всех их арестовать, а потом проводить реформы. Но я оказался слишком самонадеян. Когда меня выводили во двор Лубянки, то был спокоен. На мне много было чужой крови, бесчисленное количество плохих дел, недостойных поступков, но я старался все сделать, что бы ты был великим и могучим. Мне не хватало доброты, сочувствия к людям, но тогда я вряд ли бы выжил. Мне не хватило честности, но работал добросовестно и ничего лично для себя не просил. Не вез из Германии вагонами трофеи, не брал взяток, не сводил личные счеты. Часто я находил в тюрьмах талантливых ученых, конструкторов, физиков, математиков вытаскивал их, создавал более-менее, человеческие условия и давал им шанс выжить. Я знаю, все эти члены Политбюро повесили на меня всех собак, у них виноват во всех злодеяниях. Но я выполнял приказ хозяина, а они? Все они предавали своих учителей, наставников, друзей, родственников только ради власти и собственной шкуры. Все это видел и хорошо знаю. А теперь они стали борцами за справедливость, и только я был душегубом. Они так обелили Сталина. Как будто это я подписывал приказы о расстрелах! Но Бог им судья. Мне обидно только одно – что ты сейчас тоже на небесах, а значит, мои опасения, к сожалению, оправдались.

Берия умолк, на его твердом лице пробежала чуть заметная нотка тоски. И я понял, какая страшная трагедия сейчас творится в душе этого всесильного наркома НКВД, которого боялась страна. Все, что он делал, чему посвятил жизнь, оказалось напрасным. Ради чего нужны были все эти бесконечные жертвы, если, в конечном счете, оказалось на свалке истории? И самое страшное для Берии, что на этой свалке оказался и я. Он долго стоял, думая о чем-то своем, а волны тоски наплывали и наплывали на его лицо, глаза постепенно становились влажными.

– Скажи, Лаврентий, кто мог меня спасти?

– Честно? Я, наверное, не смог бы, у меня слишком жестокое сердце, нет, изначально не был плохим человеком, но за двадцать лет я стал черствым и равнодушным. Тебя могло спасти только доброе сердце и теплые руки. У меня не было ни того, ни другого.

– Но ведь у кого-то была возможность спасти меня? – чуть не плача прокричал я. – Получается, во всей огромной стране не нашлось ни одного человека, кто бы меня спас?

Берия помолчал.

– В той системе, которая была у нас, такой человек просто не мог появиться. Хотя мог бы – один. Берия задумался, роясь в своей памяти – Да, я его помню, он был относительно молод. Его еще Сталин приметил. Интересно, этого товарища после учебы послали в Сибирь заниматься кооперацией. Так ты не поверишь, такой предприимчивый оказался, поставил там дело так, что деньги к нему рекой потекли. Если бы Сталин не свернул НЭП, он стал бы одним из самых богатых людей в стране. Но потом почему-то все бросил, вернулся домой, поступил в институт, жил очень бедно, с хлеба на воду перебивался. А затем за четыре года вырос до наркома. Представляешь, какой карьерный скачок? На учебу потратил больше времени, чем на то, чтобы получить наркомовский пост. Я понимаю, НКВД расчистил дорогу для молодежи, думал за ним кто-то стоит. Но нет. Просто самородок какой-то, волшебник! За что ни возьмется, все решает. Таких редко людей встречал. Но сам его не любил. Не знаю, за что. К нему придраться невозможно, нет недостатков. Весь такой положительный, хороший семьянин, исполнительный, в интригах не участвует, амбиций никаких, гордыни нет, одна работа на уме. Вот как такого на крючок взять? Да и к людям, в отличие от всех нас, относился по-человечески. Сталин его в наркомы произвел, потом бросал на решения самых тяжелых задач. Но хозяин ценил людей тогда, когда они ему были нужны, а потом…

– Что потом? – спросил я. Мне было интересно узнать мнение Берии о Сталине.

– Потом, – Берия тяжело вдохнул. – Хозяин всегда чего-то боялся. В его душе жил страх. Не знаю, почему и откуда он взялся, но Сталин всю жизнь провел в ужасном напряжении, как будто его окружали не, верные соратники и друзья, а потенциальные убийцы, ежеминутно жаждущие лишить его жизни. Он был подозрительный, никому не доверял. Знаешь, какая у Сталина была любимая поговорка? Здоровое недоверие – хорошая основа для совместной работы. А про НКВД, что говорил? У чекиста есть только два пути – на выдвижение или в тюрьму. Вот и понимай, как хочешь, любая ошибка стоит жизни. Все мы работали, как на минном поле, один неверный шаг – и все. Самое страшное, мы не знали до конца, что хочет хозяин. У него были очень своеобразные шутки, например: «Может быть, так и нужно, чтобы старые товарищи так легко и так просто опускались в могилу?» Вот, и решай, что он имел в виду.

– Я слышал все фразы Сталина и хорошо знаю его черный юмор. Но скажи мне Лаврентий, мог он меня спасти?

Берия опять достал платок, снял пенсне и не спеша вытер стекло, потом снова аккуратно надел.

– Я не знаю, он многое сделал для тебя. Поднял экономику. Хозяин всегда говорил: наша цель – постоянно увеличивать число советских республик. Сталин выиграл войну. Конечно, он думал о тебе, ведь твое величие – это его могущество. Мог ли он спасти тебя? Трудно сказать. Я читал историю Древнего Рима и выяснил причину, почему самая мощная империя в мире того времени рухнула. Римляне все строили на подавлении и страхе. Но в страхе можно держать одно поколение, другое, третье. Люди могут долго работать из-под палки. Но у страха есть обратная сторона – равнодушие. Если человеку невыгодно работать, то со временем он перестанет трудиться, а управлять равнодушными людьми очень сложно, и когда сила, которая вызывает страх, ослабевает, унижение, обиды и злость вырываются наружу и сносят все на своем пути. Сталин мог сохранить тебя на определенное время, но страх, который он посеял в людях, скорее всего и стал причиной твоей смерти.

– Почему ты так считаешь? – возмутился я. – Я умер тридцать восемь лет спустя после смерти Сталина. Он в моей смерти не виноват.

Берия посмотрел на меня пристальным взглядом.

– Как ты все упрощаешь! Ты умер потому, что народ не пришел к тебе на помощь. А почему не пришел? Вот ответь себе на этот вопрос.

– Не знаю, – честно признался я.

– Ты умер, потому что тебя убило равнодушие народа. Его приучили к тому, что каждый человек – это ничтожная пылинка, за которую должен решать мудрый вождь. А если эта пылинка захочет подать голос или проявить несогласие? Что было? Забыл? Вот основная причина твоей смерти – страх, который породил равнодушие.

Берия рассердился и решительно поплыл в другую сторону. Мне было жаль, что я не дал ему высказаться до конца.

– Лаврентий, постой! Кто же мог спасти?

Но бывший нарком НКВД был далеко, да и разговаривать со мной не хотел. Почему он на меня обиделся? Мне захотелось встретиться со Сталиным и спросить его, отчего я умер. Вождь родился на этой прекрасной земле в небольшом городке Гори. И в лучах уходящего солнца я поплыл на родину Отца всех народов. Я мечтал пообщаться с духом самой загадочной личности – с самим Сталиным, который определил все мое будущее, находясь на троне тридцать два года.

Глава пятая. Грузия

Внизу, петляя между зеленых холмов, шумно и весело бежала Кура, которую воспели и Пушкин, и Лермонтов. Русские люди с теплотой отзывались о Грузии. Красивые каменные дома говорили о трудолюбии и таланте местных жителей. Множество прекрасных виноградников, дававших знаменитые грузинские вина – «Мукузани», «Напареули», «Саперави», «Киндзмараули», – которые так ценил мой народ. Вдали над селением раздалась песня. Как красивы грузинские напевы! Они мягко текут по вершинам холмов, как бы приглашая в гостеприимный дом, где тебя ждут добрые хозяева, вкусный ужин и кувшин молодого вина. Но я не смогу сюда вернуться. Теперь меня нет, а ведь это была часть меня, теплая добрая и отзывчивая. С болью смотрю на селения – сколько прекрасных людей вырастила это благодатная земля, как она обогатила мою культуру, искусство! Ведь благодаря этому краю я был темпераментней, ярче и веселей.

Но зачем грустить о том, что было в прошлом? Ведь этого все равно не вернешь. Но в моей памяти всплывали широкий проспект Руставели в Тбилиси, его метро, улыбчивые лица горожан, большие платаны, которые широкими ветвями закрывали тротуары от жаркого солнца. А как здесь умели угощать! Харчо, чинара, чахохбили, сациви с ткемали, хачапури – это было просто божественное, приготовленное умелыми руками и с добрым сердцем угощение. Я вспомнил все эти вкусы и запахи, и у меня стало тепло на душе.

Вот в предгорьях главного Кавказского хребта виднеется небольшой городок Гори. Много лет назад здесь родился будущий вождь всех народов Иосиф Виссарионович Джугашвили. Все говорят, что он самый великий человек, и ему обязан тем, что стал могучим и сильным, с мощной экономикой и тяжелым военным кулаком. Но я не экономика и не армия, даже не народ, а просто край, который дал приют многим народам, начиная с самого зарождения цивилизации. Иногда я терял почти все, но возрождался и опять начинал расти, возвращая свои утраченные земли и присоединяя новые, преобразовываясь во все более могучего богатыря, с которым считаются все.

Я помню маленького Йосифа, когда он только появился на свет и громким криком приветствовал меня, просясь к своей маме на руки. Где он сейчас? Его тело лежит у Кремлевской стены, но дух должен быть где-то здесь. Ведь каждый из нас всю жизнь мечтает вернуться туда, где прошло лучшее его время – детство. Там, вдали, сияя седыми вершинами, стоят величественные пики главного Кавказского хребта. Там в лучах солнца мчится ветер, принося тучи и холодный воздух с широких русских равнин. Все это была одна земля, территория наших предков, которые завещали каждому новому поколению беречь меня и хранить единство всех, кого я взял под свое крыло и о ком думал всю свою жизнь. Но что это там, или мне мерещится? Чей-то дух, покоряя своим спокойствием, движется над облаками.

– Ты кто?

Ответом была звенящая тишина, и только ветер тихо завывая, прошептал:

– Ты, что не видишь, кто перед тобой?

Я присмотрелся.

– Неужели это он?

Дух, белый как полотно, с нимбом на голове, величественно парил над Гори. Где-то здесь похоронена его мать. Она умерла в одиночестве, вдалеке от сына. Я был в последние минуты ее жизни рядом с ней. Старушка смотрела на потолок, мысленно обращаясь к Богу: «Прошу тебя, Всевышний! Дай мне увидеть моего сыночка. Последний раз посмотреть на него, убедиться, что у него все хорошо, что он жив и здоров». Но потом, проглотив слюну, сухими губами шептала: «Но кто, кто он, мой сынок? Разве я достойна его?» – Она закрыла глаза, вспоминая, как в первый раз взяла его на руки после рождения – сынок, мой сынок! Женщина прижала его к груди, этот маленький теплый комочек согревал ей душу, в руках было сокровище, которое она оградило от всех невзгод и трудностей. Материнское сердце на смертном одре ждало своего сыночка. Она опять обратилась к Богу: «Пожалуйста, дай мне умереть спокойно». Но Бог был не властен над ее сыном, который сам был Богом над всей моей землей. Старушка умирала в тяжелых душевных муках. Не проводило в последний путь ее сокровище, родной сынок. Он не пожал ее руки, которыми она кормила малыша в детстве, стирала и оберегала. Не сказал последнее спасибо женщине, которая дала ему жизнь. Женщина из-за всех сил напряглась, немного привстала, чтобы посмотреть, не пришел ли ее сынок, но силы покинули ее. Он не придет! И со страшной болью бедная мать в последний раз посмотрела на этот белый свет. Глаза умоляюще глядели вверх в надежде, что все-таки в последний момент он прибежит к ней и с болью закричит: Мама, мама, не уходи! Я тебя люблю! Прости! Прости! Но рядом не было никого.

Я ужаснулся такому равнодушию. Снова прошумел ветер на ухо:

– Куда ты идешь, ты, что не видишь, кто перед тобой?

Я поднял глаза – рядом проплывал дух Сталина.

– Здравствуй, Коба!

Дух посмотрел на меня. Глаза у него были колючие.

– Ты не узнаешь меня?

Сталин еще раз окинул меня презренным взглядом, в глазах было полное равнодушие. Вот оно, истинное лицо вождя. Я помнил его живым. Какой харизмой обладал Сталин! Немного смущенная улыбка, чуть прищуренный взгляд, мягкие черты лица, шершавое лицо, оставшееся от перенесенной оспы, и умные, пытливые глаза. Их мало кто забывал. Они глубоко проникали в душу, завораживая своей непонятной энергией. Но все это была лишь маска.

– Коба, скажи, ты мог меня спасти?

Сталин равнодушно смотрел на меня. Его холодные глаза не выражали ничего. Дух вождя поплыл дальше, он был поглощен собой, ему было не до меня. Я проводил его печальным взглядом. Это был не тот человек, которого видел раньше. Но это только дух, его глубокое внутреннее содержание человека, которое мало кто может увидеть в реальной жизни.

Я отправился дальше, прощаясь с доброй и прекрасной Грузией, пожелав ей процветания, но в душе страшно страдая, что теперь ее нет со мной. Как и меня самого.

Глава шестая. Возвращение в Петербург

Мой путь лежал на север в прекрасный город на Неве. Ленинград был колыбелью трех русских революций. Как их оценивать, я не могу сказать. Они были проявлением воли народа, который не желал жить по-старому, но правители не обращали внимания на его чаяния. Их ответом было высокомерие и надменность. За все это они потом дорого заплатили. Гнев всегда порождает жестокость и насилие, убивая все лучшее, что есть в людях. Девятого января пятого года рабочие пришли к Николаю Второму молить, чтобы он утихомирил своих «бояр», которые угнетали простых людей, и просили защиты у царя. Но он не принял их, а выслал войска, залив кровью мостовые града Петра. Говорят, Николай был добрый человек, но почему же тогда он отдал команду стрелять в народ?

Наконец я увидел знакомые очертания города – высокий шпиль Петропавловской крепости, сияющий золотом в лучах солнца, бурная вода Невы, Зимний дворец, Адмиралтейство, памятник Петру. Здесь, в столице Российской империи, можно встретить много известных людей, но о чем я буду с ними говорить? О своей боли? Так ведь у всех ее хватает. Сколько духов проплывает в облаках над Невой! Гордость России, самые талантливые и одаренные. Они проходят мимо меня, не обращая внимания.

Но вот идет большая семья, знакомые лица – это же Николай Второй, последний царь Российской империи. Его долгое время изображали кровавым, жестоким тираном. Но почему у него такая теплая улыбка, благородное лицо и чистые глаза? Я приблизился к императору.

– Вы Николай Второй?

– Да, сударь. Знакомьтесь! Это моя супруга и дети.

– А Вы кто?

Я растерялся.

– Я та страна, которую создавали многие поколения, и которая досталась Вам по наследству. Но при Вас начался хаос. Почему Вы не остановили его и позволили так поступить со мной?

Император вдохнул, притянул к себе поближе жену.

– Я очень люблю страну, и готов положить на ее алтарь жизнь, но я не был готов ей править. Я слишком мягок и часто доверял своим министрам, нужно было проводить реформы, но я их не начинал, а только шел на уступки. Уступки это слабость, которую не прощаются ни оппоненты, ни союзники. Уступки не приносят народу пользу, а только раздражают его. Мне нужна была железная воля, но ее не хватало. Я был счастлив в браке, прекрасная семья, что еще нужно нормальному человеку? Она для меня дороже всего, и я жил только ради нее

– Но почему Вы не подобрали сильного премьер-министра?

Николай еще крепче прижал супругу к себе.

– Я боялся выглядеть слабым на фоне сильного премьера и слушал рекомендации жены. Она самый близкий для меня человек. Ее советы для меня были самыми важными.

– Но у вас был Столыпин!

– Да, толковый был человек, с железным характером. Однако его реформы многим моим приближенным не нравились, к тому же все говорили только о Столыпине и его реформах. А я тогда кто? Почему у него все получалось, а у меня нет?

«Да, – подумал я. – Действительно Николай был порядочным человеком, прекрасным семьянином, добрым, отзывчивым отцом».

– Ты был мягок и чуток к своей семье, но оказался глух к чаяниям своих подданных, которые верили в тебя, надеясь на твое понимание и справедливость.

Николай Второй промолчал, ему нечего было ответить мне. И он отправился дальше прогуливаться над Невой, бережно держа под руку жену и глядя с нежностью на детей. Какой прекрасный человек. И как повезло Александре. Я вспомнил, где закончила свой путь эта добрая и дружная семья, и мне опять стало грустно. Тоска заливала и так уже измученную душу.

Я плыл над самым красивым городом. Я видел, как его закладывали среди болот – сырость, грязь, множество комаров. Сколько людей было согнано, чтобы построить его! Сам Петр приезжал сюда, часто по колено в грязи шагал по будущим проспектам, раздавая указания. Я видел, как он умирал, горюя лишь о том, что не успел закончить реформы. Петр не жалел людей. Все, чего он добивался, стоило огромных человеческих жертв и обнищания народа. Правителя реформатора ненавидели и проклинали. Но стоит ли его винить потомкам? Ведь все, что создавал Петр, было сделано для будущих поколений. И, гуляя по Петербургу, невольно хочется поблагодарить жестокого царя за эту жемчужину, которая украшала меня.

Вот дружною компанией идут декабристы. Они хотели дать народу свободу. Их замыслы были чисты и благородны. Декабристы были образованными людьми, они чутко ощущали несправедливость, их совесть была неспокойно, когда кругом творилась беззаконие и жестокость. Я помню их тайные встречи и беседы о судьбах народа и обо мне. Какие одаренные были люди! Как жаль, что их судьба сложилась так трагично. Удивлялся одному, почему народ не поддержал тех, кто хотел принести ему свободу. Мне было тогда этого не понять, но сейчас осознаю. Свобода – это огромная ответственность и за себя и других. И свобода – это достояние сильных людей. Я помню многих царей. Они укрепляли меня, делали государство сильным и могучим, но они рассчитывали только на свой ум, талант и чутье. Я видел все это и ценил. Но правители не опирались на народ, не могли понять главного, что миллионы людей все равно значат гораздо больше, чем самые умные и одаренные министры, губернаторы и градоначальники.

Не опираясь на народ, они не смогли создать мощный фундамент власти, и все это вылилось в революцию. Опять в Петрограде стало неспокойно, многотысячные митинги и демонстрации в феврале семнадцатого года. С какими глазами выходили жители города на протест, сколько было революционной романтики в их душах! Все хотели перемен, народ требовал одного – чтобы его слышали. Что было потом, я прекрасно помню. Надежды на светлое будущее, желание перевернуть мир обернулось страшной трагедией. Помню, как стали рвать меня на куски, как лилась кровь, черная чума жестокости охватила людей, которые, не щадя, уничтожали друг друга с такой жестокостью, что весь мир содрогнулся. Все века унижений, подавления и оскорблений вдруг вылились в страшный бунт. Агрессия рвалась из еще покорных вчера людей сжигающим пламенем ненависти, которая искала все новых и новых жертв, для успокоения своего гнева, и мчалась дальше в своей ненасытной кровожадности.

Меня рвали на куски, было очень больно, но еще хуже страшно видеть, как гибнут люди только из-за того, что они не были свободны, что агрессия отняла чувство собственного достоинства, сострадания и милосердия. Вся земля была залита кровью и слезами. Что осталось от меня тогда – небольшой кусочек между Петроградом и Москвой. В диких предсмертных муках понимал, что все, меня больше не будет. Зло уничтожало все, оно пожирало и пожирало людей. Чужестранцы воспользовались этой злобой и рвали страну на куски, стремясь навсегда уничтожить меня. Я знал, что будущего больше нет. И, закрыв глаза, вскидывал вверх руки, моля у Всевышнего прощения за все.

Но было бесполезно, я упал на землю, впитывая ее запахи, тепло и нежность. Как тяжело прощаться с тем, что тебе дороже всего! Я с диким ужасом ждал конца. Со всех сторон ко мне тянулись кровавые хищные лапы, которые своими когтями рвали меня, и казалось, еще один рывок – и стая алчных жестоких хищников добьет меня. Никто не верил, что я выживу. Это были очень страшные моменты в моей жизни.

Я плыл над закованной в гранит Невой, в отражении которой красовались дома в стиле барокко с тонкой итальянской изысканностью, творения великих мастеров, которых российские императоры приглашали в Санкт-Петербург. Вот Невский проспект, где некогда шли парадным строем солдаты Семеновского полка во главе с духовым оркестром. И в ярких солнечных лучах золотом блестели тубы, тромбоны и трубы. Дальше шли солдаты в белых кителях с золотыми эполетами, четко чеканя шаг по брусчатой мостовой. Горожане в красивых одеждах радостно приветствовали парад.

Глава седьмая. Революция

А вот и Смольный дворец. Я вспомнил октябрь семнадцатого года. Сколько событий случилось именно здесь. Много вооруженных людей в солдатских шинелях, рабочие с ружьями, матросы в бескозырках, строем отправляются в разные районы города, на груди у каждого красные банты. Лица серьезные и сосредоточенные. Я внутренне ощутил важность момента. Вспомнил это время. В Петрограде была осень, холодный дождь бил в лицо, в воздухе чувствовалось напряжение, боевые отряды занимали стратегические позиции на мостах, на телеграфе, на почте, вокзалах. Много рабочих, солдат и матросов готовились к главной задаче – штурму Зимнего дворца. Город постепенно переходит в руки революционных отрядов. Только теперь вижу, что все нити управления восстанием идут из Смольного. Но кто так умело руководит этим масштабным событием, которое прозвучит ошеломляющим набатом над всем миром? Тогда мне нужно зайти в этот штаб. Солдаты с винтовками наперевес строго охраняют вход. Наверное, мне не удаться пройти. Вид у них был строгий, и я отступил назад.

Стой, а чего боюсь? Ведь я могу проходить, куда захочу. Решительным шагом ворвался в Смольный, солдаты с почтением, отдав честь, пропустили меня. Пока шел по длинным коридорам, насчитал много дверей, куда вбегали то одни люди, то другие, потом быстро выходили и бегом неслись к выходу, держа в руках какие-то бумаги. Я двинулся дальше и повернул за угол. Здесь практически никого не было. Там, в тиши, была только одна дверь. Интересно, а что здесь? На двери табличка – «Учительская». Мне стало интересно, и незаметно подкрался к ней. Огляделся. Вокруг никого. Бесшумно приоткрыл ее.

В комнате сидел в одиночестве интеллигентный человек лет пятидесяти. Он примостился на стуле и что-то писал в блокноте на колене. Незнакомец был поглощен своим делом и не обратил на меня никакого внимания. Что-то до боли знакомое промелькнуло в моем сознании. Кто же это? Большая голова, аккуратная бородка, чуть раскосые глаза говорили, что кто-то из его предков был из восточных земель.

Человек так усердно работал, что я не стал его отвлекать и, прикрыв дверь, пошел обратно. Везде много людей, они суетились, куда-то торопились, практически никто ни с кем не разговаривал, видно, что они все очень заняты, и по выражению лиц я понял, что выполняют очень важную и ответственную работу. Вот еще одна дверь, в нее постоянно кто-то входит и выходит. Остановился. Мне стало любопытно. Я увидел, как мужчина в кожаной куртке решительно открыл дверь и хотел войти в кабинет, стремительно бросился за ним.

В большом зале все гудело, за несколькими столами сидели люди в штатском и что-то писали, рядом толпились мужчины, им давали какие-то указания, получив бумагу, прятали во внутренний карман и быстрым шагом шли к выходу. Столы стояли вдоль стен, сторонники большевиков терпеливо ждали своей очереди. Я протиснулся сквозь плотную толпу. У одного из столов заметил еще одну дверь. Туда тоже входили люди, но их было не так много, почти все были в черных кожаных тужурках. В них чувствовалась какая-то неведомая сила, и чутьем понял, что это и есть руководители сегодняшних событий. Но кто же там, за дверью? Чутье подсказывало, что все нити восстания ведут именно сюда. Я встал у стенки, на меня никто не обращал внимания. Улучив момент, незаметно юркнул в тайную комнату. Мой визит не заметили, все были поглощены своим делом, им явно было не до меня.

Я тихо прошел в угол и, не привлекая к себе внимания, сел на стул, который стоял в плохо освещаемой части комнаты. За большим письменным столом сидел сухощавый человек, почему-то я принял его за профессора университета – умные глаза, очки, высокий лоб, острый нос, усы, чувственные губы, бородка клинышком, брови, вздернутые кверху, и большая черная шевелюра. Он быстро что-то читал, делал пометки. Обратил внимание, что на столе лежит карта Петрограда. Человек в очках делал пометки, потом что-то писал на бумаге, рядом стояли два его помощника и внимательно слушали, что говорил им руководитель. Мне стал очень интересен этот профессор.

