Луиза Морган

Ведьмы. Запретная магия

© Louise Marley, 2017

© Hachette Book Group, Inc., 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

* * *

Светлой памяти моей матери, Джун Маргарет Бишоп Кэмпбелл. Да не прервется твой род

1821 год

Слоистые облака холодного угольно-серого оттенка плыли по небу то в одну, то в другую сторону, отражая плещущиеся внизу волны. Они заволакивали звезды и луну и затемняли морской берег – так же, как и прилегающую к нему узкую дорогу. За ней, в поле, где возвышались каменные столбы, вокруг небольшого костра стояло несколько фургонов. Язычки пламени плясали на встревоженных лицах собравшихся у огня людей и отражались в глазах норовистых лошадей. Единственными звуками, не считая потрескивания горящей древесины, были плеск и шипение невидимого моря. Пламя отбрасывало неверный свет на менгиры, казалось, заставляя камни менять свое многовековое положение, покачиваться и дрожать, словно ночные призраки.

Маленькая Нанетт захныкала и спрятала лицо в складках грубых юбок своей сестры Луизетт. Старшие представители семейства Оршьер нервно озирались и переглядывались.

На месте двух камней, завалившихся на бок еще в какую-то давно забытую эпоху, образовалась небольшая ямка для огня, на котором, шипя и обдавая брызгами угли, была поджарена пара кроликов. Теперь их уже и след простыл: мясо было съедено, а косточки закопаны в золу. Одна из женщин подбросила дров в огонь и посторонилась, уступая место своей бабушке.

Бабушка, или, как ее называли, Grand-mère[1], Урсула обошла по кругу яму для костра, неся в руках кувшин с соленой водой, которой она окропляла землю и при этом что-то чуть слышно бормотала. Закончив, она несколько раз потрясла своей дубовой клюкой над головой и прошептала скороговоркой целый поток каких-то слов. Весь клан в напряженном молчании наблюдал за тем, как, отложив клюку, она полезла в холщовую сумку в поисках магического кристалла. Взяв камень обеими руками, она занесла его внутрь освященного круга, а затем подняла перед собой так, чтобы в нем отражался свет пламени.

Это был обломок кристалла, откопанного на речном берегу еще прапрабабушкой бабушки Урсулы. Его край был стерт и отшлифован настолько, что почти приобрел круглую форму. Он представлял собой неограненный кварц, такой же шероховатый, каким его когда-то вытащили из грязи.

В магическом кристалле появилось алое свечение, он вспыхнул, как будто зажегся изнутри, слегка напоминая адское пламя, которого так боялись христиане. Его свет отразился на морщинистом лице бабушки Урсулы и замерцал в ее черных глазах. Подняв голову, Нанетт украдкой выглянула из-за сестринских юбок и снова спрятала глаза, уверенная, что горящий камень обожжет бабушке руки.

Урсула что-то напевала себе под нос, поворачивая кристалл и всматриваясь в его глубину. От звуков ее потустороннего голоса присутствующие чувствовали, как по затылку ползают мурашки. Она была величайшей из ведьм, унаследовавшей всю полноту силы рода Оршьер, и даже сердца тех, кто был к ней особенно близок, преисполнились благоговения от созерцания того, как она ее использовала.

Мужчины обеспокоенно затоптались на месте, всматриваясь в дорогу, ведущую от города Карнак. Женщины зацокали языками и притянули к себе детей – подальше от тьмы вокруг.

Каждый член клана в этот день испытывал страх. Слух об еще одном сожжении донесся до ушей мужчин, когда они отправились в Карнак за бобами и чечевицей. Нанетт слышала их рассказ, хотя, лишь повзрослев, смогла полностью понять его.

Это произошло в городе Ван, расположенном неподалеку. Поговаривали, что некий молодой и амбициозный священник по имени Бернар выследил ведьму. Он взял на себя обязанность по выявлению соответствующих признаков, а затем на городской площади публично обвинил ее в колдовстве. Архиепископ, хорошо известный сожжениями ведьм, собственноручно поджег костер факелом.

Новости об этом процессе подняли большой шум в Карнаке. Горожане встретили отца Бернара – человека с жидкими рыжими волосами и слишком маленькими для его лица глазами – аплодисментами, стоило тому появиться на рыночной площади. Нанетт захотелось закрыть уши, когда Клод, в спешке вернувшись из города, рассказал о случившемся, но Луизетт отвела ее руки в стороны.

– Ты должна услышать, – сказала она тогда. – Ты должна знать.

– Поговаривают, он так ненавидит ведьм из-за своей матери, – заметил Клод.

– Почему? – спросила Луизетт.

– У нее была опухоль в груди, она умерла в мучениях. Бернар обвинил старуху-соседку – та едва могла слышать и видеть – в том, что она наслала на его мать проклятие.

– Ее даже некому было защитить, – мрачно заметила Луизетт.

– Некому, – согласился Клод. – Провели судебное разбирательство, и уже через час был вынесен приговор.

– Бедняжку сожгли? – приглушенным голосом спросила Анн-Мари.

У Клода вырвался горький смешок.

– Собирались. По приказу Бернара был подготовлен костер, соорудили столб для сожжения. Но старуха умерла в камере ночью перед казнью.

– Наверное, она и ведьмой никакой не была. – Луизетт прижала к себе Нанетт, рассеянно поглаживая ее по плечу. – Но он чувствует себя одураченным.

– С тех пор он и затеял охоту на ведьм.

Над сомкнувшимися в кольцо фургонами нависло мрачное молчание. Дневной свет давно погас. В наполненных солоноватым запахом сумерках стало трудно различать выбоины и ямы на дороге – отправляться в путь до рассвета было небезопасно. Хотя был риск и в том, чтобы оставаться на месте: среди них было лишь трое мужчин, пятеро женщин, кучка детей и старуха. Едва ли они смогли бы противостоять свирепой толпе.

Цыгане всегда находились под прицелом и потому действовали осторожно. Когда людей на этой земле возбуждала жажда крови, когда ими овладевало желание почуять запах горящей плоти и услышать предсмертные крики осужденных на смерть ведьм, закон и доводы рассудка были бессильны.

– Нужно уходить, – произнес Поль, супруг Анн-Мари. – И двигаться на юг.

– Слишком темно, – проворчал Клод.

Луизетт согласно кивнула:

– Опасно для лошадей.

Все понимали, что, кроме как на бабушку, надеяться было не на что.

* * *

Пожилая женщина покачивалась в свете огня. Ее голову окутывало облако седых волос, а морщинистые веки превращались в щелочки, когда она вглядывалась в глубину магического кристалла. Она сама была похожа на менгир: угловатая, неподвластная времени, невозмутимая. Ее тонкие губы шептали слова заклинания, а голос становился то громче, то тише. Сбившиеся в кучку члены клана дрожали от страха.

Спустя какое-то время протяжное пение бабушки постепенно затихло. Она перестала раскачиваться и трясущимися руками опустила кристалл. Когда она заговорила, ее голос зазвучал, как скрипичная струна, вот-вот готовая лопнуть:

– Там есть дом.

– Дом?

Нанетт подняла голову, чтобы увидеть, кто задал вопрос. Это оказалась Изабель, самая пугливая из шестерых сестер. Луизетт вытянула руку, чтобы заставить ее замолчать.

– Где он, бабушка?

– За морем, – ответила Урсула. – На утесе. Длинный низкий дом с соломенной крышей и сломанными ставнями. Вокруг него забор, который нуждается в починке. За домом холм и болото.

Ее закрытые веки затрепетали. Открыв глаза, она обвела взглядом собравшихся у огня.

– Вы должны отправиться туда. Все до единого. – Ее голос прозвучал тоньше обычного.

– Но, бабушка, – возразила Флоранс, – как же мы найдем его?

– Там остров, а на нем замок. Похож на Мон-Сен-Мишель, но это не он. Остров останется позади. Вы должны уплыть туда на лодке.

Все члены клана согласно вздохнули. Каждый, даже четырехлетняя Нанетт, знал, что, когда Урсула занималась прорицанием, спорить бесполезно.

Бабушка откинулась назад, опершись на пятки, а затем опустилась на колени и уронила голову на грудь. Нанетт встревоженно шевельнулась, но стоявшая рядом старшая сестра заставила ее успокоиться. Они застыли в ожидании в промозглой тьме, прислушиваясь к ропоту океана и доносящемуся время от времени стуку подков спотыкающейся о камни лошади.

Около полуночи тучи над берегом рассеялись, позволив узкому лучу лунного света упасть на кольцо из фургонов. Он замерцал на узорчатом полотне, подвешенных горшках и другой утвари и отразился на серых лицах членов клана. Бабушка резко выпрямилась, с шумом втянув воздух, и пристально взглянула на разрыв в облачном покрове.

– Погасите огонь! – скомандовала она.

Кто-то из мужчин поспешил выполнить приказ и залил костер из заранее припасенного для этого ведра с морской водой. Чей-то детский голосок спросил, зачем это сделали, и бабушка ответила:

– Помолчи, Луи. И все остальные тоже. Тишина!

Она схватила холщовую сумку и накрыла ею магический кристалл. Затем с усилием встала на ноги и наклонилась, чтобы подобрать клюку. Ухватившись за нее обеими руками, бабушка ткнула в образовавшуюся в облаках прореху и что-то неразборчиво пробормотала; Нанетт смогла расслышать одну-единственную отчетливую фразу:

– Спрячь нас.

Все – и дети, и взрослые – пристально глядели на небо. Повеление бабушки долго оставалось без ответа, но наконец тучи начали лениво сдвигаться. Слой за слоем они покрывали небо, пряча за собой просвет, как будто это была рана, на которую нужно наложить повязку. Никто не шевелился и не проронил ни слова, пока узорчатые полотна в фургонах становились все бледнее. От костра осталась лишь горстка пепла, от которой шел едва заметный в темноте дымок.

По мере того как глаза привыкали к отсутствию света, слух обострялся. Море успокоилось: потоки волн убывали от берега. Ветер улегся. Казалось, даже лошади перестали дышать. Постепенно, напряженно вслушиваясь, Оршьеры смогли различить приглушенный топот ног по утрамбованной грязью тропинке и приближающиеся голоса.

– Бабушка, – пролепетала одна из сестер. Нанетт показалось, что это была Анн-Мари, но иногда она их путала. Она была намного младше остальных сестер и единственной, которая не знала матери: та умерла при родах Нанетт. – Может, нам стоит…

– Тихо!

Бабушка Урсула выглядела тщедушной и сгорбленной, как кукла из кожи и дерева, но все знали, какой свирепостью она обладала. Она крепко сжимала клюку скрюченными пальцами и что-то бормотала себе под нос так тихо, что слова были слышны только тем, кто стоял совсем близко. Слова последнего заклинания.

Богиня-Мать, мольбу прими,

От злых глаз нас защити

И весь род мой сохрани.

Луизетт зажала Нанетт рот рукой, чтобы та не закричала: лагерь накрывала мрачная тень – гуще, чем самая непроглядная тьма естественного происхождения. Звук приближающихся шагов все нарастал. Кто-то бранился, спотыкаясь на ходу, другие монотонно повторяли слова молитвы, пару раз раздавался чей-то смех. Когда отряд добрался до поворота, огибающего поле с менгирами, Оршьеры похолодели от ужаса. Старшие дети, сбившись в кучку, склонились до самой земли. Мужчины приготовились к бою.

Горожане беспорядочной толпой брели дальше по тропинке. Вот они поравнялись с разбитым лагерем; слева раскинулась темная морская гладь, справа возвышались валуны. Отряд продолжил путь, не замедляя шага и не понижая голоса. Безумная, изголодавшаяся в поисках жертвы толпа устремилась дальше, не подозревая о стоящих посреди менгиров фургонах и о людях, склонившихся над остывшей ямой для костра. Понадобилось целых пять минут, чтобы жители Карнака оказались вне пределов слышимости членов клана. И лишь убедившись, что они действительно ушли, Оршьеры смогли свободно вздохнуть. Осторожно, не произнося ни слова, лишь обмениваясь знаками, они вернулись к фургонам, чтобы отдохнуть, пока еще была такая возможность. Мужчины перешептывались, договариваясь о карауле. Женщины уложили детей в кроватки и, измотанные, улеглись сами.

Только бабушка Урсула оставалась там же, не выпуская клюку из рук и устремив взгляд в небеса. Она стояла на страже, пока луна не скрылась за облаками, и не сдвинулась с места, пока над рядами каменных столбов лениво разливался рассвет.

Никто не услышал ее последний вздох, когда она рухнула наземь. Один из мужчин, чья очередь была нести караул, сосредоточенно наблюдал за тропой. Женщины, ее внучки, спали рядом со своими детьми и узнали о том, что бабушки с ними больше нет, только промозглым утром.

Тело Урсулы, дряблое и скрюченное, обнаружила Нанетт. Оно лежало у края ямы для костра, растрепанные волосы разметались по лицу. Малышка потрясла бабушку за плечо, но та не шевелилась. Протянув крохотную ручку, Нанетт отбросила в сторону гриву влажных от тумана седых волн. Веки Урсулы были сомкнуты, рот слегка приоткрыт. Нанетт осторожно коснулась ладошкой ее щеки. Она оказалась холодной, как застывший воск. Девочка втянула воздух, собираясь закричать, но появившаяся рядом Луизетт схватила ее за руку и сжала.

– Chut, chut[2], Нанетт. Нельзя шуметь.

– Но бабушка… – всхлипнула Нанетт. Ее тоненький голосок сразу же растворился посреди каменных валунов. – Мы должны разбудить ее!

Луизетт склонилась над неподвижной фигурой, а затем выпрямилась, глубоко вздохнув.

– Нет, ma petite[3]. Мы не можем разбудить ее. Бабушки больше нет.

– Где же она?

– Не знаю, Нанетт. Никто не знает.

– Я хочу быть с ней!

– Нет-нет, ma petite. Нельзя. Ты должна пойти с нами.

Луизетт подала знак мужу, и тот встал рядом с ней, глядя сверху вниз на хрупкое тело Урсулы. Возле нее на влажной траве лежала клюка. В ее ладони был зажат магический кристалл, как будто она умерла, прижимая его к себе.

– Придется похоронить ее здесь, – прошептала Луизетт.

– Поторопись, – ответил ее муж. – Нужно уходить.

– Oui. D’accord[4].

Нанетт смотрела, как из фургона Урсулы достали лоскутное одеяло и завернули в него тело. Бабушка не возмущалась и не попыталась воспротивиться – даже когда ее лицо оказалось накрыто тканью. Двое других мужчин, взяв лопаты, начали копать яму между менгирами. Луизетт подозвала Флоранс, чтобы та отвела Нанетт к фургону собирать вещи. Когда в свете утренней зари они вернулись, ни Урсулы, ни ее одеяла уже не было. Лишь насыпь из сероватой грязи посреди пары камней говорила о том, что это место захоронения.

Нанетт повернулась к Луизетт, чтобы спросить, что произошло, но лицо старшей из сестер было настолько угрожающе мрачным, что вопрос замер на ее губах. Девочка схватила свой узелок, усиленно моргая, чтобы смахнуть слезы, вызванные чувством замешательства и утраты.

Лошадей отвязали и, шлепнув по крупу, пустили бегом. Фургоны были брошены на месте – яркое кольцо посреди поля с каменными столбами. Набив самыми ценными пожитками сумки и корзины, клан отправился в путь пешком. Теперь кристалл перешел в распоряжение Луизетт, гримуар Урсулы тоже был уложен вместе с ее вещами. Позже Нанетт узнала, что клюка была похоронена вместе с бабушкой, потому что никто не владел силой, достаточной для того, чтобы ее использовать.

Семейство Оршьер оставило бабушку Урсулу, могущественную ведьму, покоиться в одиночестве. И лишь бессмертные менгиры стояли на страже ее жалкой могилы.

Книга Нанетт

1

1834 год

Нанетт тряхнула поводьями и причмокнула, погоняя пони. Тот ненадолго перешел на рысь, но вскоре вернулся к привычному шагу. Крытая повозка, ранее груженная овощами и сырами, которые Нанетт продала на субботнем рынке, теперь дребезжала по каменистой дороге вдоль обрыва. Девушка нетерпеливо ерзала на сиденье, раздосадованная неторопливостью поездки, тем не менее не прикоснулась к хлысту. Она сама дрессировала этого пони и знала, что подстегивание только заставит его взбунтоваться. Чтобы как-то скоротать время, она стала перечислять вслух великие и малые саббаты[5]. Пони с интересом навострил уши, продолжая плестись. К тому времени, как перед ними показались соломенные крыши Орчард-фарм, солнце уже начало спускаться за вершину Сент-Майклс-Маунта. Пронизывающий корнуолльский ветер продувал плащ и домотканое платье Нанетт. Она замерзла, устала, испытывала беспокойство и едва нашла в себе силы кивнуть Клоду, когда тот вышел из хлева, чтобы взять поводья у нее из рук.

– Все в порядке? – спросил он, как всегда, по-французски.

– Там был священник, – с раздражением ответила она по-английски.

Он вопросительно приподнял брови:

– Prêtre?[6]

– Священник. Священник! Я же знаю, ты достаточно понимаешь по-английски! – С этими словами она спрыгнула с повозки и, тяжело ступая, обошла ее, чтобы вытащить пустые корзины и свернутые мешки.

– Семнадцать лет от роду, и никакого уважения к моим сорока.

Она вздохнула и перешла на французский:

– Да, там был священник. Тот самый. Бернар.

Клод ничего не ответил, но, уводя пони прочь, выглядел еще мрачнее, чем обычно.

Нанетт понеслась через сад к крыльцу. Сложив корзины у двери, она направилась в кухню. В доме было тепло, а аромат супа и свежеиспеченного хлеба заставил ее желудок сжаться от голода, хотя она едва обратила на это внимание.

Анн-Мари, склонившись над каменной раковиной, чистила горшок. Подняв голову, она взглянула на Нанетт и спросила то же, что ранее Клод:

– Все хорошо?

– Нет. – Девушка упала в кресло с таким чувством, будто принесла на себе домой тяжесть всего мира.

– Что случилось?

В дверях кладовой показалась Луизетт с тарелкой масла в руках. Она была самой старшей и высокой в клане, даже среди мужчин. У нее и голос был мужской, и она частенько говорила, как мужчина. Она хмуро взглянула на Нанетт. Та подперла подбородок кулаком и одарила ее сердитым взглядом в ответ.

– Кроме того, что я единственная в семье, кто говорит на языке нашей страны?

– Пьер говорит по-английски, – как всегда мягко, заметила Анн-Мари.

– Но он уехал, не так ли? Так же, как Жорж и Луи. Все уехали при первом удобном случае и оставили все на меня.

Ей никто не ответил, и Нанетт тут же захотелось забрать свои слова обратно. Она прекрасно знала, как старшие сестры горевали по отъезду своих сыновей. Они все разлетелись в разные стороны: один в Шотландию, другой в Ирландию, третий – назад в Бретань, что оказалось роковым решением.

* * *

Флеретт принесла миску с похлебкой и поставила ее на стол перед Нанетт. Она была молчаливой – иногда Нанетт задавалась вопросом, не утратила ли она вовсе способность говорить, – и только снисходительно погладила младшую сестру по плечу. Нанетт слабо улыбнулась в ответ.

– Désolée[7], – пробормотала она. Грубить было нехорошо, пусть она и чувствовала себя измученной. Сколько она себя помнила, сестры заменяли ей отца и мать. Она знала, что они испытывали страх, и на то была причина. Нанетт выросла на историях о временах сожжений.

– Нанетт, расскажи, что случилось, – попросила Луизетт.

– Охотник на ведьм был в Марасионе.

Сестры переглянулись, и от повисшего напряжения в комнате тут же стало темнее, как будто из дровяной печи вырвалось облако дыма.

Когда Оршьеры нашли ферму, о которой перед смертью говорила бабушка Урсула, все было в точности таким, как она описывала. Путешествие выдалось тяжелым, но лодку вынесло на скалистый пляж неподалеку от Сент-Майклс-Маунта, миниатюрного подобия острова Мон-Сен-Мишель. Там они нашли фермерский домик, приютившийся у подножия усыпанного галькой скалистого холма, позади которого простиралось болото. Он был в настолько плачевном состоянии, что жить в нем было невозможно, поэтому никто не возражал, когда они начали там хозяйничать. Понадобились месяцы, чтобы дом оказался пригодным для жилья, сад заплодоносил, а в хлеву стало безопасно для скота.

Переход к оседлому образу жизни был своего рода жертвой. Оршьеры отдавали предпочтение дороге, пейзажам, которые менялись каждый сезон, укромным местам, где можно было беспрепятственно практиковать древние обычаи. В Корнуолле старшие Оршьеры позволили младшим изучать английский – и немного корнуэльского, сколько того требовалось. Впервые за десять лет клан почувствовал себя в безопасности именно здесь, в Корнуолле.

Но вдруг три года назад объявился Бернар. Он пустил слух о том, что его прислали с целью основания католического прихода в Пензансе, но на самом деле священник продолжал заниматься охотой на ведьм. Для того чтобы это понять, клану даже не нужен был магический кристалл Урсулы, и это было подарком судьбы. Магия Урсулы была для них утеряна.

– Ты должна поесть, – сказала Луизетт сестре. – Потом расскажешь.

Она придвинула стул к другому краю стола и оперлась локтями на рубцеватое дерево.

Нанетт послушно проглотила ложку похлебки, а затем еще одну. Несмотря ни на что, она была голодна, а суп, приправленный свежим шалфеем и перцем, был хорош на вкус. Она знала, что Флеретт выловила оттуда самые крупные кусочки мяса, и снова улыбнулась сестре. Флоранс отрезала ломтик от буханки хлеба и придвинула тарелку с маслом поближе к себе. Пока Нанетт ела, в комнату заходили мужчины, и женщины прислуживали им. Никто не произнес ни слова, пока все не окончили трапезу.

– Наелась? – спросила Луизетт.

Нанетт откинулась на спинку стула:

– Да, спасибо.

– Ну что ж…

Нанетт стряхнула крошки хлеба с пальцев.

– Он говорил со мной.

– В самом деле? – откликнулась Анн-Мари. Она была второй и самой спокойной из сестер, но даже ее лицо омрачила тревога.

– Он наблюдал за мной весь день, даже когда я болтала со своей подругой Миган. А когда я запрягала лошадь, он подошел прямо ко мне на глазах у всех.

Всем жителям Марасиона было известно, что семейство Оршьер ни разу не присутствовало на англиканской службе в церкви Святого Илария. Любой бы обратил внимание на то, что Бернар, в своей запыленной черной рясе и шляпе с пологими краями, беседовал с кем-то из Орчард-фарм.

– Что он сказал тебе?

– Процитировал Писание.

– «Ворожеи не оставляй в живых», – бесцветным голосом изрекла Луизетт.

– Нет, другое, – Нанетт потерла обветрившееся лицо. – Он сказал что-то вроде: «Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мертвых или волхвовать, да будут преданы смерти».

– Мы не вызываем мертвых, – запротестовала Флоранс.

Никто не ответил. Отрицать было бессмысленно: охотника на ведьм не заботила правда. Когда Луи, единственное дитя Изабель, вернулся в Бретань, Бернар отыскал его и выбил признание о местонахождении клана. Изабель не знала, остался ли ее сын в живых.

– Он знает о нашей ферме, – продолжила Нанетт. – И еще добавил, что нам стоит быть поосторожнее на скалистой дороге, раз уж мы не пребываем под покровом Божьим.

– Это угроза, – произнесла Луизетт.

Остальные сидели молча, переваривая мрачные новости, которые рассказала Нанетт.

Девушка отхлебнула немного подслащенного медом козьего молока, принесенного Флеретт. Она могла бы рассказать и больше. О том, как пустые глаза охотника на ведьм заставили ее желудок сжаться, как его отдающее гнилью дыхание напомнило ей тех самых бесов, о которых он разглагольствовал. А еще она могла бы сказать, что с тем же успехом можно обратиться в веру и покончить с этим. Миган была бы счастлива, да и она завела бы себе новых друзей.

Но она чувствовала себя уставшей, и теперь, когда насытилась, ее еще стало клонить в сон. Говорить ей больше не хотелось, только лишь снять тяжелые сапоги и закрыть воспаленные глаза. Фитиль в масляной лампе был коротко подрезан, поэтому кухня наполнялась успокаивающим тусклым светом. Кто-то из мужчин закурил трубку, и сладко пахнущие яблоней кольца дыма поплыли к балкам. Низкий потолок фермерского дома, густо покрытый соломой, казался уютным, как старое лоскутное одеяло. Нанетт хотелось пойти в постель, утонуть лицом в подушке из гусиных перьев и забыть все, что связано с человеком, ненавидящим их настолько, чтобы преследовать через Ла-Манш. С человеком, который швырнул ей нить четок, заставляя поднять их и надеясь, что они обожгут ей пальцы.

Конечно, она могла не обратить на это внимание, но она поступила по-своему. Девушка подобрала четки и положила себе в карман – просто чтобы доказать, что она могла это сделать.

Она выпила молоко до дна, пробормотала слова благодарности Флеретт и встала из-за стола.

– Bonne nuit[8], – пожелала она всем присутствующим.

Клод поднял обветренную руку:

– Attendez[9]. Женщины, послушайте! Больше никаких ритуалов.

Луизетт повернулась к мужу:

– Pourquoi?[10]

– Он шпионит за нами. Он и еще один священник, тот, что из церкви Святого Илария. Это небезопасно.

– Никто не видит, как мы поднимаемся на верхушку горы.

– Мимо может проезжать какой-то торговец. Могут наведаться соседи.

– Pfft![11] Соседи ни разу еще не наведывались.

Суровое выражение лица Клода не смягчилось:

– Не спорь.

Луизетт встала из-за стола, поджав губы, и удалилась в гробовой тишине. Остальные – Анн-Мари, Изабель, незамужние сестры-близнецы Флоранс и Флеретт – сидели потупив взгляд.

Нанетт пожала плечами: она слишком устала, чтобы вмешиваться. Девушка поплелась в свою спальню в задней части дома, закрыла дверь, сняла сапоги и разделась, свалив одежду в кучу на полу. Четки все еще лежали в кармане юбки, в изнеможении она забыла о них. Уже почти засыпая, она натянула через голову ночную сорочку.

Сильная рука Луизетт вырвала Нанетт из самой середины кошмара. В нем она ехала в крытой повозке по дороге в скалах. Справа раскинулось море, внизу – каменистый берег, упасть на который означало верную смерть. Слева было лишь безжизненное болото. За ней гнался, настигая, охотник на ведьм. Нанетт не видела его, но знала, что он рядом. Она никак не могла заставить пони пуститься бегом. Руки, стиснувшие вожжи, ныли от боли. Она била его ногами, погоняя, но пони все равно еле волочился. Охотник на ведьм все приближался. Во сне Нанетт показалось, что его рука опустилась на ее плечо… Оцепенев от ужаса, она закричала и проснулась.

Луизетт зажала ей рот рукой.

– Тихо! – прошипела она. – А то они услышат.

Вздрогнув, Нанетт наконец пришла в себя. Сестра убрала руку, и Нанетт прошептала:

– Кто? Кто услышит?

– Клод. Поль. Жан.

– Что происходит?

Луизетт подобрала с пола платье Нанетт и сунула ей в руки.

– Мы идем в храм. Если Клод узнает, он не позволит.

Нанетт выпрямилась. За окном в ветреном небе мерцали звезды. Ранние заморозки, предвещающие Самайн[12], покрыли уголки окна инеем. Дрожа, Нанетт вылезла из сорочки и оделась. Луизетт нашла чулки и протянула сестре. В темноте ее глаза напоминали пару черных камней.

Нанетт поежилась и прошептала:

– Луизетт, к чему это?

– Попробуем заклятие отвлечения внимания.

– Но Клод…

– Pfft! Мужчины ничего не смыслят в нашем ремесле.

Держа сапоги в руках, Нанетт тихонько проследовала за сестрой по темному коридору и, миновав кухню, вышла на улицу. На крыльце уже ждали остальные, закутанные в платки и плащи так, что Нанетт едва могла их различить. Она сунула ноги в сапоги и схватила первый попавшийся плащ с вешалки. Кто-то – ей показалось, что это была Изабель, – сунул ей в руки шерстяной платок. Она обмотала его вокруг шеи, и сестры молча выскользнули через боковую калитку в сад.

Подъем на вершину горы, столь знакомый в дневном свете, ночью оказался опасным. Неверный свет звезд обманчиво искрился на камнях, которыми была выложена тропинка. Кусты ежевики вдоль дороги были почти невидимы, и, казалось, пытались сбить бредущих женщин с ног. Анн-Мари была во главе отряда, за ней шли близнецы. В середине с целой свечой и кувшином соленой воды в корзине шла Изабель. Нанетт, с трудом карабкаясь в гору, следовала за Луизетт. Уже через пару часов будут блеять козы, требуя, чтобы их подоили. Девушке хотелось заявить, что она не видит смысла в происходящем или что с этим можно было подождать до Самайна, но она держала такие мысли при себе. Если уж Луизетт что-то взбрело в голову, спорить – только напрасно сотрясать воздух.

Именно Луизетт нашла пещеру на вершине горы, когда они обосновались в Орчард-фарм. Пространство внутри было гулким, с узким входом, хорошо спрятанным посреди возвышающихся глыб шероховатого гранита. Сестры вымели перья, косточки и гальку, которыми был устлан пол, и приспособили трехфутовый сталагмит, который прорезался из самого центра пещеры, в качестве алтаря. Выступы в скале служили им полками, на которых хранились запасы. Кристалл Урсулы, накрытый домотканым куском полотна, покоился на алтаре.

Годами сестры отмечали саббаты в этой пещере, которую называли своим храмом. Они проводили ритуалы, которым научила их Урсула, в поиске лекарственных трав и рецептов зелий обращаясь за помощью к старинному гримуару. Они зажгли целую свечу, окропили место соленой водой и подожгли особые травы. На головах у них были церемониальные покрывала. Покачиваясь, женщины стали в круг вокруг магического кристалла.

Еще ни разу с тех пор, как ее посвятили в колдовство, Нанетт не замечала, чтобы кристалл хоть как-то отвечал ей. И сомневалась, что в этот раз что-то изменится.

2

Когда Нанетт была маленькой, она умоляла сестер позволить ей взобраться на вершину холма с ними. Каждый раз Луизетт отвечала: «Еще рано. Не сейчас», отказываясь давать какие-либо объяснения. Однажды Нанетт даже попробовала испросить разрешения у Клода, но тот лишь зарычал на нее, как собака на надоедливого котенка. Это был его единственный ответ.

В тот день Флеретт обрела дар речи, заявив: «Мужчинам не понять», и похлопала Нанетт по плечу, но объяснять тоже ничего не стала.

Время от времени Нанетт пристально разглядывала верхушку горы, раздумывая, осмелилась бы забраться туда по крутой тропинке, смогла бы в одиночку отыскать храм. Она полагала, что смогла бы, но была от рассвета до заката занята домашними хлопотами, или ходила на рынок, или служила переводчиком для семьи в беседах с кузнецом, старьевщиком либо людьми, которые приходили купить пони. Происходящее на вершине оставалось тайной, и когда ей исполнилось десять, двенадцать, четырнадцать лет. Но в день ее первого кровотечения Луизетт одарила сестру хищной улыбкой через кухонный стол.

– Aujourd’hui[13], – сказала она.

– Что сегодня? – жалобно спросила Нанетт.

У нее болел живот, а вид собственной темного цвета крови на одежде после утреннего пробуждения вызывал чувство тошноты. Флоранс снабдила ее куском домотканой ткани. Это было нестерпимо: ткань растирала кожу на ногах и цеплялась за юбку, когда Нанетт садилась.

Луизетт наклонилась вперед:

– Сегодня ты можешь пойти в храм.

Нанетт уставилась на нее:

– Aujourd’hui? Pourquoi?[14]

– Потому что теперь ты стала женщиной!

– И этого я ждала все время?

– Именно.

– Почему ты мне не сказала?

– Чтобы пришлось спорить об этом? Нет. Так велит наше ремесло. – С этими словами Луизетт отодвинулась от стола. – Пойдем, как только сядет солнце.

Несмотря на плохое самочувствие, Нанетт испытала сильное волнение, когда впервые шагнула внутрь храма. При подъеме на вершину становилось все прохладнее, но валуны, служившие отметиной входа в пещеру, загораживали ее от ветра. Внезапно ощутимо потеплело. Нанетт стояла, с любопытством разглядывая гранитные стены, местами с углублениями, в которых были расставлены закупоренные склянки и бесформенные корзины. В центре пещеры на выступающем из пола гранитном цилиндре лежал какой-то предмет, завернутый в ткань настолько ветхую, что она, казалось, вот-вот рассыплется. Когда Нанетт разглядела его форму – загадочную и в то же время знакомую, – у нее начала покалывать шея, а в ноющем животе что-то задрожало.

– Кристалл Урсулы, – пробормотала она.

Анн-Мари кивнула, сжимая в руке метлу.

– Сейчас раскроем.

– Я помню его, – прошептала Нанетт.

– Вряд ли, тебе было всего четыре.

– Но я действительно помню. Он светился у бабушки в руках. Я еще подумала, что она обожжется.

Анн-Мари начала подметать, грустно качая головой. Причину этого Нанетт не поняла.

Старшие сестры закутали ее в покрывало. Окружив магический кристалл, они призывали Богиню. Их покрывала струились в пламени свечей, словно освещенные звездами водопады. От свечи Изабель лился чистый свет, отгоняющий тени в самые дальние каменистые глубины пещеры. Кристалл мерцал – правда, лишь отражая свет. Кровавый отблеск, который помнила Нанетт, в нем так и не появился.

Когда сестры начали спуск с горы, стояла уже глубокая ночь. Луизетт и Анн-Мари несли масляные лампы, освещая путь. В фермерском доме горел оставленный мужчинами свет – для них он стал маяком во тьме. Когда они вернулись, мужчины уже спали, поэтому сестры собрались в кухне. Флеретт принялась разогревать свежее козье молоко, добавляя в него мед и помешивая, пока остальные снимали платки, сапоги и сбрасывали с себя плащи.

– Я теперь ведьма? – спросила Нанетт, когда все уселись.

– Ты всегда была ею, – ответила Анн-Мари. – Но теперь ты посвящена в колдовство.

– Тебе нужно многому научиться, – напомнила Луизетт.

– Мы научим тебя тому, что умеем сами, – уточнила Изабель, что заставило Нанетт приподнять брови.

Флеретт разливала в кружки и подносила каждой теплое молоко. За столом повисло напряженное молчание. Когда стало ясно, что никто не берется пояснить то, о чем сказала Изабель, Нанетт снова заговорила:

– Что это значит? Разве бабушка не научила вас колдовству?

– Она научила нас трем составляющим, – ответила Флоранс, – лекарственным травам, зельям и заклинаниям. Заклинания нам сейчас не под силу. Мы обладаем только меньшими способностями.

– Я думала, этот дар передается от матери к дочери.

– Так и должно быть, – подтвердила Луизетт. – Но у нашей матери был единственный дар – плодить дочерей.

Она выглядела раздраженной, но Нанетт понимала: это из-за того, что сестра расстроена.

– У Анн-Мари есть небольшой дар к чарам, поэтому ее мыло так хорошо продается на рынке. Флеретт разбирается в лекарственных травах: какие помогают уснуть, а какие облегчают боль в спине.

– А мне иногда снятся вещие сны, – заметила Изабель.

– Разве все это не часть колдовства?

– Oui, oui…[15] – Широкие ладони Луизетт обхватили чашку. – Но ни у кого из нас нет той силы, что была у Урсулы. У Флоранс и у меня совершенно ничего нет. Кристалл не реагирует на нас. Мы не можем произносить заклинания.

– А вы пробовали? – с наивностью четырнадцатилетней девочки спросила Нанетт.

Взоры всех присутствующих обратились к ней, и на их лицах она прочла горькую правду. Они пробовали – и неоднократно. Они совершили все ритуальные действия, свидетельницей которых она только что была. Они следовали по пути, намеченному бабушкой, как только могли. Атмосферу в кухне омрачило чувство глубокого разочарования, отразившегося в темных глазах сестер.

– Почему тогда вы продолжаете этим заниматься? – спросила Нанетт.

– Это наше наследство, – ответила Анн-Мари. – По праву рождения.

Изабель вздохнула:

– Мы думали, с тобой будет по-другому.

– Ты была нашей последней надеждой, – сказала Анн-Мари.

– Да, – согласилась Луизетт. – Но теперь наш род угаснет. Как иначе, у нас же только сыновья. Если и у тебя нет дара…

Ее глубокий голос надломился, и это доказательство эмоционального переживания потрясло Нанетт больше, чем все остальное.

– Вы надеялись, что кристалл отреагирует на меня.

Никто не ответил, но она поняла, что так и было. Они старались сделать все правильно: дождались нужного момента, сказали необходимые слова – все согласно традициям. Они были разочарованы в ней, и, как только Нанетт это осознала, трепет от первого проведенного в храме ритуала бесследно исчез.

Шли годы, сестры были непреклонны. Они праздновали все саббаты, пели, воздавали хвалу и иногда возносили мольбы Богине-матери. Анн-Мари освящала кусочки мыла, которое делала в кадке в сарае для стирки. Флеретт каждый сезон перечитывала гримуар от корки до корки в поисках рецептов на основе лекарственных трав, которые она хранила в разукрашенных баночках в кладовой. Но, несмотря на последнюю надежду, которую возлагали на Нанетт, кристалл оставался темным и безжизненным.

Однажды, это было после одного из малых саббатов, Флоранс сказала:

– Это наше наказание.

Ее сестра-близнец охнула, но Анн-Мари покачала головой:

– Я не верю в это.

Флоранс цокнула языком:

– Мы оставили ее там. Просто… закопали в землю без надлежащих ритуалов, которые бы облегчили ей путь.

– Она бы хотела, чтобы мы поступили именно так! – огрызнулась Луизетт. – Мы ничего не могли поделать.

– Да и от наших ритуалов толку мало, – заметила Изабель.

Возражать ей никто не стал.

* * *

Несмотря на запреты мужчин и угрозу в лице охотника на ведьм, сестры еще раз собрались вокруг алтаря в своем храме. Раскрыв магический кристалл Урсулы, они, по обыкновению, начали приготовления, но в воздухе чувствовалась тяжесть, а в их поведении – безысходность. У Флеретт глаза были на мокром месте. Флоранс стояла рядом с ней, как будто боялась, что сестра может не выдержать. Изабель водрузила напротив камня толстую белоснежную свечу, а Анн-Мари положила рядом приношение в виде засушенного чабреца и розмарина. Совершив окропление, Луизетт замерла, уставившись на темную поверхность камня с выражением лица настолько же твердым, как гранитные стены вокруг них. Остальные в ожидании начала обряда наблюдали за ней.

Затяжную ночную тишину нарушал лишь свист ветра на вершине горы. Нанетт вдыхала ароматы чабреца, розмарина и плавящегося воска свечи. Она закрыла глаза, успокоенная чувством привычности всего происходящего, защитой, которую давали стены пещеры, присутствием сестер, даже прочностью дремлющего кристалла в центре образованного ими круга. В этом уже была своеобразная магия, пришло ей в голову: в этом окружении, в этом ритуале, в их истории.

Луизетт по-прежнему молчала. Нанетт открыла глаза. Сестра продолжала неотрывно смотреть на камень, ее тонкие губы были плотно сжаты.

– Что-то не так? – прошептала Анн-Мари.

Луизетт покачала головой. Но не отрицательно, а как человек, который не может найти подходящих слов.

– Ты хочешь, чтобы кто-то из нас начал? – спросила Изабель.

Луизетт выдохнула и отбросила покрывало.