Помощник брал бумагу и выходил в соседнюю комнату. Через несколько минут возвращался, а другой сотрудник в это время шел передавать распоряжение руководителя уже своим подчиненным. В комнату вошел колоритный матрос, и мой профессор, обращаясь к нему, встал:

– Товарищ Дыбенко, отправляйтесь на флот, через два часа к Зимнему дворцу должен подойти крейсер «Аврора», ровно в девять сорок произведите залп из корабельного оружия. Но только смотрите, выстрел должен быть холостым, чтобы ничего не разрушить. Товарищ Дыбенко, я знаю, вы надежный человек, и рассчитываю на Вас.

Дыбенко отдал честь.

– Не волнуйтесь, матросы не подведут!

Человек в очках пожал ему руку.

– Удачи Вам, товарищ Дыбенко.

Дверь закрылась, прошло несколько минут. В кабинет вошел тонколицый, длинноволосый человек, больше похожий на математика или шахматиста, по выправке было понятно, что это офицер.

– Добрый день, товарищ Антонов. – Человек в очках встал и тепло пожал ему руку. – Владимир, тебе предстоит очень важная задача. Возьми революционных солдат и матросов. Ровно в девять сорок раздаться выстрел «Авроры». Это будет сигнал к началу штурма. Тебе нужно взять Зимний дворец, после чего арестовать временное правительство.

Антонов-Овсеенко встал.

– Я все понял. Отправляюсь к резиденции правительства.

Мой профессор поднялся со стула, пожал руку офицеру.

– Товарищ Антонов, сегодня важная дата. День, когда наступит новая эпоха. Мы изменим историю, от тебя зависит, каким будет мир завтра. Все трудящиеся планеты смотрят с надеждой, и на тебе лежит огромная ответственность за их будущее.

Они пожали друг другу руки, и математик исчез за дверью. Некоторое время спустя вошел крепкий мужчина. Подошел к столу.

– Добрый вечер, Что делать мне?

– А, товарищ Крыленко! Возьми своих людей и отправляйся к Московскому вокзалу. – Профессор достал часы из внутреннего кармана жилетки. – Сейчас восемь часов, через час и сорок минут начнем. Штурмом руководит товарищ Антонов, ты обеспечь поддержку и, главное, оставь отряды в резерве на случай, если что-то пойдет не так. Николай Васильевич, ты делаешь историю. Это будет не просто революция – это перевернет весь мир! Все в наших руках. Я надеюсь на тебя. Помни, весь мир смотрит на Россию, с надеждой на будущее!

Люди входили и выходили из кабинета профессора. Я решил, что долго задерживаться, здесь не стоит. Выйдя в коридор, по всеобщей суете заметил, что волнение нарастает. К зданию стали подъезжать делегаты второго Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. Посмотрел на часы – было ровно девять. Люди все прибывали и прибывали в Смольный.

Я пристроился к небольшой группе, прибывшей из Москвы. Мы прошли в большой актовый зал. Вдоль стен стояли большие белые колонны, с потолка свисали огромные хрустальные люстры. Тихо занял место в углу рядом со сценой и прекрасно видел, что происходит за кулисами. Делегаты все шли и шли. Весь зал был забит до отказа. Вдруг где-то вдали глухим эхом раздался выстрел. Время шло долго, держа всех в напряжении. На часах пробило два часа ночи. Толпа начала волноваться. Кто-то крикнул: «Троцкий!» И все стали скандировать: «Троцкий! Троцкий!» За кулисами увидел какое-то движение. Интересно, что там происходит? Слегка приподнял штору и к своему удивлению заметил знакомого профессора и того человека с раскосыми глазами. Они о чем-то живо спорили:

– Владимир Ильич, Вам надо выступать!

Но человек с восточным разрезом глаз отказывался:

– Нет, батенька, выступайте Вы. Вы организовали все это событие и вот и докладывайте делегатам съезда.

– Но Владимир Ильич! Вы руководитель партии. Давайте! Люди ждут Вас.

– О, нет, увольте, я не готов к выступлению.

Гул в зале нарастал, и профессор решительно вышел на сцену. Толпа опять начала скандировать: «Троцкий! Троцкий!». Профессор поднял руку.

– Товарищи! Разрешите открыть второй Всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов!

Все зааплодировали и закричали «ура!». Профессор громким голосом запел «Интернационал». Все встали, и над залом полилось мощное:

Вставай проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов,

Кипит наш разум возмущенный,

И смертный бой вести готов.

Я слушал песню, и в моей душе все переворачивалось. Вспомнились долгие годы унижения народа, беды и чаяния, обиды и боль за свою несчастную долю. Песня звала к бою, к тому, чтобы покончить со всей несправедливость сразу. Она звала вперед, к трудностям, к огромным испытаниям – и в то же время в светлое будущее, где люди будут полноценными хозяевами своей жизни.

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

Никто не даст нам избавленья:

Ни бог, ни царь и не герой.

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Чтоб свергнуть гнет рукой умелой,

Отвоевать свое добро,

Вздувайте горн и куйте смело,

Пока железо горячо!

Какие трогательные слова! Я смотрел на людей, у многих стояли на глазах слезы – вот мы и дожили до светлого момента, когда к нашему мнению стали прислушиваться, теперь мы будем хозяевами, начнем сами определять свое будущее.

Это есть наш последний

И решительный бой .

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Депутаты крепко сжимали винтовки, они готовы были хоть сейчас идти и воевать с теми, кто будет выступать против их власти.

Профессор закончил песню, в зале стояла гробовая тишина.

– Товарищи, слово предоставляется председателю Всероссийской социал-демократической партии большевиков товарищу Ленину!

В зале раздались рукоплескания, но не его хотели сейчас слушать делегаты съезда. В этом зале героем был другой человек, но он стоял в стороне, открывая путь на сцену главному идеологу коммунистических идей. Ленин неуверенно вышел вперед. Профессор шепнул ему на ухо несколько слов. Зал шумел. Владимир Ильич поднял руку.

– Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась! Ура, товарищи!

Что стало твориться в зале, описать невозможно. Все кричали «ура!». Делегаты начали радостно обнимать друг друга, кидать вверх шапки. Мощная энергия вырывалась из каждой души, объединялась со всеми, и лавина радости рвалась по всему залу, казалось, стены Института благородных девиц не выдержат такой нагрузки. «Ура! Ура! Ура!»

Зал ревел. Впервые эти люди почувствовали себя свободными гражданами новой страны. Над всем Смольным дворцом витал дух свободы. Это было незабываемое чувство, что-то новое пробудилось в людях, в глазах стояла решимость довести начатое до конца. Они не думали о прошлом и будущем, они жили настоящим, этим счастливым моментом свободы, и я понял, что назад, в прошлое возврата не будет. Вкусив сладость свободы, человек больше никогда не променяет ее ни на какие обещания и уговоры, его не остановят. Никакие угрозы, и даже смерть не способна задушить это неповторимое состояние души, которая больше не хочет идти в сырую клетку неволи.

Ленин стоял на сцене и смотрел, как бушует людское море. Делегаты заполнили весь зал, стояли в проходах, на подоконниках. Но люди все прибывали и прибывали, многие спешили в Смольный из Зимнего дворца, прямо с поля боя. Наконец руководитель партии опять поднял руку.

– Какое значение имеет эта рабочая и крестьянская революция? Прежде всего, значение этого переворота состоит в том, что у нас будет советское правительство, наш собственный орган власти, без какого бы то ни было участия буржуазии. Угнетенные массы сами создают власть. В корне будет разбит старый государственный аппарат, и создан новый аппарат управления в лице советских организаций. Отныне наступает новая полоса в истории России. Третья русская революция должна в конечном итоге привести к победе социализма. Одной из наших очередных задач является немедленное окончание войны. Но чтобы окончить эту войну, тесно связанную с нынешним капиталистическим строем, необходимо побороть сам капитал. В этом деле нам поможет всемирное рабочее движение, которое стремительно начинает развиваться в Италии, Англии и Германии. Справедливый немедленный мир, предложенный нами международной демократии, повсюду найдет горячий отклик в международных пролетарских массах. Чтобы укрепить доверие пролетариата, необходимо немедленно опубликовать все тайные договоры. Внутри России громадная часть крестьянства сказала: довольно игры с капиталистами, мы пойдем с рабочими. Мы приобретаем доверие крестьян одним декретом, который уничтожит помещичью собственность. Крестьяне поймут, что только в союзе с рабочими спасение крестьянства. Мы учредим подлинный рабочий контроль над производством. Теперь мы научились работать дружно. Об этом свидетельствует только что произошедшая революция. У нас имеется сила массовой организации, которая победит все и доведет пролетариат до мировой революции.

Ленин еще говорил о революции, и все понимали важность исторического события, которое изменит ход всей мировой цивилизации. Я слышал, как делегаты съезда единодушно приняли декрет о мире, как дружно поддержали главные лозунги революции: земля – крестьянам, заводы и фабрики – рабочим.

Еще долго обсуждали насущные темы, но я очень устал, у меня заболела голова, и решил прогуляться по городу. На улице шел холодный осенний дождь, работали магазины, горожане спешили по своим делам, и не было никакого ощущения, что ночью свершилась революция, которая потрясла весь мир. Большинство петроградцев отнеслись к революции равнодушно. Каждый жил своей жизнью, и ему было не до меня. Но революция всегда взращивает своих героев, и они шли вперед, меняя все на своем пути. Их не так много, но они шагали вместе, плечо к плечу, смотрели в одну сторону, жили одной идеей и были готовы на все ради построения светлого будущего. Свободные люди шли по улицам города, направляясь во все уголки моей огромной земли. Четкий шаг, горящие глаза, твердость и решительность говорили об одном – революционеры воплотят задуманное и добьются своего. Народ равнодушно смотрел на героев революции, перешептываясь между собой: «Ну, посмотрим, что у вас получится?».

Как это давно было? Как сложились судьбы тех, кто задумывал революцию и совершал ее? Сейчас я просто дух, и меня нет, а воспоминания о тех событиях навеял мне Смольный дворец, над которым парю в воздухе. Что было у меня на душе в те революционные дни? Надежда, радость, но какие-то тяжелые мысли беспокоили меня и тогда. Темные тучи ходили над городом в ожидании страшных событий. Петроград, Петроград! Как давно все это происходило – и одновременно недавно, казалось только вчера. Но время шло, революция породила Гражданскую войну, которая разорвала страну надвое, – насилие, кровь, террор и почти полная моя гибель. Я с содроганием вспоминаю то время.

Глава восьмая. Кровь

И опять меня стала беспокоить мысль – почему я умер? Почему? Ведь выжил в самых страшных событиях, в условиях ожесточенной войны, интервенции, хаоса и голода. А умер в мирное время. Я поплыл дальше. В тяжелых раздумьях не обращал внимания на красоты, которые провожали меня шумом зеленых берез, качанием золотых колосков на бескрайних полях, на длинные нити рек, которые блестели на солнце своей голубой гладью, где расстилались мелкими жилками города и селения.

Подо мной проплывали невысокие горы. Где это я? Да это же Урал. Помню эти места. Память окунула в воспоминания. Гражданская война. Адмирал Колчак наступает на Екатеринбург. Большевикам его не удержать. Талантливый полководец возглавляет белое движение и провозгласил себя Верховным правителем России. Под его напором Красная армия отступает. Скоро Колчак захватит столицу Урала.

Я вошел в дом Ипатьева. Здесь под арестом находится царская семья. Охрана с утра засуетилась. Всех собрали в одной комнате. Вот стоит Николай Второй, его супруга Александра, дочери прижались к родителям, им страшно. Бывший император обнимает любимого сына Алексея. Здесь же лечащий врач и прислуга. Они пока не понимают, зачем их собрали в этой комнате. Но ощущение беды медленно заполняет их души. Чекисты встали напротив царской семьи. Лица охранников сосредоточены, взгляды холодные и колючие. «Что им опять от меня надо? – думает про себя Николай. – Я добровольно отрекся от власти, ушел и просил только одного – оставьте меня и мою семью в покое. Но власти на добрый жест ответили арестом и ссылкой, сначала в Тобольск, затем в Тюмень, и вот теперь Екатеринбург. А сейчас мы все стоим в этой комнате. Передо мной этот недоучка Яков Юровский. Какой неприятный тип! Озлобленный, любит причинять боль, видимо, в детстве его сильно били…» Николай Второй не успел закончить свою мысль, как Юровский подошел почти вплотную.

– Именем революции вы проговариваетесь к смертной казни!

Николай не верит своим ушам, он что-то пытается сказать, но Юровский достает маузер и стреляет в царя. Остальная охрана палит из наганов, убивая женщин и детей, тут же падает и прислуга царской семьи. Николай крепко прижимает к себе сына, пытаясь в последний момент его спасти. Александра гордо смотрит на своих убийц: она знала, что все так и закончится, пуля еще не достала ее, но дикая боль пронзила ее сердце – как жаль детей, которым он посвятила всю жизнь! Она не боялась смерти, но сердце разрывалось видеть гибель девочек и Алешеньки.

Девушки обняли мать и отца, они не могли поверить, что вот-вот произойдет самое худшее. Они смирились со всем, но их молодость не была готова к смерти. Цесаревич все понял сразу. Он был еще ребенок, но в нем текла кровь гордых царей, и юный Алеша смотрел на своих убийц мужественно, даже с каким-то отвращением. Последние его мысли были только о том, чтобы не унизиться перед этими грубыми мужиками.

Но вот пули пробивают грудь Николая Второго, его супруги и детей, замертво падает и прислуга. Юровский хладнокровно подходит к телам убитых и производит выстрелы в голову. Мне становится страшно. Сердце рвется из груди: что вы делаете? Зачем такая жестокость? Царь не представляет для вас угрозы. Зачем? Зачем убили детей и женщин? Вам нравится убивать? Вы хотели построить новое общества равенства и справедливости? Но разве может быть рай возведен на крови, жестокости и муках?

Я склонился над телом царя. Его глаза были открыты, в них застыло презрение к убийцам и страшная боль за свою семью. Дух всей семьи поднимался над телами и медленно уплывал от места преступления, покидая землю, которую они так любили. Их души еще парили в комнате, когда тела небрежно поволокли к выходу. Судьба царской семьи оказалась трагичной. Жаль, что они так мало прожили и не смогли выполнить свою миссию.

Души уходили, медленно поднимаясь в небо, их беспокоило только, что будет теперь с Россией. Умирая, они все равно думали обо мне. Я с болью смотрел на них. Николая Второго можно было любить или ненавидеть. Но такого конца он не заслуживал, тем более его добрая и отзывчивая семья.

Через несколько дней в город ворвались войска Колчака. Опять пролилась кровь, жестокость и насилие не имели предела. Аресты, пытки, расстрелы. Везде смерть. Реки крови текли по всей моей земле. Страшное время. Вот войска Колчака продолжили наступление на запад, их целью была Москва. Огромная волна жестокости катилась по городам и селам. Большевики отступали по всем направлениям. С севера двигались англичане, на западе немцы, на востоке японцы, с Урала шел Колчак, с юга армии всевозможных атаманов. Французские, американские, итальянские, китайские войска надвигались на Россию. Армии Османской, Германской, Австро-венгерской, Британской империй шли на молодую республику. Тут были войска Канады, Австралии, Болгарии, Румынии, Польши, Финляндии. Все хотели уничтожить меня, их задачей было не столько свергнуть большевиков, сколько вычеркнуть Россию из истории навсегда. Чтобы мое величие и моя мощь больше никогда не тревожила их.

Глава девятая. Волшебник

Я был обречен, с такой армадой было невозможно справиться. Помню те ужасные дни. Со страхом ждал неминуемо конца. Под Царицыном видел, как Красная армия отступала под напором казачьих войск атаманов Краснова и Дутова. Это был очень важный город, опора большевиков, но он пал, и белые победоносно шли на Москву.

Фронтом командовал Сталин. Все его попытки отстоять город закончились страшным провалом. Красноармейцы отступали, потеряв веру в победу, и обреченно плелись в тыл, оставляя позиции. Сталин ставил заградительные отряды и пытался силой оружия заставить солдат воевать с казаками. Но уставшим от постоянных поражений, голодным, без боеприпасов красноармейцам стало все равно от чьих рук умирать. В их глазах читалась тоска и нежелание жить. Сталин дал команду стрелять по своим. Но такая угроза не подействовала. Красноармейцы сели в поле в ожидании конца. Командующий кричал, запугивал, давил, но все это было бесполезно. Люди словно окоченели в полном равнодушии к жизни. «Все, мы сдадим юг», – думал Сталин. Он ничего не мог сделать. Я смотрел на него и понимал, что обречен.

Но вдруг вдали появился клуб пыли. По дороге мчался автомобиль. Подъехав к полю, где сидели солдаты, он резко остановился. Из машины с юношеской легкостью выскочил человек в черной кожаной тужурке. Я пригляделся. Да это наш профессор из Смольного! Он осмотрелся, подозвал к себе одного из солдат: «А ну-ка, голубчик, пригласи ко мне командиров». Красноармеец нехотя встал и пошел искать начальство. Сталина здесь не было. Что ему было делать с этим неуправляемым быдлом?

Не торопясь, к профессору подходили командиры. Несколько минут беседы, и вдруг они словно преобразились, выпрямились, привели себя в порядок. И бегом понеслись к солдатам. Через пять минут несколько полков стояло в четком строю. Профессор встал перед полками. Его голос был могуч, но я стоял далеко и не слышал слов. Через десять минут красноармейцев было не узнать. Пока выступал профессор, они выпрямлялись, заряжаясь какой-то неведомой энергией. Их пустые глаза начинали загораться, руки сильнее сжимали винтовки. Улетучился голод, усталость, обреченность, лица стали решительными. К концу выступления это была другая армия.

Профессор сказал еще несколько слов и махнул рукой. Полки красноармейцев повернули обратно на Царицын. Они не шли, а летели вперед, снося все на своем пути. Хваленые казацкие сотни белых атаманов не смогли ничего поделать с этой ярой силой, которая неслась навстречу врагу. Атаманы в панике бежали, оставив город и сдавая Красной армии позиции за позицией.

Вот так профессор? Нет, без магии здесь не обошлось. Всего десять минут – и люди преобразились, стали другими. На других фронтах я тоже видел почти полное поражение красных, паническое отступление перед противником, который был в несколько раз многочисленней и лучше вооружен. Было ощущение, что Красная Армия будет отступать до самой Москвы и Петрограда, но тут появлялся профессор. Он встает перед солдатами. Что он им говорил, я так и не услышал. Но я видел вживую это чудо преображения людей. Троцкий говорил громко, ярко и такие слова, что люди за короткое время волшебным образом менялись. Отступающие солдаты теперь были не зайцами, которые панически отступали, мечтая только о том, чтобы спастись. Они становились львами, тиграми, решительными и твердыми как скала.

Как он сумел это сделать, я не знаю? Но профессор будил в их душах все самое сильное и лучшее, что досталось людям от всех поколений их предков. Здесь были и гордые русы, и ополченцы Минина и Пожарского, и богатыри Бородинского сражения, и прославленные воины Суворова. Я не знаю, как такое возможно. Но полк перевоплощался, наполненные мощной внутренней силой красноармейцы разворачивались и шли в бой против десятикратно превосходящего противника. Такого решительного напора белые войска не выдерживали и в панике бежали. Я много где видел этого профессора. Он приезжал на самые тяжелые участки фронта, долго сидел за картами, изучал обстановку, потом выезжал на место битвы и принимал такие решения, которые везде приносили победу.

Так произошло чудо, и я остался жив. Все иностранные войска покинули мою землю, и вновь стал большим и сильным. У меня была самая мощная армия, с которой теперь считались все враги. В то страшное время меня спас народ, который горел идей равенства и свободы. Своему волшебнику и спасителю так и не смог выразить благодарности. Да и какими словами можно оценить чудо, которое он сотворил? Дай Бог этому профессору здоровья и благополучия.

Глава десятая. Откровения Ильича

Двадцать четвертый год. Умирает вождь мирового пролетариата Ленин. Был морозный январский день. Хмурое утро, небо, закрытое серыми облаками, и снегопад оплакивали человека, который провозгласил новую эпоху. Он много читал и писал, был невероятно умен. Его мысли воплощали самые идейные соратники, которые признавали в нем духовного лидера. Его тело везли по промерзшим улицам Москвы. Большой колонный зал, у гроба стоят почему-то другие люди. Нет тех, кто был с Лениным изначально. Я был там и видел, как, убитый горем, склонился над телом духовного лидера смуглолицый человек с большими усами с темными колючими глазами. Он прощался с Лениным, как с самым близким человеком. Я был поражен столь трогательной картиной, и весь народ видел, кто дорожил Владимиром Ильичом больше всех.

Мой дух старался побывать в тех местах, которые стали дороги мне. Вот и Кремль, мой главный сердечный клапан, Красная площадь и Мавзолей, где до сих пор покоится тело Ленина. Я смотрел вниз и с болью вспоминал лучшие времена своей жизни. Когда-то по Красной площади проходили военные парады, которые демонстрировали всему миру мою мощь и силу, шли тысячи людей с красными флагами и транспарантами и приветствовали своих правителей Первого мая и Седьмого ноября. Народ шел веселый, с улыбками, махали флагами, несли своих детей и, показывая на Мавзолей, говорили: «А вот тот дядя – наш руководитель». Сколько проходило здесь жителей Москвы! Часа по три-четыре люди шли и шли. Это была демонстрация единства народа. И я в это верил. Ведь их лица светились, и от этого на душе становилось радостно. Воспоминания ушли. Я тоскливо плыву над кремлевской стеной.

Но кто это угрюмо сидит на трибуне Мавзолея? Что он делает? Мне становится интересно, присматриваюсь. Нет, это не человек. А! Тоже дух. Я спустился вниз и присел рядом.

– Здравствуй, ты кто?

Дух повернулся ко мне. От удивления чуть не упал с трибуны. Я узнал того, с кем познакомился в Смольном в том самом кабинете, где на двери висела табличка «Учительская».

– Здравствуй, Владимир. Узнаю, ты, если не ошибаюсь, был духовный лидер коммунистов.

– Да. Лицо Ленина стало грустным. – Я пытался изменить мир. Сделать его светлым. Меня с детства задевала несправедливость, которая творилась вокруг. Не мог спокойно смотреть на это. В ранней юности, увидев нищих, с болью смотрел на них. Почему у одних есть все, а другие не могут найти денег даже для самой простой пищи? Почему одни живут во дворцах, а другие прозябают в лачугах? Видел, как много работали рабочие и крестьяне и как за их счет жировали капиталисты и помещики. Почему Бог допустил такое? Мы много разговаривали об этом с братом, он был старше меня и тоже остро переживал о судьбе народа, на долю которого выпало лишь трудиться с утра до ночи, обогащая других и не имея никаких перспектив на будущее. Обиднее всего было, что крестьяне и рабочие смирились с такой несправедливостью, все сваливая на судьбу и Бога, который учил терпению и послушанию. Но как можно терпеть унижение, бедность, зная, что именно они и создают все богатство? Брат считал, что во всем виноват царь. Это монарх установил такие законы. Александр учился в Петербурге, но не мог жить спокойно, ощущая вокруг несправедливость, и решил организовать убийство императора. И почти достиг своей цели. Брат шел по Невскому проспекту, когда рядом проезжала царская карета, он бросил бомбу прямо под ноги лошадям, но она взорвалась позже, когда экипаж умчался вперед. Александра арестовали. Мать обивала пороги министров и умоляла простить сына, но суд был неумолим. Брата приговорили к смертной казни и вскоре повесили.

Ленин с тоской смотрел вдаль. Было видно, что он был очень близок с братом, и его смерь, причиняла ему страшную боль, которая не затихала даже спустя столько лет. Я молча сидел с Ильичом, мне было понятно состояние его души. Через несколько минут дух Ленина продолжил:

– После смерти брата решил посвятить себя делу освобождения трудящихся от гнета. Я понял, что царь не при чем, так выстроена вся государственная система, которая служит только интересам узкого круга людей – клану помещиков, капиталистов и чиновников. Это три главных дракона, которые держат народ в клетке подавления и эксплуатации. Убив правителя ничего, не изменишь, просто прольется кровь, а все останется на своих местах. У дракона есть одна особенность: если срубить одну голову, тут же вырастает другая, еще более алчная и жестокая. Надо уничтожать не головы, а самих драконов. Я это понял и стал собирать единомышленников. Надо объединять людей, только в этом может быть сила народа. Но драконы делают все, чтобы люди были разобщены. Долгими вечерами думал, почему столько жителей страны не могут объединиться и выкинуть всех этих ящероподобных на свалку. А потом осознал. Все дело в образе мыслей. Русский народ привык подчиняться. Когда-то князь Владимир подавил чувство собственного достоинства в русском народе, заставив предать религию предков.

– Да, да, – закивал я, – помню то время. Эта правда, все сильные духом пали, не предав свою историю и предков, а слабые пошли на соглашение с князем. Так и было.

Ленин с уважением посмотрел на меня.

– Да, правильно. Я решил, что надо менять сознание людей. Надо выдавливать из народа рабство, которое так усердно насаждал на нашей земле князь. Русский народ очень терпелив и поэтому позволяет так поступать с собой кучке алчных правителей и их многочисленным приспешникам. Но дух свободы никуда не делся, он жил в глубине каждого, и нужно было пробудить его в людях. Еще в университете я организовал первую демонстрацию протеста против несправедливого поступка ректора. Потом была подпольная работа, арест, ссылка в Сибирь. Удалось бежать. Жил в Женеве, Париже, Лондоне. Там организовали новую партию. Сколько людей пришло к нам в партию! Они горели идеей и не хотели терпеть власть драконов. Иногда приходили темные личности, я видел, что это не те, кто нам нужен, но нас было еще слишком мало, и приходилось мириться даже с такими единомышленниками. Я рассчитывал, что потом мы мягко отодвинем их в сторону, и революцию возглавят честные и чистые люди. Находясь заграницей, мы не сидели, сложа руки, много работали, писали статьи, выпускали газеты, искали новых соратников. И вот наступил момент, когда удалось поднять народ против драконов. Это было в девятьсот пятом году. Рабочие восстали в Петербурге и Москве. Они захватили рабочие окраины и ждали народной поддержки. Но народ равнодушно оказался в стороне, и система жестоко подавила первых революционеров. Казалось всё, погибли лучшие богатыри, и теперь драконы будут править вечно. Но мы не опускали рук и продолжали работать, создавали по всей стране ячейки партии, вели огромную агитационную работу, объясняли, кто должен быть хозяином в доме. Но вдруг правительство возглавил Столыпин. Он умело проводил реформы, давал земли крестьянам в Сибири и на Дальнем Востоке, предоставлял ссуды, стал появляться средний класс собственников. Это был самый страшный удар по нашим планам. Но царская семейка не захотела видеть его во главе правительства, и волей, не волей, они допустили покушение на Столыпина. Глава правительства был убит. После этого остановить нас не мог больше никто. Тут еще империалисты затеяли войну. Капиталистам было все мало и мало. Война – это самый легкий способ отнять богатства, а стравливая людей, друг с другом, очень легко найти виновного в бедственном состоянии народа.

Ленин сделал паузу.

– Случилась Февральская революция. Ее организовали наши бывшие союзники – меньшевики и эсэры – при поддержке кадетов и октябристов. Народ пошел за ними. Я приехал в Петроград и понял, что мы безнадежно опоздали. Везде создавались новые органы власти – советы, почти везде они состояли из эсэров и меньшевиков, наших однопартийцев там практически не было. Тогда мне казалось, что дело проиграно. Но Троцкий сказал: «Владимир Ильич, не волнуйся, дай мне время, и власть будет у нас». Я не верил ему: «Это нереально, товарищ Троцкий!» «Посмотрим», – решительно заявил он. Разговаривая с Троцким, я чувствовал, какая мощная энергетика идет от него, какая магнетическая сила притягивает к нему. Это был не человек, а что-то другое – фантастическое и сверх естественное существо. Не прошло и полгода ситуация полностью изменилась. Один совет за другим переходил на нашу сторону. Троцкий, точно великий маг, производил на людей ошеломляющее воздействие. Он мотался по заводам, войсковым частям, ездил по всему городу, наведывался в деревни – и везде выступал. Вот так посмотришь на него – обычный человек, ничего особенного, но как только Лев Давидович начинал говорить, все менялось, происходило, нечто-то невообразимое. Я видел, как он выступал на митингах. Сначала к нему относились с недоверием, кто-то даже пытался освистать. Но вот он поднимал руку и начинал говорить. Громко, ярко, уверенно, но это не главное. От него шла фантастическая сила, такая мощь, что окружающие подпадали под его влияние, никто не мог оторвать от него глаз. Такое впечатление, что сам Господь Бог спустился с небес, и призывает людей идти за ним. Троцкий заканчивал выступление, и люди послушно, да что там послушно, с сумасшедшим энтузиазмом брались за дело, к которому их призывал Троцкий. Куда бы он ни пришел, везде начиналось какое-то массовое помешательство, все кричали: «Троцкий! Троцкий!». Честно сказать, мне было даже завидно. Знаешь, что они про меня говорили? «Ленин? А этот рыжеватый такой, картавый? Знаем мы этого Ленина, неплохой мужик, говорят. А Троцкого знаете? О, да! Вот это сила, мощь! За ним куда угодно пойдем». Так почти все оценивали – и меня и его. Троцкого не любило все руководство партии.

– А почему к нему так плохо относились? – поинтересовался я.

– Ах, батенька! Кто же будет любить человека, который своей яркостью, умом и талантом затмевает всех? На его фоне любой выглядел серым и невзрачным. Троцкий – это яркая звезда, таких личностей никогда не было и вряд ли еще будет. Он за короткое время после Февральской революции почти все советы сделал большевистскими, народ пошел за ним, они признавали только его. А знаешь, кто затеял и организовал Октябрьскую революцию? – вдруг спросил Ленин.

– И кто же?

– Троцкий. Все сомневались. Бухарин и Зиновьев пытались ее сорвать, боясь, что во главе станет Троцкий.

– А почему они так решили? – Мне стало очень любопытно. – Ведь всегда считалось, что революцию сделал ты?

– Это потом стали так говорить. На самом деле всем руководил Троцкий. Он мыслил глобально и системно. Люди шли за ним, слушали как самого близкого человека, готовы были, на что угодно ради него, даже пойти на смерть. Собрав людей, он быстро раздал команды, что и где брать в городе. Отряды красногвардейцев небольшими группами охватили весь город. Взяли все ключевые позиции в Питере. Поднялся флот. Матросы и рабочие шли к Зимнему дворцу. Одновременно он организовал в Смольном штаб революции, где и решил провести съезд рабочих и солдатских депутатов. Попросил выступить. Для меня это было потрясающее действие. Я в уединении писал свое выступление, иногда выглядывая посмотреть, как Лев работает. Что поразило, как четко отладил систему управления, коротко, без лишних разговоров, ясно ставил задачи, получал донесения и тут же действовал в соответствии с ними. Только тогда понял, какой мощный механизм Троцкий запустил, и остановить эту машину было не возможно. В Смольном собралось много делегатов, они все прибывали и прибывали, море людей. Я боялся выступать. Нет, не боялся. Мне было неудобно. Ведь революцию делал не я. Тем более в зале постоянно кричали: «Троцкий! Троцкий!». Думал, вот выйду, а люди ждут Троцкого, своего героя. А я? Не хотел выступать, но Лев настоял. Тогда я даже растерялся, но Троцкий шепнул мне на ухо: «Зимний взят!» Революция свершилась. И тогда я во весь голос выкрикнул свои самые знаменитые слова: «Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась! Ура!». Так я встал во главе Советской России. Думал, революция пойдет по стране быстро. Предполагал, что люди устав от унижений, несправедливости и гнета поддержат новую власть. Но я ошибся. Большинству было безразлично, что происходит в Петрограде. Они жили своей жизнью. Я допустил еще одну ошибку. В составе российской армии против Германии воевал чехословацкий стрелковый полк численностью больше сорока тысяч штыков. Мы перестали воевать с немцами и решили отправить корпус домой, в Чехословакию. Но через германские позиции провести их было невозможно. Тогда я дал распоряжение отправить их во Владивосток, а оттуда французские и английские корабли должны были доставить солдат бывших союзников в Европу. – Ленин тяжело вдохнул. – Я хотел мира, хотел мирной революции, дал возможность бывшим союзникам России спокойно вернуться домой и показать, что большевики за мир и дружбу между народами. Но доброе начинание пошло не так. Чехословацкий корпус при полном вооружении поехал через всю страну во Владивосток по железной дороге. – Ленин опять загрустил. Ему было больно за допущенные промахи. – В мае восемнадцатого они вспыхнуло антисоветское восстание по всему следованию поездов. В один день поднялся мятеж в Поволжье, в Сибири, на Урале, на Дальнем Востоке. К ним примкнули белогвардейцы. С этого и началась Гражданская война.

Я посмотрел на Ленина и понял, почему он так переживает. Владимир Ильич хотел мира для страны, а на его доверие и порядочность ответили вероломством и предательством, и из-за этого полилась страшная кровь. Насилие и жестокость захлестнули всю мою огромную территорию. Теперь я знал причину, почему чуть не умер тогда, в годы Гражданской войны. Ленин молча переживал свою трагическую ошибку. Но что он должен был сделать тогда? Расстрелять бывших союзников царской России? Но Ленин все-таки был гуманистом. Ильич тяжело вдохнул.

– Чехи вырезали всех большевиков, захватывали города и поселки, и благодаря им власть перешла к белым, которые беспощадно истребляли всех, кто поверил в революцию и пошел за большевиками. Они организовали белый террор. Везде поднимали восстания бывшие офицеры, прежние чиновники, помещики и буржуазия. Они вешали представителей Советов, расстреливали их семьи, сжигали дома активистов. Ужас, что творилось. После Октябрьской революции мы дали свободу всем своим противникам, протянув им руку мира. А теперь они подло, из-за спины наносили удары – в самое тяжелое время. В ответ на жестокость мне пришлось дать указание ответить красным террором. Я знал, что это неправильно. Мы, большевики, дали народу свободу, но революция может выжить, только если она способна защищаться. Немцы тоже нарушили договоренность о перемирии и в разгар контрреволюционного восстания вторглись на нашу территорию. Ослабленная и разрываемая на части страна была не способна оказать сопротивление.

– А кто же тогда меня спас? – поинтересовался я.

Ленин, прищурившись, посмотрел на меня.

– Тебя спас практически один человек. Нет, я не так сказал, спасали тебя все, сражались и умирали миллионы людей. Но ситуация была безвыходная, никто не верил, что мы выживем. Троцкий, и только он, сумел за короткий срок организовать Рабоче-Крестьянскую Красную армию. Не знаю, как у Льва это получилось. Он ведь никогда не служил в армии, но сотворил нечто-то невероятно. Собрал все силы в кулак, отыскал по всей России молодых перспективных командиров, сумел убедить царских офицеров и генералов встать на твою защиту. Убеждать Троцкий умел. Ох, как умел! Люди ему верили. Сколько талантов раскрыл наш гений, создав из голодных, необученных, слабо вооруженные, расхлябанные подразделения в единую мощную армию, которая через несколько лет стала самой сильной в мире. Красная армия громила врагов и оккупантов по всем фронтам. Троцкий – вот кто герой революции, человек, который тебя спас в самые трудные годы.

– Подскажи, а почему так получилось, что в самое страшное время я остался жив, а спустя много лет, когда не было войны и разрухи, погиб? Почему?

Ленин прищурился.

– Ты умер, потому что все, что мы планировали, пошло не так. Мы хотели дать народу свободу, а что получилось? – Ленин загрустил, его глаза потухли. – В восемнадцатом в меня стреляли. Он помолчал, вспоминая тяжелые минуты. – Мне кажется, это организовал кто-то из моего окружения, кому-то я очень мешал, чтобы в общей сумятице незаметно протиснуться к власти. Но мы делали революцию не для новых правителей, а для народа. Пули оказались отравленные, и яд серьезно повредил мои сосуды. Хотели убрать наверняка, чтобы, если не пуля, то яд обязательно меня добили. Но я выжил. Троцкий мотался по всем фронтам, спасая тебя. Он все время был на колесах. Как ему только здоровье позволяло сутками не спать и решать множество задач одновременно. Думал, что смогу довести начатое дело освобождение трудящихся до конца, но Гражданская война преподнесла мне много полезных уроков. Взять власть и провозгласить свободу – этого мало, надо уметь научить свободе народ, обеспечить переход в новую социальную эпоху. Одними лозунгами ничего не добьешься. Я понял главное – надо менять политику: перейти от полной национализации, о которой мы заявили вначале, к частичному присутствию частной собственности. Дали заводы рабочим. Стали они лучше работать? Нет. Почему? Когда над ними стояли мастер и хозяин, они работали лучше. Потому что хозяин заинтересован в выгоде. А рабочий выгоды не имеет – у него только зарплата. Он работал из страха, боялся хозяина, а теперь кого бояться? Работать добросовестно стали далеко не все. Меня это страшно потрясло. Поэтому я предложил руководству партии перейти от военного коммунизма к НЭПу. Открывались частные магазины, мастерские, кафе, рестораны, производственные кооперативы. Многие были против этого решения. Но я жестко настоял на своем. В ситуации полного хаоса и разрухи после Гражданской войны без частной собственности страна бы очень быстро рухнула. Интуитивно чувствовал, что против меня плетется заговор. Но это были только ощущения, никаких фактов. В двадцать первом году мне стало хуже, и Сталин предложил отдохнуть загородом, поднабраться сил. Решали вопрос – кто станет генеральным секретарем партии, и многие предложили на этот пост Сталина. Я был очень удивлен. Сталин? Почему он? Он хороший организатор и ваш преданный соратник. И знаешь, кто мне это сказал?

– Кто же? – полюбопытствовал я.

– Николай Бухарин. Ему я доверял. Почему он предложил мне именно Сталина, так и не смог понять до конца своих дней. Бухарин был очень порядочным человеком. Я не стал особо упираться. Хотя в душе был против Сталина.

– А Троцкий за кого голосовал?

– Троцкий? – Ленин сделал паузу, в глазах опять промелькнула боль. – Он не относился к Сталину всерьез. Кто такой Сталин? Так, серость. Троцкий умчался на фронт. Меня отвезли в Горки. И практически отстранили от власти. Кругом были люди Сталина. Они сообщали хозяину о каждом моем шаге. Врачи были им запуганы. И как только я хотел поехать в Москву, они всячески отговаривали меня, ссылаясь на состояние здоровья, и давали мне кучу лекарств, от которых лучше не становилось. Сталин часто приезжал в Горки. Был очень заботлив, но я не верил в его искренность. На природе любил проводить время в саду, сидя на лавочке. Сталин незаметно подсаживался ко мне и заводил беседу, а в это время фотограф снимал нас. Потом-то понял, зачем ему это надо было. Он хотел показать всем, что я хочу видеть приемником именно его. Но мне Сталин был неприятен.

– Но почему? – Мне было интересно узнать его мнение.

Ленин, прищурив глаз, горько улыбнулся.

– А ты видел его глаза? Посмотри, какие холодные, сколько там зависти и жестокости. Он хочет власти. У него, видимо, было не самое лучшее детство, да и в юности оказался не у дел, такой, получив власть, покажет себя с худшей стороны, плохо будет всем, кто станет у него на пути. Потом Сталин стал возвеличивать меня еще при жизни. Скажи, для чего? – А ты делился своими мыслями с Троцким?

– Конечно.

– И что он?

– Ох, батенька, Лев был героем революции, ее основателем, и за всеми своими заслугами всерьез Сталина не принимал. «Владимир Ильич, не волнуйся, когда нужно будет, мы его остановим, и потом – ты у нас руководитель и еще долго проживешь». Троцкий был страшно измотан, он только что вернулся с Дальнего Востока. Я смотрел на старого друга, героя революции и Гражданской войны. Как он все же хорошо выглядел, пылал энергией и здоровьем. А я в этих Горках тихо умираю, не ведая, что творится в мире. Сталин запретил иметь в доме радио и даже газеты доставлять не разрешал. Потом начались ужасные головные боли. Терпеть не было сил. Я просил у врачей обезболивающих, но они почему-то мне говорили, что все пройдет, надо просто потерпеть. Я терпел, но боли не отступали. Что-то тут не так. Когда болезнь на время немного отпустила сел писать обращение к съезду, где предупредил товарищей о правильности их выбора. Меня на съезд опять не пустили врачи. Поехала Надежда Константиновна и зачитала мое обращение. В письме я указал, что Сталин сосредоточил чрезмерную власть в руках, и это очень опасно для партии в будущем. Чтобы не подумали, что я враждебно настроен к Генсеку, я затронул и других лидеров, сказав про Троцкого, что это самый талантливый руководитель, но чересчур уверенный в себе человек, досталось и Бухарину, и Пятакову. Я старался быть осторожным и тактичным в оценках Сталина. Но, как оказалось, он заранее узнал о письме и перед съездом в кулуарах распространил слухи о моем плохом душевном состоянии. Крупская зачитала письмо, Сталин изобразил обиду и подал в отставку, но большинство делегатов ее не приняло. Что взять с больного Ленина? Я об этом узнал позже. Мое обращение прочли, но все осталось по-старому. Сталин набирал власть. Теперь ко мне приезжал только он, никого больше не допускали под благовидным предлогом – не беспокойте Ильича. Боли усиливались. Не выдержав, попросил Сталина привезти мне хорошие обезболивающие таблетки. Я заметил, как хищно блеснули при этом его глаза. Через месяц лекарство было у меня. А еще через месяц я умер. Удивительно, но Сталин заранее знал, когда наступит смерть. Я умер без десяти семь вечера, а уже час спустя он был у моей постели и рыдал над моим телом. – Ленин закрыл глаза. – Так я загубил начатое дело. Незадолго до смерти я оставил завещание. В нем просил назначить руководителем партии Троцкого – хотя у него есть свои недостатки, но это будет самый полезный человек. Я покидал свое тело и видел Сталина, Рыкова, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Томского. Поднимаясь над собственным телом, кричал им: «Друзья, не верьте Сталину! Не верьте! Он погубил меня! Погубил!». Но они не слышали. Изо всех сил с надрывом стонал: «Не верьте Сталину! Завтра он погубит и вас!». Быть может, они и услышали меня, но не поверили. Мои старые партийные товарищи не поверили мне, они доверились очень послушному и почтительному к ним человеку, слишком уверенные в собственном могуществе. А где же мой самый близкий соратник, которому я завещал партию? Его нет. Сталин заботливо отправил Льва в Грузию на отдых, заверив, что со мной все хорошо. Теперь у моего тела его нет, как не будет и у гроба. Только Сталин будет безутешно оплакивать меня на глазах всего мира. Кому же, как не ему, и стать моим приемником? – Ленин опять тяжело вдохнул. – Я надеялся, что мое тело похоронят в Петрограде рядом с матерью. Там мне хотелось встретиться со своей семьей, и по ночам мы сидели бы вокруг могилы и как в былые время беседовали о большом мире, о своих маленьких секретах и, конечно, о том, как быстро прошла жизнь и как мы все не берегли то время, которое подарила нам природа. Но Сталин лишил меня такой возможности. Он просчитал все. Вместо того, чтобы предать земле, мое тело забальзамировали, а мощи выставили на всеобщее обозрение, стал подобием святого. Сталин знал, как набожен русский народ. Теперь громили церкви, расстреливали священников, место церквей заменили партийные комитеты, попов поменяли на парторги, а место Бога отвели мне.

– Зачем они это сделали? – удивился я.

Ленин загрустил, его лицо совсем посерело.

– Я тоже ломал голову, для чего меня так возносят? Потом понял. Что русский человек привык ценить, как ты думаешь?

От неожиданного вопроса я растерялся и честно сказал: – Не знаю.

Ленин тихо произнес:

– Русский человек живет верой в Бога и царя. Ну, а кто теперь будет царем, догадаться нетрудно. Все, ради чего я жил, отдавал полностью себя – оказалось страшным обманом. Для чего свергли царя, рисковали тобой, чуть не потеряв тебя, столько людей положили на алтарь революции и свободы? Зачем сломали старую систему, чтобы освободить трудящихся? Я жил только ради этого. И теперь на трон взошел новый царь. Я призывал к миру и мировой революции! Я обещал крестьянам землю, и мы начали отдавать ее людям. Но коллективизация отняла ее у людей, как и надежду на будущее. Я призывал передать фабрики и заводы рабочим, но теперь номенклатура стала хозяином предприятий. Я говорил о свободе. Где же она? Все подавила огромная бюрократическая машина, очень неповоротливая, малоэффективная, но крайне жестокая к людям. Что изменилось? Люди во всем мире смотрели на Россию, как на свою надежду. Именно здесь проходил эксперимент новой социальной формации, где люди были бы счастливы. Но, посмотрев на то, что сделал Сталин, с отвращением отворачивались, с ужасом понимая, как хорошо, что они не совершили подобной революции у себя. Но это чудовище создал не я! Я хотел другого – чистого, честного, справедливого, что привлекло бы людей со всего мира к нашим идеям. Того же хотел и Троцкий, мечтая о мировой революции. Так мы лишились поддержки мирового пролетариата и тем самым невольно раскололи рабочее движение во всем мире. А это всегда приводит к войне. Сейчас я сижу здесь и мучаюсь. Наследники Сталина не хотят отпустить меня к моим родным, продолжают использовать меня как свою икону. А для чего? Для веры в социализм? Но он должен был быть другим, должен служить людям, отражать их чаяния и желания, а не выполнять волю одного человека. Для чего им нужен я? Что бы все ошибки Сталина, его преступления повесить на меня, чтобы будущие поколения проклинали меня. И опять-таки защищая Сталина: видите ли, он всего лишь продолжил дело Ленина… Но я не имеют отношения к этому! Да была кровь и жестокость, но это была Гражданская война. С ней закончили – и больше не воевать, не проявлять жестокость, а протянуть друг другу руки и жить в мире и согласии. Я это хотел, власть должна быть у народа.

Ленин совсем растрогался. Я смотрел на него, и было страшно жаль этого романтика революции, этого интересного, живого и искреннего человека. Скорее всего, он был немного наивен и не очень практичен. Но мыслил он глобально, и думал чистыми помыслами. Ленин сидел на ступеньке Мавзолея и плакал над своей страшной судьбой. Я тихо отплыл от него, глядя с уважением на дух человека, который изменил этот мир. Весьма возможно, он мог бы сделать другой мир – великий, большой и добрый, где каждый человек нашел бы свое место.

Я уплывал дальше, продолжая размышлять о Ленине. Не стал задавать вопрос о себе. Зачем? Ленину и так было плохо, но я был уверен – он искренне думал обо мне и хотел для меня хорошего. Плывя над городами и селами, везде видел памятники Ильичу. Любой человек мечтает, чтобы после смерти так увековечили память о нем. Но Ленин страдал от этого, и даже его душа не находит покоя в ином мире.

Почему мне передалась боль Ильича? Я не мог найти ответа на этот вопрос. Мне вдруг захотелось пообщаться с Троцким. Возникла такая острая потребность, что понял: мне будет очень плохо до тех пор, пока я не побеседую со Львом. Но где его найти на этих бескрайних просторах? Слышал, что он похоронен где-то вдали от родины, на другом конце света. Там, где нашел свою смерть. Почему все так трагично?

Но ведь были и хорошие времена. Были великие стройки первых пятилеток, победа над фашизмом, первый спутник и наш человек в космосе. Новые квартиры для людей, спокойная и вполне достойная жизнь, Олимпийские игры в Москве. Ведь было счастливое детство и хорошие школы, лучшее в мире образование, много институтов, передовая медицина – и все бесплатно. Почему же люди отвернулись и позволили мне умереть? Почему?

От переживаний и множества вопросов, на которые я не находил ответов, у меня разболелась голова. Я прилег на облако и заснул. Прикорнув на большом белом облаке, я плыл в дальние края. Мне снились добрые сны, которые пришли из теплых воспоминаний моих лучших лет. Там было много сияющих лиц, пионерские горны, теплое море, пионерский лагерь Артек, линейка на закате солнца, зеленые кипарисы. Сияющие улыбки и горящие глаза. Теплый морской бриз развевает большой стяг на флагштоке. Светило незаметно уходит с небосклона, заливая золотом берег. Солнце садится все ниже и ниже, оставляя после себя неповторимый розовый закат, воспоминания о котором останутся на всю жизнь.

Глава одиннадцатая. Герой революции

Вдруг резкий порыв ветра сорвал меня с облака, и я кубарем полетел вниз. С перепуга открыл глаза – меня несло прямо на большой курган. Собрав все силы, я извернулся и взлетел в небо. Что это было? Мне было страшно от резкого падения и неприятно, что не досмотрел такой хороший сон. Меня мотало из стороны в сторону. Ветер рвал то в одну сторону, то в другую. Наконец все успокоилось, и я опять присел на край облака.

Темные тучи постепенно разошлись, и передо мной открылась огромная степь, которую прорезали широкими изгибами серо-голубые лиманы. Над золотистыми нивами играючи носился легкий ветерок, наклоняя налитые солнцем тяжелые колосья. Земля дарила богатый урожай труженикам, которые денно и нощно работали на этих полях.

А вот и старое украинское село, люди ложатся спать, чтобы утром выйти в поле и собрать долгожданный урожай. Я плыву над домами, затухают последние огоньки в окнах. Наступает тишина, а на черном небе одна за другой появляются звезды, и скоро весь небосклон будет утыкан холодными неоновыми точками, создавая неповторимый колорит украинской ночи.

Я услышал какой-то шелест и посмотрел в ту сторону. Еле заметное свечение привлекло мое внимание. Стараясь не шуметь, я подлетел ближе и внимательно присмотрелся. Но тут ветер опять сорвал меня с места и бросил прямо на светящее пятно. Я не успел опомниться, как врезался во что-то воздушное и непонятное.

– Сударь, надо быть аккуратней! – раздался у меня за спиной чей-то голос.

– Извините, это ветер. – Я обернулся и обомлел. Передо мной стоял дух того профессора, которого я видел в Смольном. – Извините меня, пожалуйста. Я не хотел доставить вам неудобство.

Незнакомец посмотрел на меня внимательно, снял очки, не спеша протер стекла и опять надел.

– А что Вы, сударь, здесь делаете?

Я растерялся.

– Видите ли, я умер.

– Ты умер? – Профессор не верил своим глазам. – Как такое могло случиться?

– Да умер, просто умер.