– Мы должны сделать что-то по-другому, – резко сказала она. – Что-то должно измениться, или для нас все потеряно.

– Богиня, помоги нам! – взмолилась Флеретт. Ее редко раздававшийся голосок казался лишь тонкой нитью, сотканной из звуков.

В это мгновение в животе Нанетт зародилось ощущение, напоминающее то, которое она испытывала в день, когда пошла первая кровь: болезненное и жгучее.

Внутри у нее все затрепетало. Ощущение вздымалось и усиливалось, заполняя собой грудную клетку, приливая жар к щекам и устремляясь прямо в мозг. Ее дыхание участилось, а руки непроизвольно потянулись к кристаллу. Одна из сестер предостерегающе вскрикнула, но другая тут же успокоила ее.

Нанетт шагнула вперед и опустила руки на гладкую поверхность кварца. Растопырив пальцы, она взглянула между них в глубину кристалла.

Сестры сомкнули круг плотнее, встав ближе, наклонившись вперед и прижавшись плечом друг к другу.

Нанетт не знала, откуда появлялись слова. Она слышала, как Луизетт, а иногда Анн-Мари читали молитвы почти четыре года. Она считала, что слова брались из гримуара, что они были записаны, но теперь…

Теперь слова возникли у нее в сознании, и она услышала себя, произносящую их твердым голосом:

О Мать, услышь же дочерей,

в пути идущему скорей

запутай тропы, ум затми –

дороги больше не найти.

Она запустила руку в карман и вытащила четки, которые швырнул в нее священник. У ее подруги Миган были подобные – розарий с деревянными четками и грубым крестом, связанными вместе хлопчатобумажной нитью. Нанетт не очень понимала их назначение, но считала, что это, должно быть, какой-то ритуальный предмет – такой же, как свечи, травы и покрывала, которые использовали сестры. Она зажала четки в кулаке и бросила их в пламя свечи.

Пламя взметнулось вверх, став поначалу вдвое, а потом и втрое выше свечи. Четки почернели и обуглились, утопая в воске. Пламя неестественного происхождения поглотило крест. Руки Нанетт по-прежнему парили над кристаллом, и, пока четки пожирал огонь, в его глубине мерцал свет – сверкающая искорка, которая, казалось, смеялась над ней, как будто долго ждала этого момента.

Девушка наблюдала за танцующей в глубине камня искоркой, в то время как поверхность свечи стала черной от пепла, а фитиль истлел. И вдруг… Нанетт смотрела в него, в могущественный магический кристалл Урсулы, не отрываясь, и почувствовала, как его сила пронеслась по ее телу. Свет стал гаснуть – медленно, как бы нехотя, – но в пальцах рук и ног оставалось покалывание, а в животе – легкая боль: боль от ощущения энергии, силы и цели.

Боль от магии.

Никто не пошевелился и не произнес ни слова, пока Нанетт с шумом не втянула воздух, разрушая словно парализовавшие их чары. Отойдя от камня, она подняла взгляд на сестер.

Голова Луизетт была высоко вздернута, глаза победно сверкали. У Анн-Мари было потрясенное выражение лица, а Изабель прижала пальцы к губам. У Флеретт из глаз текли слезы и, высыхая, блестели на щеках.

– Что это было? – наконец выпалила Флоранс.

– Заклинание отвлечения, – ответила Нанетт, – как и хотела Луизетт. Чтобы отвлечь от нас внимание священника.

– Такого заклинания нет в гримуаре!

– Как и многих бабушкиных заклинаний, – прошептала Флеретт.

– Но… как ты знала, что нужно говорить и что делать?

– Это было вдохновение, – пояснила Луизетт, и ее низкий голос зазвенел среди гранитных стен. – Так же, как у бабушки. – Она обвела всех горящим взглядом. – Род Оршьеров продолжается!

* * *

Сестры бесшумно спустились с горы и вернулись в дом. Из опасения разбудить мужчин им пришлось отказаться от привычного подслащенного медом молока. Каждая молча, крадучись отправилась в постель.

Даже оказавшись в своей спальне, Нанетт не могла уснуть. Совсем скоро должны были заблеять козы, но сна не было ни в одном глазу: она лежала в постели, дрожа телом и трепеща душой от радостного возбуждения после того, что произошло. Она была ведьмой. Настоящей, как бабушка Урсула, как и ее бабушка, как и все жившие ранее бабушки в семействе Оршьер. Кристалл, дремавший так долго, возродился к жизни из-за нее. Она чувствовала себя способной на все – сотворить что угодно, произнести любое заклинание из гримуара…

Как только они вошли в дом, Луизетт прошептала, обращаясь к ней:

– Будь осторожна, Нанетт. Заклинание может не сработать, хотя камень и отреагировал на тебя. У магии свои законы.

Но Нанетт сияла от самоуверенности. Ей было семнадцать, она была взрослой женщиной и признанной ведьмой. Она была абсолютно уверена, что Богиня услышала ее.

Она лежала, подперев рукой щеку, и наблюдала за тем, как звезды падают за море, пока не начали блеять козы.

Зевая, Нанетт спустилась вниз и, держа в каждой руке по ведру, направилась через сад в хлев. Несмотря на усталость, девушка улыбнулась окружившим ее козам и как будто впервые вдохнула их сладковатый сильный запах. Потом не спеша принялась доить, наслаждаясь шумом ударов струек молока по ведру и теплом, исходящим от коз ранним утром. Она испытывала удовольствие, ощущая себя более живой, чем когда бы то ни было.

Едва Нанетт справилась с работой и выпустила коз на пастбище, как услышала слабое мяуканье. Она остановилась, прислушиваясь, но звук не повторился. Без сомнения, это одна из обитающих в хлеву кошек забралась на сеновал в поисках мышей. Девушка поставила ведра на стол, накрыла и занялась уборкой в хлеву. Когда она вешала совок на крючок, звук послышался снова. Это определенно было кошачье мяуканье, но тоненькое и слабое.

Котенок! Должно быть, какая-то кошка привела на сеновале котят.

Обычно кошки находились под попечительством Изабель. Она обожала их, но Клод запрещал держать животных в доме. Она ничего не говорила о приплоде. Нанетт задумалась, было ли ей о нем известно.

Оставив ведра, она полезла на сеновал. Чем выше она поднималась, тем громче раздавалось мяуканье, и на самом верху лестницы ее ожидал самый крошечный и жалкий котенок, какого девушке только приходилось видеть.

Кошки никогда не относились к числу любимых животных Нанетт. Она любила пони, коз и птиц, которые кружили над заливом Маунтс-Бей. Кошки приносили пользу тем, что заставляли мышей держаться подальше от козьего корма, но на этом ее интерес к ним заканчивался.

Но этот тщедушный серый котенок, одно ухо у которого было кривым, а глазки сочились гноем, так и взывал к ее недавно оживившемуся духу. Она поднялась по последней ступеньке лестницы и присела, чтобы лучше разглядеть крошечное создание.

– Где твоя maman?[16]

Котенок прижался к ее ногам и снова мяукнул. Нанетт сомневалась, стоит ли брать его на руки, он мог быть вшивым или блохастым. Котенок забрался на ее ногу, но, издав еще один жалобный звук, завалился на бок, как будто у него не хватало сил, чтобы стоять. Она увидела, что это котик, которому совершенно нечем было похвалиться, чтобы его захотели забрать. И все же она не могла оставить его там.

Девушка сняла фартук и завернула в него котенка. Потом внимательно осмотрела сеновал и заглянула за снопы сена, которые снесли сюда мужчины в конце лета, но других котят там не оказалось. Если где-то и был приплод, то не здесь.

С котенком на руках ей пришлось дважды спускаться в холодный подвал, чтобы отнести туда и передать Анн-Мари молоко. Когда все было сделано, она отправилась на поиски Изабель и обнаружила сестру, которая развешивала одежду на веревке. Та улыбнулась при виде Нанетт:

– Ты спала?

– Нет, не могла уснуть. Изабель, ты только взгляни…

Она протянула сестре свернутый фартук и раскрыла его, чтобы показать котенка. Тот почти без признаков жизни лежал на узорчатом хлопке, напоминая кучку серых лохмотьев.

– Ох, – прошептала Изабель. – Бедный малыш! Где ты его нашла?

– На сеновале. Кошки там не было. Даже не знаю, выживет ли он.

Изабель осторожно приподняла котенка и осмотрела его.

– Выглядит не очень. Скорее всего, его бросили.

– Клод посоветовал бы его утопить.

– Мы никому не скажем. Давай вымоем его и накормим.

– У него плохо с глазками.

– Вижу. Возможно, он слепой, но все-таки… – Изабель прижала котенка к груди, похоже, ничуть не задумываясь о блохах. – Принесешь молока? Или сливок, если есть.

Котенок был вымыт и вытерт насухо, а затем вылакал завидное количество сливок, снятых с маслобойки. Изабель взяла его на руки.

– Он не слепой, – сказала она. – Видишь, как он следит за тобой взглядом?

– Следит за мной? – Нанетт уставилась на котенка и поняла, что сестра говорит правду. Кошачьи глаза необычного желтого оттенка были прикованы к ее лицу. – Неприглядный вид у этого малыша, правда?

– Красота – это еще не все.

– Что нам с ним делать? Он слишком мал, чтобы жить в хлеву.

Изабель протянула котенка сестре. Когда та, хотя и с неохотой, взяла его на руки, он свернулся калачиком у нее на груди и быстро уснул.

– У тебя, – с улыбкой объявила Изабель, – теперь есть кот.

– Но я не могу оставить его! А как же Клод?

– Держи его у себя в спальне. Клод туда никогда не заходит.

– А если он начнет мяукать?

– Клод наполовину глух. Луизетт приходится трижды повторять, чтобы он услышал.

Нанетт подумала, что дело вовсе не в глухоте Клода, но предпочла промолчать. Сейчас он и остальные мужчины были на сенокосе на дальнем пастбище, так что она отнесла котенка в дом. Она отнюдь не была уверена, что хочет оставить его у себя, просто в голову больше ничего не приходило.

Девушка отыскала старую корзинку с отвалившейся ручкой, застелила ее обрывком ткани, поставила возле своей кровати и уложила туда котенка. Он лишь раз открыл свои желтые глаза, моргнул, глядя на нее, и снова закрыл. Она стояла, сложив руки, и смотрела на него.

– Ты самое неказистое существо, какое я когда-либо видела. Но, видно, ты принадлежишь мне – по крайней мере пока.

Внезапно на Нанетт навалилась дремота, вызванная недостатком ночного сна. Она зевнула так, что хрустнула челюсть, и присела на край кровати, потирая воспаленные глаза. Потом вытянулась на постели прямо в одежде и опустила голову на подушку. Мгновение спустя она уже глубоко спала, как будто за окном было не утро в разгаре, а полночь.

Проснувшись, Нанетт увидела, что серый котенок лежит, свернувшись клубочком, рядом, уткнувшись головой ей в подбородок.

* * *

На следующий базарный день Нанетт, вопреки угрозам охотника на ведьм, надела свой самый яркий головной платок и остановила повозку прямо посреди лужайки на виду у всех. Стоял ясный холодный октябрьский день. Базарная пора в этом сезоне уже подходила к концу. Она разложила товары наиболее привлекательным образом и начала оживленную торговлю, в то же время глядя в оба, не появится ли где рыжеволосый священник.

Жители Марасиона относились к Оршьерам как к чужеземцам, но на еженедельном рынке торговцы в основном принимали Нанетт с благосклонностью. Ее товары были известны своим качеством, сама она одевалась просто, как и все, и говорила без акцента на английском и даже неплохо на корнуэльском.

Ее подруга Миган, фермерша, жила на крошечном клочке арендованной земли на восточном берегу болота. В полдень она бросила свою тележку, с которой торговала яйцами и свежеощипанными цыплятами, и подошла к Нанетт, высматривая, где бы отведать сыра на ланч. Нанетт по-дружески дала ей кусочек мыла, сваренного Анн-Мари, и пригласила перекусить вместе на открытых воротах повозки.

Они немного поболтали. Нанетт спросила подругу о детях.

– Уже пятеро! – сообщила Миган. – А мне еще нет и двадцати трех. Помяни мой совет, не спеши с замужеством.

– Ну уж нет! – Нанетт покачала головой. – Вряд ли это вообще произойдет. Я ни с кем не знакомлюсь. Похоже, я обречена на одиночество.

– Такая красавица, как ты? Вот увидишь, появится тот, кто сразит тебя наповал.

– С тобой так и было?

– Хм… – задумчиво протянула Миган, отламывая очередной кусочек сыра. – Я бы не сказала, что мой Берт сразил меня наповал. Не такой уж из него воин! – Она залилась легким смехом и подтолкнула Нанетт локтем. – Но завалить меня он завалил.

– И потом вы поженились.

– Выбирать особо не приходилось. Я была на сносях – вот тогда и стоило бы мне остановиться! – Она снова залилась кудахтающим смехом, заставив пони дернуть ушами.

Нанетт улыбнулась. В Орчард-фарм громко смеяться было не принято.

– Лучше сначала пожениться, детка, – успокоившись, сказала Миган. – Отец не слишком радовался за меня. А отец Мэддок заявил, что если мы вскорости не справим свадьбу, то он отлучит нас от церкви.

– А он мог?

– А то, еще как! Думаю, католический священник – тот, рыжеволосый, зловещего вида – тоже может отлучить тебя от вашей церкви. Это была бы прямая дорога в ад, а тебе такое вряд ли бы понравилось.

Нанетт поняла: Миган предположила, что раз уж она не ходит в англиканскую церковь, то должна быть католичкой. Она набила рот хлебом и сыром, чтобы не пришлось лгать подруге или признаваться, что она не является прихожанкой ни одной церкви. Уж этого Миган точно бы не одобрила.

– Конечно, того священника уже здесь нет, – продолжала Миган, стряхивая крошки со своей внушительных размеров груди. – Скатертью дорожка, вот что я скажу, не в обиду тебе. У меня от его без конца снующих туда-сюда глазок мурашки по коже бегали.

Нанетт от удивления раскрыла рот, так что ей пришлось зажать его рукой, чтобы не посыпались хлебные крошки. Сердце у нее застучало с такой силой, что она решила, что Миган наверняка его услышала.

Когда ей наконец удалось проглотить еду, она спросила приглушенным голосом:

– Он уехал?

– А ты не знала?

Нанетт покачала головой. Глаза Миган расширились.

– Ну и ну! Отец Мэддок, значит, сказал, что его отозвал архиепископ. Якобы из-за того, что дела здесь идут не очень гладко.

– Дела?

– Он должен был собрать средства на строительство католической церкви в Марасионе, но здесь вашим папистам никто не рад, ты уж прости еще раз. Денег ему никто не дал, даже его светлость на том берегу. – Она кивнула подбородком в сторону Сент-Майклс-Маунта.

Нанетт едва обрела дар речи. Ей хотелось пуститься в пляс и ходить колесом. Уехал! Охотник на ведьм уехал! Только об этом она и молила.

К повозке подошла покупательница, и Нанетт пришлось спрыгнуть, чтобы помочь ей. Она продала пакетик fines herbes[17] – один из фирменных товаров Анн-Мари, который всегда уходил по хорошей цене. Когда покупательница удалилась, Миган тоже соскочила на землю.

– Спасибо за мыло, – поблагодарила она. – Пойду-ка я обратно. Мне еще яйца продавать. – Она замолчала и указала на полупустой кузов повозки. – Что там у тебя?

Нанетт проследила за ее взглядом.

– Котенок, – ответила она.

– Что он там делает?

– Он потерялся и, кажется, признал меня. Ходит за мной повсюду.

– Ты любишь кошек?

Нанетт пожала плечами.

– Ну, они ничего. Боюсь, решение принимала не я.

– Мне бы пригодился кот. Вокруг курятника постоянно шмыгают мыши. Я бы его взяла, если он тебе не нужен.

Котенок, который до этого дремал на солнце, вскочил. Его желтые глаза сузились до щелочек. Он выгнул костлявую спину и зашипел на Миган, как будто она намеревалась его утащить.

Миган вздрогнула и отступила подальше от этого маленького разозленного создания.

– Ого! Да у него есть свое мнение на этот счет.

– Странный он, правда?

Миган рассмеялась и отвернулась.

– С котами иногда так и бывает. Ладно, возьмусь-ка за работу. Скоро увидимся.

Нанетт кивнула, помахала ей и принялась перекладывать уменьшившийся ассортимент сыров. Она улыбалась, почувствовав, что солнце как будто ярче засияло, ветерок стал дуть тише, даже голоса людей вокруг звучали приятнее.

Девушка оценивающе взглянула на расхаживающих вокруг домохозяек. Ей хотелось, чтобы они повернули в ее сторону и раскупили остаток товаров. Тогда бы она запрягла пони и отправилась по скалистой дороге домой. Она не могла дождаться минуты, когда принесет в Орчард-фарм добрые вести.

3

Успех, который возымело заклинание Нанетт, воодушевил всех сестер. Анн-Мари сварила новую партию мыла с ароматом лаванды, весь ассортимент был продан за день. Флеретт состряпала сборы лекарственных трав от гриппа, и после того, как Нанетт обмолвилась о них Миган, четверо соседей приехали на повозках за лекарствами от болезней, которые готовила приближающаяся зима, и никто даже не торговался. Изабель приснился пропавший совок, и Флоранс обнаружила его точно в том месте, которое назвала сестра, хотя Полю она сказала, что совок нашелся случайно.

Сестры тщательно скрывали от мужчин свои ритуалы, но радостное волнение сдержать было трудно. За кухонным столом преобладало полное надежд настроение. Даже сам фермерский дом казался не таким мрачным, как будто лампы в нем стали давать больше света. Клод, Поль и Жан бросали на сестер подозрительные взгляды, но Луизетт только презрительно глядела на них в ответ.

На следующее утро после последнего базарного дня в этом сезоне Изабель последовала за Нанетт в хлев, куда та направилась подоить коз. Обернувшись, Нанетт подождала, пока сестра подойдет к ней по садовой тропинке.

– Я думала, ты пошла печь хлеб.

– Я должна тебе кое-что рассказать.

Изабель была самой низкорослой из шести сестер Оршьер. У нее, как и у всех, были темные глаза и густые черные кудри, но она отличалась особой хрупкостью. Хотя Нанетт была на десять лет младше, она часто чувствовала острую необходимость защитить сестру от того, что ее пугало.

– Давай поговорим, пока я буду доить коз, – предложила Нанетт. Подойник постукивал по ее колену.

– D’accord.

Козы поджидали у ворот хлева. В морозном ноябрьском воздухе от их дыхания шел пар. Стоило Нанетт открыть ворота, как они резвой разгоряченной толпой, радостно блея, пронеслись мимо нее. Серый котенок, уже поднявшийся на ножки, поспешно отскочил в сторону и побежал за Нанетт, которая вилами набрасывала в ясли сено.

Потом она придвинула стул поближе к первой козе и поставила на пол ведро. Изабель встала с другой стороны, положив руку на спину животного.

– Ты мне снилась.

Нанетт уже склонилась к козьему боку, но что-то в голосе сестры заставило ее поднять голову.

– Это был сон из тех, что сбываются?

– Как всегда, сложно сказать, но похоже, что да. Все казалось таким реальным.

– В хорошем или в плохом смысле?

– И в хорошем, и в плохом.

Нанетт фыркнула:

– Лучше расскажи, Изабель, чтобы я знала, чего ожидать.

Изабель перевела взгляд на пыльный сеновал.

– Мужчина… – прошептала она. – Красивый мужчина. Он скоро будет здесь.

* * *

Его звали Майкл.

Он был из тех, кого корнуолльцы прозвали «черными ирландцами»: у него были ниспадающие на лицо прямые черные волосы и живые голубые глаза в обрамлении густых черных ресниц. Он появился в Орчард-фарм на следующий день после саббата Остара.

Прошлой ночью сестры праздновали день весеннего равноденствия, поэтому у Нанетт от недосыпания слипались глаза. По скалистой дороге загрохотала повозка, оснащенная походной кузницей, стеллажами с инструментами и лошадиными подковами. На высокой скамье, как король на троне, в плоской рабочей шляпе вместо короны восседал Майкл. При виде его усталость Нанетт как рукой сняло.

Он был кузнецом и жил, скитаясь по деревням в поиске ферм с лошадьми. Оршьеры никогда не подковывали своих скакунов, но в загоне у них стояли шесть пони, которым обрезка и чистка копыт придавала более выигрышный вид на торгах. Подпрыгивающую на дороге повозку с сухопарой кобылой в упряжке первой заметила Луизетт и крикнула Нанетт, чтобы та пошла и поговорила с ее хозяином на предпочтительном ему языке.

Луизетт не знала о сне Изабель. Нанетт заставила сестру поклясться, что она будет молчать, но во время празднований в храме Йоля, а затем Имболка и Остары[18] не забывала о том, что обещал ей этот сон. Когда никто не слышал, она возносила личную мольбу Богине-матери о том, чтобы сон Изабель сбылся. Ей было восемнадцать, и она страстно желала быть любимой.

Однако, несмотря на пророчество Изабель, она знала, насколько это маловероятно. Жители деревни Марасион с радостью покупали продукты, пони и мыло у Оршьеров. Они могли перенести торговлю Нанетт на рынке и даже ее дружбу с Миган. Но они ни за что не поехали бы по скалистой дороге в Орчард-фарм навестить девушку, ни за что не позвали бы ее на свадьбу, крестины или похороны.

И уж ни в коем разе не сочли бы Нанетт достойной невестой для своих сыновей.

Отодвинув занавеску на кухонном окне, она увидела, как Майкл спускается с повозки, как весенний ветерок треплет его волосы, и у нее перехватило дыхание от изумления. Она все не могла отвести от него глаз. В животе заныло, что случалось всегда, когда Нанетт имела дело с магией.

– Нанетт, не стой как столб! Пойди спроси, сколько он возьмет за то, чтобы привести в порядок пони, – скомандовала Луизетт. – И поспеши, не то он решит, что дома никого нет.

Нанетт отпустила занавеску и прикоснулась пальцами к волосам. Она как раз взбивала масло в кладовой, и они были завязаны поношенным платком. Фартук ее был покрыт каплями молочной сыворотки.

– Луизетт, – начала было она, – я не могу выйти в таком…

– Кому какое дело до твоего вида? Он обычный кузнец и может нам пригодиться. Если не заломит цену за свои услуги, конечно. Поторопись! На корнуолльца он не похож. Наверное, говорит по-английски.

Нанетт бросила еще один беглый взгляд в окно. Мужчина, отпустив поводья, стряхнул пыль и листья с брюк. Он был молод. У него были узкие губы и мощные руки человека, привыкшего к работе с железом.

Изабель, которая чистила картошку над каменной раковиной, встала рядом с сестрой. Наклонившись, чтобы проследить за взглядом Нанетт, она резко вдохнула и прикрыла ладонью рот.

– Нанетт! – рявкнула Луизетт.

– Иду, – ответила девушка.

Она повернулась, стараясь не встречаться взглядом с Изабель, и уже у самой двери остановилась, чтобы снять фартук. Платок она развязала, так что локоны рассыпались по плечам, и, чувствуя на себе полный нетерпения и недовольства взгляд Луизетт, вышла на улицу, чтобы встретиться с незнакомцем, о котором говорила Изабель.

При виде показавшейся в воротах Нанетт он коснулся своей шляпы с плоскими краями.

– Вот так сюрприз! – произнес мужчина. У него была ослепительная улыбка и глубокие ямочки на щеках. – Мне говорили, что на этой ферме живут лишь старухи и еще более ветхие старики. Вот уж кого не ожидал встретить, так это cailín[19] прямо со школьной скамьи!

Нанетт тряхнула головой и ответила надменно, как только смогла:

– Со школьной скамьи? Как бы не так!

– Что ж… – Он сорвал с головы шляпу и сделал неглубокий поклон. – Майкл Килдафф к вашим услугам, мисс. Не нужен ли вам кузнец? В Марасионе мне сказали, что в Орчард-фарм держат пони.

– Так и есть. – Нанетт кивнула в сторону его лошади. – Полагаю, вашей кобыле не помешал бы глоток воды, сэр.

– Просто Майкл, прошу вас, мисс. И да, моя Пэнси была бы рада напиться.

Нанетт бросила быстрый взгляд через плечо. Из-за занавески выглядывала Луизетт. Нанетт кивнула ей и снова повернулась к Майклу:

– Не могли бы вы направить повозку в сторону хлева? Там есть корыто с водой.

На узкой дорожке развернуть тяжелую повозку было непросто, но кузнец справился с этим без особых затруднений. Вскоре он уже вел Пэнси к загону, Нанетт шла рядом, а позади них бежал серый котенок.

– Вы так и не назвали свое имя, – заметил Майкл. – Хорошо бы как следует представиться друг другу.

– Меня зовут Нанетт. Нанетт Оршьер.

– Нанетт… – повторил Майкл. У него был приятный голос, в котором слышались отголоски музыки и смеха.

У нее так заколотилось сердце, что она почувствовала его биение в горле, а на щеках выступил предательский румянец.

– Нанетт… Знаете, мисс Оршьер, это самое красивое имя, какое я когда-либо слышал.

Они добрались до загона, где сбившиеся в кучку пони с интересом вздернули головы при виде кобылы. Майкл освободил Пэнси от оглоблей, и, перегнувшись через каменную ограду, она начала пить из корыта.

– У нее добрая душа, – сказала Нанетт, поглаживая гладкое лошадиное плечо.

– Это правда. Гораздо добрее ваших животных, как по мне. Пони могут своевольничать, если захотят.

Нанетт улыбнулась:

– Поэтому никто и не желает подрезáть им копыта.

Майкл улыбнулся, глядя на нее через шею Пэнси.

– Похоже, у вас найдется для меня работенка.

– Найдется, если нам это не обойдется слишком дорого.

– Мисс Оршьер, обладательница очаровательного имени Нанетт, я позволю вам самой назвать цену. – И он сверкнул своими невозможно голубыми глазами.

Когда Пэнси вволю напилась, он устроил ее в тени хлева.

– Мне привести этих негодников, или они откликнутся на ваш зов?

– Они откликнутся, если я потрясу ведром с овсом, – ответила Нанетт. – Но, мистер Килдафф, мои сестры сперва желают знать цену. Чего доброго, еще запросите целую гинею!

– Ну что вы, – произнес Майкл, и у него на щеках появились ямочки. – Я же не лорд, чтобы вести счет в гинеях. Нет-нет, отнюдь. И прошу вас… Мистером Килдаффом зовут моего батюшку. А я – Майкл.

Нанетт улыбнулась в ответ.

– Bon[20]. Значит, Майкл.

Он подмигнул ей и отпустил поводья Пэнси, чтобы та смогла пощипать траву, растущую у стены.

– Так вам нужно подковать ваших пони?

– Нет, почистить и подрезать копыта. Мы не подковываем болотных пони.

– Ясно. Тогда, скажем, шиллинг за всех. И чашку чаю по окончании работы.

У него снова проступили ямочки на щеках. Сердце Нанетт неровно застучало.

– Справедливо, но чай мне придется вам принести, – с сожалением сказала она. – Мои сестры, моя семья… они не встречаются с людьми. Впрочем, они не смогли бы поговорить с вами.

Майкл уже выгрузил из повозки деревянную коробку с инструментами. Повесив ее через плечо на широкий кожаный ремень, он повернулся к Нанетт и изумленно приподнял густые брови.

– И почему же это?

– Они говорят только по-французски.

– А-а, французы. Это объясняет ваш очаровательный акцент, мисс Нанетт.

Ей не удалось подавить вырвавшийся смешок.

– Просто Нанетт. Я обычная фермерская девушка.

Уже в воротах загона он остановился и обернулся:

– В вас нет ничего обычного, Нанетт Оршьер. Ни капли, уж поверьте на слово. И пока я буду иметь дело с этими маленькими тварями, я буду мечтать о том, чтобы выпить с вами чашечку чаю.

Нанетт, опустив голову, поспешила за овсом. Сон Изабель оказался правдивым. Он был красив. Он был идеален. В глубине души она благодарила Богиню.

Майкл ловко управлялся с пони и терпеливо сносил их выходки. Нанетт стояла рядом, помогая держать копыто и подавая инструменты. Пока он обстригал, очищал и шлифовал копыта, она любовалась его широкой спиной и игрой мускулов, когда он сжимал ногами пони.

Потом она оставила их и поднялась через сад к фермерскому домику. К тому времени, как Нанетт вернулась с подносом, на котором стояли чашки, тарелка и чайник под стеганым чехлом, Майкл уже закончил. Пони жевали сено, а он укладывал инструменты.

Пэнси тоже получила клок сена. Указав на нее, Майкл сказал:

– Я решил, вы не станете возражать, если Пэнси немного перекусит.

Нанетт опустила поднос и перевернула чашки на блюдцах.

– Разумеется, нет. У меня для вас пирог, Майкл. А под блюдом вы найдете свой шиллинг.

– А для вас пирога нет?

Майкл уселся на табурет для дойки молока, который Нанетт поставила для него, и взял в руки чайник – налить чаю им обоим.

– Уже почти время souper – ужина, я имею в виду.

Майкл откусил большой кусок пирога и, жуя, продолжил разговор:

– На скольких языках вы говорите, милая девушка? Похоже, вы без труда переходите с одного на другой.

– Только на трех, – ответила Нанетт, потянувшись к одной из наполненных до краев чашек. – На французском, bien sûr[21]. На английском, как вы уже слышали. Немного на корнуэльском, хотя его уже почти никто не использует. – Она сделала глоток и взглянула на него поверх чашки. – А вы, Майкл, на каких языках говорите?

– На английском – с грехом пополам. – Они обменялись улыбками. – На ирландском и валлийском. Немного на корнуэльском, как и полагается страннику, но это не так просто, правда?

– Не знаю. Я выучила его в детстве.

– Тогда придется вам поверить мне на слово, милая девушка. – Он взял в руки чашку. – Он тяжелый, как валуны на вершине горы. А этот старый серый кот ни на секунду не упускает вас из виду, как я погляжу.

– Да он не такой уж и старый. Просто так выглядит.

– На вид он непригляден, но, похоже, умен.

– По крайней мере ему хватило ума найти меня, когда его бросили.

– А имя у него есть?

Нанетт рассмеялась:

– Я все думаю над этим. Пока что он просто кот.

Они непринужденно беседовали, а тем временем солнце садилось за горизонт, море за скалой начало темнеть. Поднявшийся ветер взлохматил пушистую гриву Пэнси, которая стояла, опустив голову, и дремала. Через небольшое оконце в хлеву Нанетт видела, как засветилось окно в кухне, там зажгли лампу. Спустя несколько минут кто-то ударил в гонг у кухонной двери, созывая клан на ужин.

– Я должна идти, Майкл, – с сожалением сказала она и, поднявшись, расставила посуду так, чтобы было удобнее нести поднос. – Простите, что не предлагаем вам кровать в доме, но можете переночевать на сеновале, если хотите.

Он вскочил на ноги:

– Давайте я понесу.

Она покачала головой:

– Нет, вас заметят. Я справлюсь.

– Но мы ведь с вами увидимся, Нанетт?

Девушка замерла с подносом в руках и посмотрела ему в глаза. Она почувствовала некое притяжение между ними, как будто они были связаны друг с другом, и с каждым вдохом узел затягивался все сильнее и сильнее. Чувство легкости, которым она так наслаждалась, исчезло – ему на смену пришло нечто более напряженное, куда менее спокойное и совершенно непреодолимое. С внезапно пересохших губ Нанетт сорвался вопрос:

– Вы будете спать здесь, в хлеву?

– Если позволите поставить Пэнси в денник, то да, – ответил Майкл, кивком указывая на стойло.

Он глядел на Нанетт не отрываясь, и хотя его пальцы не касались девушки, ей казалось, что он ласкает ее, притягивая к себе какой-то таинственной силой.

«Богиня…» – подумала она. Богиня послала его. Было бы неправильно отвергать ее дар, каких бы последствий это ни имело. В любом случае она бы такого не вынесла.

– Да, – прошептала она.

– Да – что?

У него на щеках появились ямочки, и Нанетт затрепетала.

– Пэнси… – ответила она. – Денник…

Майкл усмехнулся и, наклонившись к ее уху, тихонько проговорил:

– Возвращайтесь после souper, милая девушка. Когда все ваши франкоговорящие родственники уйдут спать.

Нанетт довольно долго смотрела на него во все глаза, закусив губу. Она знала, что он имеет в виду. Знала, что подумает ее семья, но ей было все равно.

В тот момент ничто не имело значения, кроме исполненного мужественности чудесного присутствия Майкла Килдаффа.

– Oui. D’accord, – выдохнула она.

* * *

Ночь, которую Нанетт провела с Майклом, была насыщена магией – магией, о существовании которой она даже не подозревала.

Холодный звездный свет проникал сквозь незастекленное окно на сеновале, играя на черных как смоль волосах Майкла и в его удивительных глазах. Его кожа, гладкая и бледная в нетронутых солнцем местах, поблескивала в этом свете, а прикосновения его рук заставляли Нанетт содрогаться от удовольствия и желания. Ее нутро изнывало уже не от кровотечения и таинственности, а от вожделения. Когда она раскрыла руки для объятий, то почувствовала, что могла бы охватить ими весь мир. В руках Майкла она дрожала, как птичка, зная, что может улететь в любой миг, и желая лишь одного – остаться здесь навеки.

Она плакала, лежа под ним, рыдая от силы творящейся с ней магии. Нанетт впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему живой. Они лежали, прильнув друг к другу, синхронно дыша, прислушиваясь к отдаленному шуму моря, пока звезды описывали круг над скалой. Тогда Нанетт подумала, что, если бы мир мог остановиться сейчас, в этот самый момент, она была бы счастлива.

Но только лишь звезды над Орчард-фарм стали тускнеть, она шевельнулась на плече Майкла. Кот, примостившийся у окна сеновала, вскочил. Его желтые глаза горели в темноте, растрепанным хвостом он помахивал из стороны в сторону.

– Я должна идти, – прошептала Нанетт.

Сильная рука притянула ее, и Майкл уткнулся лицом ей в шею.

– Я буду помнить тебя, Нанетт Оршьер.

Он не просил ее уйти с ним. Не обещал вернуться.

Значение этих недомолвок отрезвило ее так же верно, как и морозный воздух, обжигающий голую кожу. Она не ответила, но высвободилась из его объятий и привела в порядок одежду, стараясь стряхнуть все соломинки с юбки и волос. Она не смотрела Майклу в глаза, пока не была готова, а затем в последний раз взглянула на его прекрасное лицо в предрассветных сумерках и поспешно произнесла, опасаясь, что голос предательски дрогнет:

– Au revoir, Michel[22].

Прежде чем он успел ответить, Нанетт умчалась, спустилась быстро, как только могла, по лестнице в хлев и, подхватив юбки, побежала через сад к фермерскому дому. Она на цыпочках пробиралась к своей спальне, а за окном медленно разливался рассвет. Она слышала, как начали просыпаться сестры и их мужья, как звякнул кувшин о раковину – это умывались близнецы.

Нанетт проскользнула в свою комнату и без сил опустилась на край кровати. Она глядела невидящим взглядом в маленькое круглое зеркало над комодом, но видела в нем не свои спутанные волосы и бледные щеки, а пару ямочек и глубокие-глубокие голубые глаза. Ее тело болело в укромных местах, бедра горели, а губы казались разбитыми, но боль в сердце была куда сильнее, чем все эти мелочи.

Когда она спустилась доить коз, Майкл, его большая повозка и тощая кобыла исчезли. Он уехал по тропинке, ведущей к скалистой дороге, – к следующему месту назначения и, несомненно, к следующей встрече с одинокой фермерской девушкой.

Магия этой ночи прошла. Появилась и вмиг исчезла, как и не бывало.

Она задала себе вопрос, осталось ли от нее хоть что-то.

4

За завтраком Луизетт при всех обратилась к Клоду:

– Охотника на ведьм больше нет, а сегодня канун Белтейна. Мы хотим пойти в храм.

Он даже не потрудился взглянуть на нее.

– Non[23].

– Никто не узнает, – отозвалась Анн-Мари.

– Тот рыжеволосый дьявол не единственный священник в Корнуолле и уже наверняка не единственный охотник на ведьм. К чему рисковать всеми нами?

– Ты слышала, что сказал Клод, Анн-Мари. Оставьте колдовство в прошлом, где ему и место, – вмешался Поль.

Луизетт с грохотом поставила чашку на стол:

– Мы никогда не оставим колдовство. Именно оно привело нас сюда.

– Это то, что поддерживает нас, – добавила Флоранс.

Клод фыркнул так, что слюна брызнула в похлебку.

– Поддерживает вас? – прорычал он. – Ваш род мертв. Неужели вы этого не видите?

– Что ты имеешь в виду? – требовательно спросила Луизетт.

Муж повернулся к ней. На его лице было негодование.

– Ни одна из вас шестерых не смогла родить дочь, несмотря на все ваши ритуалы и снадобья. Урсула могла добиться всего, к чему прикладывала руку, но ни одной из ее внучек не под силу простейшее заклинание!

Все это время Нанетт слушала, опустив голову и крепко сцепив руки на коленях. После заявления Клода она подняла голову и спокойным голосом произнесла:

– Ce n’est pas vrai[24].

– Да какая там неправда! – огрызнулся Поль. – Мыло да травы!

Луизетт бросила на сестру предостерегающий взгляд, но Нанетт сделала вид, что не заметила этого.

– Я создала заклинание отвлечения, – громко заявила она.

– Ты лжешь! – От замешательства и гнева Клод повысил голос.

Нанетт вздернула подбородок:

– По-твоему, Клод, отчего священник покинул Марасион? Ты серьезно считаешь, что охотник на ведьм просто сдался?

– Oui!

– Non! – Нанетт оперлась ладонями на стол и рывком поднялась. Чуть подавшись вперед, она твердо встретила пристальный взгляд черных глаз зятя. – Тебе ничего не известно о нашем колдовстве или о силе крови Урсулы. Моей крови. – Ее гнев разрастался, и слова выплескивались, как кипящая вода из чайника. – Ты видишь девочку, способную лишь доить коз, говорить по-английски и ездить в повозке на рынок. Pfft!

С этими словами она выскочила из-за стола и отвернулась, чтобы скрыть обжигающие глаза слезы ярости.

– Мужчины! Вы только разглагольствуете: «Урсула то, Урсула это», а сами не видите того, что творится у вас под носом!

Нанетт с шумом выбежала из кухни на крыльцо. Не остановившись, чтобы накинуть плащ или хотя бы платок, она помчалась через сад к воротам, а затем по тропинке, перепрыгнув канаву в ее конце. Она бежала около десяти минут, ее волосы разметал ветер, а кусты вереска цеплялись за юбку. Она даже не замечала, что плачет, пока, когда уже ныли ребра и горели легкие, не рухнула на холм, закрыв лицо руками.

Нанетт всегда не выносила слез. Из сестер Оршьер только Флеретт ничего не стоило расплакаться: слезы тихо катились по ее щекам, как капли дождя. На плач любой другой сестры было неприятно смотреть: искривленные губы, опухшие глаза, надрывные всхлипы. Разумеется, мужчины никогда не лили слез. Нанетт считала их слишком черствыми для этого. Она сомневалась, что они вообще способны плакать.

Она хотела бы оплакивать Майкла: сидеть у окна и смотреть на море, сокрушаясь о своей потерянной любви. Иной раз она чувствовала на себе взгляд Изабель, многозначительный взгляд, который призывал к доверию, но Нанетт не собиралась оправдываться или говорить о нем. Она была ведьмой и обладала силой, о которой Майкл даже не догадывался. Она бы не поддалась девчачьим слабостям.

Но неуклюжее обвинение Клода просто выбило ее из колеи, как булыжник, утративший равновесие и летящий со скалы, чтобы разбиться вдребезги о камни у подножия. Она громко рыдала. Лицо было мокрым, а щеки наверняка обветрились. Ее тело казалось нежным и уязвимым, как у новорожденного младенца. Она обхватила себя руками, засунув ладони в подмышки, чтобы защититься от ветра. При этом ее грудь заныла.

Нанетт медленно разомкнула руки и пристально посмотрела на себя сверху вниз. Слезы на щеках успели высохнуть, пока она встревоженно рассматривала свою увеличившуюся грудь под корсажем. Казалось, она набухла и стала раза в два больше. Этого не могло быть. В последние три года Нанетт определенно перестала расти.

Она поднялась на ноги – не с обычной для себя проворной легкостью, а осторожно. Каждая косточка и мускул казались хрупкими, будто ее давно лихорадило. Она отвела взгляд от моря вдали и всмотрелась в болото, которое позеленело с приходом весны. Белтейн[25], известный в Марасионе как Майский день. Майкл приехал на Остару. Если бы у нее был календарь, она бы точно посчитала, сколько недель прошло с тех пор. Внезапно Нанетт поняла, что это бессмысленно. Бесполезно было вспоминать, когда у нее в последний раз была менструация.

Она ждала ребенка.

Клан будет в ярости.

* * *

– Как? – требовательно спросил Клод.

Прошла неделя с тех пор, как Нанетт узнала о своем положении. Изабель заметила происшедшие с ней изменения, и они вместе решили, что лучше рассказать всем сразу.

– Ох, прошу тебя! – огрызнулась Луизетт. – Как ты думаешь – как? Тебе ли не знать, как это делается, Клод!

– Но она никого не знает! Никуда не ходит!

Анн-Мари, обычно выступавшая в роли миротворца, которая до этого стояла, прислонившись к холодной печи, выпрямилась и свирепо уставилась на зятя.

– И тебя это вполне устраивает, правда?

– Что ты имеешь в виду? – сплюнул тот.

Они находились в кухне, но на столе не было ни еды, ни напитков. Кто-то стоял, другие сидели в разных местах комнаты, отложив начало рабочего дня и внимая шокирующим новостям, которые поведала Нанетт.

Через открытое окно в кухню проникал весенний воздух, насыщенный сладким запахом свежевспаханной земли и готового распуститься вереска. В кухне же, напротив, – и эта разница была особо ощутима для Нанетт – скверно пахло топленым жиром и масляным чадом, что вызывало тошноту. Изабель обещала, что такое состояние продлится недолго. «Срок – три месяца, – сказала она. – Через месяц станет лучше».

Изабель шагнула вперед.

– Она имеет в виду, – обратилась она к Клоду, охватив взглядом и остальных мужчин, – что вы все рады иметь при себе готовую услужить Нанетт – из года в год. У нее нет друзей, нет времени для себя, нет развлечений.

– Развлечений? – переспросил Поль. Он сидел на другом конце стола от Клода, и их мрачные, суровые лица как бы отзеркаливали друг друга. – Когда у кого-то из нас были развлечения?

– Ей восемнадцать, – возразила Анн-Мари.

– В этом возрасте ты уже родила Луи, – сказал Поль.

– Это было до того, как мы приехали сюда. Мы могли встречаться с людьми, заводить друзей…

– Похоже, одного дружка Нанетт таки завела, – угрюмо заметил Клод.

Нанетт стояла, прислонившись к стене у окна и обхватив руками ноющий живот, в то время как вокруг нее кружил поток звуков. Она была дезориентирована тем, что в кухне, где обычно было тихо, теперь раздавались голоса – и все громче и громче. Она перестала слушать и закрыла глаза, чтобы не видеть их обозленные лица, позволив себе мысленно оказаться на болоте, куда спускаются с гор пощипать свежей травы дикие пони и где из зарослей ежевики выглядывают лисы. Она даже не заметила, что родственники перестали спорить.

Нанетт почувствовала руку на своем плече, затем другую, обхватившую ее за талию, и открыла глаза. Флоранс повела ее к столу. Мужчины уже отправились по домашним делам, в комнате остались только сестры. Из кладовой появилась Флеретт с одной из своих маленьких бутылочек с темной жидкостью. Откупорив ее, она вылила содержимое в глиняную чашку.

– Выпей, – негромко сказала Флоранс. – Снадобье усмирит боль в животе.

Нанетт послушно выпила жидкость, сморщившись от ее кислого вкуса, и с облегчением вздохнула, почувствовав, что тошнота отступила.

– Лучше?

Изабель села рядом, взяв ее руку в свою. Нанетт кивнула.

Флоранс принялась подкидывать поленья в печь и наливать воду в чайник. Флеретт вышла в коридор и вернулась с домотканым мешком в руках, в котором они хранили гримуар. Она положила мешок в центре стола и осторожно вытащила старинную книгу в потрескавшейся кожаной обложке. Она открыла ее и принялась перелистывать страницы пергамента. На некоторых были ясно видны записи, сделанные острым почерком. На других чернила уже начали исчезать, и написанное становилось неразборчивее и бледнее. Девушка придвинула ближе масляную лампу и, сощурившись, склонилась над страницей.

– Что ты собираешься делать? – спросила Нанетт.

– Это зависит от тебя, – практически неслышимый голос Флеретт звучал скрипуче. – Твой ребенок. Твой выбор.

– Я не понимаю.

Изабель погладила руку сестры и отпустила ее. В медном чайнике начала закипать вода, Флоранс приготовила чай и накрыла заварник стеганым чехлом. Флеретт тем временем раздала всем чашки.

Близнецы устроились напротив Нанетт и Изабель. Четыре сестры сидели, сохраняя спокойное молчание. В глазах Флеретт блестели слезы. Наконец Флоранс выразила общую мысль:

– Нанетт, тебе не обязательно рожать ребенка.

– Мне – что?

Нанетт вскинула голову. И в этот момент почувствовала на ногах вес кошачьего тела – кот согревал ее, устроившись у лодыжек. Он научился избегать общества мужчин и демонстрировал уникальную способность определять, когда они покидают фермерский дом. В основном сестры игнорировали кота – все, кроме Изабель. Она заботилась о том, чтобы ему было чем поживиться в кладовой, где Клод и другие его не заметили бы.

– Есть одно снадобье, – произнесла Флоранс. – У тебя случится выкидыш.

– Будет больно, – прошептала Флеретт.

– Рождение ребенка всегда сопровождается болью, – сказала Изабель.

Нанетт переводила взгляд широко раскрытых глаз с одной сестры на другую. На их лицах не было ни осуждения, ни злости. Они внимательно смотрели на нее, ожидая ответ.

Где-то в глубине живота Нанетт чувствовала, как начинает шевелиться новая магия, как через ее кровеносные сосуды начинает бить энергия новой жизни, обращенная в будущее.

– Я хочу оставить ее, – прошептала она.

– Ты не сможешь спрятать ее от людей, – произнесла Флоранс.

– Кому какое дело?

– Клоду. Полю. Жану.

– С чего бы это? Они ни с кем не видятся.

– Потому что, – начала Изабель, – они хотят, чтобы мы бросили колдовство. А появление ребенка означает – возможно! – что род Оршьеров продолжается.

– Я думаю, Клод мог бы отправить меня куда-нибудь подальше от Орчард-фарм.

– Отправил бы, если бы мог, – ответила Флоранс. – Только мы бы этого ни за что не допустили. Ты одна из Оршьеров, а он нет.

– Орчард-фарм принадлежит нам, – сказала Изабель. – Об этом позаботилась Урсула.

– Поэтому он постоянно зол?

– Частично – да, – подтвердила Флоранс.

– Их злит, что их собственные фамилии забыты, – пояснила Изабель.

– Спустя столько времени?

Она пожала плечами.

– Когда была жива Урсула, вопрос о том, чтобы отказаться от нашей фамилии и принять их, не стоял. Отец знал об этом и никогда не жаловался. Но с тех пор, как бабушки не стало, а с ней и силы…

– Но сила есть у меня.

– Достаточно ли? – спросила Флоранс.

Нанетт взглянула на проясняющееся за спинами сестер небо и устало вздохнула:

– Как оказалось, недостаточно для того, чтобы удержать Майкла, хотя мне и хотелось этого. Но достаточно, чтобы сохранить его ребенка, что я и сделаю.

– Быть может, этот ребенок будет обладать силой, – заметила Изабель.

Никто не ответил, потому что никто не знал наверняка.

* * *

Когда положение Нанетт уже невозможно было скрыть, жители Марасиона начали поглядывать на нее с неодобрением, стоило девушке появиться на рынке. Домохозяйки перешептывались, когда она проходила мимо. Мужчины хмурились и отступали в сторону, как будто ее увеличивающийся живот мог их заразить. Одна лишь Миган, у которой уже в который раз живот становился все больше, дружелюбно приветствовала ее и отдавала предпочтение сырам с Орчард-фарм перед всеми остальными.

– Ты могла бы объявить себя замужней, – как-то сказала она, когда они отдыхали вдвоем, покрываясь пóтом от несвойственной для октября жары. – Или вдовой.

– Зачем? Мне все равно, что обо мне думают, – ответила Нанетт. – Лишь бы покупали товар.

Миган вздохнула:

– Товар у тебя лучше некуда, иначе бы не покупали. Но уж этой ты точно ничего не продашь, это как пить дать!

С этими словами она кивнула в сторону толстой фермерши, стоявшей у телеги, на которой громоздились нераспроданные овощи. Это была краснолицая женщина, руки ее были спрятаны под фартуком, и она свирепо смотрела на девушек.

Нанетт мельком взглянула на нее и тут же отвела взгляд.

– Вон той? Уж точно нет, даже если бы она была в совершенно отчаянном положении. Она крестится, чтобы ее не сглазили.

– Вот корова! Она же тебя даже не знает.

Нанетт улыбнулась в благодарность за поддержку.

– Миган, она не может мне навредить.

– Надеюсь, ты права.

Нанетт не терзали сомнения на этот счет. В эти дни она излучала уверенность – тело ее наполнялось чудом зарождения новой жизни. Ребенок стремительно рос, а товар расходился как никогда хорошо. Неудивительно, что других фермеров это приводило в негодование.

Разумеется, Миган не было известно ни о заклинаниях, которые Нанетт накладывала на свой товар, ни о талисманах, сделанных Анн-Мари и спрятанных по углам повозки, ни о защитном амулете на шее Нанетт, который изготовила Флеретт. Когда амулет шевелился у Нанетт на груди, она ощущала ответное движение в своей утробе. Магия окружала ее. Она чувствовала себя неуязвимой.

Хотя Клод вовсе перестал с ней разговаривать, а мужчины, приходившие посмотреть на знаменитых пони с Орчард-фарм, глядели поверх ее головы, притворяясь, что не замечают Нанетт, она вынашивала ребенка с гордостью.

– Как будто я первая корнуолльская девушка, зачавшая ребенка без мужа, – сказала она однажды утром Изабель, ерзая на табуретке для дойки молока в попытках уменьшить давление живота на ноги.

– Жители не считают тебя корнуолльской девушкой.

– Я живу здесь с четырех лет! – покряхтывая, Нанетт ухватилась за козье вымя. – Я знаю их языки, говорю с ними, веду с ними дела…

– Это из-за нас. Для них мы чужаки, а ты одна из нас.

– В этом вряд ли есть моя вина, – с раздражением бросила Нанетт, но тут же прикусила язык. – Прости, Изабель. Я не хотела, чтобы это так прозвучало.

– Знаю, ma chérie[26].

– Я просто неважно себя чувствую, одышка замучила.

– Давай я закончу доить, а ты отдохни в кухне.

Самайн уже давно прошел, и быстро приближался Йоль[27]. До наступления зимы следовало переделать множество дел, поэтому Нанетт было невыносимо уступать своей слабости, но мысль вытянуть распухшие ноги и отдохнуть у теплой печи была слишком соблазнительна.

– Изабель, ты не против?

– Non, bien sûr[28]. Я помню, каково это. К тому времени, как родился Жорж, я едва ходила.

– Merci[29].

Нанетт протянула сестре ведро, вышла из хлева и направилась через сад. Она чувствовала себя переваливающейся уткой и была уверена, что лицо у нее распухло так же, как грудь. Ей хотелось какого-нибудь снадобья Флеретт, особенно того, которое она сделала с лимонным бальзамом, – натирать ноги и раздутый живот.

Уже на полпути к дому она услышала стук колес повозки по скалистой дороге. Это не было чем-то из ряда вон выходящим, но стоило этому звуку достичь ее слуха, как в животе начало поднывать. Это ощущение быстро распространялось по телу – по животу, вверх по груди, пока не превратилось чуть ли не в острую боль. Нанетт коснулась амулета Флеретт под корсажем, и боль усилилась. Значит, это предупреждение. Что-то было неладно.

Вид кота, поджидающего у двери на крыльце, лишний раз убедил ее в этом. Он выгнул спину и зашипел, клочковатая серая шерсть встала дыбом. Он бил хвостом настолько быстро, что Нанетт его едва видела. Достигнув тропинки, цокот копыт замедлился, но продолжал приближаться.

Нанетт попыталась ускорить шаг, чтобы добраться до фермерского дома раньше, чем кто-то – кем бы он ни был – добрался до нее.

– Mademoiselle![30]

Слишком поздно. Чувствуя себя большой и неловкой, Нанетт повернулась.

За год с небольшим отсутствия в Корнуолле охотник на ведьм успел измениться. Рыжие волосы начали блекнуть, а острые скулы стали еще острее, из-за чего глаза казались зажатыми над опущенным вниз носом. Он управлял повозкой и, придержав пони, одним движением спрыгнул с сиденья.

В глазах охотника на ведьм плясали недобрые огоньки, как будто за ними прятался сам дьявол, – дьявол, порожденный ненавистью, страхом и фанатизмом. Нанетт инстинктивно прикрыла увеличившийся живот руками.

Едва он приблизился к воротам, ведущим в сад, как у нее дрогнули ноздри от тошнотворного запаха тухлых яиц, пропитавшего его грязную черную рясу. Когда он заговорил, его дыхание оказалось еще более зловонным, словно он дышал настоящей серой. Он обратился к ней по-французски:

– Вижу, вы молитесь о прощении своего греха, мадемуазель.

Нанетт стояла, выпрямив спину, насколько позволял живот. Боль начала стихать, так что ей удалось заставить себя взглянуть ему в глаза. Один его глаз двигался хаотично: сначала смотрел ей в лицо, а затем закатывался в сторону.

– Вы заставили бедного пони проделать такой путь по холоду, только чтобы сказать мне это, сэр?

– Называйте меня отцом.

– Вы мне не отец, и я не из вашей паствы. У вас нет надо мной власти.

Он ухмыльнулся, обнажив зияющие дыры в гнилых зубах, и его вращающийся глаз снова остановился на ее лице.

– Вы ошибаетесь, – возразил он.

– У вас здесь нет церкви, – продолжала Нанетт. Ей полегчало от того, что она столкнулась с ним лицом к лицу и высказывала то, что думала. Ее утроба задрожала, напоминая о силе, которую она носила в себе. – У вас нет полномочий.

– У меня есть полномочия от Бога, – ответил он. – К тому же отец Мэддок и его прихожане – богобоязненные христиане и праведные воины Господни. Они знают, что есть правильно.

Она уперлась руками в бока, осознавая, что в этой позе ее живот еще более заметен, но не придала этому значения.

– И что же, по-вашему, правильно, сэр? Что вам нужно?

Он указал пальцем на ее округлившийся живот.

– Этот ребенок, – сказал он прямо.

– Мой ребенок? Но зачем?

– Невинное дитя должно воспитываться в христианском доме, матерью и отцом, а не в этом распутном гнезде, полным ведьм!

Последнее слово он прошипел, из-за чего сернистый смрад стал еще невыносимее.

Нанетт показалось, что она стоит у ворот самого ада, в который он так верил. Стиснув зубы, она повернулась к фермерскому дому.

– Мы придем за ребенком, как только он родится! – закричал он ей вслед.

Она замерла и бросила взгляд через плечо. Охотник на ведьм стоял, прислонившись к садовым воротам, полы его потрепанной рясы развевались на ледяном ветру, костлявой рукой он сжимал шляпу с плоскими краями. Это был самый отвратительный человек, которого ей когда-либо доводилось видеть, – и изнутри, и снаружи. У нее снова заныл живот, но теперь это отозвалась таящаяся в нем сила. Нанетт круто развернулась к нему лицом и почувствовала, словно через нее говорит сама Мать-богиня:

– Убирайтесь к черту, месье Бернар! Чтоб ноги вашей больше не было в Орчард-фарм!

Он просунул руку через ворота, отодвинул засов и вошел внутрь. Его больной глаз дико вращался, в то время как сам он, вытянув руку, приближался к Нанетт. Он что-то бормотал: отрывки из Писания, молитвы или, быть может, просто ругань. Нанетт машинально отступила назад. Она, казалось, уже чувствовала, как ее горло сжимают костлявые пальцы.

Кот, вертевшийся у ее ног, завопил, как младенец. Лицо священника приобрело пепельный оттенок.

– Сатана! – прошипел он и, схватившись за уголок шляпы, швырнул ею в кота.

От удара тот завыл с новой силой.

– Сделаешь, как я говорю, потаскуха, – прорычал охотник на ведьм, протягивая к Нанетт усыпанные красными пятнами руки.

Вдруг с крыльца донесся резкий окрик:

– Только коснись ее, священник, и ты умрешь!

Вздрогнув, охотник на ведьм замер на месте, глядя мимо Нанетт на крыльцо. Послышался звук хлопнувшей двери, и Нанетт почувствовала на плече тяжелую руку Клода. Она искоса взглянула на него. В руке у него был топор – тот самый, которым он рубил дрова, чтобы топить печь. Он не озаботился тем, чтобы обуться, но даже в носках имел устрашающий вид – высокий, смуглый, мускулистый от долгих лет труда на ферме.

Лицо священника исказилось.

– Этот ребенок будет моим! – заявил он. – Вот увидите!

Он круто развернулся, так что полы его черной рясы обвились вокруг сапог. Ворота с шумом захлопнулись за ним, а черная шляпа так и осталась валяться в грязи.

Ни Нанетт, ни Клод не двинулись с места, пока священник не уселся на сиденье повозки. Нанетт вздрогнула, когда он резко дернул за поводья пони, заставляя бедное создание свернуть влево на узкую тропу. Он бросил на них единственный взгляд – когда повозка сделала полукруг и развернулась к дороге. Клод только молча поднял топор на уровень плеч. Уезжая, охотник на ведьм потряс в их сторону кулаком.

– Он не шутит, – проворчал Клод, стоя бок о бок с Нанетт.

– Я не отдам ее.

– Мы не сможем защитить тебя.

– Ты только что защитил. – Она склонила голову. – Спасибо тебе. Он хотел навредить мне.

– Он приведет других, – произнес Клод, наконец опустил топор и провел пальцем по гладкой поверхности лезвия. – Того, другого священника из Марасиона.

– Отца Мэддока.

– И не только. Твой ребенок – лишь повод. Они хотят выжить нас отсюда.

В голове Нанетт глухо пульсировала кровь, а живот все еще сводило судорогой от глухой боли, вызванной магией.

– Тогда я избавлюсь от него, – прошептала она.

– Как? Что ты можешь сделать? – спросил Клод, но она уже сорвалась с места.

Выбежав за ворота, она бросилась на вершину горы настолько быстро, насколько позволяло ставшее неуклюжим тело. Впереди зигзагами вприпрыжку бежал кот. За ней поспевали сестры, словно созванные звоном колокольчика. Изабель не закончила доить коз. Флоранс и Флеретт вышли из дома, не помыв посуду после завтрака. Луизетт бросила сыр, который переносила в холодный подвал. Анн-Мари выскочила из запотевшей прачечной, оставив кучу бельевой мелочи в деревянном чане. Она прихватила что-то из кладовой и последовала за сестрами по тропе к храму.

Несмотря на холод, Нанетт обливалась пóтом к тому времени, как достигла валунов, венчавших вершину горы. Она была неповоротлива и шла медленно, так что, когда она шагнула во тьму пещеры, сестры догнали ее. Не было нужды говорить, задавать вопросы, раздавать указания. Их вела магия, и ее мощь была в самом разгаре.

К тому же нельзя было терять ни минуты.

5

Свеча с толстым фитилем не была новой, хотя сохранила молочно-белый цвет и целостность. Она горела, пока сестры рассаживались.

Нанетт чувствовала, что нужно спешить, но, несмотря на силу, разливавшуюся внутри, двигалась медленно – бесформенное тело замедляло движения. Она не могла сделать глубокий вдох, ей было сложно даже просто стоять на ногах, глядя на кристалл. Она протянула руки и прикоснулась ладонями к холодному камню. Слова появились в ее сознании еще до того, как она дотронулась до него, и объединенная сила сестер наполняла каждый звук.

Богиня-Мать, используй силу,

В трудный час меня помилуй,

Зло отправь обратно в море,

Защити семью от горя.

Это было хорошее заклинание. Сильное, более точное, чем обычно, произнесенное наскоро в силу необходимости. Она повторила его трижды по три раза. Слова перетекали друг в друга, и прежде, чем она закончила, кристалл вспыхнул. Свет – алый, как адское пламя, – полыхал внутри камня. Сестры Нанетт устремились к нему, чтобы взглянуть. Нанетт прикрыла глаза, но багряный свет проникал сквозь веки, отвечая ей, даря надежду.

После завершения ритуала ее тело вновь отозвалось болью. И она была вызвана не колдовством. Нанетт знала, что ее дочь хотела появиться на свет.

Она с трудом поднялась, чтобы занять свое место в кругу, пока свет в кристалле не погас, а после с раздирающими стонами опустилась на колени. Каменный пол под ней заблестел от отошедших вод.

Флоранс и Флеретт, незамужние сестры-близнецы, завопили от страха. Анн-Мари с трудом убедила их не пугать Нанетт.

– Пришло ее время, – спокойно произнесла она.

– Нет! – простонала Нанетт. – Роды должны были начаться не раньше Йоля.

– Мы не можем все предугадать.

Когда первая волна боли прошла, они подняли ее: Анн-Мари с одной стороны, Луизетт – с другой.

– Нужно отнести ее к подножию холма, – предложила Изабель.

– D’accord. – Луизетт говорила так спокойно, будто женщины рожали в пещерах на вершине холма каждый день. – Флоранс и Флеретт, вы собираете вещи. Изабель, пойдешь впереди? Нужно позаботиться о том, чтобы Нанетт не споткнулась.

– Bien sûr.

Спустя мгновение Нанетт, пошатываясь, уже выбиралась из пещеры. Боль прошла, как будто ее и не было. Только промокшие юбки и стекающая по ногам влага теперь неприятно остывали, напоминая о том, что происходило.

– Будет еще больнее, – сказала Анн-Мари. – Мы уложим тебя в постель. Будет нелегко, но ты справишься. Станем останавливаться, как только будет больно.

– Скажи, когда почувствуешь, что начинает болеть.

Медленно и неуклюже они прокладывали путь вниз по крутой тропинке, преодолевая небольшие расстояния, пока Нанетт не начала вопить:

– Maintenant, maintenant![31]

Сестры помогли ей опуститься на колени и держали, пока схватки не закончились. Боль, последовавшая за первой, была лишена элемента неожиданности, но ее интенсивность потрясла Нанетт. Она не могла контролировать свое тело, и единственное, что могла делать, – это подчиниться его воле.

Спуск от холма к Орчард-фарм занимал обычно тридцать минут или около того. В тот день, казалось, он займет тридцать часов. Флоранс и Флеретт вскоре догнали сестер, и Луизетт отправила их вперед заниматься приготовлениями. Анн-Мари шептала Нанетт на ухо успокаивающие слова, а Изабель шла впереди, внимательно следя за тем, чтобы под ногами не было россыпи камней и колючек, из-за которых Нанетт могла бы упасть. Медленно-медленно они прокладывали путь вниз, проходя все повороты и завихрения дороги.

Они снова остановились на полпути к подножию, в точке, где тропа расширялась и выравнивалась, открывая вид на дорогу к Марасиону, вьющуюся вдоль утеса. Море вдали растянулось по горизонту полосой матового серебра. Застонав от продолжительной и сильной боли, Нанетт устремилась к воде. Ее более не беспокоила охота на ведьм. Напряжение тела, жар родов целиком овладели ею.

Но Изабель была настороже. Она вгляделась в серое зимнее море и вдруг воскликнула:

– Посмотрите туда! Священник!

Боль начала отступать. Нанетт, продолжая учащенно дышать, подняла голову и, щурясь от стекающих со лба капель пота, взглянула в направлении, куда указывала Анн-Мари.

– Не вижу его, – произнесла она охрипшим голосом.

– Там его повозка, не он сам, – ответила Анн-Мари.

Когда дыхание восстановилось и схватки ослабели, Нанетт собралась с силами и встала, опираясь на Анн-Мари, чтобы не упасть на обледеневшей тропе. Потом взглянула на дорогу вдоль скалистого утеса.

– Ох! – выдохнула она. – Вижу! Там на холоде стоит пони. Но где священник?

– Его нигде не видно, – ответила Анн-Мари.

– Может, спустился по утесу с той стороны? – предположила Изабель.

– Вряд ли, – возразила Луизетт.

Нанетт часто ездила по этой дороге.

– Нет, – сказала она хриплым голосом. – Она ведет прямо к скалам. В этом месте люди оставляют вещи, если хотят исчезнуть навсегда.

– Если на то воля Богини, охотник на ведьм исчезнет навсегда, – отрезала Луизетт.

– Его там нет, – сказала Изабель с уверенностью. – Я нигде его не вижу.

В этот раз боль, охватившая живот Нанетт, была вызвана не только рождением ребенка, но и магией: гигантский поток боли, силы и ликования, подобно океанской волне, достиг вершины, а затем оставил ее, промокшую, задыхающуюся и слабую, но испытывающую благодарность.

* * *

Роды продолжались всю ночь. У Флеретт было наготове облегчающее снадобье, а Флоранс, казалось, прекрасно понимала, что нужно делать, хотя сама никогда не рожала. Они проходили через все вместе с Нанетт, помогая справляться с болью. Они растирали ей спину, массировали живот и держали ее за руки, когда она кричала. И лишь в конце она позвала Майкла.

При его упоминании Флоранс цокнула языком, а Флеретт неуверенно прошептала:

– Этот нелегкий путь ты должна пройти сама, Нанетт. У тебя нет выбора.

В тот момент Нанетт была слишком обессилена из-за родов, чтобы понять услышанное, но она вспомнила об этом позже. Мы рождаемся, дарим жизнь и умираем в одиночестве.

На следующий день с восходом солнца девочка появилась на свет, истинная Оршьер – от изящной головки до чудесных пяточек. Она родилась с влажными черными кудряшками и глазами, черными как ночь. Она громко протестовала против собственной беспомощности перед холодным воздухом, резким светом, бьющим в глаза, и против грубого хлопка, в который ее завернула Флеретт. Она успокоилась, только когда Нанетт поднесла ее к груди, к этому времени уже успев поднять на уши весь дом.

Один за другим все спустились, чтобы взглянуть на нее. Луизетт была мрачна и горда, Анн-Мари улыбалась, Изабель ликовала. Даже мужчины пришли посмотреть на дитя, хотя ни один из них не выказал никаких эмоций. Лишь Клод сухо вымолвил:

– Еще одна девчонка Оршьер.

– Да, Клод, – произнесла Луизетт. – Род продолжается.

– Это еще не ясно.

– Для меня все уже ясно, – сказала Нанетт. – Нет и тени сомнения. И ее имя – Урсула.

* * *

Луизетт заставила Клода и Поля пройти по дороге вдоль утеса, чтобы спасти пони, брошенного священником в упряжке в зимнюю ночь на вершине. Как позже рассказывали мужчины, они узнали повозку и отвезли ее в конюшню, где было ее место. На ломаном английском они кое-как объяснили конюху, где нашли повозку, и один из горожан отправился с ними на поиски священника.

Будь тогда прилив, они бы никогда не узнали, что случилось с отцом Бернаром. Но поскольку течение менялось и волны только начинали закрывать проход между материком и Сент-Майклс-Маунтом, труп охотника за ведьмами, изуродованный и окровавленный, лежал на виду – на скалах у подножия утеса.

– Они думают, что он остановился, чтобы помочиться, и поскользнулся, – рассказывал Поль с неуместным смешком. – Мы подняли его на веревках. Сломанные кости прорвали кожу, а череп раскололся, как яичная скорлупа… Его глаза раньше таращились на нас, а теперь…

– Поль, хватит! – остановила его Анн-Мари. – Нанетт кормит ребенка.

Нанетт, сидевшая возле печи с малышкой у груди, возразила:

– Я хочу это услышать. Хочу быть уверенной, что охотник за ведьмами мертв. Что мы наконец-то в безопасности.

Флеретт обернулась на эти слова. Чашка выскользнула у нее из рук и с шумом разбилась о каменный пол.

Ее сестра-близнец тут же оказалась рядом.

– Ты в порядке? – спросила она шепотом. – В чем дело?

Флеретт только покачала головой. Она была бледная как полотно, руки ее дрожали. Флоранс обхватила сестру за плечи, чтобы отвести из кухни в спальню.

Луизетт, ворча, принесла метлу, чтобы убрать осколки. Анн-Мари сказала:

– Поль, ты расстроил Флеретт.

Нанетт, покачивая, прижала к себе маленькую Урсулу.

– Нет, Анн-Мари, не Поль огорчил Флеретт, а я. – Она опустила взгляд на малышку, на ее сладко причмокивающие розовые губки, на ресницы, напоминающие крылья черного дрозда, на нежных щечках. – Я ошиблась, и Флеретт знает об этом. Зло никогда не исчезнет. – Осторожно, чтобы не потревожить ребенка, она откинула голову на высокий подголовник кресла. – Мы всегда будем с ним сталкиваться. Даже мое бедное дитя не сможет избежать этого. – Она закрыла глаза и устало вздохнула. – Покуда продолжается род Оршьер, страдания, боюсь, не прекратятся.

* * *

Семья опекала Нанетт еще несколько дней. Даже Клод обращался с ней ласково. Когда маленькой Урсуле исполнилось пять дней, он подарил Нанетт колыбель, которую соорудил втайне, работая за коровником пилой и молотком. Он отполировал ее так, чтобы ни одна щепка не поцарапала младенца, и натер петли воском, чтобы они мягко качались, убаюкивая малышку. Нанетт поблагодарила его и похвалила перед Луизетт, вызвав редкую улыбку на лице старшей сестры.

Изабель временно занялась козами, поэтому, когда отец Мэддок из Марасиона приехал на Орчард-фарм, Нанетт с ребенком была в фермерском доме одна.

Сквозь завывания ветра с моря она услышала стук копыт по дороге, а затем более мягкие звуки поступи по земле. Нанетт только уложила Урсулу в колыбель. Она подошла к окну в кухне, подняла занавеску и увидела священника, который привязывал бурого мерина к ограде и стряхивал пыль со своей рясы.

Его одеяние было так схоже с одеждами погибшего священника, что ее сердце екнуло при мысли, что охотник на ведьм восстал из мертвых. Когда отец Мэддок входил в ворота, она почти настроилась увидеть упыря с разбитым черепом и выступающими окровавленными костями. Он подошел к входной двери фермерского домика, которой никогда не пользовались, и постучал в нее кнутом.

Нанетт колебалась и собиралась проигнорировать стук, но затем решила, что правильнее будет вести себя нормально, как, например, Миган. Идя к двери по коридору, она вытерла руки о передник и поправила волосы. Дверь заскрипела на ржавых петлях, сопротивляясь попыткам Нанетт открыть ее. С третьего раза ей это удалось, хотя дверь упорно цеплялась за порог, пока наконец не распахнулась. Священник приподнял редкие брови и посмотрел на нее.

– Примите мои извинения, сэр, – сказала она. – Этой дверью никогда не пользуются.

– У вас не бывает гостей?

Это было не очень вежливо как для приветствия. Нанетт подняла голову, став с ним одного роста, и на прекрасном английском ответила:

– Вы первый за долгое время.

Это был толстый мужчина с жидкими каштановыми волосами и близорукими глазами. Он держал плоскую шляпу с полями перед выступающим животом, словно пытаясь скрыть его.

– Я пришел сюда не визиты наносить.

Гнев Нанетт нарастал, и она скрестила руки на груди, стараясь успокоиться.

– Тогда, полагаю, у вас есть другая причина, раз вы проделали такой путь.

– Насколько я понимаю, до того, как скоропостижно скончаться, отец Бернар говорил с вами о вашем незаконнорожденном ребенке.

Нанетт стиснула зубы, боясь сказать лишнего.

Он фыркнул:

– Я вижу, что не ошибся. Должен признаться, я был согласен с ним. Несмотря на то, что мы служим в разных церквях, наши устои одинаковы.

– Если вы считаете, – с нажимом произнесла Нанетт, – что я бы отдала свое дитя ему, вам или кому-нибудь другому, то вы не в своем уме.

– Я полагаю, его отец отказался жениться на вас.

Она разжала руки и положила одну на ручку двери, чтобы в любой момент захлопнуть ее.

– Я предпочла не выходить замуж. – В тот момент ей показалось, что она говорит в точности как Луизетт.

Его лицо залилось краской.

– Ты должна хотя бы окрестить бедняжку. Избавь ее от чистилища!

Нанетт не смогла сдержаться и плюнула в грязь у его ног.

Лицо отца Мэддока стало еще мрачнее, а губы зашевелились до того, как он прокричал:

– Срам! Все вы, Орчарды, безбожники! Твое дитя будет вечно обречено на неудачи!

Будто услышав его слова, Урсула заплакала. Нанетт почувствовала мгновенную реакцию своей груди. Ей не нужно было даже смотреть вниз, чтобы понять, что корсаж намок от молока.

– Оставьте нас в покое, – огрызнулась она и с оглушительным скрипом петель захлопнула дверь перед носом священника.

Думая, что он ушел, она уже устроилась в кресле и начала кормить малышку, когда вдруг услышала шаги на заднем крыльце. Она вздрогнула, и ребенок захныкал, стоило соскý выскользнуть из его ротика. Нанетт попыталась подняться, Урсула разочарованно закричала. Священник в шляпе на голове и с кнутом в руке вошел в кухню, даже не утруждая себя стуком. Нанетт поспешила прикрыться.

Она подумала было отступить назад, в кладовку, и запереть за собой дверь, но ею овладел гнев.

– Что вам нужно? – требовательно спросила она.

Маленькая Урсула заплакала громче, и Нанетт подняла ее повыше.

Вместо ответа Мэддок потряс над головой мятым грязным предметом.

Несколько секунд Нанетт с недоумением всматривалась в него. Но вот она осознала, что это за вещь, и холод прошел у нее по спине, приглушая гнев. Слезы малышки заливали ее плечо, маленькое тельце вздрагивало от крика. Нанетт откинулась в кресле и накрыла нежную головку ребенка ладонью, как будто священник собирался навредить девочке.

– Что это? – спросила она дрожащим голосом.

Хотя и так знала.

Он обронил ее, когда убегал. Должно быть, она лежала там с того самого ужасного дня. Под влиянием погоды она деформировалась, цвет от грязи изменился, но все же она была узнаваемой. Особенно для того, кто носил подобную.

Шляпа охотника за ведьмами.

Нанетт почувствовала, как кровь отлила от лица.

– Сэр, разве вы не видите, что мне нужно кормить ребенка? Умоляю, оставьте меня!

– Он был здесь, – произнес отец Мэддок. Он потряс шляпой, и от нее отлетели камешки вперемешку с кусками грязи. – Он был здесь в день своей гибели!

– Я не…

– Зато я знаю! – завизжал священник. – Он говорил, что собирался прийти сюда, и пришел, но назад не вернулся! – Он наклонился к Нанетт. Его жирные щеки подрагивали от злости, а глаза смогли сфокусироваться, лишь когда он максимально приблизился к ее лицу. – Что ты с ним сделала, ведьма? – Последнее слово он выплюнул так, будто это было самое грязное, что он только мог произнести.

Нанетт, держа на руках заходящегося плачем ребенка, сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. У нее не было другого оружия против него, кроме своей силы, и она очертила круг вокруг себя как щит. Как защиту.

Нанетт решительно встала. Кровь снова прилила к ее лицу. Глубоко в теле, в самой утробе, которая была еще слаба после родов, открывалась боль магии. Будто почувствовав, что именно создает мать, маленькая Урсула успокоилась.

– Послушай меня, священник! – Нанетт сделала несколько шагов вдоль стола. Мэддок отступил, не выпуская найденную шляпу из рук. – Мы – древний, уважаемый клан, и мы защищаем себя. – Нанетт чувствовала, что слова зарядились ее силой, а тело наполнилось ею. В ней поднималась созидающая волна, которая набирала мощь и все росла. – Если ты угрожаешь нам, священник… – Она сделала еще один шаг и заметила, что он почувствовал эту силу. Магия Нанетт была утешением для ее малышки, но в сердце врага она вселяла ужас. – Если ты угрожаешь нам, угрожаешь моему ребенку, мы уничтожим тебя.

Казалось, из ниоткуда появился серый кот. Раздраженно виляя хвостом, он впился желтыми глазами в отца Мэддока. Священник побледнел как полотно, увидев его.

– Как? Ты не можешь… – Он пытался кричать, но крик застрял в его горле. Рука, державшая ветхую шляпу, задрожала.

Нанетт протянула руку:

– Отдай мне ее.

Его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Он отпустил шляпу, и она упала в протянутую руку Нанетт. Кот изогнулся и зашипел. Лицо священника становилось все бледнее, пока наконец не стало похожим на тесто, из которого Изабель пекла хлеб.

Нанетт бросила шляпу в открытый камин, где она, истрепанная и грязная, упала на едва тлеющие угли. Боль в животе нарастала и поднималась к самой груди. Нанетт могла поклясться, что стала выше и шире, а тембр ее голоса соразмерно снизился.

– Уходи, священник, – протянула она. – Пока с тобой тоже чего-нибудь не случилось.

Неожиданно огонь охватил шляпу и, разгораясь, наполнил комнату едким дымом.

Отец Мэддок потрясенно ахнул и, крестясь, попятился к двери. Кот ощерился и последовал за ним.

– Блудница! – прохрипел священник. – Распутница!

Кот бросился на него.

Священник издал едва слышный крик, выбегая через дверь на заднее крыльцо. Он выскочил в сад и, чуть ли не падая, шатаясь, добрел до ворот, размахивая кнутовищем. Когда ворота за священником захлопнулись, кот развернулся к ним высоко поднятым хвостом. Потом спокойно вернулся к камину и умостился на теплых кирпичах. Дым, который валил от огня минутой ранее, улегся и исчез в дымоходе, сделав воздух таким чистым, как если бы по дому пронесся морозный ветер. Несколько мгновений Нанетт стояла неподвижно, чувствуя, как утихает сила.

Урсула ткнулась в ее плечо и захныкала. Нанетт выдохнула, вернулась к креслу и устроилась в нем, чтобы снова дать ребенку грудь.

Она чувствовала вкус победы и упивалась ею, хоть и понимала, что это ощущение обманчиво. Еще не конец. И конец не наступит, пока женщины вроде нее используют свою силу против таких людей, как он.

Она взглянула на Урсулу, любуясь линией ее маленького носика, изгибом пухлых щечек.

– Если понадобится, я умру за тебя, доченька, – прошептала она.

Кот на камине выбивал хвостом раздраженную дробь.

Книга Урсулы

1

1847 год

Урсуле Оршьер нравилось расти на корнуолльском берегу. У нее было пастбище, полное болотных пони, на которых можно было кататься, курятник, наполненный курами, и стадо коз, собиравшихся подле нее, куда бы она ни пошла, и мечтающих, чтобы им почесали шею.