– Этого не может быть! – Человек в очках был страшно потрясен. – Ты погиб во время войны?

– Нет, – растерянно ответил я. – Моя смерть наступила не от войны и голода, не от врагов и завистников. Все произошло из-за алчности князьков и равнодушия народа. Ему было не до меня. Он смотрел на мои предсмертные судороги и спокойно шел дальше, оставляя меня в прошлом.

Профессор покачал головой.

– Так и знал, что все закончится плачевно. Когда-то я родился здесь, вон там был мой дом. Отец был крупный помещик, жили мы в достатке, но, выходя за ворота, видел, как живут остальные. Да мне повезло, я попал в круг избранных, а как всем остальным приходиться в этой тяжелой жизни, где каждый день нужно бороться за выживание? Такая несправедливость не давала мне покоя. Отец поначалу хотел, чтобы я унаследовал все его хозяйство, но мне не нужно было ничего. В душе страшно коробило, то, что у одних есть все, а другие еле сводят концы с концами. После окончания учебы в Николаеве познакомился с подпольщиками. На них меня вывела одна девушка, не знаю чем, но я ей, видимо, понравился. Тогда понял, что революция – это мое. Ее звали Александра Соколовская, мы с ней организовали Южнорусский рабочий союз. Мне было всего семнадцать. Но в наших рядах оказался предатель, и вскоре всех арестовали. Нас с Александрой сослали в Сибирь, прямо в поезде она родила мне дочь Нину, а в тюрьме и вторую – Зину. Так в двадцать лет я оказался женат, и у меня на руках оказалось двое детей. В тюрьме много писал, а часть статей отправлял за границу. Одна из них попала к Ленину. Он заинтересовался и пригласил к себе. Партийные товарищи собрали деньги на побег, предоставили новый паспорт и билет до Женевы. В тюрьме, меня поразил старший надсмотрщик – жесткий, твердый, решительный, его боялись все заключенные, охранники, даже начальник тюрьмы – и тот боялся. Вот каким надо быть, думал я тогда. Железной рукой он держал такой порядок, что тюрьма стала образцовой. Его фамилия была Троцкий. На тот момент это был мой кумир. И когда бежал из тюрьмы, то собственноручно записал в паспорт свою новую фамилию – Троцкий. Теперь все друзья знали меня именно по этой фамилии. В Швейцарии познакомился с Лениным. Этот человек произвел на меня сильное впечатление – умный, образованный, знал пять языков, работоспособность просто ошеломляющая. Мы много говорили о судьбе народа, о революции и будущем. Потом поехал в Париж. Там познакомился с Натальей Седовой, красивой изысканной девушкой, очень образованной и умной. Париж, Париж! – романтически вдохнул профессор. – Я влюбился и вскоре женился на новой избраннице. Александра узнала об этом, я сам ей написал, но мы остались друзьями на всю жизнь. В девятьсот пятом вернулся в Петербург. Рабочие выходили на демонстрации, выдвигая только экономические требования, но власть ответила насилием, и тогда вспыхнуло восстание. Поднялась Выборгская сторона, остановились практически все заводы, рабочие вооружались и захватывали все новые и новые районы. Мы требовали перемен. По приказу Николая Второго в город были стянуты войска, и восстание было жестоко подавлено. Меня снова арестовали, судили и отправили в Сибирь на вечное поселение. Помню, как ехал в теплушке в далекую тайгу, где мне предстояло провести всю жизнь. Тоска заливала душу, но потом решил про себя – нет, я не сдамся. И через некоторое время бежал с этапа. Потом было много событий. Работа за границей, Февральская буржуазная революция, которая переросла в Октябрьский переворот. Гражданская война. Это было мое время. Мне дали свободу действий. Я делал все, что бы спасти тебя. Было трудно, но это меня только подхлестывало. Тогда Красная армия разбила всех твоих врагов. Ты выжил и стал еще сильней. Но пока я мотался по фронтам Гражданской войны, в Москве создавался партийный аппарат, который возглавлял Сталин. К моему стыду, не придал этому значения. Все старые большевики знали, что Сталин фигура несерьезная. Но как же мы ошибались! Я допустил много ошибок и переоценил свои возможности. Сталин поставил везде своих людей и осторожно, незаметно вытеснял меня со всех позиций. После смерти Ленина он объединился с Каменевым и Зиновьевым. Меня стали обвинять в бонопартизме. Ну что об этом говорить? Пошла драка за власть. Я оказался не лучший мастер в таких делах. Воевать на фронтах моя стихия, решать сложные задачи умел, а вот подковерных играх оказался слаб. А победителей не судят. В двадцать седьмом меня исключили из партии и выслали из страны. И знаешь, куда меня депортировали? В Константинополь. Представляешь, в это гнездо всей белогвардейской эмиграции, и заранее сообщили об этом всему миру. Можешь представить, что меня там ждало?

– И что же было дальше? – живо поинтересовался я.

– Ох. – Троцкий опять снял очки и протер линзы. – Все почему-то обошлось. Бывшие белогвардейцы меня не тронули, сам не знаю, почему. Ведь я был их кровный враг.

Я посмотрел на Троцкого. Его глаза потухли, и было понятно, что все последующие годы прошли в тяжелых страданиях.

– Скажи, а ты был способен меня спасти?

– Не знаю. В тяжелые моменты делал все, что было в моих силах. Но мне мешала завышенная самооценка и неумение правильно оценивать противников в мирное время. После Гражданской войны у нас была самая мощная в мире армия. Но в мирное время содержать ее разоренной стране было трудно. Я хотел часть армии направить на трудовой фронт и создать так называемый военный коммунизм, но армия, созданная для войны, в мирных условиях оказалась мало эффективной для экономики. Поэтому и пришлось переходить на НЭП. Мог ли я спасти тебя? Наверное, мог. Но мы с Лениным поняли свои главные ошибки. Мы учились у Маркса. А он говорил, что социализм может победить только в высокоиндустриальной стране. Мы поторопили события и решили, что можно совершить революцию, и новая эпоха придет сама собой. Россия была аграрной страной, и здесь законы Маркса не действовали. Поняв это, Ленин отодвинул построение социализма на долгие годы вперед. Выступая на фронтах, я призывал людей воевать за новое светлое общество, и они мне верили. Но когда красноармейцы вернулись домой, увидели разруху, нищету и опять набирающую силу коммерсантов, в то время как заводы и фабрики останавливались, а рабочие голодали. И ради такого будущего они воевали? Получается, я их обманывал. Но понимал другое, что нужна сверхбыстрая индустриализация страны, иначе социализм мы еще долго не построим. Я даже знал, что нужно делать, у меня в голове созрел план развития страны на десять лет вперед…

– Лев, так все-таки, скажи, ты мог спасти меня?

Троцкий задумался.

– Не знаю, я привык работать в экстремальных условиях, возможно, смог, но чтобы тебя спасти, нужно было знать причину твоей болезни. Все-таки не до конца ее понял. Одно могу сказать: при мне фашисты просто не напали бы на тебя, и таких страшных потерь у народа не было бы. Это я знаю точно.

Дух Троцкого опять поплыл над родным селением. На его мужественном лице появились темные пятна боли – здесь после Гражданской войны жили его дети – Нина и Зина, их воспитывали бабушка и дедушка, родители Льва. В этом селении часто бывала его друг и мать дочерей Александра Соколовская. В тридцать седьмом году обеих дочерей арестовало НКВД – ни за что, просто потому, что это были дети Троцкого. Первую жену арестовывали несколько раз, всю жизнь она, старый революционер, моталась по ссылкам и тюрьмам советской власти, но и этого оказалось мало. В тридцать седьмом в возрасте шестидесяти шести лет ее расстреляли. За что? Только за то, что она была женой Троцкого.

Я смотрел, как удаляется от меня дух этого великого революционера, которому советская власть должна была ставить памятники за спасение. А как она обошлась со своим героем? С глубокой тоской провожал Троцкого, который не стал делиться со мной своей болью и страданиями. Он отошел в сторону, чтобы не портить мне и без того не лучшее настроение. «Как он все-таки одинок», – подумал я и, поднявшись в небо, присел на край облачка и поплыл дальше.

Глава двенадцатая. Зерно, золото для капиталистов

От долгих бесед устал и опять уснул. Мне приснились события начала тридцатых годов. Я иду по поволжской деревне, везде слышны крики мужчин, стоны женщин и плач детей. Люди в кожаных тужурках въезжают на подводе в очередной двор, соскакивают с телеги и начинают перерывать все. Ломают дверь амбара, врываются в дом. Интересно, что они делают? Подхожу ближе. Вот один из прибывших хватает одной рукой за грудки мужчину средних лет, отца семейства, а другой машет перед его лицом наганом.

– Где зерно? А ну говори!

Перепуганный хозяин дома машет головой.

– Нет у меня зерна! Нет!

Но человек в тужурке не успокаивается.

– Где зерно? – И приставляет наган к виску крестьянина.

– Нет, нет у нас зерна!

– Хорошо. А вот если найдем, тогда узнаешь, что с тобой будет.

Он отшвыривает хозяина дома и начинает рыться по всем углам. Где-то в сене натыкается по полмешка зерна.

– А это что?

Мужчина бросается на мешок.

– Не дам, это мое! Детям есть нечего! Они же с голоду помрут!

Гость начинает избивать хозяина, жена бросается на насильника, пытаясь защитить мужа. На шум подбегают еще трое сотрудников ОГПУ, они с силой отталкивают женщину в другой угол сарая.

– Ах, ты гадина!

Но женщина, обезумев, опять накидывается на чекистов, не контролируя свои действия, она знает только, что, если зерно заберут, дети не переживут эту зиму. Здоровые мужчины избивают хозяина, женщина со страшным воплем пытается вцепиться в полупустой мешок, но огромный чекист хватает ее за волосы и выволакивает из сарая. Она падает на промерзшую землю, от бессилия и страха начинает рвать на себе волосы. Сотрудники ОГПУ, забрав все, садятся на телегу, забрав с собой избитого до полусмерти и связанного по рукам и ногам хозяина дома. Телега выезжает за ворота, а во дворе на них с диким страхом смотрят маленькие детишки, оставшиеся теперь без отца и без хлеба. И я знаю их судьбу. Через два месяца они умрут. Их мать умрет раньше, отдавая ничтожные крохи еды детям. Обессиленные, они несколько дней не смогут похоронить ее, пока на шестой день женщины не подберут соседи и не закопают тут же в саду. Потом один за другим умрут и дети. Их тоже похоронят рядом с домом. Почти вся деревня не переживет эту зиму и весну.

Разве так можно поступать с людьми? Я возмущался, кричал, плакал и страшно страдал. Глядя на то, как умирают дети, женщины, мужчины, старики, а их последние запасы отнимают люди в кожаных куртках с каменными сердцами. В те годы от голодной смерти умерло несколько миллионов. Такова была цена индустриализации страны, ведь нужны были деньги для закупки оборудования фабрик и заводов. Новое оборудование закупалось за границей, а валюту можно было приобрести, только продавая за рубеж зерно. Сталин дал указание собрать как можно больше пшеницы и ржи. Потом началась коллективизация, которая серьезно подорвала сельское хозяйство. В то страшное для деревни время, сколько работящих крестьян, которые своим горбом добились благополучия, были арестованы и сосланы в Сибирь, как враги народа. Урожаи резко упали, и чтобы получить валюту, зерно просто отбирали у людей, оставляя их на мучительную, голодную смерть. Зато в городах шло массовое строительство гидроэлектростанций, крупных заводов и фабрик. Это был индустриальный рывок.

Я проснулся в холодном поту. Передо мной стояли глаза умирающих с голоду детей, безмолвно стоявших у тела своей матери. Такие страшные моменты бывают в истории! О них не принято говорить, но помнить об этих ужасах надо, ведь самое дорогое, что есть на земле, – это жизнь человека.

Только теперь я стал понимать, почему народ так равнодушно смотрел на мою гибель. В каждом человеке хранится частица его предков, и обиды прошлого всегда переходят в будущее через поколения. Так боль прошлого отдалась равнодушием народа ко мне. Но я не мог повлиять на поступки правителей и вождей, но и их поступки отразились на том, что я умер. Но нужно было признать ошибки, покаяться, и все можно было исправить?

Глава тринадцатая. Ностальгия

Облако плыло над старинным городом, внизу виднелась городская ратуша. Я присмотрелся и вспомнил. Столица прекрасной Эстонии Таллинн. Старинный город. Как я любил гулять по его древним улочкам! Аккуратные домики, мощенные камнем тротуары, множество закоулков, большие сторожевые башни, окруженные могучими стенами. Любуясь стариной, попадаешь в другое историческое измерение, как будто ты попал в средневековье, еще немного, и из-за угла выйдет рыцарь в блестящих доспехах, поверх которых надет белый плащ, или выскочит ватага ребят в суконной одежде и деревянных башмаках.

Я с нежностью проводил этот прекрасный город и с тоской вспомнил свои лучшие годы, добрые улыбки эстонских девушек и юношей на певческом празднике, тысячи исполнителей и десятки тысяч зрителей. Как мощно пела эта огромная капелла, какие фантастические переливы звука и огромная мощь единения хора и зрителей. Я так любил бывать на этих фестивалях и восхищался всем, что происходило вокруг меня. Я любил Эстонию за ее сдержанность, красоту, аккуратность и спокойствие. Но все это в прошлом, а ведь, будь я здоров, этот край был бы моим украшением.

Ветер понес меня вдоль Балтийского моря на юг. Вот и русло знакомой реки. Западная Двина, по-латышски Даугава. Внизу раскинулся прекрасный город Рига. А вот и шпиль Домского собора. Я часто бывал там. Внутри особая атмосфера, в окна храма через цветные витражи пробиваются лучи солнца, и все убранство собора покрывается необычайными красками. В сочетании с высокими темными потолками это создает фантастическое ощущение присутствия в другом мире, а когда заиграет знаменитый орган, душа улетает в далекие просторы этого чудного мира.

Рига особый город. Старинный, средневековый, современный и рабочий. Я помню, как здесь строились новые заводы. Рижский вагоностроительный, чьи составы бегали по всей огромной стране. Знаменитые радиоприемники «ВЭФ» любили во всех моих республиках – их делали здесь, на Рижском радиозаводе. И, конечно, микроавтобусы РАФ, созданные умелыми руками рабочих столицы прекрасной республики. А самым большим подарком была бутылочка Рижского бальзама. Казалось только вчера, радовался успехам Латвии. Вспоминая ее красных стрелков, охранявших самого Ленина. Они мужественно воевали за меня в самые суровые годы Гражданской войны. Это были очень идейные и преданные делу революции люди.

Я сидел на туче, а память возвращала в прошлое. Город скрылся за горизонтом. Тоска тихо заползала в душу, гнетущей ностальгией. Почему же я умер, если везде было так хорошо? Почему народ не поддержал меня? Надо обязательно поговорить со Сталиным. Ведь, по сути, он заложил мой фундамент на многие годы, отойдя от проекта, который создавал Ленин. Меня стали одолевать сомнения. Хотя, с другой стороны, зачем? Историю не повернешь вспять.

Тут очнулся. Постой! Но ведь я много раз почти умирал и опять возрождался. Надо обязательно узнать причину смерти, чтобы передать потомкам ошибки прошлого и сберечь то, что еще осталось от меня. Ради этого нужно докопаться до истины и понять причины болезни, которая меня сгубила. Тучи поплыли на восток, я решил отправиться в Москву. Нужно все-таки поговорить со Сталиным. Мало ли, что про него говорят. Духи не врут, они освобождены от земных проблем, им нет смысла обманывать самих себя.

Все небо было покрыто густыми облаками, и не было видно земли. Я заснул. Первые лучи солнца разбудили меня. При ярком свете нехотя открыл глаза. Яркий диск выплывал из-за горизонта над огромной русской равниной, возвещая о начале нового дня. Где-то внизу кукарекали первые петухи, постепенно просыпались люди. Еще немного и все придет в движение. Закипят миллионы чайников на кухнях, приготовлены и выпиты десятки миллионов чашечек чая и кофе с бутербродами с колбасой, и масса людей хлынет на улицы по своим делам. Жизнь продолжается, она кипит и бурлит огромной энергией и разнообразием красок.

Глава четырнадцатая. У Кремлевской стены

Впереди показался огромный город, отражающий солнце миллионами окон и зеркальной поверхностью бесчисленных небоскребов. Москва, мое сердце. Здесь почти всегда определялось мое будущее. А вот и Кремль! Я плавно опускаюсь, тихо захожу за Мавзолей. Вот и могила Сталина. Когда-то вождя народов положили рядом с Лениным, и останки двух великих людей находились в одном помещении. Как символ единства и преемственности двух вождей. Но через несколько лет все поменялось. Ленин – это наше все, а Сталин оказался все-таки обычным человеком и был похоронен в могиле, над которой стоит его бюст.

Я присел рядом с местом упокоения Сталина. Как ему сейчас там, в другом мире? Он был неверующим и не рассчитывал ни на рай, ни на ад. Да, в этом мире нет ни того, ни другого, только пустота и воспоминания, которые навсегда остаются с нами.

Через некоторое время я обратил внимание, как здесь стало многолюдно. Духи великих людей кружились у Кремлевской стены, обсуждая друг с другом какие-то вопросы. Я видел прозрачные силуэты Ворошилова, Буденного, Кирова, Орджоникидзе, Куйбышева, Горького. Чуть поодаль от них заметил Крупскую и младшую сестру Ленина Марию Ульянову, Чкалова и Говорова. Все они сидели на скамейках для почетных гостей рядом со стеной. Вспоминали прошлое, спорили, потом мирились, опять спорили и опять мирились, так теперь протекала их вечная жизнь в другом мире. Мне было не очень интересно слушать их беседы, важно услышать мнение вождя народов, который так много сил и знаний вложил в мое будущее.

У Кремлевской стены собиралось все больше и больше духов самых лучших людей моего народа. Среди них заметил и выдающихся деятелей международного рабочего и коммунистического движения. Каждый обсуждал свою тему и старался донести свое мнение до других. «Не скучно тут у них», – подумал я про себя. Мне в этом отношении тяжелей, все время провожу в одиночестве, лишь иногда удается с кем-нибудь побеседовать, но и то очень редко.

Я сидел у могилы много часов и наблюдал за жизнью душ известных и узнаваемых личностей. Вот Чкалов что-то рассказывает Горькому, а великий пролетарский писатель внимательно слушает, кивая головой в знак согласия. В стороне от них, знаменитый маршал Толбухин беседует с другим маршалом Огарковым о военных стратегиях, их разговор пестрит военными терминами. Добрая и отзывчивая Мария Ульянова беседует с Кларой Цеткин, а Крупская под руку с Кировым прогуливаются вдоль голубых елей, тихо рассуждая о судьбе партии и народа. Вот герой войны Жуков громким голосом говорит что-то некогда могущественному министру обороны Гречко.

Посмотрев по сторонам, заметил в углу на лавочке сидящую в одиночестве фигуру. Никто к ней не подходил. Тихо подошел ближе, мне стало интересно, что эта за личность, которая держится от всех в стороне. Подойдя, заметил, что это мужчина, он отвернулся в сторону и тоскливо смотрел на рубиновую звезду на Спасской башне. Ему здесь явно было некомфортно. Я осторожно присел рядом.

– Здравствуйте!

Человек повернулся ко мне и едва не отпрянул.

– Это ты? – Его глаза стали круглыми от изумления, и страшная тень прошла по лицу. – Ты умер? – Он не верил своим глазам.

– Да. Оказался здесь. Мне тоже стало грустно.

–Да! – подавив минутную слабость, проговорил человек. – Отмирание государства придет не через ослабление государственной власти, а через ее максимальное усиление. Все так получилось, как я когда-то высказывался.

Мой собеседник надолго задумался. Я внимательно присмотрелся – да это же Иосиф Виссарионович!

Здравствуй, товарищ Сталин. Я тебя как раз искал

– А я вот не думал застать тебя здесь, – раздраженно проговорил вождь народов. Во время душевного волнения кавказский акцент в его речи усиливался – Не для того я посвятил всю свою жизнь народу, чтобы видеть тебя мертвым.

– Скажи, товарищ Сталин, почему я умер?

– Не всех врагов перестреляли! – Он встал и начал не спеша ходить из стороны в сторону, теребя в руках трубку.

– А почему ты пошел в революцию? К тебе плохо относились родители?

Вождь немного подумал, заметно волнуясь, мне стало понятно, что детство у него было нелегким.

– Мать у меня поденщица, много работала и была по натуре пуританкой, мне часто доставалось от нее. Так получилось, что я остался единственным ребенком, другие ее дети умерли при родах, и вся материнская любовь досталась мне, но такая опека страшно раздражала. Мать хотела видеть меня священником, и была ужасно разочарована, что я не воплотил ее мечты. Я учился в духовной семинарии, и терпеть не мог жестоких правил, которые были там установлены. Видимо, из-за этого и стал революционером. Я протестовал против всего, что окружало в семинарии. В конце концов, меня выгнали оттуда, как бунтаря. Поначалу перебивался случайными заработками, но домой возвращаться не хотел. Мне хотелось свободы. Потом познакомился с русскими социал-демократами, сосланных на Кавказ, в частности, с Калининым. Работал на железной дороге. В теплый весенний день организовал первомайскую демонстрацию в Тбилиси. Там же впервые выступил на митинге. Отсюда и началась моя революционная деятельность. В декабре девятьсот пятого был направлен на съезд партии от Закавказья и впервые познакомился с Лениным. Но он на меня особого внимания не обратил. Неприятно чувствовать, когда с тобой никто не хочет общаться и смотрят на тебя свысока. Очень унизительно, особенно не понравился этот молодой еврей Троцкий. Герой революции девятьсот пятого года, он ходил с таким высокомерным видом, что сразу вызвал у меня отвращение. Чем он лучше меня? Я ведь тоже сюда попал не просто так. Уехал со съезда в тяжелом настроении, мне показали, что я никто, мелкая букашка. Тогда себе сказал: ну, подождите у меня, я стану сильным, и все вы будете валяться у меня в ногах и вымаливать прощение, грубые самовлюбленные зазнайки. Да, они все очень умные и образованные, но так далеки от народа, а я часть рабочего класса и, наверное, лучше всех знал настроение и мысли простых людей. Забыв на время об обидах, занимался выпуском газеты «Правда», везде поддерживал Ленина. Он, правда, был далек от России, и ее реальностей не очень хорошо разбирался в потребностях людей, но его считали лидером, и я старался быть ближе к нему. Работал активно, целеустремленно, за что был арестован, по решению суда сослан в Сибирь, но Февральская революция меня освободила. Вернулся в Петроград. Здесь творилась полная сумятица, но у меня открылся талант создавать управленческий аппарат и, конечно, работа для меня нашлась. Не знаю, как пошли бы дела потом, ситуация была сложная, но случилась Октябрьская революция, ее организовал и провел Троцкий. Наш Лев, как мы его звали за глаза, опять стал героем. На этот раз я спокойно смотрел на его величие и гордыню: подожди, ты часто отрываешься от земли, и это тебя поведет. Революция свершилась, и тут началось такое. Вспыхнула Гражданская война. В ЦК не было единства, мнений высказывалось много, но я всегда поддерживал Ленина, и тем самым заслужил его доверие. Вскоре меня включили в узкий круг руководителей большевиков. Партия направила меня на фронт. Я отвечал вместе с Ворошиловым за оборону Царицына. Положение на Волге было крайне тяжелым. Атаман Дутов и генерал Краснов шли на город лавиной. Мне просто не повезло, попал в самый опасный для Советской России фронт. Белые рвались к Москве. Под напором врагов город Царицын пришлось оставить. Еще немного, и мы бы были полностью разгромлены белыми. Наши войска уныло отступали, и что бы я ни делал, остановить их было невозможно. Но в самый тяжелый момент приехал Троцкий. Честно скажу, его очень не любил. Но он сотворил нечто такое, что мне никогда невозможно повторить. Построил отступающие войска и обратился к ним с речью. Вроде говорил те же слова, что и я. Но, что произошло после его выступления, до сих пор не могу понять. От него шла такая энергетика, что понял, насколько я слаб по сравнению с ним. Ты знаешь, как тяжело чувствовать свою ущербность рядом с людьми, которые на голову выше тебя. Троцкий затмил всех нас руководителей партии. Рядом с ним чувствовал себя слабым и беспомощным. Отвратительное чувство. Тогда все мои солдаты поверили ему, они уверенно шли в бой, и знаешь, что больше всего меня задело?

– Что же, товарищ Сталин?