Единственным животным, не вертевшимся вокруг нее, был старый серый кот, который спал в комнате ее матери. Когда она интересовалась, почему он так себя ведет, Нанетт пожимала плечами и говорила, что это просто кот и он сам себе на уме.

Урсула понимала это. У животных были свои причины вести себя определенным образом. Как и у нее.

– Маман, – спросила она однажды, когда была маленькой, обращаясь к матери по-французски, – почему бы tante[32] Луизетт, tante Анн-Мари и другим не говорить по-английски? Никто в Марасионе не говорит по-французски.

– Тсс… – прошипела Нанетт. – Они тебя услышат.

– Ну и что! Они же все равно ничего не поймут.

– Ты не поверишь, но они понимают больше, чем ты думаешь. – Нанетт бросила взгляд на дочь, потом схватила ее, чтобы пощекотать. Она была единственной из сестер Оршьер, кого малышка видела смеющейся.

Любопытство Урсулы с годами только росло.

– Что не так с нашей семьей, маман? Они никогда не покидают ферму, даже если могут. Они прячутся, когда люди приходят посмотреть на пони или купить сыра. Они как… как самотники!

– Ты имеешь в виду «отшельники», Урсула. Не смешивай языки.

Урсула уперлась маленькими кулачками в бока, склонила голову к плечу – жест, которому она научилась у Нанетт, – и детским голосом требовательно спросила:

– И?

Нанетт поправила одну из ее кудряшек.

– Урсула, относись с уважением к старшим. Твоя мама одна из них! – Урсула сморщила нос в ответ, и Нанетт сдалась: – Дорогая, я думаю, они хотели бы остаться во Франции. Никто из них – ни Луизетт, ни другие, включая дядей, – не хотел покидать ее.

– Так почему же они уехали?

– Это грустная история.

– Расскажи мне.

Они были в саду, где Нанетт окучивала грядки с картофелем. Она остановилась и оперлась на мотыгу, пристально всматриваясь в неспокойное серое море за утесом. Силуэт Сент-Майклс-Маунт возвышался над горизонтом, отделенным от материка высокими полуденными волнами.

– Мне было всего четыре года, когда мы бежали, – начала она. – Но даже тогда я уже понимала, что все боялись.

– Чего?

– Людей. Злых людей. – Нанетт снова взялась за мотыгу. – Мы были ромами. Цыганами. Люди их не любят.

– Почему?

Нанетт пожала плечами:

– Людям всякое приходит в голову.

– Это не ответ!

– Не на все вопросы есть ответы, милая, – уже спокойнее сказала Нанетт.

Она передвинулась на одну грядку вниз и продолжила вскапывать почву. Урсула следовала за ней, то и дело наклоняясь, чтобы вырвать сорняк из разрыхленной земли. Время от времени она задавала какой-то вопрос, но мама не отвечала.

Достигнув конца длинного ряда, Нанетт выпрямилась, потирая спину.

– Ну, хоть здесь закончили. Я так устала, а нужно еще доить коз.

– Нет-нет, маман! Козочки мои. Я подою их.

Нанетт прикрыла губы рукой, чтобы скрыть улыбку. Урсула знала, что попалась на хитрую уловку, но ей было все равно. К десяти годам она уже заботилась о стаде коз, доила их, пасла, следила за запасами сена и кормовой смеси в период зимних месяцев. Не единожды она проводила ночь в хлеву, принимая роды у одной из коз.

В отличие от тетей и дядей, себя Урсула считала корнуоллкой. Она любила старый фермерский домик с длинной, низкой линией крыши и своей тесной спаленкой под свесом карниза. Часами она бродила по пастбищам, пытаясь уговорить диких пони приблизиться. Она собирала моллюсков на каменистом пляже под утесом и поднимала их в ведре по крутому подъему, чтобы тети сварили обед. Она сидела в повозке, когда Нанетт отвозила сыр, мыло и овощи на рынок в Марасионе, и там болтала с домохозяйками и фермерами на английском или корнуэльском – в зависимости от того, какой язык они предпочитали. Она играла с другими детьми, которые туда приходили, особенно с детьми Миган, и иногда ходила на обедню с Миган и ее семьей.

Все это радовало Нанетт, пока она не заметила, как священник церкви Святого Илария положил руку Урсуле на плечо и о чем-то говорил с ней, грозя пальцем. Тогда она окриком позвала дочь обратно.

– Почему ты это сделала? – возмущалась Урсула, когда они снова оказались в повозке. – Это же просто отец Мэддок из церкви.

– Держись от него подальше, – велела Нанетт.

– Но мне нравится ходить в церковь с Миган. После службы там раздают конфеты.

– Я ничего не имею против, Миган присматривает за тобой. Но не оставайся наедине с ним.

– Почему?

– Ему наплевать на таких, как мы.

– Каких «таких»? Ты имеешь в виду – цыган?

– Хотя бы раз в жизни просто сделай так, как тебе говорят, – произнесла Нанетт таким сдавленным голосом, что Урсула едва узнала его. – Отец Мэддок опасен для нас, поверь.

Больше она не сказала ни слова, и со временем дочь сдалась.

Урсуле удавалось обмениваться и торговать лучше, чем матери. Каждый раз по возвращении домой с рынка она высыпала заработанное на кухонный стол и стояла подбоченясь, ожидая одобрения клана. Она знала, хотя была совсем юной, что однажды сделает Орчард-фарм самой процветающей фермой в стране.

Тети и дяди были старшими сестрами Нанетт и их мужьями, но Урсуле они казались такими древними, что она считала их тетями и дядями Нанетт.

Женщины были высокими и худощавыми, особенно старшие. У тети Луизетт постоянно был угрюмый вид, в чем Анн-Мари, следующая за ней по возрасту, упрекала ее. Изабель была ниже ростом своих сестер и имела более мягкий характер. Флоранс была дотошной, чопорной и часто говорила за Флеретт, свою сестру-близнеца, которая могла молчать днями. Дяди, высокие и угловатые, как их жены, говорили односложно. Урсуле все трое мужчин казались взаимозаменяемыми, хотя, когда Клод, муж Луизетт, говорил, что делать или чего делать не стоит, все слушались.

Один из дядей сильно напугал Урсулу. Однажды вечером после ужина он отложил трубку и вперил в нее свой мутный взгляд.

– Сколько тебе лет, девочка?

– Двенадцать, дядя Жан.

– Хех, двенадцать… Да ты уже настоящий фермер. – Он снова зажал трубку между зубов и пожевал ее. – Все мы скитальцы. Мы не выбирали жить здесь. Но ты… Ты дома.

2

Урсуле было тринадцать, когда ее тело начало меняться. Она чувствовала, что теряет детскую наивность, как садовая змея освобождается от старой кожи. Ей было интересно, ощущает ли теперь змея мир иначе, кажется ли ей новая кожа более чувствительной, земля тверже, а солнце ярче.

Потому что именно так она себя и ощущала, особенно после начала менструаций. Вкус пищи приобрел больше оттенков. Запах коз казался сладким и тонким, а вонь почвы в хлеву вызывала отвращение. Одежда из грубой материи, которую она носила с детства, теперь натирала тело, вызывала зуд и жар. Она была несдержанной со всеми, даже с матерью. Урсула смотрела на нее строже и с огорчением и некоторым удивлением замечала, что ее клан старел.

Ее дяди становились похожими на других стариков с опухшими суставами, понуро опущенными плечами и седеющими волосами. С каждым годом они как будто изнашивались: казалось, бесконечная работа на ферме истощала их, как ветер и дождь точат гранитные валуны на вершинах каменистых гор. Тети казались более выносливыми, их руки не были настолько сучковатыми, а кожа обветренной. Их волосы были седыми – даже черные кудри Нанетт тронула седина, – но карие глаза блестели, как и раньше.

Тем не менее они вели себя странно. Урсула не могла понять, почему раньше не замечала этого. Тети перешептывались, когда дядей не было в доме. Они передавали друг другу мелкие предметы, когда дяди не смотрели, и прятали их в карманы передников или в рукавах. Порой Урсуле удавалось мельком увидеть эти вещи. Они казались ничем не примечательными: свеча, веточка чабреца или розмарина, завернутая в бумагу соль – ничего такого, что стоило бы держать в тайне. Эти моменты скрытности раздражали Урсулу, и она начинала без надобности громко топать каждый раз, когда замечала подобное.

В ее комнате на чердаке было маленькое окно под покатым потолком, которое смотрело на север на поднимающийся склон горы и меняющиеся цвета болота внизу. У нее была привычка становиться на колени перед подоконником, чтобы взглянуть на звезды перед тем, как лечь в постель, или насладиться серебристым отблеском лунного света на холме.

Одной весенней ночью, когда только начал зеленеть вереск, Урсула устроилась в ночной рубашке напротив окна. Она хотела всего лишь взглянуть на свет молодой луны, как вдруг заметила шестерых сестер Оршьер, крадущихся по темному саду к прачечной.

Урсула заинтригованно следила за ними. В доме не слышалось ни единого звука, кроме отдаленных раскатов храпа одного из дядей. Фигуры теток и матери меркли в темноте, словно их тени сливались с окружающими тенями и исчезали. Урсула завернулась в одеяло и застыла на месте, ожидая их возвращения.

Спустя час звезды на небе поменяли свое расположение, показалась молодая луна, а женщин все не было. Колени болели от холодного пола, ресницы тяжелели, и Урсула, полусонная, уперлась подбородком в кулаки, чтобы не упасть.

В конце концов она сдалась и легла в постель, пообещав себе, что будет прислушиваться к каждому шагу, но стоило сну овладеть ею, как она уже не замечала ничего до самого петушиного крика на рассвете.

Урсула вздрогнула и села на кровати. Все выглядело таким же, каким бывало по утрам: приглушенный шум голосов внизу, блеяние коз в хлеву. Она поспешно умылась и собрала волосы. Держа ботинки в руках, она спустилась по узкой лестнице, осматриваясь в поисках следов того, что происходило ночью, но ничего не заметила. Войдя в кухню, она увидела, что взрослые сидят за столом и молча едят хлеб с сыром, как и каждый день.

Урсула дождалась, пока мать отправится в сад пропалывать латук, и отправилась следом. Нанетт услышала ее шаги и подняла голову:

– О, Урсула, хорошо, что ты здесь. Принеси мотыгу, пожалуйста. У сорняков крепкие корни.

Девочка не двинулась с места, в упор глядя на мать. Нанетт вопросительно приподняла бровь, и Урсула уперлась руками в боки.

– Где вы были, маман?

Нанетт выпрямилась:

– Не понимаю, о чем ты.

– Oui, понимаешь!

– Урсула, – строго произнесла Нанетт. – Одно предложение – один язык.

– Скажи, куда вы ходили? Ты и тетя Луизетт, Анн-Мари и другие.

– Как интересно, – сказала Нанетт, наклонив голову, – ты помнишь их имена…

– Маман!

Нанетт поцокала языком и снова опустилась на колени. Она ухватилась за сорняк и начала тянуть, но он никак не хотел ослаблять свою связь с землей.

– Мотыгу, Урсула. Будь так добра!

– Я никуда не пойду, пока ты мне все не расскажешь.

– Я не скажу ни слова, пока ты не принесешь мотыгу.

Урсула раздраженно выдохнула, но повернулась и стремительно направилась к садовому сараю. Она хорошо знала мать. Нанетт не бросала слов на ветер.

Она широко распахнула дверь сарайчика, чтобы луч солнца осветил его. Мотыга висела на деревянном гвозде среди кирок и серпов. Она отнесла ее матери, с беззаботным видом бросающей сорняки в плетеную корзинку.

Урсула протянула ей мотыгу.

– Voilà[33].

– Урсула. Или английский. Или корнуэльский. Или французский. А не кусочек того, кусочек того.

Нанетт взяла мотыгу и с ее помощью поднялась, держась за поясницу.

Урсула испытала укоры совести, которые она попыталась смягчить, забрав мотыгу и взявшись за сорняки, которые не поддались матери.

– Я хочу знать, где вы были. Все вы, в темноте, когда дяди уже спали.

– Ты тоже должна была спать.

– Где вы были? – повторила Урсула, умело орудуя мотыгой и одним движением рассекая корень сорняка надвое. Потом наклонилась за отрубленными побегами и швырнула их в корзину.

Нанетт вздохнула и коснулась корзины носком своего покрытого грязью сапога.

– Однажды я расскажу тебе, Урсула. Когда ты станешь достаточно взрослой.

– Насколько взрослой, мама?

– Ну… Я узнала об этом, когда была твоего возраста, но времена были другие.

– Bon. То есть хорошо. Можешь рассказать мне сейчас.

Нанетт снова вздохнула и указала на другой сорняк. Урсула ловко, с легкостью молодости вытащила его из земли. Нанетт бросила его в корзину и указала на следующее растение, но Урсула покачала головой:

– Нет, пока не расскажешь.

– Я не могу, милая, – сказала Нанетт. – И в любом случае это лучше показать.

– Так ты покажешь мне, куда вы ходили?

– Да, но не сейчас. Когда придет время. – Мать повернулась, чтобы взглянуть на море за утесом. Подгоняемые ветром волны блестели под лучами солнца. Волосы Урсулы рассыпались по лицу, а Нанетт сильнее затянула свою шерстяную кофту. – Но, ma fille[34], ты должна пообещать, что ни одна живая душа об этом не узнает. Это вопрос жизни и смерти.

Урсула удержалась от комментария того, как мама смешала французский и английский.

– Жизни и смерти? Ты не слишком драматизируешь?

– Non.

– Ты просто расскажешь мне одну из своих историй.

Нанетт забрала мотыгу и оперлась на нее.

– Урсула, – произнесла она тоном, которого девочка никогда до этого не слышала: он был одновременно резким и холодным, как лезвие косы, висящей в садовом сарае. – Послушай меня. Твоя тетя Луизетт считает, что мы не должны тебе ничего рассказывать, для твоей же безопасности. Но я думаю, что неведение подвергает тебя еще большему риску, и настояла на том, чтобы ты все узнала. Но ты должна осознать, насколько опасными будут эти знания.

Урсула почувствовала покалывание на коже.

– Ты меня пугаешь, – прошептала она.

– Bon.

* * *

Урсуле пришлось бороться со своим любопытством целый месяц. В течение этих недель Нанетт отказывалась говорить что-либо еще. Тети бросали на нее тревожные взгляды, но также хранили молчание. Они перешептывались, как раньше, замолкая, как только появлялась Урсула или кто-то из дядей. Они продолжали собирать предметы. Урсула видела, как Анн-Мари срезáла веточки лаванды в саду, связывая их вместе кусочком веревки. Она наблюдала, как Флоранс и Флеретт очищали кусок пчелиного воска от меда прошлогоднего урожая и отливали красивую новую свечу. Однажды в дождливый день Луизетт поставила каменный кувшин на пенек и, пока шел дождь, приходила проверить его. Когда кувшин наполнился до краев чистой дождевой водой, она отнесла его обратно в дом, заткнула пробкой и поставила возле свечи.

Все это делалось, пока мужчин не было в фермерском доме. Каждый вечер, до возвращения дядей с полей, Изабель прятала все в сервант. Урсула заметила, что тайник полон разных вещей, среди которых была толстая книга в потрескавшемся кожаном переплете. О ней она не спрашивала. Прошло три недели с момента разговора с Нанетт в саду, и она начала привыкать к предостерегающе поднятым пальцам, шепоту: «Chut, chut, ma fille»[35], к поджатым губам и кивкам головой, к взглядам искоса, как будто Урсула совершила что-то возмутительное.

– Чего мы ждем? – спросила она у матери, когда они в очередной раз работали в саду.

– Саббата, – коротко ответила Нанетт, врезаясь лопатой в пучок сорной травы.

– Что такое саббат?

– O, mon Dieu, ma fille![36]

Они не заметили Луизетт у грядки с картофелем. Она сплюнула на землю.

– Дитя еще ничего не знает, Нанетт! Лучше все так и оставить.

Урсула прикусила губу, испугавшись, что в конце концов ей откажут, но мать не согласилась:

– Неведение не защитит ее, Луизетт. Мы почти ничего не знали, когда путешествовали через Бретань. Несмотря на это, он преследовал нас.

– Подумаешь! Нашла с чем сравнить.

– Кто? Кто вас преследовал? – спросила Урсула, но Луизетт отвернулась, а Нанетт промолчала.

Временами Урсуле казалось, что она сойдет с ума, ожидая дня, когда узнает их тайну. Ее тети и маман продолжали вести себя как раньше. Дяди были, как всегда, молчаливы: работали, ели, курили трубку по вечерам. Она вскапывала сад и доила коз, а покончив с домашними делами, тревожно бродила по краю утеса, как детеныш пони, скачущий по пастбищу, просто чтобы сжечь энергию. Минуты казались Урсуле часами, а часы – днями, когда наконец, в последний день апреля, мать прошептала ей на ухо:

– Сегодня. После ужина иди в постель, но не раздевайся. Я приду за тобой.

Урсула не помнила, что ела в тот вечер и что говорили остальные. Она поспешила по узкой лестнице в свою спальню под крышей, но в постель ложиться не стала, а устроилась на привычном месте у окна, гадая, что ей уготовила эта ночь.

За час до полуночи мать шепотом окликнула ее через дверь. Урсула, опасаясь предательского скрипа, осторожно открыла. Нанетт поманила ее пальцем и начала спускаться по ступенькам.

Они надели плащи и сапоги, повязали вокруг головы платки от ветра и вышли через кухонную дверь. Остальные женщины, тоже закутанные, уже ожидали на крыльце. Они выглядели как призраки, высокие и бесформенные. Сгорая от любопытства, Урсула последовала за ними через сад и мимо бани к воротам. Они перешли дорогу и направились по узкой тропе, уходящей за холм.

Луны не было, но Урсула очень хорошо знала этот путь – она часто ходила здесь, отгоняя коз на пастбище. Женщины поспешно прошли мимо зарослей ежевики, где Урсула обычно поворачивала к болоту, и уверенно поднимались вверх, дыша тяжелее, когда тропа становилась круче.

Дорога все еще была знакома Урсуле, хотя она не взбиралась на холм с самого лета. Чем дальше, тем ýже она становилась, а ветер, дующий по корнуолльскому обычаю одновременно со всех сторон, развевал платки женщин, как паруса на мачте. Здесь не хватало дыхания, чтобы разговаривать. Впрочем, никто не проронил ни слова с момента, как они покинули фермерский дом.

Урсула никогда не забиралась так высоко по склону холма. В темноте, освещаемые только звездами, груды гранита на вершине своими очертаниями напоминали башни полуразрушенного замка. Из зарослей неподалеку донесся свистящий, ритмичный зов козодоя, что подкрепило воображение Урсулы, рисующее картины оборонительных стен замка со стражами, выкрикивающими время, и, возможно, рвом, в котором топят злоумышленников. Молчание женщин, шелест их одежды, тени от валунов и сужающаяся тропа заставили ее дрожать.

– Маман! Куда мы идем?

Нанетт протянула ей руку:

– Мы почти пришли. Еще несколько шагов.

– Здесь очень темно. И холодно!

– Свет скоро появится. Будь терпеливой, – мягко сказала Нанетт, убрала руку и последовала за сестрами.

Урсула поспешила за ней, но ее шаги замедлились, а рот раскрылся от удивления, когда она увидела, как женщины исчезают одна за другой, как будто холм поглощает их. Нанетт шла за ними без колебаний, Урсула же двигалась осторожно, с вытянутыми руками, уверенная, что вот-вот рухнет на холодный гранит.

Тогда Нанетт вернулась, взяла ее за руку и повела к тому, что выглядело как глухая каменная стена, но в итоге оказалось наружной стеной пещеры. Шум ветра тотчас же прекратился. Кто-то чиркнул серной спичкой и поджег три высокие свечи, стоявшие в каменных нишах. Мерцающий желтый свет отбрасывал пляшущие тени на лица женщин.

Оказавшись в помещении с высоким потолком, Урсула в изумлении огляделась. Было на удивление тепло, камень и почва защищали от ночного холода. Свечи горели неровно, но этого было достаточно, чтобы разглядеть расщелины, заполненные полотняными мешками, несколько бутылок и одну-две корзины. У стены стояла метла.

В центре пещеры на гранитном пьедестале, мерцающий в свете свечей, покоился камень, почти круглый вверху, с неровным основанием.

Урсула хотела было прикоснуться к нему, но тетя Луизетт ударила ее по руке.

– Нет… – прошипела она. – Он принадлежал бабушке. У тебя еще нет права прикасаться к нему.

Урсула бросила на Нанетт обиженный взгляд, и та вздохнула.

– Луизетт, Урсула ничего не знает о бабушке и о том, кем она была, за исключением того, что носит ее имя. Дай ей время.

Луизетт фыркнула. Опустив корзину на пол, она начала доставать из нее разные вещи и выставлять их на полку.

– Это, – пояснила она, обращаясь к Урсуле и указывая на пьедестал, – наш алтарь.

Нанетт отвела дочь в другой конец пещеры, куда почти не доставал свет свечей. Под ногами Урсулы хрустели останки птиц и животных, которые когда-то здесь обитали. Только центр был расчищен. Там и собрались пять старших сестер, выметая грязь и сухие листья, вытирая отполированную поверхность пьедестала и раскладывая на нем веточки лаванды, вереска и можжевельника. Но кристалл никто не трогал.

Нанетт пояснила:

– Сегодня канун Белтейна, весеннего саббата. Прорастают вереск и можжевельник, символизируя перерождение мира. Богиня спала всю зиму, а теперь тужится, чтобы произвести на свет новую жизнь.

Урсула повернула голову, пытаясь рассмотреть выражение лица матери в тусклом свете. Она ожидала увидеть усмешку, не сомневаясь, что Нанетт говорит с иронией. Напротив, мать выглядела восторженной, глядя на то, что называла алтарем.

– Маман, что здесь происходит? Что вы все делаете?

Нанетт повернулась и пристально посмотрела на нее. Они были так близки, что Урсула чувствовала дыхание матери на своем лице. Нанетт мрачно произнесла:

– Это то, кем мы являемся, Урсула. Мы потомки бабушки. Мы Оршьеры и практикуем древние обычаи.

– Древние… – Урсула в замешательстве замолчала.

– Мы сестры по ремеслу.

– Какому?

Нанетт отвернулась, оставив вопрос без ответа. У Урсулы перехватило дыхание от удивления.

– Мама! Нет, это ведь не колдовское ремесло?

Они говорили на французском, и слово sorcellerie[37] рассыпалось по пещере шипящими согласными и пронзительной конечной гласной. Луизетт, пересыпая соль из небольшого пакетика в маленький керамический кувшин, бросила на Урсулу раздраженный взгляд:

– Тихо! Сегодня не будет никакого колдовства. Только поклонение.

– Поклонение? Чему? Кому?

– Богине, конечно, – огрызнулась Луизетт. – Матери земли и всех нас.

Урсула с открытым ртом смотрела на тетю. Нанетт похлопала дочь по плечу.

– Не обращай внимания, – прошептала она, когда Луизетт вернулась к своему занятию. – Она просто беспокоится, чтобы нас не раскрыли. Чем больше людей знает о нас, тем большей опасности мы подвергаемся. Вот почему мы делаем все тайно. Твои дяди запретили нам это из-за риска быть обнаруженными, но мы…

– Но почему нам грозит опасность? – перебила ее Урсула. Она смотрела то на одно, то на другое знакомое морщинистое лицо и читала на них опасение и недовольство.

– Я же говорила, что не стоит брать ее с собой, – заявила Луизетт, державшая кувшин над алтарем. – Она слишком мала, чтобы понять.

– Ей столько же, сколько было мне, когда вы посвятили меня, – сказала Нанетт.

– Она водится с детьми из Марасиона. И ходит с ними в церковь Святого Илария.

– Мы обязаны рассказать ей все. Она имеет право знать свою историю.

– Ты должна сделать это, – вмешалась тетя Флоранс.

– Я знаю, – огрызнулась Нанетт.

– C’est important[38].

Флеретт нарушила привычное молчание и прошептала:

– В ребенке есть страх.

– Страх? Ей всего тринадцать!

– Пора, – еле слышно проговорила Флеретт и сделала шаг назад.

Урсула повернулась к матери, вопросительно протянув к ней руки. Нанетт уперлась кулаками в бедра и свирепо посмотрела на старших сестер:

– Я бы хотела сначала объяснить ей! Вы заставляли меня ждать, вы все! На Остару вы говорили, что я должна подождать!

Анн-Мари, будучи миротворцем по натуре, проговорила:

– И ты ждала, за что мы все тебе благодарны, разве не так? Но сейчас полночь. И мы не хотим упустить момент. Давайте займемся нашим делом, а Урсуле можно все объяснить потом.

Ссора прекратилась. Луизетт брызнула несколько капель соленой воды на алтарь, и шесть женщин собрались вокруг него. Каждая набросила на голову длинный платок. Луизетт разлила тонкую струйку воды по кругу вокруг них и зажгла новую свечу, стоявшую возле кристалла. Ее чистое пламя очерчивало силуэты женщин. Урсула смотрела на происходящее, распахнув глаза и подперев подбородок руками.

Женщины начали петь на старофранцузском. Урсула понимала не больше половины слов. Луизетт провозглашала что-то, а другие отвечали, а после, тонко и неслаженно, все шестеро пели что-то похожее на стихи.

Это своего рода гимн, решила Урсула, которая несколько раз была в церкви Святого Илария с детьми Миган. Она не понимала бóльшую часть службы, но ей нравилось пение и то, как слова отражались от каменных стен храма. Этот гимн тоже отзывался эхом, но высокие голоса с размытыми звуками вызывали скорее недоумение, чем производили впечатляющий эффект. Когда женщины начали покачиваться, закрывать глаза, поднимать руки с рвением, которое никогда не выказывали прихожане англиканской церкви, по телу Урсулы побежали мурашки. Она знала этих женщин всю жизнь, но теперь они казались ей пришельцами с небес.

Прошел час, прежде чем ритуал подошел к концу – с декламацией имен, которые, за исключением бабушки, были незнакомы Урсуле. Красивые, таинственные имена: Лилиан, Иветт, Маддалена, Ирина. К этому моменту Урсула уже сползла вниз, на свернутый плащ, и, обхватив себя руками, прижалась спиной к ледяному граниту. Когда женщины повернулись к ней, она подумала, что все наконец закончилось и они могут идти домой. В предвкушении этого она поднялась на ноги и наклонилась, чтобы забрать плащ.

Выпрямившись, она встретилась взглядом с тетей Луизетт. Лицо ее осунулось, веки отяжелели. Луизетт схватила Урсулу за запястье твердой и сухой, как куриная лапа, рукой.

– Идем! – заявила Луизетт. – Теперь у нас есть на тебя время.

– Что?

Урсула выглянула из-за плеча тети. Остальные женщины, включая ее маму, все еще стояли вокруг алтаря. Они пристально смотрели на них, и даже Нанетт не улыбалась. Луизетт потянула ее, и Урсула прошла вокруг длинного высыхающего круга воды и встала рядом с матерью, в равной мере дрожа от усталости и страха.

Свеча горела слабо, и ее пламя из-за слабых потоков воздуха в пещере, мерцая, плясало, как безумная балерина, заставляя растопленный воск в середине трещать и шипеть. Нанетт достала еще один платок, окрашенный в глубокий темно-серый цвет. Она развернула его на ладонях. Луизетт брызнула на платок несколько капель воды, потом взяла его и повернулась к Урсуле:

– Урсула, я думала, что колдовство умрет вместе с нами. И я действительно считаю, что так было бы лучше. Похоже, ты останешься здесь, в месте, куда нас отправила бабушка. И будешь хранить его всю жизнь. Если тебе суждено продолжить традиции Оршьер, как верит твоя маман, так тому и быть. Не мне сомневаться в замыслах Богини.

Она подняла платок и медленно опустила его на голову Урсулы. Один угол упал ей на лицо, погрузив все во мрак. Урсуле хотелось сбежать, умчаться прочь по темному холму, подальше от этих странностей.

– Сейчас мы расскажем тебе нашу историю, но ты должна поклясться, что никогда никому не откроешь ее.

Сбитая с толку, но привыкшая подчиняться тете, Урсула кивнула:

– Bon.

Луизетт сдернула ткань с лица Урсулы, чтобы она могла видеть серьезные лица вокруг алтаря, и женщины начали чтение на французском, который Урсула понимала.

По очереди они рассказывали о прошедших годах и меняющихся временах, о жестоких веках, когда древняя религия не выдержала невероятного развития новой. Они говорили о проклятиях, инквизиции и преследованиях. Они рассказывали о предках, гонимых из одной части Европы в другую, разыскиваемых, когда кому-то нужна была магия, и клейменных, когда колдовство обнаруживалось. Они говорили о худшей истории из всех, о временах сожжения, когда на алтарь невежества приносили женщин. Их голоса переливались один в другой, наслаиваясь и ускоряясь.

История завершилась Урсулой Оршьер, величайшей из них всех, укрывшей клан от факелов преследователей и потратившей на это последние жизненные силы.

В конце Луизетт указала на кусок кристалла, лежавший на алтаре.

– Это, – сказала она, – магический кристалл бабушки. Без нее он бесполезен. Никто из нас уже очень давно ничего в нем не видит. Дар затухает, поскольку наши таланты ничто по сравнению с ее талантом. Тем не менее камень остается символом силы и самоотдачи бабушки. Он всегда будет принадлежать Оршьерам.

Урсула, уставшая до такой степени, что с трудом могла держать голову, наклонилась к кристаллу, чтобы всмотреться в его глубину. Ей было интересно, не притворялась ли ее тезка, что что-то в нем видит. Она бы так и поступила, если бы это было необходимо.

Но она не знала бабушку Урсулу. Наверное, она не была способна на притворство.

Единственное, в чем Урсула была абсолютно уверена, так это в том, что бабушка не была ведьмой. Так же, как и остальные – эти старые помешанные женщины – не были ведьмами. Она понимала, что им пришлось пережить сложные времена. Она ощущала их потребность держаться за свою историю. Она уважала их желание сохранять свои традиции.

Но она была современной девочкой, практичной. Она не верила в сказки. Она не верила тому, о чем говорил священник на литургии: что хлеб превращается в плоть, вино – в кровь, дети рождаются в грехе, убийцам дарят прощение. Она презирала идею о непорочном зачатии. Она брала своих коз, чтобы их покрыл соседский козел, поэтому знала, как происходит зачатие.

Эта дикая история о ведьмах и магии была сказкой. Детальной и красочной, драматичной и мистической. Видимо, она казалась убедительной матери и остальным женщинам.

Только Урсула не верила ни единому ее слову.

3

Один из дядей ушел из жизни весной. Другие два мгновенно последовали за ним, словно их жизни были неразрывно связаны или как будто они знали, что не выдержали бы еще одно лето с его тяжелой работой. После того как похоронили Клода, тетя Луизетт сказала:

– Отныне в доме остались лишь пожилые женщины. Нам нужно быть осторожнее. Они будут наблюдать за нами.

Остальные со вздохом кивнули. Урсула возразила:

– В графстве проживает еще много старух, вдов и старых дев. И они ни о чем не переживают.

– Но они не цыгане, – заметила Луизетт, и все снова смиренно закивали.

Урсула поджала губы. Она не ощущала никакой опасности. Ей казалось, что жители Марасиона относятся к ней как прежде. Если кое-кто из них завидовал ей или священник в Сент-Хилари пристально смотрел на нее, это решительно ничего не означало. Ее тетушки были, возможно, суеверны и полны страха, однако она не видела нужды вести себя так же.

Год неумолимо близился к концу, как это было всегда. Наступил саббат Ламмас, знаменуя собой начало поры сбора урожая. Урсула поднялась на холм с матерью и тетушками и молчаливо наблюдала за ритуалом. Всю ночь она ощущала на себе взгляды матери, как и на следующее утро, но Нанетт и слова не проронила, пока Урсула не взяла ботинки, чтобы отнести их на крыльцо. Вечерний бриз был наполнен ароматами вереска, дрока и моря. Урсула остановилась на мгновение, чтобы насладиться благоуханием осени и взглянуть на бушующие серые волны за утесом.

– Урсула… – пробормотала Нанетт. Она оглянулась через плечо, дабы убедиться, что тетушек нет поблизости. – Послушай меня.

– Да, маман?

– Говори по-английски.

– Хорошо, но они подумают, что мы что-то утаиваем, если услышат нас.

– Это меня не волнует.

– Тогда в чем же дело?

– Я должна предупредить тебя, Урсула. Я знаю, что ты не веришь нам, однако мы старше тебя и знаем правду. Мы в опасности.

– И именно это ты мне хотела сообщить?

– Изабель видела во сне, что ты предаешь нас.

– Я ни за что не предам тебя. Никого из вас. Уверена, тебе это известно.

– Она не хотела, чтобы я тебе об этом говорила.

– Теперь дело сделано, а я дала обещание.

Нанетт прошла мимо вешалки, на которой, как бесформенные тела на виселице, висели теплые плащи, остановилась и с обеспокоенным видом повернулась к дочери:

– Мы рассказали тебе правдивую историю, Урсула. Женщины вроде нас подвергаются гонениям, потому что мы иные.

– Вы не должны отличаться от других. Скажи своим сестрам, чтобы они научились говорить по-английски. Чтобы они шли в деревню и разговаривали с людьми так, как это делаю я. А они ютятся здесь, как овцы на вересковой пустоши.

– Им страшно.

– Отчего им страшно?

– Потому что, если кто-то заподозрит правду о них… о нас…

Тень накрыла лицо Нанетт, и она задрожала.

– Тот священник, отец Мэддок…

– Он просто суеверный старик. – Урсула надела плащ. – Я не хочу задевать чьи бы то ни было чувства, маман, – сказала она, потянувшись за сапогами, – но я не вижу ничего, кроме старого кристалла, и не слышу ничего, кроме старых историй. Вы соблюдаете саббаты, и я делаю это с вами, потому что считаю, что все ритуалы важны, но ничего не меняется. Вот в чем правда.

У Нанетт слезы блеснули в глазах, а Урсула топнула ногой от нетерпения.

– Маман! Я же пообещала! Что мне еще сделать? Что бы там ни было на вершине горы, это твоя тайна, и я буду ее хранить. Не беспокойся.

Нанетт отвела взгляд и надела плащ. Урсула сунула ногу в сапог. Ей пришлось потянуть за голенище, чтобы его надеть, и она недоумевала, как можно до сих пор расти. Она уже была выше ростом, чем мать.

– Если так дальше пойдет, я перерасту Луизетт.

– Несомненно. – Нанетт заговорила привычным тоном, что принесло ее дочери успокоение. – Твой отец был самым высоким человеком, которого я когда-либо видела.

Урсула натянула вязаную шапку на густые волосы и бросила на мать вызывающий взгляд.

– И когда ты собираешься мне о нем рассказать?

Нанетт, не глядя на нее, передернула плечами:

– Нечего рассказывать. Он пришел, подарил мне тебя и ушел.

– Почему он ушел?

Нанетт обувалась, опустив глаза в пол.

– Он был нездешним.

– Или ты его прогнала?

И вновь это галльское пожатие плечами.

– Я его вызвала, но не имела намерения удерживать.

Урсула, уже положившая руку на щеколду, впилась глазами в мать.

– Что ты имеешь в виду? – прошептала она. – Ты его вызвала?

Нанетт направилась к двери, которую Урсула придержала для нее открытой. Лицо Нанетт ничего не выражало. Повесив подойник на руку, Урсула пошла за ней вниз по тропе.

Она молчала, пока они не оказались в хлеву, где воздух был наполнен ароматом свежей соломы и сена, а еще чистым и теплым козьим запахом. Козы обступили девушку, тыкаясь мордочками в ее карманы в поисках кусочка моркови или веточки петрушки, которые Урсула приносила для них. Она положила угощение в корыто и, когда козы опустили туда головы, поставила подпорку, загораживая выход.

– Скажи мне, что ты имела в виду, маман, – сказала она, придвигая табурет к первой козе и протирая вымя влажным полотенцем.

Коза довольно зафыркала и переставила заднюю ногу, чтобы Урсуле было удобнее доить. Ее пальцы перебирали соски козы, и молоко струилось в подойник, рождая своеобразную милую мелодию.

Нанетт взялась за метлу и начала подметать пол. Земля была утоптана вечно снующими животными до такой степени, что стала твердой, как камень.

– Нет смысла тебе все это рассказывать, Урсула, – сказала она. – Ты все равно мне не поверишь.

– Ты хочешь сказать, что воспользовалась заклинанием?

Нанетт быстрее заработала метлой.

– Изабель приснилось, что он придет, а я лишь воплотила это в жизнь своей силой.

– Каким образом?

– Я обратилась к Богине, и она услышала меня.

– Я решительно не понимаю, что у нас общего с этой Богиней. Как и с Богом, которого призывают на День Всех Святых.

Урсула передвинулась и принялась доить следующую козу.

– Это все обман. Придумывание того, во что хочешь верить.

– Если бы ты видела деяния бабушки, ты бы так не говорила.

Урсула услышала мýку в голосе матери и вздохнула:

– Ну ладно. Допустим, что была некая сила. Но сейчас ее уже нет.

– Мы не настолько сильны, как бабушка, это правда. Ты знаешь о наших небольших дарованиях: снадобья Анн-Мари, знание трав Флеретт, видения Изабель. Я тоже обладала значительной силой, выходящей за пределы гримуара, книги заклинаний. Она не была дана мне надолго, но перед тем, как совсем угаснуть, она привела ко мне твоего отца.

Урсула подняла на нее взгляд:

– И это все?

– Я так и знала, что ты мне не поверишь.

Урсула не спеша пересела к следующей козе и с хмурым видом начала ее доить. Она больше не хотела смотреть на мать. Ей была отвратительна мысль, что Нанетт нашептывала заклинание, размахивала руками и жгла ритуальные свечи. Она могла принять веру тетушек в эту чепуху, но Нанетт была ее матерью. Самым близким человеком в мире. Ее частичкой.

– Я ни о чем не жалею, дочь. Я осознавала, что пожилые люди однажды умрут, как это и случилось. И я была напугана. Мне было одиноко, – произнесла Нанетт низким, полным чувств голосом.

Урсула вздохнула. Мать любила ее, и она отвечала ей тем же. У нее и в мыслях не было обижать ее. Она взяла наполненный до краев подойник и осторожно поставила его на каменный выступ, окружавший загон. Потом убрала подпорки, чтобы выпустить коз, и те тут же скрылись в сумерках.

– Не нужно подметать, – сказала она. – Я почищу стойло после того, как отнесу молоко в погреб.

– Я отнесу молоко. – Нанетт потянулась за ведром и осторожно подняла его. – У нас, кстати, заканчивается лед.

– Так всегда бывает осенью. Мы переложим все в сырную чашу.

– Твой дядя, мир праху его, был прав, дочка. Ты прирожденная фермерша.

Нанетт наклонилась, проходя под дверной притолокой, потом выпрямилась и оглянулась:

– Я знаю, что ты не веришь в силу заклинаний, но это правда.

Урсула, уже взявшая метлу, заставила себя встретиться взглядом с матерью:

– Нет, маман. Я не верю.

– Это свершилось тем не менее.

– Ты его любила?

– Для этого не было времени. Я приберегла любовь для тебя, моя крошка.

– Но, маман, знал ли он о существовании ребенка? Был ли он добр к тебе или…

Нанетт махнула рукой:

– Это уже не так важно, Урсула. Это не имеет никакого значения.

Она выпрямилась и направилась во тьму, осторожно неся покачивающийся подойник. Урсула смотрела ей вслед, держа в руках метлу. Жизнь Орчард-фарм заключалась в сборе урожая, уходе за скотом и чередовании времен года. Здесь некогда было предаваться грезам. Ее престарелые тетушки трудились часами и редко находили время для развлечений. Мать рассказывала ей истории об обычных людях, ни о чем волшебном. Она научила Урсулу читать по книге басен, и они обе знали, что это были выдумки.