– С каким презрением они смотрели на меня. Троцкий для них стал живым воплощением Бога на земле, а я для них был просто неудачник. Лев, конечно, выиграл Гражданскую войну. Он мотался по всем фронтам и руководил всеми боями, а я вернулся в Москву и занялся оргработой, подбирал кадры, рекомендовал нужных людей на партийные должности, подбирал талантливых людей на место руководителей партийных комитетов в губерниях. В восемнадцатом на Ленина было совершено покушение, многие говорят, что это моя работа, но это не так. Разумеется, к этому был причастен кто-то из ближнего окружения, но я бы до такой низости никогда не опустился. Тем более Ленина всегда поддерживал. Часто мой голос решал спор в пользу Ильича, и он это видел. Ленин был талантливым человеком, хорошо чувствовал ситуацию, остро переживал свои неудачи, часто сомневался в правильности выбранного курса, но стратег он был выдающийся. Я постепенно заполнял аппарат ЦК своими людьми, потом стал продвигать их в ЦК. Все это не понравилось Ленину, он как-то настороженно стал относиться ко мне. Его правой рукой оставался, конечно же, Троцкий. Ему Ильич больше всего доверял, и мы все знали, что он будет его преемник. Но пока герой революции на своем бронепоезде колесил по всем фронтам, я в Москве даром времени не терял, мы аккуратно отодвигали людей Ленина в сторону, заменяя своими. Ленин стал проявлять беспокойство, и тут с ним случился приступ. Это был хороший повод отправить его в Горки на отдых. Но у нас остался главный противник – Троцкий. Мы объединились против него. Теперь всем правил триумвират – Каменев, Зиновьев и я. Конечно, эти двое и в подметки не годились Троцкому, они это знали, потому и боялись его. Но мне пришлось пойти на союз с ними, хотя прекрасно знал, что при первой же возможности они меня сольют. Потому что считали себя великими, а я так, мальчик на побегушках, младший товарищ. Не очень приятно, но политическая ситуация требовала терпения. Троцкий вернулся с фонта – настоящий герой. Все ему аплодировали, пели дифирамбы, вот в них он и утонул. Но Лев не знал, что власть у него в ЦК мы просто отобрали. Теперь я взялся за амию, которую он возглавлял, она была его оплотом. Был бы не такой заносчивый, давно бы заметил опасность, но герой Гражданской войны, ослепленный славой, оставался слишком высокого мнения о себе. На этом мы и сыграли.

– А говорят, что ты Ленина отравил?

Вождь возмутился.

– И ты в это поверил?

Я растерялся.

– Нет, товарищ Сталин, но люди-то говорят.

– Слушай ты их больше. Ленина не травил. Зачем мне было его трогать? У него было три инсульта, он часто просил у меня яда, чтобы не мучиться. Я дал ему обычный аспирин. Было жалко смотреть на него. За три года из деятельного энергичного человека Ильич превратился в разбитого немощного старика. И поверь, он у меня никаких эмоций кроме жалости не вызывал. А ты знаешь, эта слабость не мой конек. Но я всегда приезжал в Горки к Ленину проведать его, беспокоился о его здоровье. Конечно, врачи были мои, и знал о Ленине все, обо всех его болячках, проблемах, его настроении и обо всех его встречах. Троцкий тоже приезжал в Горки, но врачи просили Льва не беспокоить вождя пролетариата. В конце двадцать третьего года случился очередной инсульт. Врачи доложили мне, что Ленину осталось жить всего три недели. Я никому об этом не сказал. В Кремле встретился с Троцким. «Лев Давидович, – мягко сказал ему. – Плохо выглядишь. Глаза впали, с лица осунулся, да и постарел ты как-то от усталости. Бери жену, своих ребятишек, ЦК дает тебе путевку на месяц, побудете все вместе, да и сам отдохнешь. Сейчас, конечно, не сезон, но поездишь по Грузии, подышишь воздухом, наберешься сил. Ты нам нужен здоровым и сильным бойцом». И представь, он повелся на мои уговоры и вскоре отбыл на отдых. На похоронах я стоял у тела Ильича в окружении его ближайших соратников и моих временных союзников. Они нужны были мне сейчас, потому что в одиночку мне с Троцким было не справиться. У гроба Ленина стояли все ближайшие соратники, а Троцкого не было. Мой план сработал. Все видели, что ближе всех на похоронах у гроба вождя стоял я. Таким образом, сумел убедить ЦК и партию, да и народ, что приемником Ленин назначил меня, хотя прекрасно знал, что Ильич хотел видеть своим продолжателем Троцкого. Ленина хоронили, а его правой руки рядом не было. Это была грубейшая ошибка героя революции. Троцкий вернулся расстроенный, но еще не понял, в какой капкан угодил. Он все еще высокомерно относился ко мне, и видел в его глазах его отношение ко мне – для него я был серым ничтожеством. Подожди, Левушка, еще немного, и ты узнаешь, кто из нас серость. Осторожно, не спеша стал вытеснять его с поста военного наркома. Троцкий уступил, но оставил своего самого надежного человека – Михаила Фрунзе. Это стало для меня проблемой, я хотел видеть на этом посту своего надежного человека Ворошилова, но все пошло не так как я задумывал. Но и здесь нашел выход. У Фрунзе внезапно воспалился аппендицит, и так получилось, что он умер прямо на операционном столе. Убираем в сторону Тухачевского, Якира, Егорова, и армия практически в моих руках. Теперь Троцкий был уже никто. Информационная машина катком начала давить героя Гражданской войны, и в двадцать седьмом году его исключили из партии и под наблюдением сотрудников ОГПУ отправили в Алма-Ату, а затем выслали из страны. Я предложил отправить его, как антисоветчика, в Константинополь, город, где собралось самое большое количество врагов советской власти. Но я-то знал, что там почти все кровные враги Троцкого из бывших белогвардейцев. Лев во время Гражданской войны много несчастий принес белым, и они обязательно ему отомстить. Я рассчитывал, что Константинополь станет могилой героя революции.

– И что же случилось дальше? – Мне было интересно слушать откровения Сталина, хотя отвращение к нему стало нарастать.

– Что случилось? Лев спокойно приехал в Константинополь и неплохо устроился там. Я не учел одного – демонического обаяния Троцкого. Все мои агенты стали преданными ему людьми. И берегли его круглосуточно, точно родного отца. К тому же эти белогвардейцы оказались никуда не годными аристократами. По понятиям своей дворянской чести они решили не трогать главного врага – они, видите ли, уважали его, как военного стратега. Забыли, чистоплюи, сколько Троцкий погубил их лучших людей на фронтах Гражданской войны. В общем, план провалился. Но у меня есть хорошее качество – терпение. Ах, Лев! Хочешь поиграть в кошки мышки – поиграем? Но в тот момент мне было не до него. Необходимо было проводить реформы. Я помню слова Троцкого: «Мы допустили ошибку, в аграрной России не мог победить социализм, для этого нужно создать индустриальное общество». Я тоже это понял. Но денег на модернизацию экономики не было, зато было много зерна. НЭП поднял частное предпринимательство, и крестьяне стали собственниками, они богатели и не зависели от государства. Свое зерно они могли продать только по рыночной стоимости. Но нам нужно было дешевое зерно, чтобы реализовать его втридорога за границу, а на вырученную валюту закупить у капиталистов оборудование для заводов, электростанций, доменных печей и фабрик. Крестьяне по низким ценам отдавать зерно отказались, тогда просто приказал отбирать его насильно. Это было не очень хорошо, но без мощной экономики построить социализм было невозможно, да и советская власть нуждалась в обороне, а без промышленности добиться ее было не возможно. Крестьяне сжигали зерно, но просто так отдать государству не хотели. Когда я узнал об этом, пришел в ярость. Ах, так, хотите войны? Будет вам война! Теперь в ход пошла коллективизация. Всю землю сделали общей, скот и инвентарь тоже. Тех, кто сопротивлялся, ОГПУ арестовывало и вывозило в степные районы Казахстана вместе с семьей.

– Говорят, многие там умерли от голода и холода? – заикнулся я.

– Может быть. Но я в этом не виноват. Отдали бы зерно и жили спокойно.

– А почему случился страшный голод в начале тридцатых?

– Да, было такое. Но это перегибы на местах. Партийные руководители увлеклись коллективизацией, каждый хотел показать более высокий процент, и немного перебрали. Да и засуха случилась, а план никто не отменял. Ради высших интересов нужно было зерно, поэтому и забирали последнее. Но эти жертвы оправданы. Посмотри, сколько было построено промышленных предприятий, гидроэлектростанций, новых железных дорог, какой мощный экономический скачок произошел! Ради этого пришлось пожертвовать частью крестьянства.

– Товарищ Сталин, а нельзя было им как-то помочь, дать работу в городах, скажем?

– Я думал об этом, но что мы могли им предложить? Хлеба в стране все равно не хватало. Вот и пришлось дать команду ОГПУ не пускать голодающих в города.

– Но ведь это были живые люди, которые тоже хотели жить?

Сталин посмотрел на меня с презрением.

– Для меня интересы большинства выше интересов кучки кулаков.

– Но от голода умерло несколько миллионов!

Вспомнил глаза голодных детей, стоящих у тела матери. В них уже была пустота. Полная безнадежность и понимание, что им осталось жить совсем не много. Сталин начал сердиться.

– Да, тогда были жертвы, но мы создали мощную экономику и благодаря этому победили смертельного врага в лице фашистской Германии. Не было бы индустриализации, советской власти бы не продержаться. И жертв было бы гораздо больше, да и тебя точно не стало бы.

– Можно задать еще один вопрос?

Сталин немного успокоился.

– Задавай!

И, махнув рукой, вождь всех народов снова стал набивать трубку. Я понял, что это была его привычка – держать трубку в руках, когда волновался. Определить настроение вождя народов было непросто, и только трубка выдавала его внутреннее состояние.

– Товарищ Сталин, зачем ты организовал террор против старой гвардии, а затем лучшей части своего же народа?

Вождь спокойно смотрел на меня, на его лице не дрогнул ни один мускул, руки не спеша крутили в руках трубку.

– Опять за старое. Сталин – убийца, Сталин – жестокий тиран. Как я устал от таких обвинений! Ты помнишь мои слова: я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора, но ветер истории безжалостно развеет ее. Посмотри на мое захоронение, – и он указал рукой на собственный бюст. – Видишь, сколько цветов? Значит, я все делал правильно.

– Но ты же расстреливал основателей советской власти, героев революции и Гражданской войны? Для чего?

Сталин спокойно ходил вдоль лавочки, на которой я сидел.

– Все началось с Троцкого. Я выслал его из страны, думал, избавился от конкурента. Ведь Левушка только и мечтал скинуть меня и занять трон. Когда на заседании ЦК мои сторонники и эти старые олухи, Каменев и Зиновьев, и даже Бухарин согласились с тем, что Лев враг, я думал, что покончил с ним раз и навсегда. Но оказалось, что авторитет Троцкого резко вырос в стране. Многие были недовольны решением партии, изгнать из страны героя революции. Я надеялся, что в Константинополе закончится политическая карьера этого выскочки. Но он развернул такую бурную деятельность, что стал лидером левого движения во всем мире. Мне это было крайне неприятно. Ведь вождем всего коммунистического движения в мире я считал себя, а тут этот Лева со своей славой опять затмил все мои благие дела. Со временем, взяв в руки всю власть, я стал практически единовластным правителем. Но страшный голод в стране опять стал угрожать моему положению. Семнадцатый съезд партии прошел под лозунгами «Съезд победителей», но там начались сомнения в правильности моей политики. Старые большевики, конечно, слушались меня, но недовольство стало заметно. Оно было несерьезным, но внутренний голос подсказывал, что старая гвардия может объединиться с армией, где были очень сильны позиции Троцкого. Что бы тогда произошло? Вот этого я и боялся. На съезде была робкая попытка ограничить мою власть, даже хотели предложить на мое место Кирова. Видите ли, он умеет слушать народ, понимать его. Какая глупость! Я очень внимательно изучал русский народ. И прекрасно понял, что ему нужно. Народ не был готов к свободе. Да, кучка революционеров думала, что свершится революция, и все измениться на следующий день. Но вспомни, что началось в Петрограде после революции? Погромы винных складов. Мародерство и пьянство – вот тебе и русский народ. Рабочие не хотели работать для себя, на заводах упала производительность труда и дисциплина. Сознательности никакой. Почему так получилось? Да им нужен был нужен хозяин с дубинкой, который заставляет работать. Революцию сделали, а работать за них будет кто-то другой? Они были эгоистами, жили только для себя, а социализм требует другой человеческой формации. Везде. Начал с крестьян. Эти людишки вцепились в частную собственность, и до других им дела не было. Мы дали им землю, а они работали только для себя. Съезд прошел. Я выступил и пообещал быть более внимательным к мнению простых партийцев. Но Киров из моего друга превратился в конкурента. Только тогда я понял, какая это масштабная фигура, и как его авторитет может серьезно угрожать моему положению. Несколько месяцев спустя его убьют. Мысли подсказывали, что надо действовать и не ждать, когда меня сожрут все эти старые революционеры. Политика вещь страшная, здесь нет друзей и союзников. Я искренне плакал у гроба Кирова и прилюдно пообещал найти и покарать его убийц. Мои слова никогда не расходились с делом. Но это были только цветочки. Смотрел, как народ будет реагировать на первые репрессии, и был удивлен, с какой легкостью люди принимали аресты и наказание первых жертв. Теперь знал точно, можно готовить сокрушительный удар по всей потенциальной оппозиции. НКВД возглавлял Генрих Ягода, но он был не слишком рьяным и не готов к крупномасштабным чисткам. Мне нужен был другой человек на этом посту, и я его нашел. В Гражданскую войну этот человек был простым полковым писарем. В мирное время перешел на партийную работу. Невысокий ростом, он обладал кучей комплексов, но я не знаю более, идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно было не проверять и быть уверенным – все сделает. У него был только один недостаток: не умел остановиться. И иногда приходится следить за таким помощником, чтобы вовремя остановить. Это был идеальный кандидат на пост наркома НКВД. И Ежов приступил к делу. Я решил убрать всю старую ленинскую команду и выдвиженцев Троцкого в армии. Новый нарком справился с делом на пять с плюсом. Но тут пошел перебор. Истерия вокруг врагов народа закрутилась так, что со всех уголков страны хлынули потоком доносы, и аресты понеслись лавиной. Писатели, актеры, музыканты, почти вся верхушка армии, командование полков, военные аналитики, конструкторы, директора заводов, инженеры, ученые, преподаватели вузов – все попали под карающий меч Ежова. Когда я спохватился, масштаб репрессий был такой, что даже мне стало плохо. Пришлось отстранить Николая Ивановича. Его называли последовательным сталинским наркомом, а в народе ходил афоризм: ежовые рукавицы. Пришлось и Ежова расстрелять. Он много знал такого, во что других посвящать не стоило, и при этом показал всем, что справедливость существует. Однако выпускать всех на свободу было нельзя. НКВД никогда не ошибается. Ведь за ошибки чекистов будет отвечать партия, а значит, я. А вождь не может ошибаться. Это закон.

– А зачем ты расстрелял лучших военачальников?

Сталин опять стал вертеть трубку в руках.

– Они сторонники Троцкого и в любое время могли поднять мятеж. Я это чувствовал. Но чистку делал ради того, чтобы строить социализм: когда нет порядка в доме, что-то серьезное создать просто не возможно. В стране должен быть один хозяин. Я знал, как создавать новый строй, и, главное, хорошо понимал, что нужно народу. Русский народ суеверен, ему всегда нужен Бог и царь. Богом у нас был Ленин, ему поклонялся народ, я добавил людям еще много новых святых – Киров, Дзержинский, Куйбышев, Калинин, а царем стал я.

– Но для чего тебе все это было нужно?

– Ты не понял меня. Любую реформу может провести, только когда народ не будет сомневаться в ее необходимости. Я создавал новое общество, где нет оппозиции, нет врагов, нет предателей, где все трудятся ради одной цели – построения социализма, а потом и коммунизма. А все, кто с этим не согласен, обществу не нужны. Это был залог успеха. Да, я насадил страх, но он был оправдан. Люди стали работать добросовестно, а кто не хотел работать и строить социализм, ехали в лагеря, где их быстро учили трудолюбию. Меня можно обвинять в чем угодно, но темпы индустриализации были такие, каких не было за всю историю. Меня многие критикуют, но я делал все, чтобы ты стал могучим и сильным. Да и войну мы выиграли только за счет индустриализации. Не было бы промышленности, не было бы великих побед.

– Товарищ Сталин, а почему же я тогда умер?

Вождь продолжал ходить из стороны в сторону, теребя трубку в руках.

– Можно сказать, что это был заговор врагов. Но если честно, причина не в этом. На страхе долго не продержишься, нужны были реформы. Я бы не смог их провести, ломать собственное детище у меня бы не поднялась рука. Но создал базу для счастливой жизни, оставил после себя дисциплину, но, к сожалению, и огромный бюрократический аппарат, который зачастую не отвечал интересам трудящихся. В этом, скорее всего, была моя ошибка.

– А кто мог бы провести реформы, которые бы меня спасли?

Сталин задумался. Он долго перебирал, что-то в памяти.

– Наверное, никто. Хотя постой. Был у меня один молодой нарком. Талантище. Скромный, без всяких амбиций, трудолюбивый, к людям относился с пониманием,. Светлая голова . Я его за глаза обычно называл счетовод: мыслил как метеор, спросишь, сколько будет три тысячи семьсот сорок два умножить на пять тысяч триста восемьдесят два. и через секунду он дает ответ: двадцать миллионов сто тридцать девять тысяч четыреста сорок четыре. Я проверял много раз, никогда не ошибался. Уникальный человек. Не знаю, как сложилась его судьба. Похоронен здесь, но почему-то его дух не любит здесь бывать. Он и при жизни все время старался держаться в стороне, а сейчас, скорее всего, в своем родном Ленинграде.

Сталин присел на лавочку и углубился в мысли. Я стоял рядом, боясь шелохнуться. Какая-то боль сидела в душе вождя. Она давила его и страшно тяготила.

– Ты знаешь, многие мне завидуют, думают, какая у меня мощная власть. Но жизнь была для меня мукой. Несчастливое детство, грубость и в то же время опека матери, ее недовольство тем, что я не стал священником. У меня никогда не было друзей, потому что никому не доверял. Я все время был недоволен собой, был замкнут и жил в себе. Когда познакомился с руководством партии, они приняли меня холодно. Такое отношение напомнило мне детство и пробудило не лучшие воспоминания. Страх быть никем. Мне приходилось терпеть унижение, оставаясь в стороне, долгое время всерьез молодого человека никто не воспринимал. Меня душила дикая обида. Проглотив досаду – одну, другую, третью, я терпеливо ждал своего часа. Обида все нарастала и нарастала, порождая озлобленность, которую нужно было все время гасить. И Троцкий! Нет, он мне ничего плохого не говорил, но всем своим видом давал понять, что я никто, просто серость. Моя душа это чувствовала, потому что за ним были реальные дела, победы, достижения, слава и искреннее уважение людей. Я помню глаза солдат, которые шли в бой, после выступления Троцкого. И отлично помню, с каким презрением они смотрели на меня. Такое трудно забыть. Это подорвало во мне веру в себя. Но я набрался силы. И опять терпение, терпение, и еще раз терпение. Это невыносимая мука, когда хочется сорваться, высказать все, что думаешь, поставить всех на место. Но ты понимаешь, что еще не время, и опять приходиться терпеть. А душа переполняется обидой, она не дает спокойно жить, вызывая отвратительное чувство к самому себе – почему же ты не дал ему сдачи, не поставил его на место? Как гадко чувствовать себя слабым и беспомощным. Обиды и отвращение к себе вызывают страшный гнев, и он все время ищет выход. Но его нельзя показывать, и вся эта боль остается в тебе. Ты сжимаешь себя в кулак и терпишь, потому что любая ошибка будет тебе дорого стоить. Но вот гнев больше сдержать невозможно, а ты все равно говоришь себе: Коба, еще рано. Что творилось в это время внутри, мало кто может понять. Такой мучительной душевной пытки не пожелал бы никому. Гнев перерастает в злобу, и вот, наконец, ты можешь позволить себе выплеснуть его. Но еще рано раскрывать свои истинные желания, и приходится их маскировать, а душа хочет выплеснуть все негативное, что накопилось в ней за долгие годы, но опять приходится себя сдерживать. Гнев растет и рвется, ища свои жертвы. Ты не представляешь, как трудно жить, когда тобой управляют злоба и ярость. Они не дают покоя, каждую минуту напоминая про твою слабость, это мучительная пытка, когда раны в душе растравляются дикой неудовлетворенностью собой. Боль ищет виновного и находит цель и вся агрессия устремляется к жертве. Она вырывается наружу с карающим мечом в руках, готовым рубить все на своем пути. Тебе хочется кричать, бить и бить – и смотреть в глаза тем, кто так тебя унижал долгие годы. Но опять терпение и снова боль от того, что ты не можешь собственноручно нанести удар своему обидчику. Это злоба рвется наружу, и ты не управляешь собой, обиды требуют крови. Ей все мало, хотя часто хотелось сказать: хватит, остановись! Но темные страхи выползают из закоулков подсознания и подло продолжают мстить за прошлое. Это страшное чувство мести, безостановочного насилия и жестокости, которое порождает даже свое возбужденное сознание. Я находил силы останавливать себя и начинать действовать разумно, но окружение подкармливало меня новой порцией доносов и провокаций. Что мне сделали многие из репрессированных? Да ничего. Но четыре миллиона доносчиков требовали удовлетворения собственных страхов и обид. И я позволим им действовать. Эта вина лежит не на мне. Но машину террора запустил я, и остановить ее было практически невозможно. Умирал страшной смертью. Страх загнал меня в мрачный психологический тупик. Боялся собственных врачей, проверенных поваров, свою охрану, ближайшее окружение. Ночью было страшно спать. Во сне ко мне являлись мои жертвы – Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, ближайшее окружение Ленина. Левушка представал предо мной с ледорубом в голове. Весь покрытый застывшей кровью, смотрел на меня стеклянными глазами, подходил ближе, доставал из своей головы топор и замахивался. Я пытался увернуться, но темные руки остальных тянулись ко мне, хватали за горло и начинали душить. Лежа в кровати задыхался и от страха начинал кричать, но грязные пальцы убиенных ленинцев сжимали мое горло еще сильнее. Чуть поодаль стоял Ленин и укоризненно смотрел в мою сторону. Я звал его на помощь, но его глаза смотрели на меня равнодушно. От боли в горле просыпался. Открывал глаза, мне казалось, в темной комнате ходят какие-то тени – это наверняка наемные убийцы. В ужасе звал на помощь. Прибегала охрана и врач. Я опять пугался. Эти чекисты пришли меня убивать. Врач делал мне успокаивающий укол, и опять становилось страшно: он хочет меня убить. Сколько эти врачи извели людей, я знаю. Лекарство начинало действовать, засыпая, ко мне опять приходили жертвы. Но это было еще не самое страшное. Я вспоминал Царицын, полки, которые неорганизованной толпой в панике покидали свои рубежи. Не мог их остановить, и тут появляется Троцкий, он повернул полки назад. Стоял у дороги видел, с каким выражением они шли в бой и как они смотрели на Троцкого. Но страшнее всего, как они оценивали меня. Всю жизнь не мог отойти от этого унижения. Да, я могучий правитель, повелевал жизнями сотен миллионов и думал, что отношусь к числу избранных, которым смерть не страшна. Но все оказалось проще, я был обычным человеком. Когда умер, много людей собралось у моего тела. Им было страшно остаться без меня. С небес видел, как горюет народ, но думали они не обо мне. А только о себе. Что теперь будет с ними?

Сталин надолго ушел в себя. Он бродил в своих лабиринтах памяти, горько переживая, что все пошло не так, как он мечтал, учась в семинарии. Ведь он хотел свободы и справедливости и для себя и для других. А когда поднялся высоко и стал полноправным хозяином огромной державы, юношеские мечты ушли в прошлое. Он хотел сделать людей счастливыми, но это желание было испорчено холодом души. Справедливость заменила вечная борьба, за непонятно какие-то призрачные ценности. Правитель сидел в глубокой задумчивости, и понял, что надо уходить. Я тихо покинул Сталина, ему хотелось побыть одному. Мне было искренне его жаль. И еще мне стало обидно, что самые, чистые и благородные помыслы часто тонут в непонимании другими наших лучших человеческих качеств.

Я устало шел по дорожке вдоль Кремлевской стены, где похоронены самые великие мои сыновья, те, кому обязан своими лучшими достижениями и даже самим существованием. Тихо склонив голову, прошел рядом с их мемориальными табличками, тепло, вспоминая каждого из них. А сколько людей похоронены на других кладбищах, в братских могилах, в безымянных окопах на полях сражения, где они пали, защищая меня! Сколько моих граждан закопаны во рвах – они были расстреляны сотрудниками НКВД только за то, что в свое время честно сражались на фронтах Гражданской войны, были руководителями и требовали качественной работы от своих подчиненных, потому и написали на них доносы завистливые и трусливые помощники. Сколько крестьян умерло от голода!

Судить я никого права не имею. Но пока в голове у человека бушует гражданская война, зло и насилие будут жить на земле. Нет больше красных, нет белых, есть только народ. И когда люди протянут друг другу руки и скажут простое слово «прости», мы начнем жить в новом мире, который хотели построить и Ленин, и Троцкий и даже Сталин в своих лучших юношеских мечтах. Война идет в голове, и остановить ее мы можем только через свое внутреннее добро. Другого нам не дано.

Глава пятнадцатая. Теплые воспоминания

Мой дух постепенно поднимался над Кремлем, готовясь в свое последнее путешествие. Я понял, что спасти меня не мог никто, и больше нет смысла метаться в поисках причин собственной гибели и тщетных попытках найти героя, который мог меня спасти. Я пролетал мимо Останкинской башни, величественного памятника моей славы. Внизу зеленел Ботанический сад, рядом простиралась огромная территория ВДНХ. Ее открыли за год до войны. Я ходил по ее широким аллеям и восхищался монументальными памятниками достижений народного хозяйства. Величественные колонны, большие скульптуры рабочих, крестьян, ученых и учителей. Вот знаменитый фонтан Дружбы народов, множество павильонов и огромное количество людей, гуляющих с улыбкой на лице и гордостью за свою страну.

Все имеет две стороны, тоскливо подумал я и прилег на краю облачка. От усталости и нервного переживания снова заснул. Ветер дул в сторону севера, и облако, осторожно укутывая меня в свое белое одеяло, плыло к городу на Неве. Оно убаюкивало меня, тихо шепча мне на ухо до боли знакомые звуки добрых песен. Стало тепло и хорошо, мне снились сладкие сны.

Гагры, бесконечная набережная, вся из белого мрамора. Теплый летний вечер, морской бриз обдувает лицо насыщенным морскими солями воздухом, кругом зеленые пальмы и сладко благоухающие магнолии с белыми цветами. Старинные фонари освещают набережную, здесь гуляет множество людей со светлыми лицами, наслаждаясь прекрасными мгновениями отдыха на море. День ушел, солнце зашло за горизонт, но теплая ночь манит к себе романтической загадочностью и завораживающей красотой. Люди вдыхают свежий морской воздух, вскоре они уедут отсюда к себе домой суровые края, но оставят в душе эти незабываемые минуты счастья, умиротворения и радости жизни.

Я открыл глаза. Надо мной на темном небе как алмазы рассыпались миллиарды звезд. Прямо надо мной горела Большая Медведица, чуть выше созвездие Рака, а там по центру неба плывет длинной рекой Млечный путь. Что наша земля – крошечная песчинка в огромной Вселенной. Мы одни в этом бесконечном мире. Почему же мы не можем построить на нашей крохотной земле свой добрый мир? Ведь кругом пустыня, и мы в ней одни. Почему мы не умеем дорожить друг другом, протягивать друг другу руки, улыбаться и говорить добрые слова? Как важно уделять внимание детям, улыбаться им, обнимать и дарить тепло. Такие дети не будут затевать войны, сводить счеты за детские обиды, они станут созидателями и проводниками мира.

Но что-то я заговорился. Мне нужно встретиться с последним человеком, которого, так долго искал, стремясь получить ответ на вопрос, мог ли я остаться в живых? Знаю, прошлого не вернешь, историю изменить невозможно. Но знать свою болезнь, причины ее возникновения мне хотелось. И главное – передать потомкам последние наставления перед тем, как уйти из этого мира в безвестность. Время постепенно стирает память обо мне, и прежде, чем исчезнуть навсегда, мне хотелось оставить завещание своим потомкам.

Облако плыло вперед, бережно укутывая меня белым пушистым одеялом. Чувствовал, как оно дорожит мной и с какой теплотой относится ко мне. Наверное, так относятся ко всем, кто уходит в свой последний путь. Ветер тихо нашептывал мне нежные слова, которые ласкали мою израненную душу. Я плыл над зелеными лесами, бесконечными полями, деревушками и городами, сияющими множеством огоньков. Мир приветствовал меня своим теплом, которое согревало душу.

Так продолжалось всю ночь. Впереди задребезжал темно-красный горизонт, солнце еще не встало, но восход разделил небо на две части. Позади на западе, была ночь, темная полоса не спешила сдавать свои позиции, там еще виднелись звезды, а впереди возникал другой мир, зарево нового дня шаг за шагом отбирало у ночи ее владения. Лучи солнца осветили все небо, ночь уступила свои права. Еще несколько минут – и яркое светило появилось на горизонте, радостно приветствуя небо своими золотыми лучами, пробуждая мир и зовя всех к новой жизни. Каждый день приносит нам новые возможности, успехи и надежды, которые мы можем воплотить в жизнь.

Там внизу засверкали золотом фонтаны Петергофа – знаменитый Самсон разрывает пасть страшному льву, из которой бьет высоко в небо мощная струя воды. Множество позолоченных фигур девушек и юношей, стоящих вдоль каскада фонтанов. Каждую статую освещают лучи солнца, образуя многоцветие радуги, благодаря миллиардам капель, летящим из бесчисленных струй. Когда-то сюда приезжали императорские особы и проводили время в окружении этой бесподобной красоты. После революции миллионы простых людей смогли насладиться прелестью этих загородных царских резиденций.

А вот и сам Ленинград. Теперь его снова называют Санкт-Петербург – в честь основателя города. Это правильное решение. Всегда надо отдавать дань создателям, тем, кто своим творением оставил память о себе на века. Вот новые районы: красивые современные дома, они построены здесь с умом и по тем правилам, которые заложил Петр Первый. Подо мной степенно течет Нева, на берегах знаменитая Стрелка, Зимний дворец, Васильевский остров.

Глава шестнадцатая. В поисках спасителя

Где же мне найти загадочного счетовода? В этом красивейшем городе живет больше пяти миллионов, и найти нужного мне человека будет не так легко. Может, стоит поискать его в Национальной библиотеке? Я тихо поплыл над Московским проспектом. Вот оно знакомое здание. Я незаметно влетел через форточку и стал тихо пробираться между стеллажами с книгами. Большая советская энциклопедия. Здесь можно найти сведения обо всех сталинских наркомах! Открываю страницу, читаю – самым молодым наркомом в возрасте тридцати четырех лет стал. Ага, теперь все понятно. Так вот кого они все имели в виду! Я заспешил и забыл поставить книгу на полку, и она с грохотом упала на пол. Библиотекарь встала из-за стола: что там за шум? На полу лежал тяжелый том, а рядом никого не было. Я мчался с огромной скоростью по улице на Выборгскую сторону, туда, где жил пролетариат дореволюционного Петербурга. Спешно проплывая над широким Московским проспектом, по которому бегали веселые трамваи. Не зная, куда толком направляться и немного устав, решил присесть и как следует все обдумать.

Раздумывая о самом молодом наркоме, я заметил дух какого-то явно интеллигентного человека, который сидел на краешке скамьи под широкой липой и читал книгу. В глаза сразу бросилось, что чтение доставляет ему удовольствие. Мужчина так увлекся чтением, что не заметил, как я подсел к нему.

– Интересный роман? – поинтересовался я.

Человек оторвался от чтения и опустил книгу, на лице промелькнуло разочарование, было видно, что его оторвали на очень интересном моменте.

– Да. Я люблю историю, литература моя стихия, нет лучшего отдыха, чем почитать хорошую книгу. Раньше некогда было, а сейчас получаю огромное удовольствие, погружаясь в мир литературы. Сколько, оказывается, интересного в нашей истории, увиденного глазами талантливых писателей.

– Вам нравиться новая жизнь? – удивленно спросил я.

– Да, конечно. Здесь спокойно, много времени и, главное, книги. Здесь совсем другая жизнь, полная интересных путешествий, ярких красок, знакомства с прекрасными персонажами, про которых очень мало знал в той жизни. А сколько романтики в этих книгах, эмоций, переживаний и трогательных моментов! Иногда они заставляют меня очень сильно переживать, даже слезы иногда выступают. А какие радости дарят прекрасные истории, когда все складывается хорошо! Мир книг – это огромная вселенная, войдя в которую понимаешь, какой потрясающий мир существует вокруг нас.

– Да, наверное, это так, но я люблю смотреть экранизации, – признался я.

– О, нет, извините, не люблю кино. Книга дает возможность самому нарисовать образы персонажей. Ты как художник сам дорисовываешь то, что писатель хотел передать тебе в своих зарисовках. Читая роман, я представляю главного героя, его лицо, одежду, выражение глаз, внутренний мир. А кино передает не твое представление, а образ, который навязывает режиссер и его команда, и часто, посмотрев фильм, разочаровываешься, потому что, читая книгу, видишь все по-другому. Знаете, талант писателя в том и заключается, что он умеет предоставить своему читателю самому стать творцом произведения, нарисовать в сознании свое восприятие облика, лица, глаз, полноценный образ персонажа. Тогда все герои романа становятся близкими тебе людьми, и когда книга заканчивается, на душе становиться грустно, что приходится расставаться с ними. В таком состоянии я бываю дня два-три, а потом отправляюсь в новое путешествие, которое опять захватывает и увлекает в новые дали, и другие герои приходят к тебе, и опять появляются новые друзья. Как можно жить без книг, просто не представляю. Я люблю этот мир. И сейчас счастлив как никогда. Люблю уединение и покой.

Я внимательно всмотрелся на этого человека. Что-то очень знакомое было в чертах его лица.

– Скажите, где я мог Вас видеть?

– Меня часто принимали за наследного цесаревича. Ходят слухи, якобы Ленин пожалел сына Николая Второго и оставил в живых. Говорили, что я похож на него. Мы были с ним ровесники, родились в одном городе, в один год, оба любили математику, да и по характеру схожи. Он не любил публичности, я тоже. Его звали Алексей, как и меня, мой отец Николай, имя его отца такое же. Мой тезка был весьма воспитанный и образованный молодой человек, из него бы получился прекрасный правитель.

– Почему Вы так считаете? – поинтересовался я.

– Он был добрый и чуткий ребенок, в него заложили высокие человеческие ценности, а это остается на всю жизнь. Когда ты находишься у власти, нужно заботиться о людях, а на это способны только люди с доброй и чуткой душой. Людскую боль надо уметь ощущать и сопереживать ей. Людей мы можем понять, только когда сами переживем их состояние. Алексей, сын Николая Второго, был именно таким человеком. И уверен он смог бы пронести свои лучшие качества через всю жизнь.

– Постойте, но ведь говорят, что власть портит людей, и со времен они становятся другими – черствыми, эгоистичными и равнодушными.

Мой собеседник посмотрел на меня долгим пронизывающим взглядом. Мне стало немного не по себе.

– Вы неправы. Не власть портит человека. Видимо, не каждый был готов к ней. Власть это проверка на прочность. То, что изначально некачественно, хорошим стать не сможет. Добрый человек, чуткий и внимательный – это божий дар. Далеко не каждый из людей им обладает, и власть тут не при чем. Конечно, одной доброты мало, нужны и другие важные качества. Но доброта основа всего, без нее нельзя пускать людей во власть.

– Вы так считаете?

– Да, – ответил незнакомец.

– Но, откуда Вы это знаете?

Мой собеседник отложил книгу в сторону.

– Я просто люблю наблюдать. С детства не любил быть в центре внимания и всегда держался в стороне, а оттуда очень хорошо заметны люди. Можно быть ярким человеком, привлекать к себе внимание, даже обладать мощной харизмой, но без человеческого тепла такие люди становятся, очень опасны. Яркость ослепляет людей, они видят только огонь, но не чувствуют его тепла. Да и сами яркие лидеры не замечают вокруг себя людей. Нет, я ни в коем случае не против ярких личностей, но за красочным огнем должно идти тепло. Ведь мы все тянемся к огню не просто так, а чтобы согреться, высушить мокрые ботинки и перчатки, в конечном счете, приготовить себе ужин. Мне казалось, такими должны быть люди во власти. Наследник престола обладал всеми этими качествами, да и руководить он смог бы неплохо, ему дали хорошие знания, а склад ума у него был математический, значит, логика работала хорошо. И так жаль, что этому юноше не дали шанс в жизни…

– А как Вы оцениваете Николая Второго? – спросил я.

Мой собеседник, закрыл глаза и о чем-то задумался. Прошло некоторое время, открыв веки, тихо проговорил:

– Я не могу дать оценки, потому, что его не знал, когда он был у власти, мне было мало лет. Человеком император был неплохим, но для власти ему, по-моему, не хватало определенной последовательности. И главная его беда – недостаток логического мышления. Рядом с мудрым руководителем должны быть сильные помощники, для кого люди не безликое население, а огромное море великих личностей, которые сумели поднять страну на своих могучих плечах. Николай Второй не был готов к такому пониманию, поэтому и не смог опереться на крепкие руки достойных граждан. А слабые союзники видели только собственную выгоду и, не считаясь с людьми, не смогли нести добро и процветание стране. В решающий момент такие подхалимы всегда разбегаются, а и зачастую перебегают на сторону более сильного соперника. У Николая был мощный союзник – Столыпин. С таким помощником не было бы смут и революций, и страна бы развивалась неслыханными темпами. Но недостаток логического мышления у царя сыграл трагическую роль в его жизни. Там где нет логики, всегда доминируют эмоции, а это крайне опасно для любого человека, тем более для руководителя такого масштаба.

– Как Вы хорошо даете оценки правителям! – восхитился я.

– Нет-нет, что Вы! Я не даю оценок. Все ставит на свои места сама жизнь. Но знаю одно – править всем должна математика и добрая воля.

– А как Вы оцениваете Февральскую революцию?

Мой собеседник улыбнулся. Я обратил внимание, что улыбался он редко, но его улыбка притягивала к себе теплом и добротой, его строгое лицо становились обаятельным и простым, каким-то родным и близким.

– Вы знаете, мне в то время было всего тринадцать лет. Что я мальчишкой мог знать? Много людей на улицах, огромные демонстрации, множество митингов, яркие выступления ораторов. В воздухе витал дух свободы, желание быстрых перемен. Что еще можно сказать про эту революцию, во главе которой стояли капиталисты и помещики? Годы спустя понял причину ее поражения. Слабость тех, кто возглавил революцию. Им не было дела до простых людей, в их сознании была другая цель – решать свои экономические задачи. К тому же опять-таки не хватало логики, а значит, элементарного математического склада ума, но главное, не хватило доброты. Выступать на митингах дело хорошее, но потом надо ставить работу. Что людям нужно? Достоинство и возможность самим зарабатывать на жизнь честным трудом. Любая революция – это, по сути, катастрофа, когда вместо развития и модернизации приходится все ломать и крушить. Так не правильно. Ломать всегда проще, чем созидать. Революция – это агрессия, вырывающаяся из униженных душ, которым надоело жить под гнетом. А злоба не может принести счастья. Сначала она уничтожает врагов, потом сторонних людей, которые не занимали ничью позицию, а далее начнет уничтожать союзников. Любая революция требует крови, и ей всегда будет мало, нужны новые жертвы, приходит момент, что в ее жестокие жернова попадают люди, которые и породили такую ситуацию. Вы читали историю Великой Французской революции? Восставший народ требовал головы короля, затем казнили королеву и членов семьи, потом очередь дошла до аристократов, многие из которых поддерживали революционеров. А потом очередь дошла и до Марата и других вдохновителей революции. Вкусившего крови монстра жестокости, трудно остановить. Я часто задавался вопросом: почему революции всегда несут разрушение и кровь? Потом понял ответ. Революции зарождаются на эмоциях, на обидах и бессилии людей самостоятельно противостоять той страшной системе, которая постоянно их подавляет и унижает достоинство. Задетая гордость может долго жить в душах людей в подавленном состоянии, но приходит момент, когда она вырывается мощным неуправляемым взрывом агрессии и злобы, и остановить эти эмоции очень трудно. Все, кто задумывает революции, умело используют это качество человека. Но, как часто они забывают, что эта страшная темная сила вырвалась на свободу, напоминает ящик Пандоры, остановить ее невозможно. Когда человек долгие годы терпит обиды и унижение, многие поколения его предков с большим трудом удерживает в себе черного монстра накопившейся злобы. Он всегда готов вырваться наружу, и революционеры хорошо знают, когда нужно выпустить этого дракона революции и направить в нужное русло. Эмоции – страшная сила, и если рядом нет мощного математического ума вкупе с добрым сердцем, революция принесет много бед всем. Только не подумайте, что я умничаю. Много изучал историю, в этой жизни мне представилась такая возможность. Это просто закономерность.

– А как Вы оцениваете Ленина?

– Владимира Ильича? Извините, но я его лично не знал. Говорят, очень умный человек. Мне кажется – он был гениальный стратег.

– Но, – вмешался я, – многие говорят, что Ленин был прекрасным теоретиком, но далеким от практики и народа?

– Нет-нет, это неправда! – возмутился мой собеседник. – Владимир Ильич грамотный человек с железной логикой. Конечно, он не жил в рабочих бараках и не работал на заводе. Но ум у него математический. Я много читал на эту тему и видел, как менялась его политика. Да, Ленин допускал просчеты, но вовремя понял собственные ошибки и умел их исправить. Вот, посмотрите. Закончилась Гражданская война. Победа на всех фронтах. И Владимир Ильич отказывается от идеи быстрого построения социализма. Спрашивается, почему? Потому что он понял, что народ не готов к обобществлению собственности и пошел по другому пути – Новой экономической политики. Для него, как вождя революции, принять такое решение было крайне опасным делом. Опора большевиков – пролетариат – жаждал жить в новом обществе, а приходилось возвращаться в прошлое. И многие революционеры недоуменно спрашивали: для чего делали революцию и воевали на фронтах Гражданской войны, чтобы опять вернуться к старому? Но Ленин понимал ситуацию как мощный логик, математически просчитав последствия несвоевременного построения социализма, и настоял на необходимости НЭПа. А вспомните Брестский мир, подписанный в восемнадцатом году с немцами! Владимира Ильича обвинили в предательстве и сговоре с немцами. Но Ленин старался убедить соратников пойти на компромисс. «Сейчас нужен мир любой ценой», – говорил он. Почти все соратники выступили тогда против него. Но Ленин убедил большинство, и вот результат: взяв передышку, молодая республика смогла победить всех своих врагов. А если бы мир не был подписан, не было бы страны. Логика подсказывала Владимиру Ильичу наиболее правильный путь к решению самых сложных задач.

– А какой бы была страна, если бы Ленин не умер так рано? – Мне было интересно узнать ответ на этот вопрос от этого человека, похожего на сына Николая Второго.

– Думаю, все пошло бы примерно так, как развивается современный Китай. В годы НЭПа в Россию приезжал молодой китайский коммунист, он, кстати, мой ровесник, но я в это время служил в Красной армии. Его звали Дэн Сяопин. Шестьдесят лет спустя он применил опыт Ленина у себя в стране, и результат этой политики ошеломляющий. Мне кажется, проживи Ленин еще лет десять, мы бы достигли огромных результатов. Но Владимир Ильич умер. А продолжать его дело в правильном русле было больше некому.

Я опять вмешался в разговор:

– А Вы думаете, Ленин построил бы мощную державу?

– Конечно! – уверенно сказал человек с книгой.

– Почему Вы так решили? – не успокаивался я.

– Видите ли, Ленин был не просто революционер и теоретик, духовный вождь, его талант заключался в умении видеть будущее, а это дар великих математиков с мощным логическим мышлением. То, что для всех было туманным будущим, для Владимира Ильича было ясным днем, понятным и определенным. Я много читал его статей и увидел, как глубоко Ленин понимал природу общества и насколько правильно просчитывал все свои шаги. Даже допуская ошибки, он умел их корректировать. Владимир Ильич построил бы мощную державу. Но если быть откровенным до конца, Ленину не хватало чувствительности. Да, были враги, но великий стратег должен находить точки соприкосновения и призывать людей к единству. Вот в этом кроется его недостаток – при том, что он все-таки был добрым человеком, он не смог свои качества распространить на весь народ. Если сказать просто – Гражданская война в нашей стране идет до сих пор, остановить ее мог тогда только Ленин, но почему-то этого не произошло. Видимо, не хватило малого – чувствительности и великодушия. Хотя я думаю, со временем Ленин закончил бы вражду классов раз и навсегда. Но Владимир Ильич слишком рано умер.

Я смотрел на своего собеседника, с изумлением – какой, же мощный у этого человека аналитический ум! Как тонко он оценивал ситуации и понимает поступки людей!

– Скажите, а Троцкий, как Вы его оцениваете?

– Льва Давидовича? О, это уникальный человек. Наверное, самый лучший организатор за всю историю страны. Такие люди рождаются раз в столетие. Я знаю, многие его не любили и даже объявили врагом советской власти. Насколько же глупое обвинение! Троцкий герой революции, Октябрьский переворот – это классика бескровной смены власти. Все было просчитано до мельчайшей детали, как в хорошем шахматном блицкриге. А Гражданская война. Я часто встречался с ее участниками, они рассказывали про Троцкого просто взахлеб. Все говорили про него как про Бога. Все твердили про его магическую энергетику и невообразимое воздействие на людей. Троцкий обладал какими-то просто фантастическими способностями.

– Но почему же тогда у него так трагически сложилась судьба? – запротестовал я.

Мой собеседник спокойно продолжил:

– Троцкий великий стратег, но ему не хватало тактики. Он смотрел на большие цели, шел к ним и успешно решал поставленные задачи. Но его минусом было то, что не всегда смотрел под ноги. Троцкий был прямолинейный, открытый и честный, но слава – не лучший советник. Лев Давидович хотел масштаба, мыслил широко. Он обладал мощным логическим мышлением, но эмоции, которые вызывают звуки медных труб, затемняют пеленой математические расчеты. Эмоции для любого руководителя – это всегда путь к поражению. Видимо, Троцкого это и подвело. Но это был яркий человек. Недаром его боялись, все поколения руководителей партии. Основной центр мирового рабочего и коммунистического движения был в Москве. А Троцкий после того, как покинул страну, создал ему мощную альтернативу, и очень многие на планете пошли за ним. Это был явный раскол в мировом левом движении. В Испанию приехало очень много интернационалистов именно по призыву Троцкого, и это тоже вызывало раздражение в Москве. Мне искренне жаль этого человека. Обидно, что все развивается не с пользой для дела, а из личных амбиций и борьбы за власть.

– А как бы Троцкий стал руководить страной, если бы стал приемником Ленина? – мое любопытство зашкаливало за все разумные пределы.

Алексей Николаевич долго молчал, казалось, что заработала электронно-вычислительная машина последнего поколения. Но сразу давать ответ она не спешила. Прошло минут десять, математический ум моего собеседника все взвешивал и просчитывал.

– Не могу сказать точно. Троцкий мог бы много достичь, но ему тоже не хватало душевной теплоты и понимания людей. Больше мне ничего сказать про этого гениального человека.

Я был очень разочарован таким ответом. Мне казалось, что именно Троцкий мог спасти страну и построить то общество, которое очень дорожило бы мной. Но я понял одно – оценить Троцкого однозначно очень сложно даже при всем моем уважении к нему.

– Алексей Николаевич, Вы, говорят, были в двадцать пять лет преуспевающим бизнесменом?

– Да Вы что? Какой из меня бизнесмен? После службы в Красной армии поступил в кооперативный техникум, а оттуда был направлен в Сибирь. Тогда был НЭП, вот и стал кооператором. Это было интересно – начинать все с нуля. Приехал в маленький городок, оценил ситуацию и принялся за дело. Все просчитывал, стоил математическую модель нового дела, начали набирать обороты, через год пошли миллионы золотых червонцев. Конечно, если бы остался там, стал бы богатым человеком, а скорее всего, меня бы в тридцатых годах расстреляли как чуждый элемент.

Мой собеседник слегка улыбнулся, было заметно, с какой теплотой он вспоминал то время.

– А почему Вы не стали заниматься кооперацией дальше?

– К нам приехал руководитель партийной организации. Не знаю, почему он, относя ко мне по-отечески, мы много общались, я рассказывал ему про свои достижения и планы. А перед самым отъездом он шепнул мне на ухо: «Алексей, бросай все и уезжай отсюда в родной город, поступай в институт и забудь про то, чем ты тут занимался». «Но почему?» Секретарь парткома только и сказал: «Поверь мне на слово», – и уехал. Передо мной встал выбор: бросить все, уехать в никуда и все начать с нуля – или остаться работать здесь, где у меня было все. Но вспомнил глаза парторга. Я бросил все, не взяв с собой ни копейки, и отправился в полную неизвестность, обратно в нищету и безвестность. Так жизнь сбросила меня с Олимпа опять на самое дно. Вернулся в родной город. Поступать в институт в двадцать пять лет не самое лучшее дело, но я сел за книги и стал готовиться к экзаменам. Сдал успешно. Но жить было тяжело, ночами подрабатывал. Как все это разнилось с тем временем, когда я работал в Сибири! Там я был уважаемым человеком с большим достатком, а в Ленинграде – простым бедным студентом. Годы учебы пролетели быстро. После института направили мастером на ткацкую фабрику, через несколько месяцев поставили руководить цехом, а там и директором. К моему большому удивлению пригласили работать в Ленинградский горисполком, оттуда забрали в Москву на должность наркома текстильной промышленности. Такой карьерный скачок случи из-за того, что везде шли чистки, и старых руководителей практически не осталось. Сам подумай, какой из меня нарком в тридцать четыре года, тем более всего четыре года назад закончил институт? Мне было страшно. Справлюсь или нет? Но мой самый любимый предмет опять пришел мне на помощь. Математика – это мощная сила. Я добросовестно выполнял поставленные задачи методом математических расчетов и точно выстроенных алгоритмических действий. Эмоции проходили мимо меня. И это очень помогало в работе. Потом началась война. Ужасное время. Красная армия беспорядочно отступала, неся колоссальные потери и отставляя один город за другим. На Украине было построено много крупных предприятий, и теперь они могли попасть в руки врага. Меня отправили организовать эвакуацию заводов. Дело было сложным, везде царила паника и неразбериха. Самое страшное, что каждый боялся взять ответственность на себя. Тогда под бомбежками, под носом у противника удалось эвакуировать много предприятий. Особенно тяжело было в Харькове. Там был крупнейший танковый завод, но фашисты так стремительно ворвались в город, что времени на эвакуацию практически не оставалось. Но мы успели снять все оборудование и погрузить на железнодорожные платформы. Фашистские танки ворвались на территорию завода. Наш последний эшелон отправился тогда, когда немецкие солдаты почти подошли к платформе. Чудом успели вырваться из кольца окружения. Все увезли в Челябинск и там за два месяца развернули производство танков, которые были так нужны на фронте.