Урсула отложила метлу в сторону и направилась к насосу у прачечной, чтобы наполнить ведро водой. Накачивая воду, она мельком осмотрела огород и освещенные окна фермерского дома. За занавесками сновали тени женщин, готовящих еду: суп, хлеб и домашний сыр. Они, казалось, ничем не отличались от фермерских жен, разве что редко отлучались из Орчард-фарм.

Окунув жесткую щетку в холодную воду, Урсула представила себе мать восемнадцатилетней. Она была хорошенькой, наверное. Она и сейчас красива, хотя ей тридцать четыре года. А каким был мужчина? Она попыталась представить его себе. Несомненно, он был смуглым, потому что она тоже была такой. Высоким. Возможно, он не был корнуолльцем. Что же за мужчина разделил ложе с одинокой девушкой, а потом бросил ее?

Когда козел покрывал коз, он бодал их, кончив свое дело. Так ли поступил ее отец? Волновало ли это Нанетт?

Урсула ворчала от досады. Она ничего не понимала. Как, впрочем, и раньше.

Она не пошла ужинать, пока не отмыла стойло до блеска и козы не улеглись спать на свежей соломе. Пони, тогда их было шесть, сонно моргали на пастбище, опустив подбородки на холки друг друга. Звезды замерцали на востоке, преследуя солнце до самого западного моря. Теплый ночной ветерок поднимал в воздух темные пыльные столбы, которые проносились по грязной дороге, отделяя ферму от болота.

Урсула остановилась посреди сада, глядя на тропу, которая шла вниз. В Марасион, где она бывала неоднократно. Дальше был Пензанс, а потом – Сент-Айвс, где она была лишь раз, продавая пони. Если двигаться дальше, можно пройти по западной части к реке Тамар, которая была границей Англии и Корнуолла. Ее кузены ушли по этой тропе, кузены, которых она не встречала в своей жизни никогда. Они спаслись бегством, оставив ее наедине с остатком семейства.

Для нее было немыслимо покинуть Корнуолл и Орчард-фарм. Она гордилась тем, что хорошо знала все тропинки, низины и холмы вересковой пустоши и могла уверенно пройти по ним с завязанными глазами. Она любила коз, пони и их жеребят. Она наслаждалась уединением холма и видом на залив Маунтс.

Она, разумеется, понимала, почему ее кузены хотели сбежать от суровых Оршьеров. Луизетт хмурилась, Анн-Мари нервничала. Флоранс металась между кухонной плитой и кладовой, как будто Бодминский зверь. Изабель гремела горшками и позвякивала мисками и тарелками. Флеретт говорила, если только ей приходилось это делать, хриплым шепотом.

Нанетт сказала, что боялась остаться в Орчард-фарм одна. А ее дочь, не желая никому безвременно уйти из жизни, с нетерпением ожидала именно этого.

4

Переступив через себя, Урсула научилась измерять год саббатами, как это делали ее тети. Самайн, который корнуолльские прихожане именовали кануном Дня Всех Святых, был особенно долгожданным, так как знаменовал окончание трудов поры урожая.

Все женщины, и особенно Урсула, которая благодаря молодости способна была вынести все, трудились в поте лица в течение лета и осени. Только в это время, насколько Урсула могла припомнить, всем не хватало дядей. Несмотря на возраст, эти трое проделывали огромную работу. Теперь ее всю должны были выполнять женщины. Они косили сено, копали картофель, свеклу, морковь и чеснок, готовили про запас в погребе консервы, сыр и эль. Урсула конопатила щели в стенах хлева и заполняла чердак сеном и соломой перед холодной порой, когда пони и козы уже не смогут найти пропитание в вересковых зарослях.

К кануну Самайна все смертельно устали, однако женщины настаивали на бдении. Когда Урсула начала возражать, мать ущипнула ее за руку и прошептала:

– Ты должна прийти, иначе Луизетт скажет, что она была права с самого начала.

Урсула, вздохнув, безропотно дала обещание.

За ужином, перед тем как взойти на холм, Изабель поставила три пустые миски в дальней части кухонного стола. Урсула, вернувшись из хлева, вопросительно посмотрела на них. Остальные женщины были заняты у печи и возле каменной раковины, но Флоранс заметила ее взгляд и сказала:

– Это для тех, кто отошел в мир иной, Урсула. Всегда накрывай стол в память о них.

– Как католики, – сказала Урсула.

Флоранс взглянула, не понимая.

– День Всех Святых, – пояснила Урсула. – Именно его они отмечают в эту пору.

Флоранс равнодушно пожала плечами. Урсула насупилась, но Нанетт, подходя к столу с нарезанным хлебом, покачала головой. Урсула бросила взгляд на Луизетт: та сердито смотрела на похлебку, как будто она ее чем-то раздосадовала.

Эта ночь, подумала Урсула, будет длинной и утомительной.

Теперь, когда дядей не стало, не нужно было ускользать из дома, чтобы отметить саббат. Когда наступило время, все было собрано и упаковано, плащи и сапоги надеты, а к возвращению оставлена горящая лампа. Шестеро женщин и девушка двинулись через сад и направились по тропе к вершине горы. Они шли безмолвно скорее по привычке, чем по необходимости. Анн-Мари освещала путь небольшим фонарем, так как вокруг не было никого, кто мог бы их заметить.

На Ламмас, саббат первого урожая, легкий ветерок нежно овевал вересковые поля, но ближе к Самайну он стал порывистым и резко хлестал по плащам и платкам. Женщины казались Урсуле воронами, хлопающими крыльями. Дрожь охватила ее в тот миг, когда она ступила на тропу, и мысль оставить тетушек за их бессмысленным занятием овладела ею. Только преданность матери заставляла ее идти дальше. Восемь ночей в год, говорила она себе. Она могла принести эту жертву ради Нанетт.

Войдя в пещеру, Урсула ощутила объятия внезапной теплоты, которые успокоили ее продрогшее тело и облегчили дыхание. Сидя с поджатыми ногами, она постепенно погружалась в дрему, пока женщины монотонно исполняли песнопения, а пламя свечи рисовало видения в темных углах. Веки Урсулы тяжелели. Разлетались брызги воды, трепетали собранные в складки платки, раздавались воззвания к магическому кристаллу бабушки. Как и прежде, он лежал неподвижно, отражая лишь свет свечи.

Ритуал близился к концу. Урсула присоединялась к кругу, когда ее об этом просили, держа за руки с одной стороны мать, а с другой – Флеретт. Казалось, ночь уже шла к завершению, когда они собрали свои вещи, но, как только вышли, звездные часы показали, что не было еще и часа. Полумесяц освещал тропу вниз по склону, и Анн-Мари несла фонарь незажженным.

По возвращении все, кроме Урсулы, отправились спать. Она поднялась в свою комнату, но, надев ночную сорочку, решила сходить в кухню, чтобы выпить чашку теплого молока. В доме царила тишина, изредка нарушаемая едва различимым сопением. Кухня была залита лунным сиянием. Урсула расшевелила огонь в печи и принесла молоко из кладовой. Пока оно грелось, она пристально глядела на сад и хлев, утопающие в лунном серебре, и представляла, как сама управляла бы Орчард-фарм.

Когда молоко согрелось, Урсула добавила в него чайную ложку меда, собранного месяц назад. Она взяла лишь малую часть, памятуя, что меда должно хватить на всю зиму. Она уже начала закрывать банку крышкой, когда появилась тетя Флеретт, завязывая чепец потуже, чтобы не озябнуть. Урсула кивнула в сторону кастрюли с молоком.

– Du lait, Tante Fleurette? Avec du miel?[39]

Флеретт кивнула и принесла еще кружку. Урсула наклонила кастрюлю, чтобы налить ей сладкого молока. Потом села, обхватив ладонями теплую кружку и глядя на пар, поднимающийся над ней.

Когда Флеретт заговорила, Урсула вздрогнула.

– Нанетт не скажет тебе, – прошептала женщина, – но ты должна это знать.

Урсула подняла голову и внимательно взглянула на нее. Косые лучи лунного света углубили морщины на щеках Флеретт и затенили глаза, отчего они казались закрытыми.

– Что я должна знать? – негромко спросила она.

– За заклинания приходится платить, – сказала Флеретт и замерла.

Урсула замерла в ожидании. Через мгновение женщина шевельнулась и продолжила:

– Все имеет свою цену. И магия тоже.

Снова повисла пауза. Над молоком в серебристом свете луны клубился пар.

– Особенно магия.

Урсула поерзала на стуле. Глаза Флеретт, прикрытые тяжелыми веками, слабо блеснули.

– Ты в нас не веришь.

Урсула вздохнула:

– Мне жаль, тетушка Флеретт, но это правда.

– Ты ошибаешься.

– Колдовство? Не хочу показаться непочтительной, но в нем нет смысла.

Она поднесла кружку к губам и сделала глоток.

Молоко Флеретт стояло на столе нетронутым. Она сказала, поджав губы:

– Семнадцать лет. Возраст, в котором девушка уже все знает.

– Нет, конечно. Но я не верю в магию.

Урсула изо всех сил пыталась не обидеть ее. Флеретт казалась безликой, словно была тенью Флоранс, своей сестры, или даже тенью всего семейства. Это была самая долгая беседа между ними.

– Твой дар общения с животным миром… – произнесла наконец Флеретт.

– Это не магия.

– Это сила. Это тождественно дару.

Мысль эта пробудила любопытство Урсулы, и какое-то время она сидела, созерцая мерцание молока в кружке и обдумывая услышанное.

Флеретт наклонилась вперед, и завязка чепца окунулась в молоко перед ней.

– Твоя мать все еще жаждет его.

Взгляд из-под чепца заставил Урсулу вздрогнуть. Она ответила шепотом, сама не осознавая этого:

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Я имею в виду, что будь осторожна в своих желаниях.

– О чем ты говоришь?

– Нанетт вызвала его и теперь страдает из-за его отсутствия.

Урсула поставила кружку и уставилась на тетю, сидевшую за столом напротив.

– Вызвала?

– Да, конечно.

– Она никогда об этом не рассказывала.

– И не скажет. Но мы видим, как она прячет глаза, полные слез.

– А я не вижу!

– Она не желает, чтобы ты видела. Однако тебе нужно знать.

– Зачем? Почему я должна это знать?

– Потому что ты обладаешь силой. И при этом насмехаешься над нами.

Урсула попыталась было возразить, но Флеретт только прищелкнула языком:

– Мы не глупы. Мы знаем, как это бывает между поколениями.

– Но я и правда не смеюсь над вами, тетушка Флеретт.

Флеретт пожала плечами, как это делали все Оршьеры.

– Помни мои слова: использование силы имеет свою цену.

Она поднялась, так и не прикоснувшись к молоку, и сжала кулаки:

– Ты покрыта облаком. Я боюсь за Нанетт.

– Но почему?

Флеретт больше ничего не стала говорить, повернулась и удалилась из кухни. Край ее ночной сорочки подметал плиты пола. Урсула повторила:

– Почему?

Но Флеретт ушла, растворилась во тьме, оставив ее в смятении кусать губы.

* * *

Если уж у нее и есть какой-то дар, решила Урсула, так это терпение. Она целиком полагалась на него, помогая козе при окоте или осматривая пчел, перед тем как собрать соты. Вот так, применяя это незамысловатое и совсем не колдовское дарование, она поджидала удачного момента, чтобы узнать правду от матери.

Приближался конец зимы в Орчард-фарм, и вересковая пустошь была бурой и влажной. Океан стал зловеще серым, и силуэт Сент-Майклс-Маунта то и дело скрывался в порывах бури, проносящейся по глади воды. Урсула и Нанетт подготовили сад к зиме и продали остатки фруктов и овощей на ярмарке в четверг. Вскоре должен был наступить Йоль. На ферме и в хлеву, надежно укрывших своих обитателей от непогоды, царило умиротворение.

Тетушки взялись за бесконечное зимнее латание одежды, простыней и одеял: Луизетт, Анн-Мари и Флоранс уселись за кухонным столом, окруженные грудами тканей и катушками ниток.

В кладовой Нанетт и Урсула вязали пучки петрушки и очанки, лугового чая и розмарина, развешивая их на крюки для сушки. Было приятно вдыхать ароматы урожая под барабанную дробь дождя по крыше. Урсула подала матери бечевку для побегов розмарина.

– Маман…

– Да?

Взгляд Нанетт был сосредоточен, и Урсула наблюдала за ее лицом, пока она завязывала узел.

Она перешла на английский, опасаясь, как бы кто не вошел.

– Я хочу спросить тебя кое о чем.

На мгновение глаза Нанетт остановились на ее лице, но, твердо веря, что все в порядке, она с улыбкой вернулась к своему занятию.

– Можешь спрашивать о чем угодно, дорогая.

– Это насчет того, что мне рассказала Флеретт.

Нанетт приподняла брови:

– О чем же она рассказала?

– Она сказала, что ты горюешь о человеке, который был моим отцом.

– А-а… – Нанетт отложила пучок розмарина в сторону, облокотилась о грубо выделанный стол и подперла подбородок переплетенными пальцами рук. – Ну, дорогая моя… Я не хотела лгать тебе, однако не могла бы терпеть твоей жалости. Ни одна мать на свете не желает этого.

– Расскажи мне о нем. Расскажи о том, что произошло. Каким он был человеком?

Нанетт провела веточкой розмарина по лицу, чтобы ощутить его тонкий аромат.

– Звали его Майкл Килдафф, и он был прекрасен. Настолько прекрасен, что для меня это было невыносимо.

* * *

Нанетт рассказала Урсуле об отце. Она описала его, его повозку и то, как его мощное тело склонялось над копытами пони. Рассказала о молодой Нанетт, которая, как только семья легла спать, ускользнула из дома в хлев и оставалась с Майклом Килдаффом, пока над морем не начали тускнеть звезды.

– Я не понимаю, – сказала Урсула, когда она завершила свой рассказ. – Ты ведь знала, что можешь зачать ребенка.

– Разумеется.

– Тогда почему ты… Почему ты не указала ему на дверь?

Улыбка сделала лицо Нанетт моложе.

– Неужели, Урсула, в твоей практичной душе нет ни капли романтики? Я не задумывалась об этом. Мне было лишь восемнадцать, и Майкл был так мил и очарователен… Самый обаятельный мужчина, которого я когда-либо видела… – Она подняла одну руку. – Такова была воля Богини, дочка.

Урсула провела пальцем линию в пыли, оставшейся от высыхающих листьев на столешнице.

– Ты была с ним. Ты разделила ложе с незнакомцем.

– Утром следующего дня он, его повозка и серая лошадь скрылись.

– Клан знал об этом?

В ответ Нанетт фыркнула:

– Они узнали об этом, когда мой живот начал округляться.

– А то, что рассказала Флеретт… Это было правдой?

– Да, было и есть.

– Все это время, маман? Все эти семнадцать лет ты продолжаешь думать о нем?

Нанетт посмотрела на дочь глазами, полными любви.

– Это была цена, уплаченная мною за тебя. Это ценнее всего на свете.

Урсула переплела пальцы матери со своими.

– Но он может быть где угодно. Он мог жениться. Или умереть. Или…

– Ты думаешь, что перестанешь меня любить, когда я умру?

Странное выражение – то ли удивление, то ли грусть – промелькнуло в глазах Нанетт.

– Любовь – это особый вид магии, Урсула, и она весьма своеобразна. Я молила Богиню о ней, и она ниспослала мне ее.

– Однако спустя столько времени…

Нанетт выпустила руку дочери и потянулась за пучком розмарина.

– Я могла бы попросить Богиню отнять у меня магию, но не сделала этого. И да, он все еще в моих мыслях. Иногда я томлюсь по нему. Я не настолько стара, чтобы не хотеть близости с мужчиной.

– Но ведь есть и другие мужчины.

Нанетт подняла нож и отрезала часть бечевки.

– Не для меня. Pour moi, jamais[40].

Она продолжила свое занятие, старательно обматывая веточки розмарина бечевкой. Нельзя сказать наверняка, но Урсуле показалось, что глаза матери заблестели, и это ее удивило. Могло ли воспоминание о Майкле Килдаффе вызвать слезы спустя семнадцать лет?

Нанетт вздохнула и отложила пучок розмарина в сторону.

– Теперь ты понимаешь, почему Флеретт хотела, чтобы ты знала.

– Не совсем.

– Магия дорого обходится нам. – Нанетт связывала веточки, не поднимая головы. – Если будешь колдовать, за это придется расплачиваться.

Урсула сжала губы. Рассказ о Майкле Килдаффе оказался захватывающим, и она была рада услышать его. Ей было жаль мать, которая тосковала по тому, кого не видела так долго. По человеку, с которым провела всего одну ночь. Она понимала, что восемнадцатилетняя Нанетт отчаянно влюбилась и никогда не переставала любить.

И все-таки в глазах Урсулы это не было чем-то колдовским. И сама она, конечно, не поддалась бы таким чувствам.

5

Урсуле шел двадцать первый год, когда женщины стали умирать. Началось все с Луизетт.

Как полагала Урсула, это было вполне логично, поскольку Луизетт была старшей из сестер Оршьер. Но она казалась бессмертной – охраняющая всех подобно одной из гранитных башен на вершине горы, серая и морщинистая, твердо стоящая на земле, словно ей невозможно было проститься с жизнью, как обычным людям, и она не могла рухнуть, как срубленное дерево. Впрочем, паралич и апоплексический удар унесли ее в одно мгновение.

Нанетт пыталась убедить остальных, что это было счастьем для Луизетт, ведь она не перенесла бы состояния инвалидности, однако они были безутешны. Казалось, сестры усохли и съежились после этой смерти, как будто возраст забывал о них, а теперь внезапно овладел всеми. Спины их сгорбились, глаза потускнели, крепкие жилистые руки поддались старческой дрожи. Они передвигались по Орчард-фарм как тени, с каждым днем увядающие все сильнее, и по очереди последовали за Луизетт, словно так было предопределено свыше.

Анн-Мари умерла во сне во время зимней ночной бури за несколько дней до Йоля. Флоранс обнаружила ее мертвой в постели и издала пронзительный вопль, как будто никогда прежде не видела смерти. На ее крики в спальню сбежался весь дом, и женщины принялись рыдать все вместе. Урсула топталась в дверях, сожалея, что не знает способа их утешить.

Хотя Нанетт, как обычно, собрала травы, свечи и соль для Йоля, Изабель и близняшки отказались взбираться на холм. Урсула, видя переживания матери из-за отступления от традиции, предложила нести мешок, который приготовила Нанетт. Они совершили бдение сами, только вдвоем. Тусклый магический кристалл бабушки, казалось, отражал горе потери, охватившее все семейство, о чем свидетельствовало даже отсутствие пламени свечи в нем.

– Возможно, я сделала что-то не так, – печалилась Нанетт.

– Не думаю, что ты сможешь узнать это, маман. В любом случае ничего не произойдет.

Нанетт, держа маленькую солонку в руке, повернулась и взглянула на Урсулу с явной обидой:

– Как ты можешь такое говорить?

– Ну, я не… – Урсула прикусила губу. Она не хотела напоминать матери о своем неверии. Она знала, что колдовство утешало ее.

– В чем дело? – Нанетт потребовала ее ответа.

– Просто я не ощущаю разницы.

Ее мать фыркнула.

– Ну а я ощущаю, – сказала она. – Ты должна вложить свою энергию в это, в конце концов.

– Да, маман, – сказала Урсула.

Она осознавала полноту горя матери, хотя Нанетт изо всех сил пыталась оставаться в хорошем настроении. Несмотря на грубость Луизетт и вкрадчивость Анн-Мари, Нанетт горевала о сестрах и прилагала усилия, чтобы заполнить пустоту, появившуюся после их ухода в мир иной. И Урсула, которая зачастую по молодости относилась к ним нетерпимо, теперь чувствовала их отсутствие, как если бы пропали привычные для нее предметы мебели или домашней утвари.

Потери следовали одна за другой. Изабель ушла из жизни перед Имболком[41], из-за горячки. Она была погребена рядом с сестрами, на ветреном склоне разрастающегося кладбища, прямо перед морем. Они обозначили могилы плитами без надписей, выкопанными на холме, самыми большими, что им удалось передвинуть, как это было сделано для дядей, Луизетт и Анн-Мари. Вечером после того, как скончалась Изабель, Флеретт и Флоранс в немом отчаянии сидели рядом у кухонного стола, и Урсула, глядя на лица безутешных близнецов, поняла: они знают, что скоро наступит их черед. Она и Нанетт не отходили от сестер, наливая чай, уговаривая съесть что-нибудь, обнимая их за плечи. Урсуле хотелось прильнуть к ним, как она делала, баюкая новорожденного козленка, но проявления нежности были чужды в Орчард-фарм. Она просто не могла этого себе позволить.

Когда Флоранс начала передвигаться согнувшись, как будто у нее что-то болит, Нанетт умоляла послать за доктором, но женщина отказалась. Боль нарастала, и однажды Урсула ночь напролет слушала ее стоны в спальне на чердаке. Флеретт приготовила незатейливое снадобье из мяты, имбиря и фенхеля, которое как-то облегчило боль Флоранс, но так и не смогло остановить того, что продолжало нарастать у нее внутри. Как зверь, призналась она, когда Нанетт на нее надавила. Как изголодавшееся существо, пожирающее ее изнутри.

Накануне малого саббата Литы Флоранс, издав истошный вопль, свернулась под одеялом и отказалась выходить. Она, как казалось Урсуле, напоминала рухнувшее наземь раненое животное. Она так и оставалась в постели, пока сестра-близнец и младшая сестра не подняли ее тело, чтобы обмыть и переодеть перед похоронами.

После кончины Флоранс Флеретт совсем утратила дар речи. Хотя у нее не было никакого конкретного недомогания, которое Нанетт или Урсула могли бы заметить, она уходила в себя, день ото дня становясь все меньше, седее и эфемернее, превращаясь в существо, состоящее из одной дымки. Она пережила сестру-близнеца всего лишь на месяц. Однажды утром Нанетт обнаружила ее в постели съежившейся, холодной и закоченевшей.

Нанетт и Урсула выкопали могилу, опустили туда Флеретт и стояли, уставившись на надгробия вокруг, а ветер трепал их волосы и рвал юбки.

Нанетт сказала:

– Не могу представить себе, что буду лежать здесь.

– Однако это произойдет. Нескоро, но произойдет.

– Я так не считаю. У меня предчувствие. Я не ведаю, что это значит, но полагаю, что мне не суждено быть погребенной рядом с сестрами.

– А где же еще, маман? Здесь наше место. В будущем и я буду лежать возле тебя.

Нанетт повернулась к дочери и крепко сжала ее руки холодными руками:

– Нет, Урсула, нет! Ты должна уйти из этого места, полного смерти, одиночества и…

Она остановилась на полуслове, и слезы, не пролитые по Флеретт, наполнили ее глаза.

Урсула уставилась на мать полными изумления глазами. У нее перехватило дыхание, но она взяла себя в руки.

– Уйти? – воскликнула она. – Маман, я не хочу отсюда уходить! Орчард-фарм – мой дом. Мои козы, и пони… и огород.

– Но когда меня не станет, Урсула, – всхлипывала Нанетт, – когда я умру, ты останешься одна-одинешенька. Слишком много работы для тебя одной. И одиночество будет невыносимым. Для меня немыслимо даже представить себе, что ты будешь доживать жизнь на этом забытом богом утесе!

Урсула задумалась, потом обняла мать.

– Я стану чьей-то женой, маман, – сказала она. Раньше ей не приходилось задумываться об этом, но сейчас это казалось наилучшим ответом. – Я выйду замуж и уже не буду одинокой.

– Но за кого? Кто станет твоим супругом?

– Eh bien[42], пока не знаю, но кто-нибудь найдется. Кто-то сильный, готовый помочь мне с работой и стать моей половиной.

– Да ведь мы никого не приглашаем! Не может быть, чтобы ты влюбилась в одного из мужланов Марасиона!

– Мне нет нужды влюбляться, – заверила Урсула. – Моя любовь – это Орчард-фарм.

Нанетт покачала головой, но Урсула только улыбнулась.

– Ты ведь понимаешь меня, верно?

– Полагаю, что да, – ответила Нанетт с сомнением.

– Ну же… – Урсула крепче обняла стройные плечи матери. Потом развернула ее лицом к фермерскому дому и предложила: – Давай выпьем чаю и будем наводить порядок в комнате Флеретт, пока не настанет время дойки.

Мать бросила на нее странный взгляд и тут же отвела его, как будто скрывала внезапно осенившую ее мысль.

– В чем дело? – спросила Урсула, но Нанетт только покачала головой в ответ.

Урсула продолжала спрашивать и за чаем, но мать лишь пожимала плечами.

Они провели час, перебирая скудные пожитки Флеретт. Ее платья и чулки были изношены до такой степени, что уже никуда не годились. Нанетт связала их в узелок, сказав, что порежет на тряпки для уборки. Урсула взяла к себе в комнату две книги Флеретт, а мать заставила забрать шерстяной платок. И больше ничего. Флеретт не оставила после себя никаких памятных вещей. Так странно, задумалась Урсула, человек сегодня есть, а завтра его нет… И он так мало оставляет по себе, как будто и не было его вовсе в этом мире.

Урсула и Нанетт провели вечер в унынии. Казалось, тени расселись на стульях вокруг кухонного стола, и Урсула вновь и вновь поглядывала на них, ощущая мурашки, бегущие по телу. Обе изо всех сил пытались ужинать как обычно, но остатки супа по окончании трапезы выглядели весьма удручающе.

– Тебе следует перебраться вниз, – наконец сказала Нанетт.

– Зачем?

– Больше нет нужды спать на чердаке, у нас четыре пустые спальни. Выбирай любую.

– Я подумаю.

Урсула поцеловала мать и поднялась по лестнице в комнату, где провела всю жизнь.

Она стояла в дверях и осматривалась. Действительно, эта комната была неудобной. Крыша опускалась под уклоном над окном так низко, что, будучи высокой, ей приходилось пригибаться, чтобы добраться до кровати. Переход в одну из спален внизу не был лишен смысла, но ведь они принадлежали ее тетям и дядям. Урсула не могла себе представить, что ей будет уютно спать на широкой кровати с резными столбиками и под пологом, что одежду она будет отныне хранить в шкафу, а не вешать на гвозди. Вид оттуда, однако, должен быть прелестный. Две комнаты выходили окнами на вересковую пустошь, а две другие – на море, за пределы утеса.

Она зевнула, застегивая ночную рубашку на все пуговицы, и закуталась в одеяло. За многие годы оно стало мягким и уютным. Натянув одеяло до подбородка, Урсула улыбнулась в темноте. Следовало признать, она неохотно отказывалась от старых привычек, как и ее любимые козы. Эти животные предпочитали, когда все происходило неизменно день ото дня, месяц за месяцем, год за годом. Урсула подумала, зевая, что она именно такая. Она не была уверена, что хотела бы разделить Орчард-фарм с кем бы то ни было, даже если это были лишь привидения, сидящие с ней за компанию у стола.

Она спала крепко, как всегда, убаюканная шепотом океана с южной стороны дома и вторящими ему затихающими порывами ветра с севера. И могла бы проспать до утренней зари, когда пение петуха подскажет ей, что пора пробуждаться и приступать к повседневным делам, но внезапно какой-то звук пробудил ее ото сна. Он донесся не из курятника и не из хлева.

Косой луч лунного света падал через окно, освещая деревянный пол, но до утра, Урсула была более чем уверена, было далеко. Она села на кровати, удивленно прислушиваясь.

Опять этот звук: щелкнула дверь, кто-то прошел по кухне внизу. Урсула отбросила одеяло и поспешно направилась к лестничной площадке. Она добралась до нее как раз тогда, когда Нанетт на цыпочках пробиралась по узкому холлу. На ней был теплый плащ, на голове повязан платок Флеретт. Она что-то несла в руках: не то книгу, не то коробку. Серый кот, задрав тощий хвост, семенил у ее ног. Урсула давно не видела его и думала, что он уже умер. Этому созданию, должно быть, больше двадцати лет от роду.

Она заговорила шепотом, забыв, что больше некого беспокоить в их доме:

– Маман! Что ты такое делаешь?

Нанетт взглянула на дочь из-под старого платка. Глаза у нее были запавшие, лицо побледнело от усталости. Она прошептала:

– Мне нужно поспать.

– Подожди! – Голос Урсулы зазвучал громче, и она поспешила вниз, скользя в чулках по деревянным ступеням. – Подожди, маман! Почему ты не спишь?

Пристальный взгляд матери заставил Урсулу остановиться за три ступеньки до подножия лестницы.

– Со временем ты все узнаешь, Урсула, – ответила Нанетт. – Либо не узнаешь. Тебе остается только ждать. А сейчас мне нужно поспать.

Она повернулась и направилась в сторону своей спальни, крепко прижимая неизвестный предмет к груди. Кот последовал за ней, вертясь под ногами, чтобы первым войти в комнату. Урсула поспешила следом, но Нанетт решительно заперла дверь перед ее носом. Урсула потрясенно вскрикнула, услышав мрачный щелчок замка.

Она стояла там некоторое время, пока не озябли ноги, а по рукам не побежали мурашки. Потом подняла руку, чтобы постучать в дверь, но, вспомнив серое от усталости лицо Нанетт, снова опустила ее и неохотно поднялась по лестнице, вверяя разгадку тайны завтрашнему дню. Она долго не могла уснуть, рассматривая полосы лунного света на скошенном потолке.

Урсула только погрузилась в сон, как заблеяли козы. Она отчаянно пыталась побороть дремоту и одевалась с закрытыми глазами, а окончательно пробудилась лишь на пути к хлеву.

Нанетт в тот день спала допоздна. Близился Ламмас, пора первого урожая, и Урсула проводила утро в огороде, вырывая сорняки, прореживая посевы, подвязывая вьющиеся растения. Она как раз склонилась над грядкой картофеля, собирая жуков с листьев, когда заметила мать в окне кухни. Урсула отряхнула от земли руки и юбку и зашагала к дому. Она сбросила сапоги на крыльце и в чулках вошла в кухню. Нанетт уже поставила чайник на огонь и достала половину хлеба из каморки. Держа хлебный нож в руке, она подняла голову. Урсула намеревалась расспросить о вчерашней ночи, но при взгляде на мать ее охватило беспокойство.

– Маман, с тобой все в порядке? Ты выглядишь ужасно.

Нанетт усмехнулась, ловко орудуя ножом и отрезая два толстых ломтя хлеба.

– Я чувствую себя довольно хорошо, – сказала она. – И станет еще лучше, когда отосплюсь.

– Позавтракай и ступай спать, – настаивала Урсула. – Я поведу коз на вересковую пустошь.

– Нет-нет, слишком много работы накопилось.

– Тогда расскажи, где ты была прошлой ночью.

– Урсула, не будь глупой. Где, по-твоему, я была? И чем, по-твоему, занималась?

– Ты поднялась на гору одна!

– Да.

Чайник засвистел, и она отошла, чтобы налить воду в заварник.

– Но почему? Раз ты захотела провести погребальный обряд по Флеретт, я пошла бы с тобой, и тебе это известно. Что, если бы ты упала? Или что-нибудь набросилось на тебя?

Нанетт рассмеялась – устало и удовлетворенно одновременно.

– Именно поэтому, я полагаю, Богиня послала нам его.

И она указала на кота, который сидел под столом, свирепо глядя на Урсулу и размахивая хвостом, как маятник.

– Он последовал за мной.

– Но почему ты пошла в храм? С какой целью?

Нанетт налила чашку чая и принесла ее к столу.

– У нас есть парное молоко для кота, Урсула?

– Я принесу, если хочешь. Но, пожалуйста, расскажи мне.

– Нет, дочка. Ты будешь смеяться, а для меня это невыносимо. Не сегодня. – Она выдвинула стул и со вздохом опустилась на него. – Твоя правда. Я действительно ужасно устала. Пожалуй, пойду спать, уж прости меня.

– Разумеется, мама. Конечно же. Вчерашний день был печальным. И долгим.

– Merci, ma fille[43].

– Куда подевался кот?

Нанетт украдкой глянула под стол и увидела кота, лежащего неподвижно, но по-прежнему беспокойно мотавшего хвостом. Ее губы дрогнули в улыбке.

– Не имею ни малейшего понятия. Он то появляется, то исчезает.

Урсула наблюдала за котом, глаза-щелочки которого следили за ней. Его хвост мелькал все быстрее, пока они пристально смотрели друг на друга. Урсула преодолела искушение пинком выпроводить его за дверь, напротив, спустилась в прохладный погреб, чтобы налить парного козьего молока в неглубокую миску. Она мирилась с этим существом ради матери, хотя предпочла бы, чтобы он исчез навсегда. Когда она опустила миску на пол, кот медленно подошел и начал лакать молоко.

Нанетт подняла глаза на дочь.

– А ты недолюбливаешь его, – заметила она.

– Это я ему не по нраву.

– Он и меня не очень-то жалует. Но ничего не поделаешь. Раз Богиня послала его сюда, значит, у нее были на то основания.

Урсула молча пила чай, уже в который раз решив не трогать мать с ее иллюзиями. У Нанетт осталось совсем немного в утешение.

6

Моркам Кардью, владелец небольшой фермы на запад от Марасиона, прискакал по дороге в Орчард-фарм на видном шайрском жеребце через три дня после того, как Нанетт с Урсулой похоронили Флеретт. Была середина дня. Горячий августовский ветер ворошил солому на крыше и теребил платок Урсулы. Она занималась уборкой моркови и отряхивала землю с плотных корнеплодов перед тем, как бросить их в корзину. Она была вся в грязи, от подола юбки до фартука на талии, но поспешно привела себя в порядок, насколько это было вообще возможно, и вышла за ворота встретить гостя.

Прежде чем сойти с лошади, он приподнял шляпу с низкой тульей в знак приветствия.

– Мисс Орчард.

– Доброго дня, мистер Кардью.

Урсула познакомилась с ним на рынке. Он был невысокого роста, но крепко сложен, широкоплеч и с пудовыми кулаками. Его небольшая борода была наполовину седая, однако волосы все еще оставались каштановыми, как кожа на сапогах. Одежда на нем была чистая и опрятная, хотя он был вдовцом. За год до этого мистер Кардью потерял жену: она умерла при родах вместе с ребенком.

У Урсулы больший интерес вызывал шайр, чем его хозяин. Скакун определенно был высотой в восемнадцать ладоней в холке. У него были черные ноздри и копыта, а сам он был серебристо-серый в яблоках – таких бледных, что на солнечном свету их было не различить. Урсула сделала шаг вперед, чтобы погладить его мускулистую шею, и жеребец уткнулся носом в ее ладонь.

– Какой же он у вас красавец, мистер Кардью! – похвалила она. – И так же хорош в упряжке, как и под седлом?

– Кроток, как ягненок. Вот он какой, мой Арамис, – ответил фермер.

– Арамис. Серебристый.

– Да. Даже Энни каталась на нем верхом, хоть и говорила, что это все равно что ехать на горе.

– Мне жаль вашу Энни.

– Спасибо. Уже год прошел.

– Знаю. – Урсула отступила, чтобы осмотреть жеребца от холки до копыт. – Полагаю, Арамис у вас не для продажи.

– Не для продажи. Но…

Он запнулся, и Урсула, удивленно приподняв брови, обернулась. Когда он так и не закончил фразу, она спросила:

– Что привело вас в такую даль, мистер Кардью? Может, вам нужен козий сыр? У нас как раз есть созревшие головки.

– Нет, сыр мне сегодня не нужен.

Мистер Кардью снова снял шляпу и принялся вертеть ее в руках. Щеки у него раскраснелись от ветра, а может, от смущения – Урсула не была уверена. Отвернувшись, он бросил взгляд на хлев и аккуратный забор вокруг Орчард-фарм.

– Я слышал, вы остались вдвоем управлять фермой. У вас здесь случилось немало смертей.

– Да. – Урсула вытащила руки из-под фартука и потуже затянула платок на развевающихся волосах.

– В одиночку справляться трудно, – продолжил он и повернулся, словно для того, чтобы оценить состояние соломы на крыше или краски на стенах фермерского дома.

– Мистер Кардью… – начала Урсула.

Он обернулся, его невзрачное лицо выражало решительность.

– Я бы хотел, чтобы вы называли меня Моркам, мисс Орчард, – торопливо произнес он.

– Что?

– Я бы хотел, чтобы вы называли меня по имени, данном мне при крещении. – Он помолчал, покусывая нижнюю губу, и вдруг выпалил: – Видите ли, я приехал свататься.

До Урсулы долгое время не доходил смысл услышанного. Она смотрела на мистера Кардью, на его седеющую бороду, обветренную кожу и пока не осознавала смысла этих слов. В солнечном свете его глаза казались ярко-голубыми, в них застыла мольба.

– Вы… мистер Кардью… то есть Моркам… – совсем запутавшись, Урсула замолчала.

Он протянул руку и взял ее ладонь в свою. Рука у него была чисто вымыта, а ее ногти перепачканы садовой грязью.

– Я не шучу, мисс Орчард… Урсóла, если позволите… Человек я простой, да и старше вас, но я знаю, как вести хозяйство. Думаю, мы поладим.

– Но вы же меня совсем не знаете!

Она попыталась высвободить руку, но он крепко держал ее.

– Знаю, – возразил он. – Я видел вас на рынке и знаю, что вы умеете. Я одинок вот уже год, – напомнил он. Он говорил об этом раньше, и Урсула вспомнила, что для мужчины такой срок траура по жене считается приличным. – Вы тоже одиноки и, простите, моложе не становитесь.

Услышав это, Урсула громко рассмеялась:

– Мне нет и двадцати двух!

– Вот именно. Энни было пятнадцать, когда мы поженились.

Все еще улыбаясь, Урсула покачала головой:

– Это странное предложение.

Мистер Кардью внезапно широко улыбнулся, что вызвало у нее удивление. У него оказались белые ровные зубы, а улыбка омолодила его лет на десять.

– Знаю, – ответил он. – Девушкам подавай романтику и все такое, как в книжках. Но я не такой.

– Романтика мне ни к чему. – Наконец Урсуле удалось высвободить руку, и она застыла, упершись руками в бока и пристально глядя на него. – Понять не могу, как такая мысль пришла вам в голову, Моркам Кардью.

– Это хорошая мысль, Урсола, – твердо возразил он. – У меня есть две отличные коровы и три козочки в довесок к вашим дойным козам. Я полон сил и здоровья, и если бы продал свою ферму, то на вырученные деньги можно было бы отладить вашу. Работу мы бы разделили. Вместе нам было бы лучше, чем порознь.

Раздумывая над его словами, Урсула внезапно почувствовала взгляд матери. Ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять: Нанетт приподняла край занавески, чтобы видеть происходящее. И задалась вопросом, почему мать не вышла приветствовать гостя и пригласить его в дом.

Моркам снова надел шляпу и откашлялся, последний раз скользнув взглядом по окрестностям Орчард-фарм.

– Что ж, я все сказал, – произнес он, и в его голосе послышалась слабая нотка облегчения. – Буду рад, если вы сделаете мне одолжение и поразмыслите над этим.

– Вы меня несколько ошарашили… – начала Урсула.

– Не торопитесь.

С этими словами мистер Кардью направился к коню. На секунду она задалась вопросом, сможет ли он без помощи сесть на него, ведь жеребец казался очень высоким. Однако гость оказался силен, как и говорил: закряхтев, он вскочил на лошадь и перебросил ногу через седло. Какое-то мгновение он сидел, глядя на Урсулу сверху вниз.

– Больше я никого замуж не зову, – заверил он. – Мне нужны только вы, Урсола.

Коснувшись шляпы, мистер Кардью тронул стремена и ускакал, оставив Урсулу провожать его изумленным взглядом.

* * *

– Теперь ты мне веришь? – В глазах Нанетт сверкнули победные огоньки, и она тряхнула головой так, что волосы взметнулись, окутав голову, словно облако дыма и пепла. – Я провела для тебя тот же обряд, что и для себя когда-то.

– Маман, ты же не думаешь, что он пришел из-за этого!

Урсула отвернулась от печи, где бросала свеженарезанную морковь в кипящий бульон.

– Bien sûr!

– Нет, – возразила Урсула. Она вытерла руки полотенцем и, повесив его на плечо, направилась к хлебнице. – Он просто выждал год траура, а затем отправился на поиски кого-то, кто занял бы место Энни Кардью.

– В Корнуолле есть и другие незамужние женщины.

– Не сомневаюсь, – ответила Урсула, энергично орудуя хлебным ножом и отрезая толстые ломти от буханки серого хлеба. – Вот только они не владелицы Орчард-фарм.

Нанетт вздохнула:

– Урсула, ты так цинична.

Та рассмеялась:

– Я не циник, а реалист, и это разные вещи.

Нанетт не стала продолжать разговор и отправилась наполнить кувшин маслом, которое сбила этим утром.

Когда суп был готов, они налили его в миски и уселись за длинным столом. У них вошло в привычку сидеть рядом на одном его конце, не передвигая свободные стулья. Серый кот лежал в ногах между ними и набрасывался на кусочки, которые ему перепадали.

Они накрыли незамысловатый обед, поставив между собой доску для нарезки хлеба и кувшин с маслом, а еще солонку под рукой у каждой. После долгого дня работы на бодрящем воздухе они проголодались, так что ни одна не проронила ни слова, пока миски с супом наполовину не опустели.

Намазывая масло на второй ломтик хлеба, Нанетт попросила:

– Скажи, что ты думаешь о нем.

– О ком?

– О ком? О Моркаме Кардью, разумеется. Или ты уже позабыла его?

Урсула зачерпнула очередную ложку супа, вздохнула и отложила ее, затем стерла салфеткой остатки масла с пальцев, избегая взгляда матери.

– Нет, – наконец ответила она. – Не забыла. Просто не знаю, что и думать. Он кажется довольно приятным. Не может правильно произнести мое имя, но вряд ли это имеет значение.

– Это дар Богини, – сказала Нанетт.

– Может, и так. – Урсула подняла на нее взгляд. – Маман, я не уверена, что хочу этого.

Из-под стола внезапно раздалось кошачье шипение: это был долгий, раздраженный звук, как будто на раскаленную печь вылили воду. Урсула почувствовала, как длинный хвост кота бьет по ее лодыжкам, и с трудом совладала с собой, чтобы не отшвырнуть его подальше.

Нанетт приподняла брови:

– Похоже, у кота есть свое мнение на этот счет.

– Хорошо бы дать этой твари имя. Он живет у нас уже много лет.

Нанетт пожала плечами:

– Я до сих пор не знаю, собирается ли он здесь остаться.

– Но он уже такой старый. Разве коты живут так долго?

– Особенные – да.

– Ты хочешь сказать, – ехидно начала Урсула, – что его послала Богиня?

– Разумеется. Как и твоего будущего мужа. Но помни, дорогая дочка, – Нанетт взяла ложку и улыбнулась, – не все дары даются навсегда.

Это было несущественное замечание, но именно над ним Урсула раздумывала еще много лет.

* * *

У Урсулы и Моркума была тихая свадьба в церкви Святой Марии в Пензансе: отец Мэддок отказался венчать их в Марасионе. На церемонии присутствовала только Нанетт. Семейство Кардью, состоявшее из трех неразговорчивых братьев и двух кислолицых сестер, не изъявили такого желания, сославшись на то, что Моркам женится на цыганке и безбожнице, которая сведет его в ад. Даже священник, которому Моркам щедро заплатил, с недоверием смотрел на Урсулу и настойчиво вопрошал о ее религиозных взглядах. Пожав плечами, она ответила, что церковь не доставляет ей проблем – лишь бы ее оставили в покое. Моркам ухмыльнулся, заметив сердитый взгляд священника. Он не интересовался взглядами Урсулы, и, насколько она могла судить, ему не было до них никакого дела. Она сочла, что лучше не давить на него по поводу сомнений его семьи.

* * *

Священник провел церемонию на скорую руку. Урсула достаточно часто посещала мессу, чтобы с грехом пополам принять в ней участие. Она смотрела, как Моркам проходит через ряд священнодействий, и думала, насколько же все это напоминает ритуалы, которые проводили ее тети. Разумеется, ему она об этом ни за что бы не рассказала.

Это был прагматичный брак без ненужных прикрас и хвастовства. Моркам уже продал свой земельный участок и перевел скот в Орчард-фарм. Целыми днями до свадьбы он трудился в хлеву, сооружая дополнительные стойла для новых коз и укрепляя забор вокруг пастбища, где они паслись. Арамис, крупный и смирный шайрский жеребец, занял место в том же загоне, что и пони. Моркам провел там всю ночь, наблюдая за животными, чтобы быть уверенным, что с этим не будет проблем. Утром он с чувством удовлетворения доложил, что пони нашли приют от ветра под животом Арамиса, а тот, как обычно, смотрел, куда ступает, и даже внимательно следил за тем, как размахивает своим огромным хвостом.

От свадебного путешествия пришлось отказаться, потому что Нанетт не управилась бы в одиночку с разросшимся стадом, а из Кардью никто не собирался приходить на помощь. Урсула заверила жениха, что ей все равно не хотелось бы оставлять животных, на что он ответил, по своему обыкновению, без обиняков: «Отлично. Первое свадебное путешествие обошлось бы в цену молодого теленка».

Иногда углы его прямолинейной речи сглаживали проблески юмора, вдобавок он, как и говорил, был усердным работником. Благодаря сильным рукам и широким плечам он мог переделать в два раза больше работы за день, чем Урсула, и не пренебрегал никакими обязанностями. Дойку Урсула оставила себе, это было ее любимым домашним занятием, но было хорошо иметь рядом кого-то, кто мог бы вскопать твердую землю или погрузить в повозку тяжелую корзину с мотыгами. Моркам считал Арамиса своей собственностью, но, когда его не было на ферме, Урсула баловала этого огромного коня, принося ему в карманах фартука кусочки морковки и прижимаясь к его теплому боку в холодные дни.

Арамис в своей тяжеловесной манере отвечал ей взаимностью: касался мордой ее щеки и наклонял могучую шею, чтобы прижаться к ней. Урсула наслаждалась такими моментами. На супружеском ложе ласк у нее не было.

Урсуле было известно совсем немного физических проявлений любви помимо нечастых объятий Нанетт. Тетушки, как и пожилые дяди, были холодными и далекими, как валуны на вершине горы. Самый тесный физический контакт, который она имела с другим человеком, случился с ее мужем, и в этом отношении Моркам едва ли был менее безразличен, чем козел, каждый год осеменяющий стадо коз.

Нанетт приложила усилия к тому, чтобы приготовить для молодых лучшую спальню. Она перевернула и взбила матрас, накрыла его пуховым стеганым одеялом, положила сверху новые подушки на гусином пуху и новые льняные простыни. До брачной ночи Урсула с любопытством ждала этого момента. После это стало вызывать лишь чувство скуки.

Нанетт пыталась вызвать ее на откровенный разговор, но Урсула в точности повторила французское пожимание плечами матери и ответила, что не понимает, из-за чего весь шум.

Был ли тому причиной рабочий подход Моркама или безразличие Урсулы, но супружеское ложе оставалось единственным бесплодным аспектом их союза. Благодаря их трудам Орчард-фарм процветала. Козы давали столько молока, что производство сыра увеличилось в два раза, и они стали продавать его на рынке по четвергам и субботам. Моркам отлично разводил пони, и жеребята уходили на ура. Огород давал прекрасный урожай, и холодный подвал был набит картофелем, кукурузой и свеклой.

Нанетт утверждала, что Моркам с Урсулой столько всего делали сами, что она чувствовала себя баронессой, сидящей днями на стуле, со слугами под рукой, готовыми исполнить любую ее прихоть. Она и в самом деле начала набирать вес, ее лицо и руки округлились. Урсуле было отрадно видеть, как разглаживаются морщины на лице матери.

По сути, Урсуле не на что было жаловаться. Моркам починил соломенную крышу и законопатил окна от зимних ветров, которые обдували фермерский дом. Когда непогода загоняла его в дом, он всегда находил, чем себя занять: менял скрипучие половицы, прочищал забившийся дымоход. Он был неразговорчив, но для этого у Урсулы была Нанетт. По привычке между собой они говорили по-французски. Моркама это, судя по всему, не обижало.

Шли годы. Три, пять, десять, двенадцать лет… Годовщины свадьбы и даже дни рождения проходили незамеченными. Урсула отмеряла года уже не саббатами, а фермерскими сезонами: весной продавали консервы, летом обрабатывали землю, осенью разводили домашний скот и собирали урожай, зимой наводили порядок, занимались домашними делами и починкой. Уже много лет она не поднималась в храм на вершине горы.

Однажды утром, разыскивая Нанетт, она была удивлена, застав ее на кровати с открытой толстой, старинного вида книгой.

– Maman, qu’est-ce que c’est?[44]

Нанетт удивленно подняла глаза и вытянула руки, словно желая спрятать открытую страницу от чужих глаз. Она уже занесла их над книгой, но вдруг отдернула и уронила на колени.

– Ты знаешь, что это, не так ли, Урсула?

– Нет, никогда раньше не видела.

Урсула подошла ближе. Книга оказалась еще более ветхой, чем она думала. Хрупкие страницы были испещрены чернилами, которые почти невозможно было различить.

– Это же не… Ох, это что, бабушкина книга?

– Закрой дверь.

– Моркам сейчас в хлеву.

– Неважно, все равно закрой. Я думала, что закрыла ее. Должно быть, становлюсь забывчивой.

– Маман, ты всегда говоришь так, как будто хочешь сказать, что стареешь.

– Я уже стара, Урсула. Мне пятьдесят два.

– Ты еще не старая, ты всего лишь…

Нанетт продолжила:

– А тебе тридцать четыре. Собственно говоря, исполняется сегодня.

Урсула прикрыла рот ладонью, и Нанетт усмехнулась:

– Моркам не помнит об этом, не так ли?

– Не только Моркам. Я и сама забыла.

Нанетт разгладила ладонью пожелтевший пергамент.

– Ma chérie, ты для меня такая отрада. Мне тревожно, что к тому времени, как настанет твой черед состариться, с тобой рядом не будет ребенка, который бы тебя поддерживал.

– Я никогда не задумывалась об этом.

– А стоило бы, Урсула. Разве ты не хочешь иметь ребенка?

– С этим ведь ничего не поделаешь, не так ли? Иногда козы беременеют, иногда нет. Некоторые вещи нам неподвластны.

– И все же можно попытаться, – возразила Нанетт и перевела взгляд на прикрытую ладонью страницу книги.

Урсула примостилась на кровати подле матери, стараясь не задеть старинную книгу. У нее были широкие страницы, а обложка, похоже, сделана из кожи, но такой сухой, что казалась чуть ли не деревянной. Она наклонилась посмотреть, что изучала мать.

– О чем там говорится? Я не умею читать по-французски.

– Это старофранцузский. Я бы не смогла понять его, если бы когда-то не выучила. – Нанетт показала на нитевидную иллюстрацию – пузырек с несколькими листьями разной формы, висящими над ней.

– Это зелье, – благоговейно пояснила она.

– Зелье? Для чего?

Нанетт бросила на дочь недоверчивый взгляд из-под серебристых бровей.

– Урсула, мы давно не говорили об этом.

– Я об этом теперь вообще не думаю.

– Как жаль, что ты не веришь в это.

– В то, во что верит Моркам, я тоже не верю – в тело, кровь, душеспасение и прочее.

На лицо Нанетт вернулась улыбка.

– И все же я не хочу, чтобы ты была одинока, когда меня не станет. Хочу, чтобы на старости лет у тебя был ребенок.

– Значит, зелье для этого?

– Да. Тебе стоит завести ребенка, который стал бы твоей поддержкой, такой же, как ты для меня. Который продолжил бы вести дела в Орчард-фарм.

Урсула, указывая на книгу, мягко спросила:

– Надеюсь, ты не рассчитываешь, что мой ребенок продолжит и эту традицию, в частности?

Улыбка Нанетт померкла.

– Нет, – хриплым шепотом ответила она. – Нет, раньше я так думала, но теперь… Полагаю, колдовство умрет вместе со мной.

– Ну, маман, ты еще очень долго не умрешь! – Урсула протянула руку и коснулась плеча матери.

Нанетт покачала головой:

– Никто не знает, когда придет его час. Но я чувствую, что он приближается.

– Что значит – чувствуешь? Как такое возможно?

– Ты ведь чувствуешь, как к Маунт-Бей приближается шторм? Когда кажется, что воздух начинает вибрировать. Кожа покалывает, а волосы потрескивают. Что-то вроде этого.

– В это я тоже не верю!

– Eh, bien[45]. Не имеет значения, права я или нет. Как бы там ни было, сейчас у тебя есть Моркам, и, если того захочет Богиня, а мне хватит сил, у тебя будет и ребенок. – Ее голос замер, рука снова легла на книгу.

– Маман, я не хочу, чтобы ты поднималась на вершину горы ночью одна.

– Со мной все будет в порядке, – заверила Нанетт.

– Ты можешь упасть или…

– О нет. Со мной будет кот.

– Ох уж этот благословенный кот! – возмутилась Урсула. – Да он сам едва в состоянии ходить! – Старый зверь все еще цеплялся за жизнь, что никак не входило в рамки ее естественной продолжительности. Моркам испытывал к коту ненависть и частенько угрожал утопить, если тот станет путаться у него под ногами. – Если для тебя это так важно, я пойду с тобой.

– Нельзя. Моркам не должен ничего заподозрить.

– Он не был бы против, маман.

– Еще как был бы! – Нанетт вздрогнула. – Урсула, ты должна мне верить. Ничто не изменилось с тех пор, как мы покинули Бретань. Люди ненавидят нас до сих пор.

– Вот еще! С чего бы это?

– Потому что мужчины считают, что они вправе указывать женщинам, как им жить. Они указывают нам, за кого выходить замуж, что надевать, когда выходить на улицу, а когда оставаться дома. Некоторые мужчины бьют своих жен, но никто об этом и слова не говорит. Но, несмотря на всю власть, которую они имеют над нами, они чувствуют себя бессильными перед нашим родом. Мы сопротивляемся. Мы способствуем определенным событиям. Мы вмешиваемся в их планы, в то, что они называют нормальным порядком вещей. И это пугает их. А мужчины ненавидят чувство страха, поэтому они переносят свою ненависть на нас.

– Моркам не испытывает ко мне ненависти.

– Он не понимает твою силу.

– Не уверена, что она у меня вообще есть.

– Урсула, послушай меня! Если нас заподозрят, то станут преследовать независимо от того, есть у нас подлинная сила или нет. Ты этого не застала, но я – да.

– Тебе было всего четыре, – напомнила Урсула.

– Я помню. Помню темноту и холод. Помню ужас.

– Маман…

– Помню, как нашла бабушку. – Нанетт передернуло. – Ее открытые глаза смотрели в небо, но когда я прикоснулась к ней, она была неподвижна, как валуны.

– Ох, маман…

Урсула схватила мать за руку и сжала ее. Та казалась удивительно маленькой и холодной в ее сильной ладони.

Нанетт наклонила голову:

– Я начала кричать, но мне велели умолкнуть. Нас искала толпа, мы были в опасности. Я даже не могла оплакать бабушку.

– Мне очень жаль, – прошептала Урсула.

– Послушай меня, – сказала Нанетт, проведя ладонью по лицу, как будто так могла стереть давнее воспоминание. – Нельзя верить никому из них. Даже Моркаму.

– Пообещай, что не пойдешь на гору одна.

Нанетт искоса взглянула на нее:

– Сможешь ускользнуть так, чтобы Моркам не узнал?

Урсула сжала руку матери:

– Смогу. Так и сделаю.

Нанетт кивнула и бережно закрыла книгу.

– Очень хорошо. Скоро, Урсула, мы должны будем пойти туда. Нельзя терять время.

7

Боясь, что мать попытается подняться к храму самостоятельно, Урсула договорилась с ней сделать это уже в следующую ночь. Это оказалось несложно. Моркам работал допоздна, и стоило ему положить голову на подушку, как он крепко засыпал до самого утра. Урсула дождалась, пока он захрапит, и выскользнула из-под стеганого одеяла в ночной холод.

Это напомнило ей о том времени, когда еще были живы дяди и сестры Оршьер втайне собирались, выходили из дома в темноте и возвращались в полном молчании. Нанетт уже собрала вещи, и они вдвоем вышли через кухню, закрыв дверь, которая при этом лишь чуть слышно заскрипела, а затем направились к садовым воротам. Они поднялись на вершину под серым покровом, который колебался и вздымался над ними – океан из туч, в котором утопали звезды.

Они преодолели уже половину пути по крутому склону, когда Урсула заметила, что мать несет на руках серого кота.

– Маман, неужели ты собираешься тащить эту мерзкую тварь наверх, а потом еще и вниз?

Тяжело дыша, Нанетт только кивнула в ответ.

Урсула поправила свой узелок и протянула руки к коту:

– Тогда его понесу я, – заявила она, – хотя мне думается, что если он не способен преодолеть подъем самостоятельно, то его следует оставить дома.

Но стоило ей коснуться грубой серой шерсти, как кот зашипел и зарылся поглубже в руки Нанетт.

– Не бери в голову, – задыхаясь, сказала Нанетт. – Я справлюсь.

– Это нелепо, – возмутилась Урсула, свирепо глядя на кота.

– Он знает, что ты его недолюбливаешь, – выдохнула Нанетт.

– В таком случае не так уж он и глуп, – язвительно заметила Урсула.

Они всю жизнь спорили на эту тему. Кот оставался с ними – безымянный, своевольный и отчужденный. Он научился держаться подальше от сапог Моркама, и хотя Урсула предприняла пару попыток подружиться, кот не желал иметь с ней ничего общего. Он повсюду следовал за Нанетт и спал под ее кроватью. На протяжении долгих лет он неуклонно становился все худосочнее, несмотря на объедки со стола, которыми подкармливала его Нанетт, а его шерсть оставалась такой же потрепанной и грубой. Когда он стал стареть, то начал волочить лапу и иногда выл, как будто от боли. Желая облегчить его состояние, Нанетт готовила коту отвары и укутывала его в одеяло, чтобы ему было тепло. Моркам предлагал избавить животное от страданий. Это был единственный раз, когда Урсула увидела, как мать обернулась и зашипела на него, как будто сама была кошкой.

К тому моменту, когда они достигли вершины горы, Нанетт уже совсем измучилась, но Урсула не говорила больше ни слова, лишь шла рядом, чтобы подхватить мать, если та споткнется. Они повернули в темный каменный проход и почувствовали облегчение от того, что их больше не обдувает ветер. Нанетт опустила кота, чиркнула серной спичкой и зажгла фонарь, скрытый в одной из ниш. Его свет открыл взору кучу листьев, веток и перьев, захламлявших пол пещеры, который не подметали годами. Нанетт настояла на уборке, прежде чем начать церемонию, и Урсула помогла ей с этим, орудуя метлой, а мать вытерла пыль с постамента и отскоблила въевшуюся в бабушкин камень грязь. Кристалл с его закругленной верхней поверхностью и зубчатым основанием выглядел таким же неподвластным времени, как и сталагмит, на котором он лежал.

Когда пещера – храм, как ее называла Нанетт, – уже выглядела более-менее чистой, рядом с магическим кристаллом мать поставила толстую свечу и зажгла фитиль. Затем она окропила все водой, сожгла травы и ритмично, нараспев прочла слова, написанные в гримуаре, – трижды по три раза, следуя древней традиции.

Ритуал, как всегда, показался Урсуле чересчур серьезным – и таким же бессмысленным. Она зевнула в ожидании, когда все закончится и можно будет вернуться в постель.

Наконец, после того как от прохлады каменных стен у нее начала болеть спина, ритуал стал приближаться к концу. Вот Нанетт склонилась над магическим кристаллом, и платок соскользнул ей на плечи. Она положила руки на кристалл и произнесла еще несколько слов – не на старофранцузском, а на современном французском, который понимала Урсула.

Мать-Богиня, мне внемли,

Дочь мою благослови

Даром, что дала мне ты.

Милая наивность, с которой мать произнесла этот небольшой стих, заставила глаза Урсулы наполниться слезами. Нанетт проговорила строки трижды по три раза. Закончив, она еще какое-то время постояла со склоненной над камнем головой и сложенными перед собой руками.

Уверенная, что ритуал завершился, Урсула направилась в сторону алтаря. Но не успела она подойти к нему, как фитиль свечи оплыл в лужицу горячего воска и погас.

Нанетт сняла платок с плеч и сделала шаг в сторону.

Урсула замерла с протянутыми к свече руками.

В глубине туманного кристалла что-то замерцало – слабо, но различимо, как самая далекая звезда в темном небе. Мерцание было алым, словно из огня свечи в самую глубь гладкого камня вылетел и упал тлеющий уголек.

Урсула вскрикнула.

Мать вздрогнула и обернулась к ней:

– Что такое? Что случилось?

Урсула склонилась, чтобы получше рассмотреть кристалл. В нем все еще горел свет. Нанетт прижалась к ней плечом и тоже уставилась на камень. Кот пролез между ними, извиваясь у ног и непрестанно шипя.

Пораженная Урсула выдохнула:

– Маман, ты это видишь?

Нанетт долго не отвечала, а когда заговорила, ее голос дрожал от изумления:

– Ох, как же давно я не видела этот свет.

Выпрямившись, Урсула с недоверием взглянула на мать.

– Это ты сделала? Взяла другую свечу или зеркало…

Нанетт пристально смотрела на дочь, ее волнение взяло верх над усталостью.

– Урсула! – воскликнула она. – Он говорит с тобой!

– Что?

Теперь голос Нанетт дрожал победоносными нотками:

– Я была права! Если бы только Луизетт видела это…

Нанетт подобрала оброненный платок и покрыла им голову Урсулы.

– Загляни еще раз! – скомандовала она. – Загляни в бабушкин камень. О Урсула! Я знала, еще когда ты только родилась, – я просто знала!

Она взяла дочь за подбородок и развернула к камню. Урсула заглянула в него из-под края платка. Там все еще горел свет – мерцающая, сверкающая искра. Она почувствовала странное головокружение, по позвоночнику начала подниматься смутная боль.

– А теперь возложи руки на камень. Моли Богиню!

– Молить? О чем?

– О ребенке, разумеется! Проси ее! Кристалл говорит с тобой. Это знак от нее!

У Урсулы голова шла кругом, но стоило ей возложить руки на камень, как она успокоилась, а свет – и это невозможно было отрицать – стал ярче.

– Моли! – прошептала Нанетт.

Но как могла просить о таком она – та, что пренебрежительно относилась к каждому ритуалу, свидетельницей которого была? Урсула обхватила ладонями кристалл, пытаясь понять, что и как нужно сказать. Наконец она прошептала:

– Ребенок. Великая Богиня, Мать земли, мне нужен ребенок.

– Не так! Пусть слова сами придут к тебе, пусть пройдут через тебя.

– Маман, я не знаю как!

– Знаешь. Бабушка делала именно так. И я так делала. Не пытайся думать о словах, но, как только они придут к тебе, произнеси их. Произнесенное слово имеет такую силу! Вот увидишь.

Урсулу это до конца не убедило, но мать смотрела на нее горящими глазами, сложив руки под подбородком в извечном жесте, выражающем мольбу. Как бы Урсула хотела, чтобы у нее было время осмыслить все это! Она решила, что может хотя бы формально сделать то, что полагается. Она ничего не ожидала… Но, в конце концов, она никогда не ожидала увидеть что-то в старом камне.

Она слегка развела руки и еще раз заглянула в него. Там все еще сиял слабый мерцающий свет, словно лампа во тьме. Ей пришло в голову, что он похож на свет в окне, оставленный, чтобы осветить путнику дорогу домой. Она ощутила поток энергии в позвоночнике, бедрах и руках. Поток силы. Поток магии.

В следующий миг у нее в голове пронеслись слова. Она не верила ни им, ни в них, но они появились и сорвались с ее губ почти помимо воли:

Мать-Богиня, мне внемли,

Недостойной дочери

Ты ребенка подари.

Подняв взгляд, Урсула увидела, как лицо матери осветилось надеждой и верой, которыми сама она не обладала. Нанетт с воодушевлением воскликнула:

– Еще раз, Урсула! Трижды по три раза!

Урсула сделала, как велела мать, повторив строки еще и еще, пока не проговорила их надлежащее количество раз. Затем про себя добавила к молитве: «Чтобы маман была довольна».

8

Несмотря на надежды Нанетт и попытки Урсулы чаще манить супруга прелестями брачного ложа, ничего не происходило. Наступил и миновал Йоль, хотя Урсула, следуя верованиям Моркама, предусмотрительно называла его Рождеством. Затем было Сретение и темная пора Великого поста, время, когда Моркам отвечал категорическим отказом на любые притязания Урсулы. После Пасхи он смягчился, но Урсула так и не зачала.

Однако большее беспокойство, чем невозможность забеременеть, у Урсулы вызывала мать. Нанетт снова начала сохнуть, а последние оставшиеся темные пряди ее волос поседели. Однажды она не смогла поднять ведро, до краев наполненное молоком, а потом даже час прополки огорода доводил ее до одышки, так что приходилось садиться отдыхать в тени. К Троице она перестала взбивать масло и проводила дни за шитьем или чтением за кухонным столом. Серый кот лежал на ее ногах, как будто она могла ускользнуть, если бы он не удерживал ее.

Каждый месяц она спрашивала Урсулу, не появились ли признаки, и каждый раз, когда дочь отрицательно качала головой, казалось, Нанетт увядала все больше. Она отказывалась показаться врачу и отвергала попытки дочери заставить ее больше есть и спать. С Моркамом она и вовсе перестала разговаривать, как будто в этом была его вина. К счастью, думала Урсула, он вряд ли это заметил.

– Ты должна вернуться, – заявила Нанетт однажды утром, когда Моркам верхом на Арамисе отправился смотреть пони, которого собирался купить.

– Куда вернуться, маман?

– В храм. Попроси Богиню еще раз.

– В этом нет смысла, – ответила Урсула.

– Есть! Кристалл ответил тебе. Ты должна дать ей еще один шанс.

– Если она там, боюсь, она знает, что я не верю во все это.

– Урсула, ты должна попытаться, – продолжала Нанетт. – Я больше не могу подняться на вершину горы, ты должна сделать это сама.

– Я не знаю ритуалов, маман.

– Они есть в бабушкиной книге. Там есть письменные ритуалы и те, что проговариваются. Я покажу тебе.

Урсуле не хотелось этого делать, но мать настаивала. Ее тело ослабевало, однако дух был силен. В итоге она добилась своего. Той залитой лунным светом августовской ночью, уверенно взбираясь на вершину, Урсула твердила себе, что сдалась только ради матери. Днем солнце беспощадно пекло, а ночью прохладный воздух придавал бодрости. Теперь, когда никто ее не задерживал, Урсула добралась до вершины быстрее.

Следуя указаниям матери, она поспешно подмела пол пещеры, осторожно смела пыль с пьедестала и вытерла магический кристалл – аккуратно, стараясь не заглядывать внутрь. Раскрыв сумку с вещами, она по очереди выполнила каждое задание: зажгла свечу, окропила все водой, сожгла веточки вереска, розмарина и шалфея. Вокруг нее заклубились кольца сладковатого дыма, которые поднялись вверх и рассеялись посреди теней, в то время как Урсула накинула на голову платок и повернулась лицом к камню. До этого Нанетт нашла в гримуаре ритуал – заклинание зачатия – и заставила ее повторить нужные слова дюжину раз, пока они не отпечатались в памяти.

Все слова вылетели из головы, как только она заглянула в темную сердцевину кристалла. Она снова была там – та манящая искорка. Она подалась вперед, прижав ладонь ко рту, и искорка увеличилась, как будто ее раздули с помощью кузнечного меха. Огонек поднимался и становился ярче, и наконец весь камень осветился изнутри. Урсула во все глаза глядела на него, пока не почувствовала боль от того, что все это время прикусывала указательный палец.

Она выпрямилась, и платок соскользнул у нее с волос, упав у ног. В голове пронеслись слова древнего ритуала – казалось, они гремели, желая вырваться наружу. Она произнесла их голосом, дрожащим от возбуждения. В пещере было эхо, поэтому сказанные слова возвратились к ней, накладываясь друг на друга в мистической, безумной гармонии:

Мать-богиня, мне внемли

И дитя мне ниспошли.

Как свершится все, неясно,

Чтоб дитя было прекрасно.

Она произнесла заклинание трижды по три раза. Ее подгонял инстинкт – древний, как само материнство. Когда Урсула закончила, эхо постепенно стихло, но она все еще всматривалась в камень, словно зачарованная. Что это было – лицо в мерцающем свете? Лицо женщины? На мгновение ей показалось, что кто-то смотрит на нее изнутри, кто-то с ореолом седеющих волос и глубокими черными глазами. Затаив дыхание, она наклонилась ближе, но не смогла убедиться в увиденном. Она всматривалась в свет, но изображение побледнело и исчезло, камень стал темнеть, свет погас. Урсула продолжала стоять как вкопанная, не в силах оторваться от магического кристалла. Лишь когда свеча полностью оплыла, она очнулась.

Урсула наклонилась, чтобы поднять оброненный платок, собрать вещи и покинуть пещеру, и вспомнила насмешки тетушки Луизетт. Та могла бы обвинить Урсулу в том, что она все выдумала ради Нанетт, но теперь Урсула знала наверняка. Это не были игры ее воображения. Это была не фантазия. У нее гудела спина, магическая сила разливалась по телу от пальцев ног до головы.

Она была самой рассудительной женщиной из всех, кого знала, и практичнее многих. Однако она видела то, что видела, и чувствовала то, что чувствовала. Это все было реальным, и глупо было бы это отрицать.

Когда Урсула нашла тропинку и спустилась вниз так быстро, как только могла, луна уже исчезла, на горизонте забрезжил рассвет. Моркам должен был скоро проснуться. Она не смогла бы объяснить, где была и что делала. Теперь, когда все произошло, когда Урсула увидела, на что способен кристалл, она почувствовала, что изменилась. И это придется скрывать от Моркама, казаться такой, как всегда.

Что же все это значит? – задалась она вопросом. И что будет потом?

* * *

Казалось практически невозможным, что после случившегося в храме жизнь будет идти по-прежнему. Все выглядело иным. Работа в Орчард-фарм, позывные скота, понимающее выражение лица матери – все это приобрело значение большее, чем просто бытовое. Один лишь Моркам – безэмоциональный, прямолинейный, работящий Моркам – остался тем же. Впервые за годы брака Урсулу начала раздражать его предсказуемость, педантичность, равнодушие.

Поэтому Урсула, когда встретила Себастьена, была легко уязвима. Она была готова.

В четверг утром она запрягла Арамиса в повозку и одна отправилась на рынок в Марасионе. Нанетт осталась варить на слабом огне ежевику для джема, а Моркам косил траву на пастбище для пони.

Рынок кипел жизнью. Лужайка была заставлена палатками и лотками с фруктами и овощами, сидром, хлебом и копченостями. Урсула позаботилась о том, чтобы приехать рано, поэтому смогла поставить повозку в удобном месте, распрячь Арамиса и привязать, чтобы он мог пощипывать травку и пить из ведра, которое она оставила под деревом. Она подняла пестрый бело-голубой навес, вышитый Нанетт, и опустила заднюю стенку повозки, чтобы открыть покупателям свой товар. Под фартуком в ожидании прибыльного дня у нее был спрятан вместительный кошелек, а товары – алый редис, темно-зеленые пучки шпината, чуть более бледный хрен, оранжевая морковь с перевязанными бечевкой пушистыми хвостиками – разложены привлекательными кучками.

Смышленые домохозяйки приходили на рынок с самого утра, чтобы разобрать свежайшие фермерские продукты. К полудню у Урсулы почти все было распродано. Она подошла к стоявшей рядом палатке, где кто-то из марасионских пекарей продавал пирожки, и купила себе один – горячий и ароматный, завернутый в салфетку. Повернувшись к повозке, она увидела возле нее мужчину.

Она была уверена, что никогда раньше его не встречала, что было странным, поскольку на рынке в четверг незнакомцы были редкими гостями. Обитатели Пензанса или Сент-Айвс обычно появлялись по субботам, когда палатки расставляли ювелирных дел мастера и рукодельницы.

Приближаясь, Урсула разглядывала незнакомца. От теплого пирожка поднимался пар, легкий ветерок дразнил выбившиеся пряди волос. Она поймала себя на внезапном сожалении, что не надела новое платье или лучшую пару сапог. Ей пришлось подавить желание снять фартук: он был чистым, но все же с пятнами после упаковки овощей.

– Доброго дня, сэр, – поздоровалась Урсула, подойдя достаточно близко. Она сделала еще шаг вперед, чтобы положить пирожок на повозку и вытереть руки, после чего обернулась к нему. – Вам что-то нужно?

Он сорвал с головы шляпу с плоскими краями, обнажив копну красивых прямых волос соломенного цвета, и, прижав шляпу к груди, слегка поклонился.

– Bonjour, mademoiselle[46].

Урсула уже собралась поправить его, сказать, что к ней следовало бы обращаться madame[47], но стоило лишь ее губам приоткрыться, а щекам покраснеть, как слова так и остались несказанными.

Это был превосходно сложенный мужчина ростом не выше ее. У него были серебристо-серые глаза – глаз такого цвета Урсула никогда еще не видела, – обрамленные длинными светлыми ресницами, и гладко выбритые щеки без единой морщинки. И даже его шея, видневшаяся над шейным платком, была гладкой. Пальцы руки, которой он прижимал шляпу к груди, отличались изящностью. Под ее взглядом он заулыбался еще шире, открывая белые ровные зубы. И тут Урсула погибла.

– Мне сказали, здесь лучший козий сыр во всем Корнуолле. Я надеюсь, у вас он есть на продажу, – произнес он на безупречном французском.

Урсула едва слышала его голос за все учащающимся биением собственного сердца. Она моргнула, пытаясь справиться с собой, и поспешно ответила:

– Oui, monsieur, bien sûr[48].

Смущенная как никогда, она повернулась к повозке, где в накрытой крышкой корзине лежало несколько завернутых сырных голов. Чтобы достать одну, ей пришлось встать на цыпочки. Переводя дыхание, чтобы собраться, Урсула твердила себе, что он не может быть так красив, как ей поначалу показалось. Она повернулась к незнакомцу, приподняв подбородок, готовая продолжать разговор в деловой манере, как со всеми покупателями.

– Le voici, monsieur[49], – произнесла она, протягивая сыр, и снова подняла на него взгляд.

Толку от ее усилий не было никакого. Мужчина был чуть ли не слишком красив: аккуратный нос, изящная форма подбородка… Когда она наконец собралась с духом и назвала цену, он снова надел шляпу и полез в карман за деньгами. Он положил монеты Урсуле в руку, и от его прикосновения по ее телу пробежала дрожь.

– Как вы узнали, что я говорю по-французски?

– Догадался. Вы похожи на француженку: темные волосы, эти глаза…

Урсула смутилась, и ее щеки покраснели, как редис.

– Je m’appelle Sébastien[50].

Он представился обычным тоном, но ухитрился сделать это настолько интимно, словно прошептал признание ей на ухо.

Хотя, возможно, Урсуле это просто показалось. Прагматичная и практичная, она была до глубины души потрясена незнакомым чувством страстной влюбленности. Ее руки были заняты сыром и деньгами, но разум и сердце не находили покоя.

– Урсула, – только и смогла выдавить она из себя.

Подошел другой покупатель, и ей пришлось отвернуться, чтобы взять оплату. Пересчитав деньги и сложив их в кошелек, Урсула вернулась назад, но Себастьена уже и след простыл.

Она прищелкнула языком, борясь с нахлынувшей волной разочарования. Прихватив почти остывший пирожок, она направилась к вязам на краю лужайки, в тени которых по обыкновению обедала. Как только она подошла туда, появился прекрасный Себастьен. В каждой руке у него было по бокалу сидра.

– Я подумал, вам захочется пить, – пояснил он. – И решил, что вы не станете возражать, если я составлю вам компанию. – Он кивком указал на пирожок в ее руке. – Вряд ли вы сегодня еще что-то ели.

– Только ломтик хлеба с маслом по пути на рынок, – призналась она. – Благодарю.

Урсула нашла местечко под одним из раскидистых деревьев и села, прислонившись к стволу. Ей очень хотелось снять сапоги, но неловко было демонстрировать свои чулки. Взяв бокал сидра, она тут же осушила половину.

– Даже не думала, что мне так хочется пить, – сказала она.

Себастьен одарил ее белоснежной улыбкой и выпил свой бокал одним большим глотком.

– Сидр лучше всего на вкус, пока холодный, – пояснил он. – А теперь, мадемуазель Урсула, ешьте-ка свой пирожок, пока я буду говорить. Я расскажу все, что вам следует знать обо мне, а когда вы закончите трапезу, то сможете рассказать мне все о себе.

Урсула занялась пирожком с мясной начинкой, в очередной раз отложив вопрос правильного обращения к ней. Она ела, пила сидр и слушала ненавязчивую болтовню Себастьена. Она не понимала, как можно чувствовать себя настолько комфортно рядом с человеком, которого только что встретил, и быть настолько уверенным в приеме, который тебе окажут. Возможно, причиной этого была его красота. Наверное, любая женщина была бы счастлива сидеть рядом с Себастьеном и слушать его болтовню.

Ей хватало уверенности торговаться о цене сыра или пони, которых покупали, чтобы пополнить стадо Орчард-фарм. Но здесь все было по-другому.

Урсуле пришло в голову, что, будь она так красива, она бы обладала той же уверенностью при встрече с незнакомцем, в разговоре с ним. Урсула никогда всерьез не задумывалась, красива она или простовата, больше заботясь о внешнем виде своих коз, чем собственном: она их расчесывала, мыла перепачканные грязью копыта, вытаскивала из бород колючки.

– Я странствующий музыкант, мадемуазель Урсула, – сообщил Себастьен. – Менестрель, который поет и играет на арфе, когда есть слушатели. Я родился в Париже, а сюда попал с труппой жонглеров и акробатов.

На арфе, подумала Урсула. Не отрываясь, она смотрела на его тонкие пальцы и даже перестала жевать. Неудивительно, что у него такие чистые руки. Один взгляд на его подстриженные ногти и манжеты без единого пятнышка заставлял ее сердце трепетать. Руки Моркама были вечно в следах пыли и угля, а края ногтей грязными и неровными, потому что он обрезал их ножом.

– Итак, – продолжал Себастьен, – я оказался на Сент-Майклс-Маунте, пел для семьи местного лорда и учил его детей игре на арфе. Труппа отправилась дальше, а я остался здесь на все лето.

Урсула понимала, о чем он говорит. Рассказывали, что барон и его семья живут в великолепных комнатах, заставленных старинной мебелью и застеленных коврами, а для того, чтобы маленькие леди учились игре, у них были фортепиано и клавикорд. Урсула никогда не видела никого из Сент-Обинов, но могла представить себе их: роскошно одетые, с изысканной речью и манерами. Барон, несомненно, рад возможности заполучить для своих дочерей образованного француза в качестве учителя игры на необычном инструменте.