– Алексей Николаевич, а не страшно было тогда, в Харькове, все же нарком – и прямо почти у фашистов в лапах?

– Нет, я об этом не думал, переживал за оборудование. Но и увозить оборудование – не самое страшное, вот броситься с гранатой под танк – какое мужество надо иметь! Вот они, истинные герои страны.

На глазах моего собеседника выступили слезы. Было видно, как он переживал за тех, кто сражался на фронте.

– Говорят, Вы Москву спасли?

– Да Вы что? Это неправда. Столицу спасли наши защитники и маршал Жуков. А я просто вывозил предприятия, руководителей ЦК, наркоматы, театры, библиотеки, всякие архивы, послов. Все это было не так важно, как остановить танки, которые рвались к городу. Единственное, когда я оказался в трудном положении, это с четырнадцатого по восемнадцатого октября сорок первого. Сталин подписал постановление об эвакуации Москвы, документ был секретным, но где-то информация просочилась, и в столице случилась страшная паника. В городе не осталось практически никого из руководителей, не работали электростанции, насосные станции, почти все предприятия, не ходил общественный транспорт, закрыты были все магазины, даже милиции и той не оказалось в эти дни на месте. Город погрузился в темноту и анархию. Жители не понимали, что происходит и что творится на улицах. А через день всех охватила страшная паника, и почти два с половиной миллиона москвичей стали массово покидать столицу. Огромные толпы людей заполонила все улицы и единственную свободную дорогу на Владимир. В панике москвичи теряли рассудок и превращались в неуправляемую толпу. Собрав самых надежных сотрудников, занимался наведением порядка. Мародеры большими группами грабили магазины, набивая мешки хлебом, крупами, банками с тушенкой. Тащили кофе, чай, сахар, конфеты, колбасы. Они как обезумившие, грабили все, что плохо лежит. Где-то милиция пыталась остановить толпу, но разъяренные люди с воплями: «Все равно врагу достанется», – избивали представителей органов внутренних дел, срывая на них всю свою злобу и страх перед будущим. Четыре дня город был в руках мародеров, и полной анархии. Пришлось применить силу и только после этого благодаря жестким мерам удалось восстановить порядок. Для меня это был страшным откровением, что в нашей стране могло такое случиться, да еще и в Москве. Обидно и страшно смотреть на этих людей, в то время как солдаты гибли, защищая столицу. Наведя порядок, вывезли более, тысячи предприятий на восток и очень скоро наладили производство в тылу. А седьмого ноября подошли войска из Сибири. Они маршировали по Красной площади и оттуда направились прямо в бой. Месяц спустя враг был отброшен от Москвы ценой страшных потерь и беспредельного мужества защитников Родины. Да, – тяжело вдохнув, продолжал мой собеседник, – сколько героев проявляется в самые трудные минуты, и в то же время, сколько трусов прячется за их спинами. Но для себя тихо заметил: чем ближе к власти, тем часто бывает и меньше совести.

– Алексей Николаевич, а как Вы оцениваете Жукова?

– Жукова? Это очень сильная личность, единственный, кто мог сказать Сталину «нет». Он был мужественный генерал, решительный и твердый. Москву от поражения спас Георгий Константинович. Это была палочка-выручалочка. Туда, где было труднее всего, и казалось, что поражение неминуемо, бросали именно его. Жуков был краток. Тоже обладал прекрасным математическим умом, ни один самый хваленный немецкий фельдмаршал не смог обыграть Георгия Константиновича. Логика Жукова ломала все немецкие планы и рушила все их оборонительные рубежи. В этом была сила нашего прославленного маршала.

– А говорят, что Вы спали Ленинград от голодной смерти?

– Нет, что Вы! Это заслуга не моя. В декабре сорок первого года меня отправили в блокадный Ленинград, что там творилось, представить было страшно. Голод и холод косил людей. Я ходил по улицам блокадного города и видел все своими глазами. Люди шли по заснеженным тротуарам и падали от истощения в сугробы прямо на глазах у других, и помочь им было невозможно. Истощение приобретало необратимый характер. При виде этого, волосы ставали дыбом, а сердце кровью обливалось. Город был окружен со всех сторон, и единственное, что можно было сделать, обеспечить поставку хлеба и топлива. В Ленинграде было много военных заводов, часть предприятий удалось вывезти, но в городе оставалось более двух миллионов жителей. Я предложил организовать Дорогу жизни через Ладогу прямо по льду. Но сколько нужно было иметь мужества, что бы провести машину по льду под страшной бомбежкой фашистов. Второй путь был через заброшенную узкоколейку, но это заслуга партизан, которые в тылу врага нашли лазейку для помощи осажденному городу. Многие мои родные и друзья умерли в блокаду. Чем я мог им помочь? Ничем.

Слезы вновь выступили у него на глазах. Алесей Николаевич тяжело вдохнул, глотая ком горечи, который стоял у него в горле.

– А ведь столько напрасных жертв можно было избежать! Самым тяжелым для меня стало то, что я не мог изменить решения людей, наделенных властью, но лишенных сердца, обычного человеческого сердца.

Мой собеседник замолчал. Боль бушевала в его душе. Я это чувствовал. Да, как ему тяжело пришлось в войну с таким добрым сердцем и острой чувствительностью! Понимал, что все ужасные муки народа передавалась ему, принося страшные мучения и страдания. Я решил сменить тему.

Глава семнадцатая. Сто лет одиночества

– Извините, а какую книгу вы читаете?

Алексей Николаевич очнулся.

– Книгу? А, да, книгу. Это Гарсия Маркес – «Сто лет одиночества». Интересный роман. Очень нестандартное произведение, с глубоким подтекстом. Там был один герой – полковник Аурелиано Буэндиа, – он всю жизнь посвятил революции, поднимал множество мятежей. Его заслуги высоко оценила и даже хотели присвоить ему звание генерала. Но со временем он задался вопросом, а зачем нужна вся эта гражданская война, сколько погублено человеческих душ, ради чего? Жизнь самое ценное, что дает природа человеку и неумение существовать в мире и согласии приводит к страшным последствиям, разорению и голоду. Полковник к концу жизни понял, что сражаться вместе со своим народом против своего же народа – самое неправильное, что можно сделать в жизни.

Воспользовавшись небольшой паузой я задал самый неудобный вопрос:

– Алексей Николаевич, а как Вы оцениваете Сталина?

– В молодости относился к нему с большим уважением. Лично видел, сколько сил он отдавал модернизации страны, и понимал, какую огромную пользу приносил народу. Это был деятельный человек, индустриализация шла такими темпами, какими никто в мире не мог похвастать. За вторую пятилетку экономическая мощь страны выросла в три раза. Такого рывка мало кто мог достичь, а Сталин этого добился. Он мыслил масштабно. Сказать про Сталина плохо у меня язык не повернется. Я честно трудился, добросовестно выполнял поставленные задачи и понимал, каким нужно обладать мышлением, чтобы вот так, за короткий срок, вытащить всю страну. Приклоняюсь перед ним. Он был прекрасным математиком, все просчитывал, его можно было назвать гроссмейстером высшего уровня. И ошибался редко. Единственное, что его подвело, это внутренние комплексы, которые порождали страшные эмоции. Сталин их сдерживал, как мог. Но когда собаки рвутся вперед, а им не дают выплеснуть энергию и ярость, они становятся злыми и неуправляемыми. Это подвело его. Эмоции вырывались и заливали все вокруг кровью невинных людей. Но кто больше всего страдал от этого? Сам Сталин. Он не хотел такой жестокости, но страшный демон вырывался из его далеко не плохой души. Скорее всего, проблемы шли из детства. Вспоминая цесаревича Алексея – доброго и отзывчивого юношу, – я понимал, что ему в детстве дали много тепла. Он болел гемофилией и в любой момент мог умереть от малейшей царапины. Поэтому им очень дорожили, боялись потерять. Теплота прекрасные плоды. Душа растет в тепле и ярком свете. Она больше похожа на подсолнух. Будь у товарища Сталина теплое детство, он принес бы громадную пользу всему миру. Это очень масштабная фигура, которой просто не хватило тепла. Но у Сталина было холодное сердце, и вина в этом не его. А жертвы, в которых обвиняют Иосифа Виссарионовича, действительно были, но кто больше всех виноват в этом? Хорошо ли винить одного человека, вешая на него всех собак? Но почему же остальные молчали, когда уничтожали героя революции и Гражданской войны? Завистники злорадно ухмылялись – вот, убрали выскочку. Спустя годы топор взлетит над их головами. Но тогда, в двадцать девятом году, можно было остановить Сталина и поддержать Троцкого – и тем самым спасти и свои жизни и судьбы многих людей. А не виноваты ли те, кто на каждой трибуне кричал во все горло: «Да здравствует товарищ Сталин!»? А через некоторое время стоял у выкопанного рва на опушке леса и смотрел в грязную яму, в которой предстояло закончить свой жизненный путь? Ведь всего-то требовалось не проявлять излишней лояльности и лицемерия. И, быть может, жизнь была бы другой. А старая ленинская гвардия, которая бросилась в драку за власть, могла бы посмотреть на все чистыми глазами и понять и умом и сердцем, что надо добиваться не власти, а сделать все, что возможно для народа. И тогда люди не стояли бы равнодушно на судилищах и не голосовали за вашу смерть. Там, у стены во дворе НКВД, все эти основатели советской власти поняли свои ошибки, но слишком поздно. Но, обвиняя Сталина, надо помнить, что четыре миллиона доносчиков требовали смерти своих вчерашних друзей. Про это все почему то забыли. Забыли как, сорвав горло, разгоряченная толпа орала: «Смерть собакам!». Кому требовали смерти все эти люди? Героям революции, талантливым ученым, конструкторам и музыкантам, лучшим поэтам и писателям страны, одаренным организаторам и успешным руководителям? Почему все это случилось? Сталин виноват? Да, отчасти виноват. Но главный виновник – это злоба, которая вырвалась во время революции из сознания униженных людей. Революция свершилась, и нужно было находить примирение. Но и это не главное. Причина в том, что унижение опять вернулось, а злобы много, страшно много, и ей надо найти выход. На этой злобе вырос монстр Сталина, на этом негативе он почувствовал свою безнаказанность. Я часто видел на митингах, как осуждали врагов народа, видел искореженные от злобы лица людей. Страшно было смотреть, как они требовали смерти своих вчерашних кумиров. Но больше всего меня потрясли их глаза, что-то страшное было в их взглядах, человеческого было в них очень мало, это был демон, пробужденный революцией и не насытившийся до сих пор. Но и в этой толпе я замечал людей, у которых на глазах выступали слезы, они не кричали, их душа рыдала, видя всю эту жестокость вокруг. Все винят Сталина, но ведь можно было хотя бы промолчать на этих судилищах. Но потом, в сорок первом, я наблюдал этих вчерашних борцов с врагами народа, и как они бежали, как трусливые зайцы из Москвы, бросив все на произвол судьбы. Сколько этих людей было в толпах мародеров, грабящих магазины, и паникеров, бегающих по пустой Москве с криками: «Все, конец пришел советской власти!». Сколько этих злобных душ, требующих крови в период сталинских зачисток, становились предателями Родины, и в форме полицаев вешали самых достойных граждан страны. Но я знал и других людей. Они заступались за друзей, рискуя своей жизнью, помогали родственникам репрессированных пережить самые страшные минуты в жизни, спасая их у себя дома и серьезно рискуя своим положением, а часто и жизнью. Достойные граждане страны отказывались подписывать петиции с требованием сурово наказать того или иного человека. И таких было много. Именно они в самые тяжелые моменты вставали на защиту Родины, в отчаянном мужестве бросались под танки, погибали, защищали свой народ. Сколько их было на войне, и они первыми шли в бой, не думая о себе. Их доброе начало остро переживало о судьбах близких, матерей, жен и детей. Миллионы честных людей сражались не за славу и награды, а за мир. В этом была сила народа. А сколько женщин, стариков и детей трудились в тылу! Они падали от усталости, но их доброта шептала им на ухо: «Твой сын воюет за тебя, ты устала и не можешь больше работать, но там твоей Алешка может погибнуть, если ты не сделаешь еще один снаряд». И пожилая женщина, падая от усталости, с трудом добирается до станка, чтобы выполнить еще одну норму, не ради начальства или плана, а ради своего самого родного человека и своей страны.

На глазах Алексея Николаевича опять выступили слезы. Мой собеседник знал, что говорит, в войну много ездил по заводам и все видел своими глазами. Я читал энциклопедию и помню слова, сказанные про него: «Если на фронтах войну выиграл маршал Победы Жуков, то на трудовом фронте ее одержал маршал…» Мой собеседник.

Величие этого человека возрастало с каждой минутой в моих глазах. Передо мной сидел скромный пожилой мужчина, немного стеснительный, сдержанный, очень простой в обращении, но с такой внутренней силой, что из всех своих собеседников я постепенно стал выделять его больше всех.

– Я не могу сказать плохого про Сталина при всех его недостатках. Его поступки обусловлены тем кругом, который его окружал. Преданность – это хорошее качество собаки, она всегда смотрит хозяину в глаза и ждет только команды, чтобы выполнить любое его приказание. Умение говорить правду в глаза – это достоинство, которое должен ценить мудрый правитель. У каждого из нас есть недостатки, но способность понимать людей и прощать их ошибки и промахи – это достояние сильных людей. Когда Сталин умер, меня сняли практически со всех постов. Почему-то считали, что я выдвиженец вождя, и моей фигуре не место в правительстве. Внезапная нелюбовь к Сталину нового правителя тяжело отразилась на моей судьбе. Но прошло время, и меня вернули. Почему, не знаю.

Я помню, что Хрущев выгнал из правительства всех ставленников Сталина, но толковые люди на дороге не валяются, и, конечно, все взвесив, он пригласил моего собеседника обратно, предложив пост Председателя правительства.

– Алексей Николаевич, а как вы оцениваете Хрущева?

– Никиту Сергеевича? Интересный был человек, живой такой, энергии хоть отбавляй. В какой-то мере он был мужественным человеком, хоть и с опозданием, но начал критиковать Сталина. Лучше поздно, чем никогда. Его выступление на Двадцатом съезде можно сравнить с разорвавшейся бомбой. Говорил честно о том, что было. О репрессиях, культе личности, но о свободе говорить побоялся. Мне казалось, что Никита Сергеевич хочет изменить людей, научить их говорить правду. Но в тех условиях граждане великой страны не поняли бы его. Хрущева часто несправедливо ругают, но ведь он сделал многое для страны – и спутник вывел на орбиту, и наш человек покорил космос. Это все его заслуга. А сколько невинно осужденных освободил из тюрем и лагерей! Только за это Никите Сергеевичу нужно было поставить памятник при жизни. Но ему тоже не хватило логики, его часто эмоции захлестывали, и из доброго весельчака он превращался в агрессивного человека. Что-то было в его душе нарушено, какая-то боль не давала покоя и все время срывала его на агрессию. И поток негатива перекрывал самые лучшие качества этого человека. Вскоре Хрущев так увлекся всевозможными реформами и экспериментами, что страна начала стремительно уставать от него. Поэтому члены Политбюро приняли решение отправить первого секретаря на заслуженный отдых. В октябре шестьдесят четвертого года мы так и сделали. Надо отдать должное Хрущеву – ушел он с достоинством, сказав на прощание: «То что, вы сняли меня с должности – это моя заслуга, при Сталине вас бы просто расстреляли». Никита Сергеевич ушел, а мы стояли, склонив головы от стыда, понимая, насколько он прав. И, конечно, мы должны быть благодарны ему, что тот дикий страх, который витал повсюду, ушел в прошлое.

– А что было потом?

– Дальше? Долго спорили, кто станет главным. Но две группировки не могли договориться, и в качестве компромисса выбрали Брежнева. Почему-то его никто всерьез не воспринимал. Леонид Ильич был компанейским и веселым человеком. Он обладал весьма хорошим качеством: умел понимать людей и был человечным. Тогда меня назначили Председателем совета министров. После хрущевских реформ положение в стране было тяжелым. Все экономические вопросы легли на меня. Нужно было что-то радикально менять. Еще при Никите Сергеевиче шла дискуссия по вопросу внедрения другой экономической модели управления страной. Сталинская система изживала себя, и нужны были продуманные реформы. Общество нуждалось в новых идеях. В шестьдесят пятом году в газете «Правда» вышла статья профессора Харьковского университета, экономиста Евсея Григорьевича Либермана. Она была предельно простой и понятной и сильно поразила меня. Я позвонил автору и попросил прислать в ЦК его видение реформ. Также обратил внимание на идею академика Глушко, который предлагал всю экономику перевести на полное автоматизированное управление. Но в тех условиях реализовать такой замысел было невозможно. Любая реформа требует денег, а в стране их катастрофически не хватало. Я много времени провел с Евсеем Григорьевичем. Интересный был человек. Грамотный и дальновидный. С ним было интересно работать.

– А в чем была суть этих реформ?

– Вы знаете, в чем была основная проблема нашей экономики? Главное – выпускать продукцию, согласно установленному плану, и неважно – пользуется она спросом или нет. Вторая проблема заключалась в том, что люди не заинтересованы были хорошо работать: зарплата мизерная, начальства много, и всем нужно только одно: даешь план! При Иосифе Виссарионовиче все боялись и работали более-менее удовлетворительно, но на страхе долго не продержишься, и производительность стала резко падать. Никита Сергеевич пытался изменить такое положение дел, но ему не хватало логики. Эмоции всегда портят дело. Сидя долгими вечерами с Евсеем Григорьевичем просчитывали последствия новой реформы. Я спросил его: «Во сколько нам обойдется внедрение Ваших предложений?». Он ответил: «Стоимость бумаги!». Аргумент был весомый. И я принялся за дело. Вы спросили меня, в чем была суть реформ? Отвечу.

Глаза Алексея Николаевича загорелись, лицо просветлело, возникло ощущение, что передо мной не зрелый человек, а энергичный мужчина лет тридцати. Столько энергии шло от моего собеседника, что мне стало очень тепло рядом с ним.

– Первое, что необходимо было сделать, усилить экономические методы управления. Заставить людей работать из-под палки, больше было невозможно. Главным стимулом было заинтересовать материально – рублем. Хорошо работаешь, качественно – получили премию. Плохо – ну тогда и на зарплату не жалуйся. Важно, чтобы предприятиям хотелось выгодно работать, рабочие коллективы надо было заинтересовать. Раньше всю прибыль отдавали наверх, а потом оттуда получали дотации. Получалось, что работаешь хорошо – все отдаешь дяде, а тот подумает и решит, возвращать или нет заработанные деньги. И часто получалось, что дотации шли тем, кто работает-то как раз не самым лучшим образом. Предприятиям, получается невыгодно, хорошо работать. Зачем? Работай хорошо или плохо – все будет решать дядя наверху. И выгоды никакой. Поэтому трудовые коллективы стали работать все хуже и хуже. Реформа предлагала часть прибыли оставлять на предприятиях, и они сами решали, как ее потратить – в рамках закона, конечно. Теперь на предприятиях создавались свои фонды. Первое – это фонд развития производства. – И мой собеседник, положив книгу на скамейку, поднял правую руку и загнул большой палец. – Фонд материального поощрения. – И загнул второй палец. – Обязательные премии сотрудникам за эффективный труд. Вот представьте, ваша зарплата – сто пятьдесят рублей. Вы работаете хорошо, и вам выдают премию рублей тридцать. Доплата неплохая. Рабочий работает на станке – зарплата сто восемьдесят рублей, но он хочет заработать больше. И пожалуйста, предприятие дает ему такую возможность. Зарплата двести пятьдесят рублей, а то и выше. Рабочему интересно? Выгодно? Конечно. Теперь его материальное благополучие зависит от него самого, от того, как он будет работать и какая будет производительность труда. Третье. – Алексей Николаевич загнул средний палец. – Фонд социально-культурного поощрения. Что это такое? Предприятие откладывает деньги на строительство собственных пансионатов, профилакториев, санаториев, где смогут бесплатно отдыхать все его сотрудники. Из этого фонда можно строить детские сады, дома культуры, спортивные сооружения. Четвертое. – Он прижал безымянный палец. – Фонд жилищного строительства. Очень важный. У людей не было своего жилья. Многие ютились в переполненных коммунальных квартирах, некоторые – и таких было немало, – жили в бараках и общежитиях, и вопрос с жильем стоял очень остро. Чтобы заинтересовать людей хорошо работать, предприятие теперь само может строить дома и поощрять лучших работников собственной квартирой. В сельском хозяйстве мы стали закупать продукцию по более высокой цене – в полтора-два раза выше, чем прежде. А если продавали продукцию сверх нормы, стимулировали льготами на покупку запчастей, техники и давали право колхозам и совхозам снижать ставку подоходного налога с крестьян. Это подняло материальный уровень колхозников, где зарплаты были ничтожно малы. Но вот сравни. Вначале шестидесятых труженики села получали по двадцать-тридцать рублей, вначале семидесятых зарплата выросла до ста двадцати-ста сорока рублей. Прибавка все-таки существенная. Плюс в деревне начали строить клубы, школы, детские сады, а лучшие колхозы умудрились возвести свои пансионаты в Крыму и Сочи. Людям стало выгодно работать. Чтобы облегчить работу предприятий, мы снизили объем отчетной документации. Потом провели реформу управления народным хозяйством. Создали три уровня управления. Министерство – объединение – предприятие. И ликвидировали все лишние структуры. Очень много управленцев направили на предприятия. Зачем содержать огромный бюрократический аппарат, который занимается не делом, а производством ни кому не нужных бумаг? Сэкономили большое количество средств и направили много высвободившихся сотрудников на предприятия, где так не хватало людей. Все это стало мощным рычагом роста экономики страны. В период шестьдесят шестого по семидесятый года по темпам роста экономики мы были на первом месте в мире, каждый год по семь с половиной процентов ВВП. Таким темпом шла еще только Япония. Наша экономика за пятилетку выросла наполовину. Благосостояние народа росло, жилищное строительство набирало такие обороты, каких еще никогда не было за всю историю страны. В Западной Сибири наши геологи нашли огромные запасы нефти и газа. За пять лет разработок добыча нефти выросла в десять раз, а газа – в сорок. Вот это были темпы!

Глаза Алексея Николаевича светились гордостью за страну, за людей и те возможности, которые сулила стране реформа профессора Либермана.

– В шестьдесят девятом году мне удалось убедить итальянцев построить самый крупный автомобильный завод в Европе, и возвели его за два года в городе Тольятти. Потом автогигант КАМАЗ в Набережных челнах, много заводов по производству бытовой техники. Но… – И тут глаза Алексея Николаевича потухли.

– Что – но? – осторожно поинтересовался я.

Лицо моего собеседника потемнело, передо мной сидел пожилой человек с болью в душе. «Какая разительная перемена! – подумал я. – Как можно все-таки сломать человека, обрубить ему крылья и разрушить надежды, которыми он так горел?» Тяжело вдохнув, посмотрел на Алексея Николаевича. Великий организатор молча переживал свою главную трагедию жизни.

– Реформы шли успешно, темпы экономического роста были просто ошеломляющие, люди загорелись, они поверили власти. Те, кто трудился хорошо, стали жить более-менее зажиточно, почувствовав вкус к работе. Ведь как это хорошо, когда твой честный труд оценивают по достоинству! Но события в Праге подорвали мои позиции. В Чехословакии люди выходили на демонстрации за новый экономический курс, желая построить социализм с человеческим лицом. Нужно было всего-то пойти на уступки в экономических вопросах, но руководство партии всерьез напугалось. У нас во власти всегда были люди, которые боялись свободы, и они внушили Леониду Ильичу страх перед событиями в Праге, истерично крича с пеной у рта, что нужно вводить войска для подавления антисоциалистического заговора. А вполне справедливые требования трудящихся братской страны сумели завернуть в упаковку империалистической провокации. Брежнев долго колебался, но под напором консерваторов дал согласие на военное решение. В Прагу вошли танки. Я был против такого развития событий, и многие члены Политбюро обвинили меня в малодушии и поощрении контрреволюции. В сознание наших людей пробуждали ненависть и злобу, послышались отголоски Гражданской войны. Мне было искренне жаль Леонида Ильича – это решение вызвало в его душе боль. Его добрая душа сопротивлялась, но Политбюро только нагнетало истерию. Я хорошо знал, что Генеральный секретарь хотел построить доброе общество, такое, какое хотела его чуткая натура. Но окружение умеет играть на эмоциях и, главное, страхе. Леонид Ильич сильно переживал события в Праге, внутренне он был против того, что там случилось после ввода войск. Но Политбюро решало все, а не один Генеральный секретарь. Прага стала главной причиной того, что реформы начали буксовать, а потом и вообще сошли на нет.

Алексей Николаевич тяжело вдохнул, видимо, виня себя, что не проявил характера и воли, чтобы продолжать реформы любой ценой. Я посмотрел на этого интеллигентного человека, и мне показалось, что это и правда, сын Николая Второго. Сильное внешнее сходство, аристократизм, воспитанность, сдержанность, тактичность – и такая кристально чистая открытая душа. Много ли таких людей на свете?

– А почему все называли вас счетоводом? – осторожно поинтересовался я.

Мой собеседник загадочно улыбнулся.

– Счетовод. Это так меня Иосиф Виссарионович назвал. Дело было в сорок восьмом году. Шло заседание ЦК, когда оно закончилось, все стали расходиться, а Сталин громко окрикнул меня: «А ты, Косыга, мой всесоюзный счетовод, останься!». Так прозвище надолго и пристало. Много позже я узнал, что тогда Иосиф Виссарионович спас мне жизнь. После заседания ЦК многих арестовали по Ленинградскому делу. Моя участь была предопределена. Но Сталин в последнюю минуту изменил мою судьбу. Почему, я не знаю. Жизнь тогда не стоила и ломаного гроша. Но математикой я горжусь. Она позволяет все просчитывать и поступать в жизни разумно. Даже думаю, что в руководители стоит брать людей только с математическим умом, тогда не будет возможности плести вокруг них интриги и заговоры… Реформы не пошли, потому что консервативная часть Политбюро была напугана свободой. А если предприятия станут самостоятельными и рабочие станут определять сами их политику, то, как они станут относиться к социалистическим идеям? Консерваторы вытащили самые провальные лозунги из прошлого и опять начали пугать общество ревизионизмом и бить себя в грудь, призывая сохранять чистоту ленинского учения. Смешно было на них смотреть, они и статей Ленина особо-то не читали, но говорили красиво, как истинные знатоки марксизма-ленинизма. Далее пошли трения с министерством обороны. Военные постоянно требовали увеличения затрат на оборону. Я понимал, что гонку вооружений мы не выдержим. Надо уметь эффективно тратить деньги, а не пускать все на наращивание гор оружия. Пытался всех убедить, что чрезмерные траты на вооружение подорвут экономику, что тратить на оборону нужно определенный процент от ВВП и ни в коем случае его не превышать, что наша оборона должна целиком зависеть от ситуации в экономике. Но в дело вмешалась негативная историческая память. Все хорошо помнили Великую Отечественную, ее ужасы стояли у всех перед глазами, дикий страх повторения того, что было в первой половине сороковых, диктовал одно, лучше сидеть голодными, но смотреть на мирное небо. Военные победили. Но, мне не смотря ни на, что удалось убедить Леонида Ильича сделать первые шаги к переговорам с Америкой и начать политику разоружения. Надо научиться доверять друг другу и жить в мирном сосуществовании двух противоположенных систем. В это время у Брежнева случился инсульт, и он стал постепенно терять контроль. Консерваторы давили на свое. Вскоре я понял, что реформам приходит конец. Ничего не осталось. Все рухнуло. Все работы остановлены, а все лучшие начинания попали в руки людей, которые их вообще не хотят. Лучших специалистов, с которыми я разрабатывал материалы съезда, отстранили, и призвали совсем других. Реформам нужно было продолжение, так как экономика хоть и развивалась, но темпы снижались, и это был тревожный сигнал. Необходима была глобальная модернизация экономики. Но в семьдесят четвертом году произошла самая главная ошибка, которая потом больно ударит по всему будущему страны. На закрытом заседании Политбюро, обсуждалось важнейшая тема, как будет развиваться экономика дальше. Я предлагал сделать упор на промышленность и научно-технический прогресс, а мои оппоненты предлагали сконцентрироваться на экспорте в Европу нефти и газа, а с этих доходов покупать на Западе все, что нужно стране. Я был категорически против таких предложений. Мне было непонятно, зачем заранее обрекать великую державу на роль сырьевого придатка Запада? Ведь в то время наша экономика была вполне конкурентоспособной. Теперь я догадываюсь, что некоторые влиятельные люди в Политбюро заняли прозападные позиции. Я не могу этого понять. Но это было концом всей нашей системы. Именно тогда мы и отказались от модернизации страны. Это была даже не ошибка – это было предательство, за которое будущим поколениям придется дорого заплатить. Но меня никто не слушал. Считай свои цифры, счетовод, и не лезь везде со своим особым мнением. Тогда наша страна стала супердержавой, и этот статус дорого всем нам обошелся. Пришлось раздавать кредиты друзьям. Оказывать всем военную помощь. – Вьетнаму, Кубе, Египту, Судану, Ираку, Анголе, Мозамбику, Ливии, Чили, и еще много-много кому. Деньги все уходили и уходили. Братские народы брали кредиты, оружие, товары, но не спешили ничего возвращать. Так мы разоряли свой народ ради безумной идеи построения социализма во всем мире. Я всеми силами боролся с бюрократизацией, но все возвращалось к старому, росло число чиновников, всевозможных отчетов и показателей. Везде пошли приписки. И это время было еще периодом стабильности. Сколько раз я предупреждал членов Политбюро, что нет такого понятие «стабильность». Не может человек все время стоять на месте, тем более государство. Не нужны липовые успехи на бумаге, нужно развитие, новые идеи и обязательно заинтересованность людей. Но когда все хорошо, кто будет слушать предупреждения об опасности? Так стабильность превратилась в застойное болото, из которого не вылезти. Ведь чем дольше стоишь в теплой комфортной трясине, тем глубже она засасывает, и когда придет время, будет сложно спастись. К тому же еще произошли события в Кабуле – непонятно откуда взявшиеся революционеры свергли нашего союзника в Афганистане. И заявили о построении в стране социализма. Нам ничего не оставалось, как их признать. Очень скоро там пошли внутренние разборки, и нас стали втягивать в их проблемы. Я убеждал всех, что не надо посылать войска в Афганистан. Но я оказался в одиночестве – опять со своим особым мнением. Войска вошли в Афганистан. Для престижа и пропаганды социализма взяли на себя организацию Олимпиады. С самого начала не нужно было ее затевать, очень затратная статья для бюджета. Но престиж супердержавы требовал жертв. Я видел, что страна катится вниз, и скорость падения будет только набирать обороты. Бил набат, пытался объяснить. Но члены Политбюро были лишены математического ума, они умели все перевести на эмоции, яркие лозунги, которых больше никто не слушал. Болото стало быстро поглощать страну. Я был серьезно болен и опустил руки, зачем бодаться с каменной стеной? Вокруг Леонида Ильича образовался круг удобных людей, с подобострастием смотревших ему в рот. И умный, добрый человек, уставший от своих болезней и изнурительной работы, стал верить им. Мне было искренне жаль его: ведь человек трудился, пережив инсульт и несколько инфарктов. Но никому не было дела Брежнева, каждый решал свои задачи, пользуясь слабым здоровьем Генерального секретаря и его страшной усталостью. На нервной почве мое здоровье пошатнулось. Я не мог спокойно пережить гибель своего главного детища – экономической реформы. Отдыхал в Карелии, любил кататься на байдарках по ее быстрым рекам. Был август, грело теплое солнце, я плыл по реке, работая веслом. Какая в Карелии природа! Высокие сосны, живописные берега, множество порогов на реке, чистейшая вода. Скоро будет поворот, а за ним откроется новая панорама! Взмахиваю веслом и чувствую сильный удар по голове, что-то лопнуло внутри, в глазах все потемнело – и я теряю сознание. Мой помощник вовремя заметил случившееся и успел вытащить меня из холодной воды. Так у меня произошел инсульт. Все от нервов. Меня отвезли в больницу, хорошее лечение дало результаты, на этот раз вроде обошлось, но после каждого заседания Политбюро мне становилось все хуже и хуже. Я понял, что началась травля. Было ли мне обидно? Нет. Что можно ожидать от людей, у которых нет в душе доброты. Они пришли и ушли, оставив после себя пустоту. Обидно было за народ, который спокойно смотрел, что творится наверху. Равнодушие народа началось именно с того момента, когда сорвались реформы профессора Либермана. Я вышел из состава Политбюро, покинул свой высокий пост. Для чего быть ширмой и прикрывать не лучшие дела людей с подобострастными глазами и черствой душой? Ничего хорошего впереди не видел. Как счетовод, просчитал все последствия, и от этой страшной боли холодным декабрьским вечером я умер. Через несколько дней был день рождения Генерального секретаря. Поэтому о моей смерти просто никому не сообщили, а когда прошли пышные торжества, меня без лишнего шума проводили в последний путь. Все, что происходило, потом я видел с небес.

Алексей Николаевич помолчал.

– Знаете, вот читаю я «Сто лет одиночества» и понимаю состояние главной героини романа Урсулы. Надо уходить вовремя. Можно прожить очень долгую и плодотворную жизнь, но, если твои труды не нашли продолжения в следующих поколениях, все это и будет сто лет одиночества. Так и у нас прошло сто лет со дня революции, и только сейчас начинаешь понимать, что это был путь в никуда.

Он замолчал. Я хотел задать Алексею Николаевичу свой главный вопрос: мог ли он меня спасти? Но вспомнил книгу «Сто лет одиночества». Как точно талантливый математик и гениальный организатор охарактеризовал всю мою вековую историю! Мой собеседник сидел, задумавшись. Он вспоминал свою жизнь, понимая, что не добился главного, не порвал замкнутый круг одиночества. Не победил огромную неповоротливую систему, которая упорно ползла в никуда, не жалея своих граждан, тратя колоссальные ресурсы, порождая гигантский управленческий аппарат, подавляя всякую инициативу, только для того, чтобы заехать в полный тупик, выходом из которого опять стала революция, но теперь другого плана. Начался отчет новых ста лет одиночества. С диким ужасом я покидал прекрасного человека, который открыл мне глаза на мою основную проблему. Там, где народ равнодушен, всегда тупик! Вот, что хотел сказать мне умница Косыгин.

Глава восемнадцатая. Упущенный шанс

Мой путь закончился, и мне нужно найти успокоение. Подняться в рай я не могу: слишком много крови на моем теле, а ад я не заслужил, у меня было много хорошего, прекрасного и счастливого. Да и нет здесь ни рая, ни ада. Это все сказки, чтобы обдирать доверчивых граждан и держать их в вечном повиновении. Здесь, как и везде, своя жизнь, свои законы, свои переживания и маленькие радости.

Но приходит время покидать и этот мир. Все души уходят и из этого мира. Пока тебя помнят и чтут, ты жив, но как только наступает пора равнодушия, и ты становишься не нужным своим потомкам, исчезает и душа. Она испаряется в огромном пространстве Вселенной. Там, где всегда царит холод и ледяное спокойствие. Там замерзает все на многие тысячи и даже миллионы лет. Теперь мне предстоял путь именно туда. Я тихо поднимался вверх как зонд, пущенный в тропосферу, покидая землю навсегда. Тихо поднимаясь в вечность и полное забвение, начал засыпать.

В этой легкой прохладе ко мне стали приходить теплые сны. Вот Петр Столыпин начал проводить реформы. Он старается сделать так, чтобы не было нищих и бедных. Волевой и решительный человек, он понимает главное – не надо заботиться и опекать людей. Это ничего не изменит. Дать им землю, предоставить технику, скот, дешевые кредиты и, главное, свободу.

Столыпин сидит в киевском городском театре на премьере спектакля «Сказка о царе Салтане» – там же Николай Второй. Императору доложили, что за премьер-министром охотятся террористы. Он промолчал и не усилил охрану Столыпина. Пройдет полчаса, и в премьера выстрелит эсэр Дмитрий Богров, а царь тем самым невольно подпишет себе смертный приговор. Я волнуюсь и спешу к Николаю Второму: «Петр Аркадьевич твой надежный соратник и защитник – убереги его!». И царь срочно вызывает к себе начальника охраны и просит пригласить Столыпина в свою ложу.

Всего лишь один поступок – и многое могло бы измениться. Столыпин вышел из театра в сопровождении охраны и отправился в Санкт-Петербург. Миллионы крестьян уехали на Восток, получили большие земли, дешевые займы и теперь трудились во имя своего будущего без лозунгов и крикливых призывов. Они стали выращивать зерно, разводить коров, свиней, коз, кур и завалили половину мира своей продукцией. Им не нужна революция, они сами себе хозяева. Попытка неравнодушных людей с чуткой душой взяться за оружие во имя освобождения народа не удалась. Столыпин провел реформы и в экономике, ограничив аппетиты буржуазии и капиталистов и предоставив рабочим больше прав при распределении прибыли и в управлении заводами и фабриками.

Через десять лет народ начал жить в достатке, производство выросло во много раз, и теперь, при правлении Столыпина, я стал самым могучим в мире. Германия с почтением и страхом смотрит на меня – о, нет, с русским медведем лучше не ссориться. Даже великая Британская Империя убрала свое высокомерие, и ее король Георг Пятый ищет дружбы с Николаем Вторым. Царь передал все свои дела Думе, и теперь она решает самые важные вопросы государства. Народ сам определяет свое будущее, выбирая во власть своих депутатов. Из сознания людей ушла агрессия, ведь все теперь зависит от них самих. Я остался жив, и никто не хочет моей смерти, потому что жить на родной земле стало комфортно и сытно. Люди с теплотой относились друг к другу, это была одна большая и дружная семья.

Я поднимался выше, становилось прохладно. Николай Второй не позвал Столыпина в свою ложу. И история пошла так, как написано в книгах. Теперь революцию ничто не остановит. Залп Авроры возвестит всему миру о начале новой эпохи. Страшная Гражданская война, множество жертв – и гибель Николая Второго и всей его семьи. Слабость не позволила ему остановить страшное будущее.

Вот Ленин выходит из машины, и убийца наводит на него свой пистолет. Никто не знает, кто направил ее руку на Владимира Ильича. Я прошу остановиться на несколько секунд. Владимир Ильич, подумай! Кто рядом с тобой? Ведь интуиция подскажет тебе, кто враг в твоем окружении. Время откручивается назад. Ленин на съезде вдруг почувствовал неприятный холодок, идущий от человека, стоящего по правую сторону от него. Ты понял, кто твой враг? Постарайся убрать его из своего окружения, у тебя есть авторитет, и тебе люди верят. И вот Фаина Каплан опускает пистолет, ей незачем стрелять в тебя.

Владимир Ильич, ты понял свои ошибки с революцией? Советская власть победила. Покажи свои сильные качества – ты ведь добрый человек. Не запрещай оппозицию. Они будут открыто критиковать тебя, зато не предадут и не сошлют в Горки.

Война закончилась, ты строишь НЭП, время трудное, но это единственный вариант спасти страну. Сейчас самое важное прекратить гражданскую войну в сознании людей. Ленин может это сделать, но нужно проявить великодушие побежденным, протянуть им руку. Мы один народ, и время вражды должно закончиться. Сможет ли Владимир Ильич это сделать? Сможет – у него доброе сердце и мощный ум. Ленин не умрет в двадцать четвертом, а проживет еще много лет. Через десять лет страна станет другой, но для этого надо пересмотреть многие взгляды, и Владимир Ильич сможет объединить людей. Немцы не нападут на нашу страну, потому что у нас будет сильная экономика, мощная армия и дружный народ. Ленин определиться, кто с ним рядом, и поймет, что те, кто внимательно его слушает и все время кивает в знак одобрения, далеко не всегда преданный соратник.

Что же еще нужно сказать Ленину? Владимир Ильич, Вы боролись всю жизнь за свободу народа, так дайте ее, но не ту, как ее понимаете Вы. А, ту, какой она должна быть, чтобы люди могли развернуть свои могучие плечи, взять ответственность за страну на себя и поднять ее на небывалую высоту. Это будет самый грандиозный памятник Вам, и только это обеспечит вечное бессмертие в благодарной памяти народа. Но Ленин не прислушается к моему совету, и рука Фаины Каплан направит револьвер на Ильича, сломав тем самым судьбу целого народа. А потом вождя отправят в Горки, где он умрет от мучительных головных болей и страданий о будущем страны.

Я поднимаюсь все выше и выше, постепенно холодает, но этого не чувствую, покидаю Землю навсегда, уходя навечно полное забвение. Но сон продолжает меня согревать. Вот Троцкий возвращается с Гражданской войны. Не стоит сейчас купаться в лучах славы – ты герой революции и Гражданской войны, но это всё в прошлом. Впереди много работы и вся жизнь. Остановись, посмотри вокруг. Обрати внимание, с каким страхом смотрят на тебя твои вчерашние союзники. Не переоценивай себя, потому что героем ты был вчера, а сегодня балом правят другие люди. У тебя огромный авторитет, и за тобой стоит мощная сила. Ты должен понять, что сейчас возникает угроза не тебе, а будущему всего народа и страны. Лев Давидович, ты умный человек, останови их, пока не поздно. Пока еще есть такая возможность. Товарищ Троцкий, ты служил революции не ради карьеры и власти, а ради идеи освобождения. Проведите открытые выборы руководителя партии, и ты увидишь, что именно тебе доверит власть большинство делегатов.

Лев Давидович, ты самый талантливый организатор, обрати весь свой недюжинный талант на созидание, доверяй народу. Ведь все твои победы были тогда, когда тебе верили люди. А если народ с тобой, никакие враги не смогут тебя сломить. Троцкий смог возглавить партию и проработать еще десять лет. Все бы шло как при Ленине. Лев Давидович, ты всегда умел находить лучший вариант решения сложной задачи, но только не применяй силу и жестокость, потому что насилие в итоге разрушит все.

Я мечтал о таком развитии событий, наверное, тогда бы мое будущее было другим. Но Троцкий не опустил головы, не остановился и не смог заметить завистливых и коварных взглядов. Жаль. Такие таланты – редкость. Еще один прекрасный математик пал в подковерной борьбе, которая привела на гильотину и Троцкого, и сотни тысяч его сторонников, и даже тех, кто помог погубить героя революции.

Холод пробирал все больше, но это не играло никакой роли. В мой последний сон пришел Сталин. Что я мог ему сказать? Скорее всего, ничего. Говорить о доброте нет смысла, потому что ее не было у него. Говорить о народе – зачем? Для вождя народ всего лишь инструмент власти. Говорить про себя? Ответ я знаю: нужно было расстрелять всех врагов. Я почти хотел проститься со Сталиным, но вдруг вспомнил – я поговорю с его матерью. Там в далеком прошлом она держит маленького Сосо на руках.

– Екатерина Георгиевна! Я знаю, как вам страшно убаюкивать этого малыша на руках, вы боитесь его потерять, ведь эта ваша последняя надежда. Но не надо так за него трястись. Он здоровый малыш и обязательно вырастет. Дайте ему тепла. Просто обычной материнской ласки. Я знаю, вы устаете на тяжелой работе, но не выливайте свою злость на Сосо. Посмотрите, как он хочет обнять вас, не отталкивайте его. Прижмите его к себе и почувствуйте, какое тепло пошло от вашего малыша. Как бы вам ни было трудно, дарите маленькому комочку нежность, цените в нем личность, и тогда, когда он вырастет, Вы станете для него самым близким и дорогим человеком. Он будет заботиться и все время думать о Вас, вспоминая Вас с огромной нежностью в душе. И когда придет последний миг Вашей жизни, он будет рядом, нежно держать вашу руку в свои больших и теплых руках, и горькие слезы появятся на его глазах. Вы можете этим изменить и свою судьбу, и жизнь всего народа. Вы взяли маленького Сосо и тепло прижали его к себе. «Мама! Дорогая мамочка!» – по-грузински радостно кричит малыш. Он получил все, о чем мечтал. Он вырастет и станет революционером, но в его душе теперь тлеет огонь любви к людям. И встав во главе огромной страны, он будет не грозным правителем, а добрым и отзывчивым руководителем, для которого доброта и совесть будут главными качествами в жизни. На теплом отношении к народу вырастет богатый урожай человеческих талантов, и страна станет развиваться не на крови, а на гениальности и трудолюбии. Не будет интриг, заговоров, арестов и массовых расстрелов, не будет лагерей, насилия и крови, не будет так много подобострастных глаз и множества доносчиков, не будет трусов и предателей. Ведь все лучшие качества человека зарождаются только в добре. Не будет и войны, но даже если она и случиться, инициативные и талантливые полководцы сразу остановят врага. А народ, который дорожит страной, всегда победит. Но не ценой таких страшных потерь. Я прошу вас, Екатерина Георгиевна, прижмите плачущего малыша к себе, ведь от этого завит будущее всего народа!

Как бы мне хотелось, чтобы эта простая уставшая грузинская женщина послушала меня. Но страх затыкает ей уши. И история идет так, как мы ее знаем.

Я поднимаюсь все выше, холод становиться сильнее. Нет, я не чувствую его. Ведь холод далеко не самое страшное в жизни. Мой сон продолжается. Вот передо мной Никита Сергеевич. Что бы я мог сказать ему на прощание? Вы смелый человек, в самый тяжелый момент взяли всю ответственность на себя. Это дорогого стоит. Но у Вас была возможность стать самым выдающимся человеком в истории. Просто посмотреть вокруг и понять главное: все, что Вы делаете – это сто лет одиночества. Путь к коммунизму – бесконечная попытка зайти за горизонт.

Поняв это, можно было предложить кандидатуру единственного человека, который мог бы повести страну по правильному пути. Да, Вы бы не стали героем того дня. Но Вы дали бы народу возможность поверить, что государство – это не огромный механизм, зарывающий главный клад – талант каждого человека. Вы могли бы собрать в шестьдесят третьем году заседание ЦК и предложить Первым секретарем партии Алексея Николаевича Косыгина, настоять на его избрании и, оставшись в ЦК, всячески поддерживать его. Это был бы поступок очень сильного человека. Много лет спустя именно про вас, Никита Сергеевич, говорили бы, что Вы один из самых великих людей страны. Ведь только Косыгин мог спасти меня от неминуемой смерти, от того тупика, в который вы все завели страну.

Я представил, что главой страны стал Алексей Николаевич. Рядом с ним не будет преданных глаз и людей, готовых выполнить любую прихоть властителя. Он назначит руководить правительством Евсея Либермана, пригласит в помощники одаренных академиков, умеющих мыслить масштабно и с прицелом на будущее. Опираясь на народ, все вместе они смогли бы провести реформы и экономическими методами заинтересовать людей работать. Было бы сильное сопротивление. Но, опираясь на народ, можно сокрушить и горы. Пришел бы момент, когда Алексей Николаевич понял, что без частной собственности реформы дальше реформы не пойдут. Позволить народу приобретать в собственность земли, небольшие фермы, мастерские, кафе и ателье. А со временем сделать народ реальными хозяевами всей государственной собственности через продажу акций предприятий тем, кто на них трудится. И тогда бы сами трудящиеся следили, чтобы их предприятием руководил толковый директор, производство росло, чтобы лентяев не было. Только когда народ будет хозяином своей земли, он не позволит на ней безобразничать. Алексей Николаевич мог создать доброе государство, такое, где людям живется комфортно. Народ доверял Косыгину. И ему пришлось бы провести открытые честные выборы, чтобы люди выбрали нового руководителя сами. И тогда не было бы такого количества интриг и жестокости, свойственной нашей истории.

Глава девятнадцатая. Завещание потомкам

Улетая в пустоту, я просил только одного – не надо быть равнодушными. Когда возникает угроза, не стоит быть в стороне. Беда не пройдет мимо.

Я долго не находил себе места в поисках причин собственной гибели. И сейчас, в последние минуты своего существования, понял главное – все решает народ. Если он не будет бороться за свое будущее, у него ничего не будет. Я прожил тысячу лет. Много раз умирал и опять возрождался. Но во все времена находилась сила в народе, которая ставала на созидание.

Но сейчас этого мало, возрождать меня снова не стоит. Иначе – опять придется ходить по кругу и повторять одни и те же ошибки и вновь нести огромные жертвы ради непонятных идей вождей. Пока народ не проснется и не возьмет ответственность на себя, все будет повторяться каждые сто лет.

Я поднимался выше. Холод стал еще сильнее, но его не чувствовал. Мне стало тепло. Так умирают, замерзая в холодном поле. Обессиленный, человек ложится в какую-нибудь ложбинку и тихо засыпает. И в теплой дремоте покидает этот мир.

Content

Баксаляр Илья Николаевич Спасти Советский Союз

Глава первая. В поисках истины

Глава вторая. Исповедь Брежнева

Глава третья. Откровения Хрущева

Глава четвертая. В поисках Лаврентия

Глава пятая. Грузия

Глава шестая. Возвращение в Петербург

Глава седьмая. Революция

Глава восьмая. Кровь

Глава девятая. Волшебник

Глава десятая. Откровения Ильича

Глава одиннадцатая. Герой революции

Глава двенадцатая. Зерно, золото для капиталистов

Глава тринадцатая. Ностальгия

Глава четырнадцатая. У Кремлевской стены

Глава пятнадцатая. Теплые воспоминания

Глава шестнадцатая. В поисках спасителя

Глава семнадцатая. Сто лет одиночества

Глава восемнадцатая. Упущенный шанс

Глава девятнадцатая. Завещание потомкам