Урсула проглотила последний кусочек пирога и вытерла рот салфеткой. Себастьен, который лежал, подперев голову, у ее ног, замолчал и подмигнул ей.

– Ваша очередь, – заявил он. – Хочу знать все о мадемуазель с дивными черными кудрями и чарующими темными глазами.

Вздохнув, Урсула развела руками:

– Честно говоря, рассказывать мне нечего, кроме разве того, что я не мадемуазель, а мадам. Мадам Кардью, урожденная Оршьер, из Орчард-фарм.

Себастьен схватился за грудь, притворно выражая сердечную боль:

– Мадам! Но нет, вы слишком молоды и привлекательны, чтобы быть женой фермера!

Урсула рассмеялась:

– Сэр, я стара и изнурена работой. Кстати, вам известно, что я жена фермера, ведь вы видели товар в моей повозке. Вон тот здоровяк, – она указала на Арамиса, жующего траву в дальней части лужайки, – мой… наш конь, так что я, когда все распродам, снова запрягу его и отправлюсь по дороге, что ведет через утес.

– Я поеду с вами!

У Урсулы вырвался смешок.

– И что мне сказать матери и мужу о своем новом друге? Что вы приехали поиграть для них на арфе?

– Можно и так, – засмеялся Себастьен. – Арфа в моей комнате в трактире, вон там.

Он ткнул большим пальцем в сторону.

– Я с удовольствием послушала бы вашу игру, Себастьен, но только не в Орчард-фарм.

Щеки Урсулы зарделись от подобной дерзости. Она отвела взгляд, нервно теребя край фартука.

– Подождете? Я могу принести арфу tout de suite[51].

– Ох, не знаю… Вы же не станете играть прямо здесь, верно?

Он вскочил на ноги столь грациозно, что у нее перехватило дыхание.

– Mais, bien sûr[52], мадемуа… я имею в виду – мадам!

Он помчался по лужайке, словно несдержанный юноша.

Без сомнения, он и был юношей. Или, по крайней мере, моложе Урсулы на несколько лет, а ей уже исполнилось тридцать четыре. Она почувствовала стыд за свое поведение, ведь была далеко не наивной девочкой, чтобы флиртовать со странствующим менестрелем. Она была замужней женщиной, что налагало определенную ответственность. Теперь, когда Себастьен исчез, а с ним и его восхитительная улыбка и красивые руки, следовало взять себя в руки, словно молодого пони, нуждающегося в дрессировке.

Она поднялась на ноги медленнее, чем Себастьен, и разгладила фартук, а затем вернулась к повозке, чтобы собрать непроданные товары и рассовать их по корзинам перед возвращением домой. Потом отправилась за Арамисом.

Когда Урсула вернулась, над ее плечом покачивалась голова крупного жеребца. Себастьен уже ждал ее с маленькой арфой из блестящего черного дерева в руках. На ней были натянуты кишечные струны, и вся она была испещрена настроечными винтами. Урсула остановилась так резко, что Арамис толкнул ее в спину.

Себастьен вспрыгнул на край повозки, корзины с овощами оказались у него в ногах. Он коснулся одной струны, потом другой, подкручивая винты, пока не добился нужного звука. Потом улыбнулся Урсуле, приподнял подбородок и начал играть.

Единственной музыкой, которую когда-либо слышала Урсула, были песнопения, иногда исполняемые во время мессы. Один из сыновей Миган играл на флейте, но в Орчард-фарм музыка никогда не звучала, там никто не напевал даже для себя. Да и песнопения в храме были немелодичными. А изящные пальцы Себастьена перебирали струны и били по ним. Он начал вполголоса напевать мелодию – нечто простое и милое, мелодию, которая постоянно менялась, приходя в гармонию с хрупкими переливами струн.

Урсула сама не заметила, как, прислонившись к Арамису, закрыла глаза и зачарованно слушала. Чистая красота музыки, заходящее солнце и поднимающийся легкий ветерок заставили ее глаза наполниться слезами.

А в сознании у нее звучали слова, словно рожденные на грациозной волне музыки:

«Это он, Урсула. Он подарит тебе ребенка».

* * *

Урсула понимала, что это не то, чего хотела Нанетт. Ее мать рассчитывала, что Моркам станет отцом ребенка, как полагается, и они оба будут любить малыша, который позаботится о них в старости.

Но Нанетт также говорила, что Богиня поступает по-своему. День еще не успел подойти к концу, как Урсула поняла, что это правда.

Себастьен пригласил ее в свою комнату в трактире, но Урсула отрицательно покачала головой. Ее знали в деревне, и, если бы увидели, слух о ее проступке, бесспорно, дошел бы до ушей Моркама прежде, чем она вернулась бы домой.

Себастьен хмыкнул, заворачивая арфу.

– По крайней мере позвольте прокатиться с вами по утесу. Хочу поглядеть, как вы с развевающимися кудрями и горящими глазами скачете на своем огромном сером жеребце.

Урсула заглянула в его серебристые глаза и вспомнила слова, что недавно пронеслись в ее голове. Кожа начала покалывать от желания – нет, скорее потребности! – прикоснуться к Себастьену, а живот заныл от жажды прижаться к нему.

Она понимала, о чем он просит, знала, что делает, когда запрягла Арамиса, забралась на сиденье и кивнула Себастьену, чтобы садился сзади. Она чувствовала на себе людские взгляды, но надеялась, что они сочтут, будто она решила подвезти путника, – что-то, что она смогла бы объяснить Моркаму. Себастьен сидел позади, умостившись между пустых корзин, пока они не выехали далеко за пределы деревни.

Солнце садилось за их спинами, Арамис тащил повозку по дороге. За утесом справа от них поверхность воды стала зеркальной, ровной и в гаснущем свете приобрела удивительный оттенок глаз Себастьена. К тому времени, как они остановились, ветер стал резче. Он обдувал холку и круп Арамиса, который стоял, помахивая хвостом, а Урсула и Себастьен спускались к знакомому Урсуле подножию утеса.

В этом месте камни выходили на поверхность, что давало защиту от ветра, а мелкий песчаный покров местами был усеян скоплениями морской травы. Там и укрылись Урсула с Себастьеном.

Она вернется поздно… Нанетт и Моркам будут высматривать ее из кухонных окон или садовых ворот…

Но когда Себастьен расчистил место, где она сначала села, а затем прилегла, когда он провел по ее щекам своими тонкими пальцами, а затем коснулся груди сквозь домотканое платье, Урсула отогнала все мысли о муже, матери и ожидающих ее домашних заботах.

Себастьен не торопился. Он поцеловал ее в губы, потом в глаза и шею. Он был нежен и терпелив, не поднимая ее юбки, пока она не начала извиваться под ним, а ее вожделение не возобладало над робостью. Когда он вошел в нее, она удивленно охнула, словно была девственницей. Ее тело таяло под ним, открывалось, принимая его, приветствуя каждое движение и ощущение.

С Моркамом все было по-другому: рутинное чувство выполнения задачи, которая должна быть завершена и забыта так быстро, как только возможно. Себастьен никуда не спешил. Он наслаждался, сжимая руками ее бедра, осыпая поцелуями грудь, побуждая ее к насыщению, которого она никогда не испытывала и даже не подозревала о его существовании.

Неподалеку море пело свою песню. Ветер обвевал их, дуя по-корнуолльски – во всех направлениях. Песок на их ложе был мягким и податливым. Урсула вскрикнула – это был долгий, полный восторга вопль, заставивший Арамиса, который ждал их наверху, заржать. Себастьен также испустил глубокий гортанный крик, и все закончилось.

Но Себастьен был не таким, как Моркам. Он не был козлом, который после совокупления с козой поворачивается щипать траву, как будто не произошло ничего важного. Себастьен держал Урсулу в объятиях и, зарывшись лицом в ее волосы, шептал ласковые слова. Он повторял ее имя, снова и снова, поглаживал ее по животу, целовал в лоб. Когда опустилась тьма, он взял ее снова – с такой нежностью, что, казалось, она могла умереть. Они лежали в своем укрытии из песка, камней и морской травы, пока звезды не начали прорезать глубокий ночной покров над ними.

Урсула вздрогнула, села и принялась приводить одежду в порядок. Себастьен сделал то же самое и подал ей руку, помогая встать. Не говоря ни слова, обмениваясь только прикосновениями и нежными взглядами, они поднялись по тропинке наверх. При виде их Арамис фыркнул и нетерпеливо ударил копытом.

– Он хочет в стойло, хочет овса, – сказала Урсула. При мысли о неотвратимом расставании что-то сдавило ей горло. – Себастьен, я должна идти.

– Я знаю, – ответил он, наклонился к ее уху и поцеловал его. – Не забывай меня, Урсула.

Она едва могла говорить из-за боли, которая начинала разрастаться в груди, и только выдохнула:

– Я никогда не смогла бы тебя забыть.

Он снова поцеловал ее, на этот раз в лоб.

– И я бы не смог. Все мои любовные песни будут о тебе.

Он сжал руку Урсулы и еще раз посмотрел ей в глаза, а после развернулся и ушел назад по дороге в сторону Марасиона.

Урсула прижалась к Арамису и намочила его широкую шею слезами расставания. Она плакала, пока Арамис не толкнул ее подбородком в плечо, заставив рассмеяться сквозь слезы.

– Хорошо, Арамис. Я знаю.

Урсула по-прежнему всхлипывала, но уже с улыбкой. Она похлопала коня по гладкой теплой шкуре и, вспомнив о нежных и теплых руках Себастьена, ощутила пронзительную боль утраты. Потом покорно проглотила невыплаканные слезы и повернулась к повозке, чтобы подобрать поводья.

– Ну что ж, Арамис. Пойдем домой.

9

Едва Моркам услышал грохот повозки по дороге, как тут же поспешил к хлеву и ей навстречу.

– Урсола, что случилось? Ты вернулась тремя часами позже обычного! Твоя мать просто сама не своя!

Урсула видела, что и он сам не свой, хотя никогда не признался бы в этом. Она попыталась заставить себя устыдиться, но, похоже, подобные чувства остались там, в крошечном укрытии у подножия утеса. С изворотливостью, которая удивила ее саму, Урсула солгала:

– Моркам, одно колесо оказалось плохо закреплено. Это было небезопасно для Арамиса, поэтому пришлось остановиться, чтобы починить его, а потом я заподозрила, что и с другим что-то неладно. Так что пришлось и с ним повозиться, а в темноте это оказалось непросто.

– Урсола, прости, мне надо было их проверить. Ступай ужинать, Арамисом я займусь сам.

В груди Урсулы зашевелились угрызения совести, которые, впрочем, погасли, едва успев затеплиться. И все же она была огорчена тем, что напугала мать. Входя с уличного холода и темноты в ярко освещенную кухню, она готова была произнести слова извинения.

Однако сделать этого ей так и не пришлось – в этом попросту не было необходимости. Взглянув на нее, мать прижала руку к губам.

– Ох, Урсула… – только и выдохнула она.

– Что? Что такое?

– Я вижу… Да у тебя все на лице написано!

Урсула коснулась волос, как будто это могло исправить ситуацию.

– Как такое возможно, маман? Я же и виду не подаю. Моркам не…

– Пфф! Моркам! Да он вообще ничего не замечает! Что же ты натворила!

Урсула стянула с головы платок и прошептала пересохшими губами:

– Сама не знаю.

Нанетт протянула руки, и дочь, дрожа, со вздохом шагнула к ней. Урсула обняла мать и мгновение стояла, крепко прижавшись, шепча в серебристое облако ее волос:

– Не знаю, по своей ли воле я это сделала. – Почувствовав, как Нанетт вздрогнула, она обняла ее еще крепче. – Все будет хорошо. Не волнуйся.

– Ох, Урсула! Ты должна сделать все, чтобы… Ты должна убедить мужа…

– Я знаю. Я сделаю это.

Заслышав тяжелую поступь Моркама на крыльце, они отстранились друг от друга. Нанетт направилась к печи, налила миску супа и поставила на стол рядом с половиной буханки хлеба и глиняным кувшином свежесбитого масла. Урсула изо всех сил старалась есть, но чувствовала себя хрупкой и уязвимой, словно была ранена. Ей пришлось заставить себя как ни в чем не бывало разговаривать с Моркамом, подробно изложить историю о незакрепленном колесе, о том, где это произошло и как трудно было его починить. Она отчиталась о продаже на рынке и выложила на стол кошелек, чтобы муж подсчитал их заработок.

Когда подошло время отдыха, Урсула, с трудом переставляя ноги, направилась в спальню. Она так отчетливо чувствовала на себе взгляд матери, как будто Нанетт положила обе руки дочери на спину и подталкивала ее. Несмотря на усталость и до сих пор не утихшую душевную боль, Урсула решила попытаться. Она тщательно вымылась и надела свежую ночную рубашку, пахнущую лавандой, которая хранилась у нее в шкафу. Она расчесала волосы так, что теперь они ниспадали по плечам, как шелковые ленты. Затем она проскользнула под простыни и устроилась рядом с супругом. Он лежал к ней спиной, поэтому она положила руку ему на бедро и прижалась так, что грудью касалась его лопаток.

И уловила его тяжелый вздох.

– Урсула, я устал, – пробормотал он.

– Моркам, уже столько времени прошло… – проворковала она.

– Да.

– Слишком много времени… – Она прижалась сильнее. – Не помню, когда в последний раз…

– Ну, – зевнул он, – так уж получилось, дорогуша. Ты вышла замуж за пожилого человека.

При этих словах она вздрогнула, резким движением убрала руку и, отодвинувшись на свою сторону кровати, уставилась в темноту. Через мгновение Моркам издал звучный храп крепко спящего человека.

Урсула долго не смыкала глаз, томясь одним желанием – чтобы рядом с ней лежал Себастьен. Одна только мысль о нем заставила ее желудок сжаться, а дыхание участиться. Если бы только, если бы только…

Но она прекрасно понимала, что мечтами о невозможном ее проблему не решить.

Она поставила себе цель. Она могла хранить память о Себастьене, но не надеялась снова его увидеть. Что следовало предпринять, так это каким-то образом заставить Моркама выполнить свой супружеский долг.

* * *

Это стало задачей для них обеих – матери и дочери. Нанетт подарила Урсуле только что сотканную ночную рубашку из прекрасного хлопка – такого тонкого, что она была почти прозрачной. Урсула стала купаться чаще обычного, особенно после работы в хлеву. Вымыв голову, она сушила волосы в лучах осеннего солнца, так что они стали соблазнительно виться вокруг ее лица. Нанетт спустилась по крутой тропинке к берегу моря и насобирала корзину устриц: это должно было способствовать выполнению Моркамом своих супружеских обязанностей. Урсула позаботилась о том, чтобы в присутствии мужа на ее лице играла приятная улыбка, чтобы поддразнивать его, заставлять разговориться во время ужина или когда им выдавался случай оказаться вдвоем на болоте.

Но ничего не помогало. Урсуле скорее удавалось привлечь внимание Моркама расчесыванием гривы и хвоста Арамиса, чем собственных волос. Его больше интересовали только что родившиеся двойняшки у скота, чем ее новая ночная рубашка. Каждую ночь он падал в кровать, как мертвец, и спал беспробудным сном уставших и праведников.

– Мне кажется, он всегда был таким, – сказала Урсула матери, когда они заворачивали новую головку сыра, отправляя ее дозревать в холодный подвал. – Это я другая.

– Когда ты будешь знать точно, Урсула?

– Я уже знаю, – коротко ответила та. – Я чувствую это. Чувствую ее.

– Ее? Ты уверена?

Урсула подвернула последнюю складку ткани и выпрямилась:

– О да. В потомстве Оршьеров и впрямь преобладают женщины, но дело не в этом. Я уже знаю, что она там, хотя живот еще не растет.

– Скоро начнет. Нельзя терять время.

– Не приложу ума, что еще я могу сделать.

Нанетт затолкала головку сыра на ее место на полке – глубоко под холмом, где он будет лежать, пока не созреет, и повернулась, вытирая руки о фартук.

– Я сварю тебе снадобье, – сказала она.

– Моркам никогда его не выпьет.

– Моркам никогда и не узнает.

* * *

Моркам объявил, что собирается выгнать овец на болото пощипать последней летней травы. Урсула приготовила обед из хлеба, сыра и пива и с улыбкой проводила его. Как только он ушел, Нанетт достала гримуар и раскрыла его на кухонном столе. Урсула разбирала старофранцузские слова, пока мать металась между прачечной и садом, который уже начал засыпать в преддверии зимы, но где все еще можно было найти несколько увядающих трав и стебельков чеснока. Она отыскала омелу и мать-и-мачеху, корень любистка, манжетку и коровяк. Целый день снадобье кипело на плите на медленном огне, пока не уменьшилось в объеме всего до нескольких столовых ложек едкого сиропа. Его нужно было оставить на алтаре на весь день, но времени на это не было. Нанетт приготовила рагу из кролика с луком, картофелем и морковью. Снадобье она спрятала в шкаф, а за ужином вылила его – все до последней капли – в порцию рагу Моркама. Урсула удивилась, что он не возмутился насчет запаха. Возможно, выпитое пиво и съеденные бутерброды притупили его вкус, а может, лук в рагу приглушил запах снадобья.

Глубокой ночью он разбудил Урсулу, которая спала уже несколько часов. Она вскрикнула от испуга и удивления, когда он навалился на нее. Он овладел ею, церемонясь не больше, чем болотный жеребец, когда покрывает одну из своих кобыл, – неистово и быстро. Когда все было кончено, он откинулся на спину, оттолкнув ее с выражением отвращения на лице, как будто это она жестоко обращалась с ним, а не наоборот.

На мгновение она подумала, что все будет хорошо. Да, было неприятно, но дело было сделано. Все свершилось как раз вовремя, чтобы Моркам был убежден, что он отец ребенка, который должен был родиться весной.

Но Моркам был потрясен своей внезапной страстностью не меньше, чем она. Она лежала на подушке, тяжело дыша и пытаясь поправить ночную рубашку, когда он схватил ее руку и сжал.

– Урсола, что ты натворила? – прорычал он. – Что ты со мной сделала?

– Моркам, – запротестовала она, пытаясь высвободиться, – я ничего не делала!

– Что это было? – настойчиво спросил он, повысив голос. – Что-то противоестественное!

Ярость в его голосе, ненависть в глазах, блеск которых был едва виден в тусклом лунном свете, заставили Урсулу похолодеть. Она мгновенно вспомнила все, о чем предупреждала мать, и, собрав все силы, вырвалась из его рук. Сердце у нее учащенно билось.

– С чего ты это взял? Почему бы мужу не хотеть возлечь со своей женой?

– Я хочу возлежать со своей женой. Иногда. Но не просыпаться после крепкого сна с желанием взять ее силой.

– Но ты не… все было не так.

Урсула положила ладонь на его руку, но Моркам отбросил ее.

– Меня предупреждали, – сказал он и, откинув стеганое одеяло, встал с постели. Он был обнажен, и в первых проблесках наступающего рассвета стали чуть различимы очертания его тела, громоздкого и звероподобного.

Контраст с Себастьеном, его стройной фигурой и узкими бедрами, был просто невыносим.

Урсула, чуть слышно застонав, отвела взгляд.

Моркам, который – она могла бы поклясться в этом! – прежде был ко всему безразличен, заметил это.

– Не нравится то, что видишь? – сплюнул он.

Ее захлестнула волна внезапного отвращения, и она задрожала от гнева.

– Нет, – твердо ответила она, – Моркам, сейчас – нет.

– Ты неделями преследовала меня, соблазняя вычурными ночными рубашками и устрицами. Ты получила, что хотела, а теперь мой вид тебе невыносим?!

В целом это было правдой. Урсула повозилась с ночной рубашкой и встала со своей стороны кровати, избегая смотреть на него. Когда же все-таки взглянула, он уже надел рубашку и брюки и стоял, уперев руки в бока и задрав подбородок.

Урсула повернулась к нему спиной, но он в два счета обогнул кровать и сжал ее своими железными руками. Нежная ткань ночной рубашки лопнула у лифа, но Моркам не обратил на это внимания. Он сильно встряхнул ее – как терьер потряс бы крысу – и прохрипел:

– Меня предупреждали тогда, много лет назад… Стоило послушаться!

Урсула была сильной женщиной, привыкшей поднимать тяжести и обрабатывать землю, но Моркам был сильнее. Она попыталась высвободиться из его железной хватки, но он продолжал удерживать ее.

– Скажи мне! – потребовал он и снова встряхнул ее.

– Что я должна сказать, Моркам? Отпусти меня!

– Что ты со мной сделала?

– Я уже сказала – ничего!

– Значит, это была твоя мать! Как мне и говорили!

Урсула вздрогнула от ужаса и сдавленным голосом спросила:

– О чем ты? Я не понимаю, о чем ты говоришь!

Он отпустил ее, оттолкнув. Урсула споткнулась и наступила на подол ночной рубашки, та снова разорвалась. Они свирепо глядели друг на друга. За окном уже начали исчезать звезды, воздух в спальне был ледяной.

– Братья говорили, что вы ведьмы, вы все, – происходите от ведьм и рожаете ведьм, – с горечью произнес Моркам. – Поэтому они и не смогли прийти на нашу свадьбу, хотя я и клялся, что это неправда. – Он наклонился к Урсуле, дыша горячо и сердито. – Но ведь это неправда, не так ли, Урсола? Твоя мать – ведьма, она отравила меня, чтобы я… чтобы я вел себя как животное!

Услышав это, Урсула потеряла самообладание.

– Чтобы ты вел себя как супруг! – огрызнулась она и тут же охнула, зажав рот руками. При этом ночная рубашка порвалась окончательно и упала к ее ногам.

С хриплым победным криком Моркам ткнул в нее толстым пальцем:

– Ты признала это!

– Нет! – закричала она. – Это не так! Это глупо!

Его рука сжалась в кулак. Он поднял ее, словно намереваясь ударить Урсулу. Она стояла, закрыв глаза, обнаженная и дрожащая.

«Пусть сделает это, – взмолилась она. – Пусть ударит меня, потом он будет чувствовать себя лучше. Пусть это все закончится. О Богиня, я не хотела говорить это, я не хотела…»

Была ли ее молитва услышана, Урсула так и не узнала. Удара не последовало, а когда она открыла глаза, Моркам исчез.

По-прежнему обнаженная, она подбежала к двери, чтобы догнать его, но встретила только Нанетт: она стояла в коридоре босиком, кутаясь в домашний халат. Парадная дверь была открыта навстречу морозному рассвету. Моркама и след простыл.

10

– Я должна остаться, маман, – сдавленным от напряжения голосом заявила Урсула. – Я не могу бросить своих животных.

– Нет, Урсула, – прошептала Нанетт, швыряя вещи в такой древний на вид чемодан, что, казалось, его привезли на лодке из самой Бретани. Серый кот вскочил на кровать и метался по ней, подергивая хвостом. Нанетт закрыла чемодан и перевязала его потертыми лентами. – Ты должна ехать со мной. Моркам не позволит, чтобы с животными что-то стряслось, но вот с тобой…

– Он бы ни за что не причинил мне вреда, маман. Не по-настоящему.

– Ты уверена? Я слышала, как он кричал на тебя!

– Он вышел из себя.

– Урсула, послушай… – Нанетт оперлась обеими руками о чемодан. Ее голос дрожал. – Ты не видела, как нас преследовали, не видела их полные ненависти лица и горящие факелы. Не слышала криков женщин, которых раздевали и осматривали в поисках признаков колдовства, воплей женщин, которых сжигали заживо.

– Маман, но ты точно такого не видела!

– Я слышала истории об этом, – ответила Нанетт так хрипло, что Урсула едва ее поняла. – Да, я была ребенком, но я помню людей, которые охотились на нас, искали, кого бы обвинить, осудить. Они ненавидели нас – или саму мысль о том, что мы существуем.

– Даже если это правда…

– Разумеется, правда!

– Но мы не в Бретани, мы в Корнуолле, здесь фермеры и крестьяне, которых мы знаем. Наши соседи!

– Соседи, которые никогда с нами не заговаривают, если могут этого не делать.

– Со мной они говорят!

– Им нельзя доверять. – Нанетт подняла чемодан и направилась к двери. – Мне всю жизнь снились кошмары о сожжении.

– Ты никогда этого не говорила.

– Я не считала, что тебе нужно это знать.

– Маман, я защищу тебя!

– Ты не сможешь. Я сделала то, что сделала, и Моркам знает об этом. Они придут за мной, и ты ничего не сможешь поделать.

Урсула обхватила себя руками за плечи, словно защищаясь от холода.

– Но куда же ты пойдешь?

Уже стоя в дверях, Нанетт обернулась, и Урсула увидела, что ее лицо стало серым от страха.

– Пока что на верхушку скалы. Укроюсь в храме. Идем со мной!

– Я не могу! – воскликнула Урсула. – Мои козы, пони…

Ее прервали топот копыт по грязной дороге и перезвон колокольчиков на повозке – он был гуще, чем звон их собственных. Урсула прикрыла рот рукой, сердце у нее екнуло.

Нанетт сползла по дверной раме.

– Слишком поздно, – простонала она. – О Богиня, они меня поймали…

– Нет, нет! Сейчас же уходи. – Урсула подтолкнула мать к двери. – Выбирайся через сад, через ворота, ведущие в загон. Я… я поговорю с ними. Скажу, что ты сбежала. А потом приду к тебе.

Нанетт, хотя и дрожала так, что едва могла стоять на ногах, взяла сумку и повернулась к кухонной двери. Но не успела она коснуться щеколды, как дверь, сорвавшись с нижней петли, распахнулась. В дверном проеме виднелась грузная фигура Моркама. Он кипел от ярости.

У Нанетт подкосились ноги. Она повалилась на пол, сжимая в руках чемодан. От страха по ее лицу катились слезы. Кот жался к ней.

Моркам отшвырнул кота своим тяжелым сапогом. Тот отлетел к печи и, с отвратительным глухим стуком ударившись о нее, больше не двигался.

– Моркам! – воскликнула Урсула и бросилась к мужу.

– Стой, где стоишь! – прорычал он и с такой силой ударил ее локтем, что она не удержалась на ногах.

Он схватил лежавшую на полу Нанетт и поставил ее на ноги. В панике она заплакала, но Моркам не обратил на это внимания. Урсула подползла к нему и схватила за руки, выкрикивая угрозы и проклятия, но он и это пропустил мимо ушей. Он вытолкнул Нанетт через распахнутую дверь наружу так, будто она была невесомой.

Как только Нанетт появилась на пороге дома, раздался шум голосов, сгущая кристально чистый утренний воздух, как будто хлынул грозовой дождь. Урсула, которая все еще цеплялась за руки мужа, затряслась от ужаса.

Это были соседи, люди, которых она знала всю свою жизнь, но в этот момент они были для нее чужаками. Их было около дюжины, и они казались чудовищами из ночного кошмара – с искаженными лицами и пронзительными, как у каркающих ворон, голосами. Моркам потащил к ним Нанетт, словно овцу на заклание. Грубые руки схватили ее и затолкали в поджидающую повозку. Некоторые ехали на пони, другие шли пешком. Один из всадников сел на козлы, а двое запрыгнули внутрь, чтобы держать Нанетт.

Урсула попыталась проскочить мимо Моркама, чтобы добраться до матери, но он обхватил ее шею своей волосатой рукой и сжимал, пока она не утратила способность дышать.

Нанетт перестала сопротивляться и тяжело опустилась на пол между двумя своими охранниками. Голова ее была опущена, руки безвольно болтались. Урсула, хватая ртом воздух, не могла даже позвать ее.

Эта гнусная сцена заняла не более полутора минут, но навеки отпечаталась в памяти Урсулы.

Как только повозка загрохотала по дороге, Моркам с ворчанием оттолкнул жену в сторону. Она выкрикнула его имя, затем имя матери, но ни он, ни другие мужчины, ни даже Нанетт, сидевшая между своими стражниками в задней части повозки, не ответили. В считаные секунды повозка, сопровождающие ее люди и сам Моркам исчезли из виду. Его последним обращенным к жене жестом был грозно поднятый кулак и приказ оставаться на месте.

Урсула помчалась в дом за сапогами и плащом. Козы уже начали блеять, а пони нервно переминались в загоне, взволнованные доносящимся с дороги шумом. У Урсулы не было иного выбора, кроме как не обращать на них внимания. Схватив глиняный кувшин, в котором хранились вырученные на базаре деньги, она высыпала его содержимое в карманы, а затем побежала в хлев, вывела Арамиса и набросила одеяло на его широкую спину. У нее болела душа от того, что приходится оставлять блеющих коз недоенными, но гораздо больнее было думать о матери, теряющей сознание и сползающей на дно повозки, где не было ни подушки, ни плаща.

Урсула знала только одного человека, к которому можно обратиться, но это было непросто. Ей придется умолять отца Мэддока вмешаться в происходящее.

Она вонзила каблуки в бедра Арамиса и пустила его тяжелой рысью.

* * *

Никогда еще церковь Святого Илария не казалась такой холодной и неприветливой, как тем ужасным утром. Урсула оставила Арамиса на привязи на мощеной улице и толкнула тяжелую дверь в храм. В церкви было безлюдно, и ее шаги одиноко отдавались эхом от каменных стен и сводов потолка. Она подбежала к ризнице, но дверь оказалась запертой. Она застучала по ней кулаками, но ответа не последовало. Пришлось снова выбежать на улицу и обогнуть церковь: там были комнаты, где жил отец Мэддок. Урсула взметнулась наверх по небольшой лестнице и постучала в дверь – снова без ответа. Но как только она повернулась, чтобы спуститься по ступенькам, как со звонницы раздался колокольный звон. Он был настолько оглушительным, что пронзил ее болью.

Недалеко от церкви поднялся какой-то шум, и с колотящимся сердцем и дрожащими руками Урсула повела Арамиса в сторону происходящего. Она остановилась в нерешительности прямо за углом гостиницы. На месте, где обычно собирался рынок, столпились люди, которые приходили в Орчард-фарм. Повозка, в которой увезли ее мать, стояла под деревьями, поводья были небрежно брошены на землю, пони щипал траву. К толпе присоединились еще горожане, женщины, старики, было даже несколько детей, а в самой гуще Урсула заметила отца Мэддока в сутане с воротничком. В поднятой руке священник держал Библию и что-то кричал, но его слова уносил ветер.

Урсуле и не нужно было их слышать. Его намерения и гнев были слишком очевидными.

Несколько мужчин, сгрудившихся возле священника, в одночасье развернулись, словно стая гадких птиц, и направились сквозь толпу к церкви. Урсула, спрятавшись за поникшими ветвями высохшего вяза, смотрела, как они движутся к невидимой с ее места двери, что вела вниз, в подвал. Отец Мэддок последовал за ними и, бросив угрюмый взгляд на толпу, оставшуюся снаружи, закрыл за собой дверь.

– Теперь-то они все узнают! Как только увидят ведьмину метку! – со злорадством сообщила своей спутнице пожилая женщина в фартуке.

Урсула вышла из-за вяза и ошеломленно уставилась на нее.

– Что вы сказали? – настойчиво переспросила она. – Что за ведьмина метка?

Та кудахтнула – зловещий звук, заставивший у Урсулы внутри все перевернуться.

– Ты что же, не знаешь? – с наслаждением воскликнула она. – У всех ведьм есть лишний сосок! Они прячут его под одеждой.

Ее спутница, которая была чуть помоложе, с крупными чертами лица и обвисшей грудью, издала презрительный смешок.

– Мы всегда про это знали, верно, Пэнси? Мы все знали, что те старухи с Орчард-фарм были ведьмами!

– Почему вы так считаете? – продолжала допытываться Урсула, хотя ее голос звучал чуть слышно. Ноги едва держали ее. Чтобы не упасть, ей пришлось схватиться за ствол высохшего дерева.

Обе женщины резко повернулись к ней. Урсула почувствовала себя лисой, загнанной в угол стаей терьеров.

– Они не заговаривают с нами, ведь так? – сказала старшая.

– Вечно треплются на каком-то чудном языке, ни по-корнуэльски, ни по-английски. Сидят в своей старой халупе и никогда не выходят! – добавила младшая.

– Боюсь, теперь-то их раскроют!

Младшая при этих словах склонила свое грузное тело, чтобы взглянуть на Урсулу из-под шляпы.

– А ты разве не из них будешь? Да, так и есть! Ты та, что приходит на рынок…

Ее прервал лязг открывающейся двери в подвал. Мужчины, которые ушли туда, поднимались наверх во главе с отцом Мэддоком. Только теперь с ними была Нанетт – безвольная, обмякшая, она шла, уронив голову и с трудом волоча ноги, в то время как мужчины подгоняли ее.

– Ведьма! – победоносно провозгласил один из них.

Толпа подхватила его крик:

– Ведьма! Ведьма!

У Урсулы так резко закружилась голова, что, казалось, ее вот-вот стошнит. Мышцы как будто наполнились водой. Она больше не могла держаться за ствол вяза и упала на колени прямо посреди веток и сухих листьев.

Обе женщины потеряли к ней интерес, спеша присоединиться к толпе, которая уносила Нанетт. Урсула попробовала встать на ноги.

Внезапно с запада появилась целая стая угольно-серых туч. Они нависли над Маунтс-Бей и набросили тень на Марасион. Пытаясь ухватиться за что-то, чтобы подняться, Урсула почувствовала чью-то руку – изящную и нежную.

Она судорожно вздохнула, схватившись за руку, как утопающая… и взглянула в глаза своему возлюбленному.

Это был Себастьен. Лицо его осунулось, прекрасные глаза застилал гнев.

– Моя мать… – простонала она. – Я должна догнать ее… Помоги мне!

– Урсула, слишком поздно.

Он притянул ее к себе и обнял рукой за плечи – не как возлюбленный, не как брат. Как друг.

– Себастьен, помоги мне! Ты должен помочь! Маман…

Он крепко прижал ее к груди:

– Chut, chut, ma chérie[53]. Ты уже ничего не сможешь сделать.

Понимание поразило ее, словно удар. Он не станет бороться с ними. Никто не станет. В этой битве она была абсолютно одна.

Урсула вырвалась из рук Себастьена, несмотря на все попытки удержать ее. Толпа, крича и посмеиваясь, уже успела исчезнуть на дороге, что вела к утесу. Урсула закружилась в вихре юбок и побежала к месту, где оставила на привязи Арамиса.

Она бежала словно во сне. Ноги казались налитыми свинцом, а руки безвольно болтались вдоль туловища. Урсула домчалась до коня за считаные мгновения, но каждое из них показалось ей часом. Арамис вскинул голову, встревоженный ее торопливостью и учащенным дыханием, но, хотя и дрожал, стоял смирно, пока Урсула не взобралась на него. Он рванул было рысью, но когда она ударила его каблуками по ребрам, перешел на неуклюжий и неустойчивый легкий галоп.

Урсула и не подозревала, что плачет, пока слезы на щеках не начали застывать на холодном воздухе. Она подгоняла Арамиса, держа одну руку на поводьях, а другой ухватившись за гриву, чтобы не упасть.

Платок слетел у нее с головы, юбка сбилась вокруг колен. У нее ныли руки, а от шеи, от места, где ее сжимал Моркам, отдавало жгучей болью в голову.

К тому времени, как она настигла толпу, завеса туч успела разойтись. Беспощадное солнце играло на волнующемся под утесом море. Это было самое опасное место на скалистой дороге; место, по которому Урсула ездила с осторожностью; место, куда люди приходили выбросить вещи, если не хотели, чтобы их нашли. Поговаривали, что однажды, много лет назад, здесь погиб католический священник: поскользнулся и разбился насмерть о камни внизу.

Крики толпы утихли, но ненависть была написана на искривленных губах и покрасневших лицах. Урсула попыталась направить Арамиса в самую гущу, но коню с его огромными ногами всю жизнь нужно было держаться осторожно, и теперь он не хотел пробиваться сквозь толпу. Он противился хозяйке, перебирая копытами на границе с людской массой, качал головой и обеспокоенно фыркал, подтверждая, что понимает ее приказ, но при этом не слушался его.

В толпе Урсула заметила Моркама, его крупную фигуру, закутанную в поношенное черное пальто, заломленную назад шляпу и перекошенное от гнева лицо.

Она повернула Арамиса и попыталась объехать толпу, но люди вокруг суетились, становились на цыпочки, толкали друг друга в борьбе за лучшую точку обзора. Урсула в отчаянии обдумывала, что бы предпринять, к кому обратиться, но никого не находила. Она видела только голову матери и плечи. Нанетт поддерживали двое мужчин, которые тащили ее – она не сопротивлялась – к краю обрыва.

Урсула не понимала, что кричит, пока Арамис не встал на дыбы, дергая головой и словно хватаясь огромными копытами за воздух. Его задние ноги дрожали. Она прильнула к спине коня, ноги у нее скользили, а руку, которой она цеплялась за гриву, сводило судорогой. И все же она кричала – в бессловесной, слепой панике, – а жесткие пряди гривы Арамиса хлестали ее по щекам.

К ней поворачивались лица – отвратительные, хищные, ослепленные гневом, жаждущие насилия. И лишь устрашающие копыта Арамиса держали их на расстоянии.

Мужчины уже подошли к краю обрыва, Нанетт была беспомощна в их руках. Урсула почувствовала, что разум покидает ее. Она больше не управляла собой и могла только кричать, бессильная, как и ее мать: «Нет! Нет! Пожалуйста, нет!»

Арамис ударил передними ногами о землю как раз в тот момент, когда двое крепких мужчин с разных сторон подобрались к Урсуле. Вне всякого сомнения, они намеревались сбросить ее в гущу толпы, возможно, чтобы она разделила участь матери. Она почувствовала желание сдаться им, покориться. Может, лучше погибнуть вместе с Нанетт, чем жить с такими воспоминаниями?

Арамис принял решение за хозяйку. Он снова поднялся на дыбы – серебристое чудовище, а не конь, – и мужчины отпрянули. Арамис пустился вскачь, подальше от них, от толпы. И от Нанетт.

Огромный шайрский жеребец бежал галопом. Оставив позади дорогу, он мчался на север, к болоту. Урсула машинально сжимала его бока ногами.

Она никогда не пускала Арамиса галопом, поэтому его скорость и мощь ошеломили ее. Она слышала стук его копыт по земле как будто издалека, а шум позади начал постепенно гаснуть.

За исключением одного убийственного звука.

Такой вопль могла издать только Нанетт. Никогда прежде Урсула не слышала подобного звука – и молила Бога никогда более его не услышать. Это был продолжительный, изломанный крик, расколовший утро и заставивший замолкнуть даже истерические выкрики толпы. Это был предсмертный крик, который сначала поднялся так высоко, что, казалось, выше уже невозможно, а затем резко спал, превратившись в скорбный, безнадежный и призрачный возглас прощания. Нанетт Оршьер, которая была сестрой, возлюбленной и матерью, цыганкой и ведьмой, упала вниз на камни.

Когда крик стих, Урсула поняла, что страданиям матери пришел конец.

Арамис продолжал нестись галопом, его крупное тело под ней становилось горячим. Он уносил Урсулу прочь, давно миновав то место, где его выносливость должна была бы иссякнуть. Он не подавал никаких признаков того, что собирался останавливаться, мчась вдоль болота так, будто знал, что сейчас ее жизнь зависела от него. Когда Арамис наконец перешел на шаг, бока у него вздымались, а с губ летела пена. С каждым отчаянным вдохом его ноздри с шумом раздувались.

Урсула и не пыталась вести его. Она плакала от отчаяния, горя и потрясения, а когда конь наконец, спотыкаясь, остановился, соскользнула с его спины на землю. Они стояли вдвоем: она – прислонившись к крупу коня, а тот – уронив голову в изнеможении.

Урсула поняла, что они вернулись в Орчард-фарм, только когда наконец подняла опухшие от слез глаза. Ее бедные козы уже перестали блеять. Пони сгрудились в углу загона, прижавшись друг к другу, словно чувствовали, что что-то не в порядке. Дверь в кухню была открыта и висела на оставшейся петле.

– Подожди, – хрипло сказала Урсула Арамису, и он остался стоять, опустив голову так низко, что она испугалась: вдруг жеребец не сможет восстановить силы?

Она побежала через ворота и дальше по тропинке к кухонной двери. Она не потрудилась даже закрыть ее и сразу бросилась в кладовую за книгой бабушки. В считаные секунды она вернулась. Схватив полбуханки хлеба и головку сыра, лежавшие на столе, Урсула сунула их в пустой мешок из-под муки и поспешила к Арамису.

Налетевший ветер и заходящее солнце давали понять, что день подошел к концу. Урсула положила мешок на лошадь, постояла, глядя на любимую ферму, на дом, в котором надеялась дожить свой век, на кладбище, где собиралась быть похороненной. Она заберет кристалл из тайника в пещере, и они с Арамисом навсегда покинут Корнуолл. Они оставят Орчард-фарм. Оставят искалеченное тело Нанетт в могиле под водой. Оставят Моркама томиться в его праведном одиночестве.

Второй раз за этот ужасный день Урсула почувствовала искушение сдаться, отдать свою жизнь, как это сделала ее мать.

Но у нее был ребенок, о котором нужно было думать. Ее дочь.

Именно в этот момент дитя шевельнулось. Оно ворочалось в животе Урсулы с не допускающим сомнений чувством приближающейся жизни. Опухшие глаза Урсулы обожгли новые слезы – слезы скорби, ужаса и благодарности.

Она взялась за поводья и направила Арамиса в сторону горы. Ради ребенка, ради рода Оршьер – они выживут.

Книга Ирэн

1

1886 год

Ирэн отряхнула юбку и вышла с огорода через решетчатые ворота в каменной стене. Нахлобучив соломенную шляпу пониже, чтобы отгородиться от уэльского солнца, она повернула на пыльную дорогу, ведущую к одноэтажному дому. Она была уже на полпути к нему, как позади раздался все нарастающий топот конских копыт. Девушка сошла с дороги на заросшую обочину у леса.

К ней приближалась лучшая двуколка во всем Грандже. Управляла ею пухлая дочка хозяина, а в упряжке бежал его любимец – серый в яблоках конь. Хотя Ирэн это злило, она сделала реверанс, когда двуколка проезжала мимо. Блодвин Хьюз взмахнула хлыстом в знак признательности за оказанное почтение, и серый в яблоках пустился легким галопом. От колес поднялась пыль и заклубилась вокруг Ирэн, которая устало шла дальше, прикрывшись подолом фартука, чтобы пыль не забилась в нос и рот.

Несомненно, Блодвин направлялась в Тенби на чашечку чая, а может, нанести визит своей портнихе в ателье на Хай-стрит за городской стеной. Ирэн представила себе, как она подъезжает на двуколке к конюшне, как мальчик-конюх помогает ей спешиться. Потом Блодвин раскрывает зонт и прогуливается мимо голубых и желтых домов, а вдалеке отливает зеленью море. Горожане кивают при встрече, обращаясь к ней «мисс Блодвин», и торопятся распахнуть двери своих домов при ее приближении…

От этих мыслей у Ирэн в груди закипело яростное негодование, и, переступив порог дома, она хлопнула дверью с излишней силой, из-за чего на полке открытого камина задребезжала чугунная супница.

Стоявшая у раковины Урсула обернулась, приподняв брови:

– Какая агрессия! Что на этот раз?

Ирэн сняла шляпу и швырнула ее на крючок.

– Ненавижу эту девчонку!

– Какую же девчонку ты имеешь в виду?

Голос Урсулы звучал мягко, но Ирэн было не обмануть: пока что мать просто терпела ее плохое настроение.

Она похлопала по своей хлопчатобумажной выбойчатой юбке, стряхивая с нее пыль.

– Блодвин Хьюз.

– Мисс Блодвин.

Ирэн фыркнула:

– Да знаю я, мама. Мисс Блодвин. Глупая коротконогая мисс Блодвин, которая едет в Тенби за новым платьем, хотя в нем она будет не краше, чем в том ужасном наряде, который на ней сейчас.

– Мастер Хьюз дает нам кров, Ирэн. И работу.

– Терпеть не могу работу.

Она поняла, что, вероятно, зашла слишком далеко. Голос Урсулы зазвучал жестче, а брови сдвинулись.

– Ты бы скорее не смогла терпеть голод. Или сон под открытым небом.

Ирэн достаточно часто слышала эту историю и не выносила, когда ей напоминали об этом. Ее вины в том, что матери пришлось бежать из Корнуолла, имея при себе только шайрского жеребца и магический кристалл, не было никакой! Она прошла через комнату, чтобы снять с вешалки чистый фартук.

– Все тратится на нее, – пробормотала она. – Когда у тебя или у меня было новое платье?

– Если хочешь платье, я спрошу в Грандже. Они дадут нам отрез ткани.

– Мама, я не хочу шить себе платье сама! Я хочу, чтобы его сшили для меня, чтобы оно отлично сидело и чтобы на корсете были пластинки, шнуровка и турнюр[54].

– И что же, дочь моя, ты бы делала с таким платьем?

Ирэн услышала жесткие нотки в голосе Урсулы, но уже разошлась вовсю и не могла остановиться.

– А почему бы мне не носить его? Почему я должна чахнуть в доме с тремя комнатами, ходить в поношенных сапогах, чистить хлев и курятник?

– А почему ты должна жить в Грандже, и чтобы тебе все прислуживали? Что ты дала миру?

– Разве эта толстуха Блодвин когда-нибудь что-то дала миру?

– Она родилась с привилегиями, Ирэн. Так уж ей повезло.

Эти слова прозвучали резко. Урсула протянула дочери нож для чистки овощей и пару картофелин.

– Не забывай, тебе тоже повезло. У тебя есть свое наследие.

Ирэн презрительно усмехнулась в ответ:

– Ах да, колдовство! Какой от него толк, если мы все время работаем, как животные, и живем, как крестьяне?

Она взмахнула ножом, указывая на тесный дом, запачканный сажей камин, тяжелый дубовый стол, плохо сочетающиеся кресла и разные масляные лампы.

– Мы не крестьяне, – огрызнулась Урсула, – хотя вполне могли бы ими быть, если бы мастер Хьюз не дал возможность пропащей женщине в положении зарабатывать себе на жизнь.

– Я не хочу жить на подачки!

– Подачки?

Урсула швырнула на стол тушку поросенка для жаркого, которую перевязывала, и, развернувшись, схватила дочь за руку. Она все еще была сильной женщиной, широкоплечей и мускулистой, с мужскими руками и мужской храбростью. В ее глазах загорелся темный огонек, и Ирэн поняла, что точно зашла слишком далеко.

– Послушай-ка меня, Ирэн Оршьер. Все, на что мы живем, я заработала усердным, чистым и тяжелым трудом.

– Едва ли чистым… – начала Ирэн, но Урсула так сильно встряхнула ее руку, что боль пронзила плечо до самой шеи.

– Чистым и честным! – выкрикнула она. – И я не позволю тебе говорить иначе!

Глаза Ирэн обжигали слезы. Она потерла руку в том месте, где пальцы матери оставили синяк.

– Я только хотела сказать… что выгребать навоз и ворошить солому в курятнике…

Урсула глубоко и шумно вздохнула и снова повернулась к столу:

– Ирэн, я все знаю. Это не та жизнь, какой бы тебе хотелось.

– Если бы хоть отец…

Не оборачиваясь, Урсула предостерегающе подняла руку:

– Прошу, не начинай опять. Себастьен делает все, что может.

– Его никогда здесь нет!

Урсула снова вздохнула. Она не повернула головы, но ее голос был острым, как нож для чистки овощей.

– Он здесь так часто, как только может. Гранджу может понадобиться музыкант один-два раза в году. Да еще если в Тенби свадьба или похороны… Для него этого недостаточно. И ты это знаешь.

Ирэн знала, что на этом следовало бы остановиться, но боль не угасала. Она никогда не знала, когда приедет Себастьен. Он будет учить ее французскому и паре несложных аккордов на арфе, а потом снова исчезнет – и арфа вместе с ним. Он был так не похож на мать – с нежными, чистыми руками, в одежде без единого пятнышка, с безупречными манерами. Она принялась чистить картофель быстрыми и яростными движениями ножа, но заговорила уже примирительным тоном:

– Хотела бы я поехать с ним, когда он отправляется странствовать.

Голос матери тоже смягчился, но все же в нем звучали нотки предостережения:

– Ирэн, я знаю. Ты понимаешь, почему это невозможно.

Ирэн разрезала картофелины на четыре части и бросила в котелок, стоявший на полке в камине. Затем, подобрав юбки, опустилась на колени и подкинула дров в огонь.

– Если мастер Хьюз так необыкновенно щедр, почему же он не позаботится о том, чтобы у нас была настоящая плита? – пробормотала она вполголоса, чтобы мать не услышала.

* * *

Ирэн подозревала, что мать считает ее ленивой из-за того, что она слишком часто жалуется на работу на ферме. На самом деле девушку раздражали грязь и нечистоты. С самого раннего детства под ее ответственностью были цыплята. По мере того как она взрослела, Урсула прибавила к обязанностям дочери и уход за свиньями. Когда та попыталась возразить, Урсула ответила: «Что тебе не так? Свиньи – чувствительные создания, разумные».

– Ну и пусть сами чистят свой свинарник, – процедила в ответ Ирэн.

Тогда мать рассмеялась, но в дальнейшем жалобы Ирэн ее не забавляли. Урсула рассчитывала, что дочь будет полоть, копать и таскать тяжести, как она сама, и никакие сердитые взгляды Ирэн не могли ее в этом разубедить.

Единственной заботой, которую Урсула не просила – и, по сути, не позволила бы – свою дочь разделить с ней, был уход за шайрским жеребцом. Арамис был стар и уже не мог тащить плуг, но по-прежнему оставался серебристым красавцем. Впрочем, Ирэн была не против расчесывать его густую шелковистую гриву или ездить на нем там, где они были бы на виду у людей. Она бы с удовольствием прокатилась верхом на Арамисе по Гранджу, глядя сверху вниз на садовников, конюхов и доярок. А еще на мисс Блодвин и мастера Хьюза.

Урсула настояла на том, что заботиться об Арамисе будет только она. Мастер Хьюз позволил ей выделить небольшое пастбище для него – с навесом, где можно было бы укрыться от непогоды. Она каждый день кормила коня и ухаживала за ним, каким бы долгим или тяжелым ни выдался ее рабочий день.

Чтобы окупить расходы на содержание Арамиса, Урсула позволила мастеру Хьюзу свести старого жеребца с одной из его кобыл – прекрасной, серой, породы першерон. Кобыла привела сильного и красивого жеребенка для конюшни Гранджа. В один из редких дней, когда с работой можно было повременить, Урсула взяла с собой Ирэн посмотреть на жеребенка, которого Блодвин назвала Иниром. Том Батлер, объездчик лошадей, сказал, что мисс Блодвин приглянулся Арамис и она захотела, чтобы у нее был свой большой конь для верховой езды.

В конюшне в Грандже были широкие просторные стойла, наклонные гравийные дорожки, ухоженные загоны и современные печи на угольном топливе, благодаря которым холодными ночами лошадям было тепло. Как и в окрестностях, и в большом кирпичном здании самого поместья, там было безупречно чисто. Каждый раз при поездке в Грандж Ирэн, терзаясь черной завистью, становилась молчаливой и подавленной. Даже ливрея, хорошо скроенные брюки-галифе и высокие кожаные сапоги Тома Батлера заставляли ее чувствовать себя в хлопчатобумажных платьях безвкусно одетой и незаметной. А стоило появиться мисс Блодвин в одном из изысканных костюмов для верховой езды, постукивая украшенным кожаным плетением хлыстом, кивая фермерше и ее дочери так, словно была королевой, тоска Ирэн усиливалась еще больше. Она приседала в реверансе, как велел ей долг, потупив глаза, но не из смирения, а чтобы скрыть полный алчности взгляд.

Она прекрасно знала, что более красива, умна и даже образованна, чем хозяйская дочь. Отец-трубадур научил ее бегло говорить по-французски, мать – читать и складывать цифры. А еще Урсула заставляла ее расшифровывать записи на старофранцузском в старинном гримуаре.

У Ирэн и в самом деле было много достоинств. Но смирение к ним не относилось.

Равно как и терпение.

Когда они возвращались домой после того, как в очередной раз ходили посмотреть на жеребенка, Урсула сказала:

– Думаю, он вырастет красавцем. Такой хорошенький, серый в яблоках. Конюх сказал, что скоро начнет объезжать его.

– Не понимаю, почему тебя это волнует, мама, – отрезала Ирэн. – Он не твой. Тебе никогда не позволят на него сесть.

Урсула с несвойственной ей мягкостью ответила:

– Ирэн, я бы хотела, чтобы ты называла меня «маман». И я чувствую, что Инир в какой-то степени мой, ведь Арамис принадлежит мне, а Инир – его частичка.

– Арамис – просто конь.

– Он гораздо больше, чем просто конь. Если бы не он, меня не было бы в живых, да и тебя тоже.

– Не выношу, когда ты так говоришь!

Они шли по дороге. Поместье осталось позади, закрывая закатное солнце. Над лесом мигали звезды, словно вспорхнувшие с темной кроны деревьев. Их дом, приземистый и невзрачный, напоминал съежившегося, испуганного щенка. Над плоской крышей вилась тоненькая струйка дыма.

Урсула остановилась и посмотрела на дочь. Исчезающий свет выхватил морщинки на ее лице и серебристые пряди в темных волосах. Ирэн поразилась, заметив эти признаки старения. Урсула казалась вечной, как морские утесы вдоль Касл-бич, и уж никак не мягче, чем эти грозно нависающие валуны.

– Я знаю, что ты несчастлива, и понимаю тебя. Я тоже чувствовала себя неудовлетворенной в шестнадцать, – сказала Урсула.

– Но тебе нравится быть фермером.

– Да.

– А в шестнадцать нравилось?

Урсула скривила губы:

– Я с ранних лет любила возделывать землю. А недовольна была колдовством. Но я поняла, как и моя маман, что отрицать его нельзя.

– Мы еще даже не знаем, ведьма ли я вообще! – выпалила Ирэн.

– Тсс… – Глаза Урсулы широко раскрылись, и она бросила беглый взгляд по сторонам. – Тебя могут услышать.

– Да никто в такое не поверит! Сейчас не мрачные времена.

– Может, и мрачные. Для таких, как мы, всегда небезопасно.

– Возможно, для тебя – да, но не для меня. – Несмотря на возражения, Ирэн все же не смогла сдержаться, чтобы с опаской не оглянуться по сторонам. – И если я не стану… ну, тем… то я хочу стать леди. Я чувствую себя леди.

Урсула вздохнула и отвела взгляд от дочери.

– Идем, уже темнеет.

Она пошла дальше, и Ирэн пришлось подстроиться под ее шаг.

– Ирэн, надо признать, что благодаря отцу с виду ты леди, хотя и не являешься ею. И ни ты, ни я, ни Себастьен с этим ничего поделать не сможем.

– Даже если я…

– Если – что?

– Не знаю. Что-нибудь.

Ирэн претила сама мысль о том, что придется прожить всю жизнь фермершей: выгребать, копать, кормить скот, полоть… Она содрогнулась, представив себе, что станет такой, как мать: седеющей, морщинистой, с вечно грязными ногтями и в стоптанных сапогах.

– В конце концов тебе придется принять все так, как оно есть. Твое наследие не такое, как у мисс Блодвин. Так уж устроен мир.

– Это несправедливо!

– Жизнь редко справедлива.

Оставшуюся часть пути Ирэн шла молча, задумавшись. Когда они вошли в дом, там было темно и холодно, и Урсула поторопилась зажечь масляную лампу, пока Ирэн разжигала огонь в камине. На ужин у них было немного холодной ветчины, отварной картофель и полбуханки черного хлеба. Ирэн глядела на все это с раздражением.

– Наверное, мисс Блодвин пьет сейчас шампанское и ест жареного рябчика.

– Может, и так. А у нас картофель с мясом. – Урсула села за стол и разрезала кусок ветчины на две части. – Радуйся, что у тебя вообще есть еда, Ирэн. У некоторых и того нет.

Ирэн села на свое место и взяла из рук матери тарелку. Ей хотелось отказаться, но день был долгим, а она была слишком голодна, чтобы решиться на такой шаг. Справившись со всем, съев вдобавок еще два куска хлеба со свежим маслом из маслобойни в Грандже, она поднялась, чтобы отнести посуду в каменную раковину.

– Не забудь, сейчас Мабон[55], – произнесла Урсула, заворачивая остатки хлеба.

– Ох, мама! Нам точно нужно?

Мать не потрудилась ответить.

2

Ирэн стала отмечать саббаты с Урсулой, как только в тринадцать лет у нее началась менструация. Единственные ритуалы, которые они пропустили с тех пор, были те, что приходились на время, когда с ними был Себастьен.

– Он может не понять, кем мы являемся, – призналась Урсула. – Я не хочу расспрашивать его, а если он еще не понял, не хочу рассказывать. Если бы он знал это – или уже знает, – то тоже подвергался бы риску.

Ирэн отнеслась к ее словам без насмешки. Они уже слышали от одной из поварих в Грандже, которая пришла к ним за овощами и фруктами, что неподалеку от Аберистуита поймали ведьму. Ирэн заметила тогда, как у матери под загаром побелела кожа и как она сцепила руки под фартуком. Салли, повариха, рассказывала эту историю, смакуя ужасные подробности, описывая, как ведьма была раздета, осмотрена дьяконами и местным священником и обвинена на пороге церкви. Ведьму, если она таковой являлась, выгнали из деревни в той только одежде, что была на ней.

– Она хотя бы осталась в живых, – горько сказала Урсула, когда Салли ушла с корзиной зелени.

– Почему бы ей не быть живой? – спросила Ирэн.

Урсула вытащила руки из-под фартука и взглянула на свои ладони – на них остались кровоподтеки от ее ногтей.

– Ирэн, я рассказывала тебе, что случилось с моей маман.

– Но это было не в Тенби, а в Корнуолле. И произошло шестнадцать лет назад!

Мать пристально смотрела на нее полным грусти взглядом:

– Этому нет конца.

– Чему?

– Преследованиям.

– Но с чего бы кому-то преследовать какую-то жалкую старуху в Аберистуите?

Урсула хмыкнула и потерла нос черной от сажи рукой.

– Наверное, избавила кого-то от простуды или бородавки. Или не избавила. Как бы там ни было, люди считают, что она знает что-то, чего не знают они, и это их пугает.

– Казалось бы, они должны быть благодарны женщинам, которые обладают познаниями.

– Такое редко встретишь. Мужчины особенно тщеславны.

– Даже если они не правы? – Ирэн рассмеялась. – Это глупо!

– Ирэн, не смейся. Мы должны быть разумными и позволять мужчинам считать, что они сильнее, умнее, мудрее, чем женщины.

– Ох, маман! Кому какое дело до того, что думают мужчины?

Урсула поднялась, намереваясь вернуться к работе. Взяв в руки перчатки, она сказала:

– Ирэн, мужчины принимают решения за женщин, нравится нам это или нет. Такой добрый мужчина, как Себастьен, – это благословение. Жестокий или безрассудный – проклятие. Такова жизнь.

– Это глупо. И несправедливо!

– С этим не поспоришь. Тем не менее все так и обстоит. Мужчинам необходимо верить, что они всем управляют.

– Тогда я надеюсь, что у меня тоже есть сила, как и у тебя.

Урсула пожала плечами, направляясь к двери:

– Ты можешь ее унаследовать. А может – и нет.

– А что, если нет?

– Тогда ведьм Оршьер больше не будет. Мы последние оставшиеся.

– Когда мы это узнаем? – настойчиво спросила Ирэн.

– Только Богиня знает ответ.

Ирэн было все равно, есть ли где-то еще ведьмы Оршьер, но ее интересовала сила. Она так же сильно хотела обладать ею, как стать леди.

* * *

На каждый большой или малый саббат, пока Себастьен был в отъезде, Ирэн вслед за Урсулой спускалась в погреб под домом. Они осторожно, чтоб не заскрипели петли, приподнимали наклоненную дверь и спускались в каморку без окон, где пахло мерзлой землей, овощами и сохнущими травами. Дорогу приходилось нащупывать в темноте: Урсула не зажигала свечу до тех пор, пока они не опускались на три ступеньки и не закрывали дверь у себя над головой. Там почти не было места, чтобы разогнуться.

Каждый ритуал начинался одинаково. Они покрывали головы длинными платками, брызгали соленой водой по кругу, ставили зажженную новую свечу на алтарь – трехногий табурет, найденный много лет назад в садовом сарае. Рядом со свечой Урсула ставила старинный кристалл на шероховатой гранитной подставке. Он оставался накрытым платком, пока она не была готова начать ритуал, и только потом одним взмахом руки раскрывала его. Ирэн не раз думала, что такой жест должен был бы сопровождаться вихрем музыки – как это делали в церкви в Тенби.

Девушка не могла сказать наверняка, был ли отблеск свечи причиной того, что обычно жесткое лицо Урсулы становилось мягче. Пряди ее волос, поблескивающих в темноте серебром, приподнимались, словно под действием легкого ветерка. По углам подвала, едва освещенные пламенем свечи, висели клочья тумана. Пол был таким темным, что казался невидимым. Урсула напевала хвалебные молитвы, посвященные Богине и празднованию саббата. Ирэн внимательно следила за происходящим, хотя ей приходилось обнимать себя руками за плечи, защищаясь от сырости, а в холодном воздухе от ее дыхания шел пар. Она должна была быть готова к моменту, когда наконец проснется ее сила. Она хотела запомнить каждую деталь церемонии, чтобы, когда придет ее время, как следует все повторить.

Урсула всегда заканчивала ритуал пересказом их истории, которую узнала от своей матери. Давным-давно она заставила Ирэн выучить ее, чтобы они могли напевать вместе:

В этот саббат – Мабон – мы чтим память наших праматерей: милой Нанетт, великой Урсулы, пророчицы Лилиан, леди Иветт, Маддалены из Милана, Ирины с востока и всех тех, чьи драгоценные имена были забыты. Мы клянемся передавать колдовское мастерство своим дочерям, пока не прервется наш род.

Когда эхо их голосов угасло, они немного постояли молча, и в заключение Урсула провела свой собственный ритуал. Она в мольбе распростерла сильные руки над кристаллом:

Мать-Богиня, мне внемли,

где любимый мой, скажи.

Урсула уже рассказывала дочери, как поздно стала заниматься колдовством, сколько лет прошло, прежде чем она поверила в это. Ирэн подозревала, что она могла бы пойти по ее пути, если бы не этот ритуал. Именно на эту просьбу кристалл отвечал всегда.

На крохотный жалкий подвал опускалось волшебство, делая воздух теплее, мерцая то там, то здесь на банках и склянках. В глубине старинного камня искоркой забрезжил свет, видимый только благодаря непроглядной тьме. Он вспыхнул и перерос в свет, какой бывает летними вечерами. А в самой его сердцевине, видимый как будто сквозь толстое волнистое стекло, был Себастьен. Это было чудо, и Ирэн всем сердцем желала научиться творить его.

Она склонилась над камнем, чтобы посмотреть на отца. Он спал, подтянув одеяло к гладко выбритому подбородку, его голова покоилась на подушке, а закрытые веки скрывали прекрасные серебристо-серые глаза. Он все еще был красив. Морщины на его лице были светлее и не так глубоки, как у матери. Если у него и была седина, то ее не было заметно в роскошных волосах. В дымке, окружавшей место, где он спал, на его чистом лице и закрытых веках мерцал звездный свет.

– Маман, ты знаешь, где он?

– Нет. – Урсула убрала руки и спрятала их в рукава. – Думаю, он отправился на север, вероятно в Шотландию. Он говорил, что хочет пойти туда, где его песни еще не слышали.

У Ирэн заныло в груди от желания и самой уехать прочь – куда угодно, лишь бы не оставаться в Тенби, в неприметном фермерском доме с его бесконечными хлопотами. Она думала о красивых платьях и изысканной еде, о доме с окнами, лестницами и слугами. Об Инире, прекрасном жеребце, которого забрала себе противная Блодвин, и готова была разрыдаться от тоски.

3

Себастьен смог вернуться в Грандж за день до семнадцатилетия дочери. Он шел, тяжело поднимаясь по дороге от железнодорожной станции в Тенби с арфой на одном плече и походным мешком на другом.

Урсула и Ирэн провели утро, нарезая картофель на клубни и внимательно следя, чтобы в каждом был глазок. Наскоро пообедав, они занялись посадкой, на коленях подготавливали вспаханные ряды и садили клубни в рыхлый грунт. Обе были в грязи от щиколоток до колен, с испачканными руками и черными от земли ногтями. Хотя на них были широкополые соломенные шляпы, Ирэн чувствовала, как шею над воротником выцветшего рабочего платья начинает припекать солнце, а в сапоги попала земля и натирала пальцы. Она пребывала в самом отвратительном расположении духа, как вдруг мать вскочила на ноги, прошептав:

– Он здесь!

Ирэн разогнула спину:

– Кто?

– Себастьен! – радостно воскликнула Урсула.

– Откуда ты знаешь? – спросила Ирэн, но мать уже бежала к воротам в каменной стене.

Как бы там ни было, спрашивать было глупо. Она подозревала, что Урсула часто ходила в подвал к кристаллу в одиночку, следя за передвижениями Себастьена, ища подсказки того, где он может находиться. Нередко она знала, что он придет, еще до того, как их слуха достигал звук его шагов.

Прежде чем последовать за матерью, Ирэн встала и соскребла самые большие комья грязи с сапог. У ее ног кудахтали три курицы, но, шикнув на них, она проскользнула в ворота. Урсула даже не потрудилась снять старенькую шляпу, которая слетела в слякоть на дороге. Она стояла, обвив руками Себастьена и пачкая его пальто садовой грязью.

Ирэн закрыла ворота, чтобы в них не проскочили куры, и на секунду застыла на месте, глядя на родителей. Ее всегда удивлял контраст между ними, но на этот раз он заронил ей в душу подозрения.

Себастьен не отличался высоким ростом, однако был строен, хорошо сложен и выглядел молодо даже в зрелом возрасте. На его лице не было ни морщинки, а роскошные светлые волосы ниспадали на плечи.

Урсула же была… Урсулой. У нее были широкие, мускулистые из-за пожизненного ручного труда плечи, кожа обветрилась и потемнела на солнце. Волосы ее все еще были густыми и кудрявыми, но с проседью, а темные глаза из-за работы на улице постоянно щурились. Руки, которые сейчас были переплетены с руками Себастьена, были с длинными сильными пальцами, распухшими суставами и ногтями, которые никогда не бывали чистыми.

Ирэн предполагала, что в молодости мать могла быть красива, но сейчас… Как такая женщина могла обнимать такого мужчину, как Себастьен? Это так она пользовалась своей силой? Возможно ли использовать магию в таких целях?

Ирэн опустила глаза на свои руки и испытала прилив паники. Они были более гладкие, чем у матери, суставы еще не начали утолщаться, но это были руки Урсулы – длинные пальцы, широкая ладонь, вены, которые уже намечались на запястьях. Она прижала ладони к щекам, задаваясь вопросом, не стала ли ее кожа темнеть и не вплелись ли в волосы первые предательские седые волоски.

– Ирэн! – позвал Себастьен и протянул ей свободную руку. – Ma fille!

Она сняла шляпу, как можно тщательнее стряхнув с волос налипшую садовую грязь, и направилась через дорогу к отцу. Однако сомнения не покидали ее.

В ту ночь, когда Урсула и Себастьен пошли спать, а в доме было темно и тихо, Ирэн поставила в подсвечник новую свечу и бросила в карман плаща коробку серных спичек. Она выскользнула за дверь бесшумно, как кошка, и направилась к подвалу. Медленно-медленно она приподняла наклонную дверь, чтобы не заскрипели петли. Только благополучно спустившись по ступенькам и закрыв дверь над головой, Ирэн чиркнула спичкой и зажгла свечу. Пламя замерцало в оплетенных паутиной углах, заставив тень на стене вздрагивать, как будто за ней наблюдал призрак.

Ирэн не раскрыла камень, а просто присела рядом с табуретом, на котором он стоял, и вытащила из-под табурета старинную книгу. Она положила гримуар на рабочий стол, в свете свечи сняла мешковину, которая защищала его, и открыла потемневшую от времени кожаную обложку.

Под строгим взглядом Урсулы она часами сидела, съежившись, за кухонным столом с гримуаром в руках. В книге не было особого порядка или какой-то структуры: она представляла собой обычный сборник рецептов заговоров, лекарственных трав, зелья и заклинаний. Она перечитывала каждую страницу много раз и теперь помнила название заклинания, которое искала, потому что его было чертовски трудно перевести:

Приворотное зелье для привлечения нерасположенного возлюбленного

А еще она помнила его, потому что это был единственный рецепт, который Урсула захотела, чтобы она пропустила. Мать вырвала книгу у Ирэн из рук, прежде чем она коснулась страницы, и на вопрос «почему?» ответила:

– Возможно, это самое опасное заклинание во всем гримуаре.

– Но почему? Это всего лишь любовное зелье, разве нет?

– Ирэн, любовь – самое опасное чувство. Когда его навязывают – когда используют его как оружие! – могут произойти ужасные вещи. Зельем или заклинанием настоящую любовь не создашь.

– Можно я хотя бы прочитаю? Можно посмотреть, как…

– Non! Absolument pas[56]. – Когда Урсула перешла на французский, ее голос стал жестче. – Дочка, ты играешь с вещами, в которых не разбираешься.

– Все-таки я не понимаю…

Урсула напугала дочь, отбросив ее руку и с шумом, без привычной бережности к хрупким страницам, захлопнув книгу.

– Не спорь!

Урсула контролировала каждое занятие с гримуаром и позаботилась о том, чтобы он никогда не был открыт на запретной странице. Теперь Ирэн задалась вопросом: а что, если причина была в этом? Возможно, Урсула солгала ей. Возможно, ее мать наложила заклинание на отца, связав его с собой не через любовь, а при помощи магии.

Если это было правдой, то являлось наглядным доказательством невероятной силы, и Ирэн хотела иметь такую силу сама.

В колеблющемся свете свечи она нашла страницу и склонилась над ней, чтобы расшифровать размытый почерк. Прочитать текст было почти невозможно. Она смогла разобрать необходимые травы: мать-и-мачеха, любисток, манжетка, коровяк, омела. Пояснения не имели для Ирэн никакого смысла: беспорядочный набор старинных слов, которые было слишком трудно разглядеть в темноте. Ей нужно было больше света. И словарь.

Она подняла руки со страницы и повернула ладонями к себе. На них была въевшаяся пыль, черная и липкая, копившаяся десятилетиями. При взгляде на нее у Ирэн внутри заныли первые проблески силы. Она прижала ладонь к животу, удивляясь новому ощущению, и в тот же момент она испытала глубокую, до мозга костей уверенность, что ее мать никогда не пользовалась заклинанием на этой странице. Кто-то им воспользовался, иначе Урсула не была бы уверена в его опасности, но не она сама.

Ирэн аккуратно закрыла книгу и снова спрятала в мешковину. Она сунула ее под табурет, потушила свечу и на ощупь пробралась назад к ступенькам. Выбравшись из подвала и снова оказавшись в безопасности в своей комнате, она стащила с себя одежду и дрожащими от радостного волнения руками натянула ночную рубашку. Было уже далеко за полночь, но она лежала на постели без сна, свернувшись калачиком из-за боли в животе и задаваясь вопросом, когда же проявится остальная сила.

«Никогда еще за долгую историю ведьм рода Оршьер, – подумала она, – девочка не хотела так сильно стать ведьмой». Настоящей ведьмой, как великая Урсула или пророчица Лилиан. Могущественной ведьмой, которая могла бы подчинять людей своей воле. Искусной ведьмой, которая смогла бы подняться над своим низким происхождением и стать леди.

Она обхватила колени, наслаждаясь своей болью. Она приближалась. Ирэн чувствовала ее. Сила приближалась.

И она не могла ее дождаться.

4

– Тебе следует с уважением относиться к маман, – сказал Себастьен. – Она едва не погибла, спасая тебя.

– Ох, папá, я уже тысячу раз слышала эту историю! Прошу, не надо снова ее рассказывать.

– Тогда не заставляй меня ее вспоминать.

Ирэн скривилась и оттолкнула миску с рагу из баранины. Аппетита как не бывало. Она терпеть не могла выслушивать замечания от отца. Он был единственным человеком в мире, чье мнение для нее имело значение.

– Сходила бы ты за ней и извинилась.

Просить извинения Ирэн тоже терпеть не могла. Все это казалось ей несправедливым – по крайней мере, сегодня.

– Я всего лишь сказала, что хотела бы, чтобы сегодня у нас было что-то получше, чем рагу из баранины.

– Тогда, может, самой и стоило приготовить?

– Сегодня мой день рождения!

– Да. Семнадцать. Уже не ребенок.

– Ты принимаешь ее сторону, да? Ты всегда так делаешь!

Какое-то время Себастьен молчал, кроша изящными пальцами ломоть черного хлеба и глядя в камин, где, смягчая серость дома и его старой меблировки, танцевали желтые язычки пламени. Когда он снова заговорил, его голос подрагивал от горечи:

– Это не вопрос принятия чьей-то стороны, понимаешь, – сказал он по-французски, как делал всегда, когда они оставались наедине. – Мать была предана тебе еще до твоего рождения. И почти со всем справлялась в одиночку. Меня едва ли можно назвать твоим отцом…

Ирэн сделала вдох, чтобы возразить, но он приложил палец к губам, и ей пришлось промолчать.

– Хороший отец все время был бы рядом. Подарил бы тебе собственную арфу, чтобы ты училась играть. Позаботился бы о том, чтобы твоим мужем стал хороший, трудолюбивый, честный человек – лучше, чем он сам когда-либо был.

– Папá! Какой муж?

– Ты уже в подходящем возрасте. Это может произойти в любое время.

– Я не знаю никого, за кого хотела бы выйти замуж.

– Это прекрасная деревня. Я видел здесь не одного молодого человека, занимающегося торговлей или вспахивающего свое поле.

– В Тенбери? Я бы ни за что не вышла замуж за кого-то из этих мужланов!

Себастьен поднял на нее взгляд. В свете огня его серебристые глаза были похожи на старинное олово.

– За кого же ты собираешься выйти замуж, дочка?

Ирэн не хотела отвечать, но слова вырвались из нее с силой вулканической лавы:

– Я выйду замуж за лорда. Я собираюсь стать леди.

Когда девушка произносила эти слова, в животе, как бы подтверждая ее собственное предсказание, снова появилась боль.

Себастьен не стал смеяться, хотя они оба знали, что Ирэн сказала нечто из ряда вон выходящее. Он помолчал еще какое-то время и наконец сказал:

– Если только не забудешь свою маман и то, чем ей обязана.

Ирэн подумала о том, как некстати была бы ее мать в богатом доме.

– Она предпочитает моему обществу животных, папá. Думаю, тебе это известно.

– Ты ошибаешься, ma fille.

– Откуда тебе знать? Тебя здесь никогда нет! Ты ничего не знаешь о моей жизни!

Себастьен окинул ее долгим печальным взглядом и даже не попытался возразить. На столе между ними лежали подарки на день рождения: подержанная книга о травах от матери и пара кружевных перчаток от отца – красивые вещи, которые Ирэн никогда бы не смогла носить на ферме.

Она посмотрела на них и скрипнула зубами от досады.

* * *

На следующее утро Себастьен ушел с арфой через плечо и походным мешком на спине. На повороте он приподнял шляпу в знак прощания, его длинные волосы развевались на ветру и сверкали золотом на солнце. Ирэн и Урсула смотрели, как он уходит: Ирэн, сцепив руки, а Урсула, повязывая фартук из грубого полотна.

Когда он ушел, мать сказала:

– Думаю, лучше поскорее снова заняться картошкой.

Ирэн вздрогнула от отвращения. Она устала и сгорала от нетерпения. Она почти не спала этой ночью, ворочаясь из стороны в сторону на постели, глядя в окно на полную луну, которая словно призывала ее и заставляла сердце гореть желанием.

В полночь она поднялась с постели и опустилась на колени у окна, глядя на каменную стену вокруг сада, которая в лунном свете казалась сделанной из позолоченного серебра. Вдали в окружении звезд возвышался Грандж – внушительный, элегантный и отчужденный, как любой замок. Он символизировал все, о чем Ирэн мечтала, и, пока она в тоске глядела на него, в животе снова отозвалась боль. Она усиливалась, как будто в теле рождалась сила. Ирэн чувствовала зов кристалла из сырого и темного подвала.

Ощущала ли это Урсула? Или она настолько погрязла в бесконечной работе, в чистке стойл и чрезмерной заботе о животных, что магия покинула ее?

Ирэн вернулась в постель, но продолжала лежать, не смыкая глаз, тревожась о том, что тяжелая работа на ферме разрушит и ее растущую силу.

Теперь, когда она вспоминала обо всем этом в ярком утреннем свете, боль в животе поднялась до груди, и Ирэн не смогла сдержаться, чтобы не прижать руки к сердцу.

– Ты заболела? – спросила мать.

– Месячные, – простонала Ирэн.

Это было неправдой, хотя ощущения во многом схожи. Это была магия. Она обрушивалась на нее, как река, угрожающая, что выйдет из берегов.

– У тебя жар?

Урсула протянула руку, чтобы проверить ее лоб.

Ирэн, содрогнувшись от отвращения, отстранилась от руки с черными ногтями и мозолистыми ладонями. Урсула тут же отдернула ее.

– Что уже не так? – требовательно спросила она.

– У тебя рука грязная.

– Выходит, ты слишком хороша и чиста, чтобы тебя касалась мать?

– Я не это имела в виду…

– Да нет, это. Разумеется, это. Смысл предельно ясен.

Глаза Урсулы блеснули. Ирэн никогда раньше не видела, чтобы мать проливала слезы.

– Ты думаешь, что если тебе семнадцать и ты красива, как летнее небо, то ты никогда не станешь бесцветной и седой, как я сейчас. Ты думаешь…

– Я думаю, – выпалила Ирэн, – что ты могла бы что-то с этим сделать, если бы попробовала! Что толку от твоей силы, твоего колдовства, если ты зарываешь их на скотном дворе?

– Chut…[57] – прошипела Урсула, переходя на другой язык. На этот раз она успела зажать ладонью рот дочери до того, как Ирэн удалось уклониться.

– Если тебе непременно нужно поговорить о колдовстве там, где тебя могут услышать, хотя бы не говори по-английски!

Проявив бунтарство, на которое никогда бы не осмелилась прежде, Ирэн рывком высвободилась и, свирепо глядя на мать, демонстративно плюнула в грязь у ее ног.

В глазах Урсулы вспыхнул темный огонь. Она занесла руку и с такой силой влепила Ирэн пощечину, что звук удара напомнил опустившийся молот кузнеца. Она была сильной, как мужчина, благодаря годам бесконечной работы.

Ирэн, почти ослепшая от боли и прилива магии в крови, прикрыла горящую щеку рукой и закричала:

– Ненавижу тебя! Ненавижу! Ты мне противна!

В тот же миг огонь в глазах матери погас, утонув в слезах. Они наполнили их до краев и потекли по щекам. Ирэн затаила дыхание. Урсула, не сняв фартук из грубого полотна, бросилась к выходу из сада. Прежде чем Ирэн смогла собраться с мыслями, она уже вышла за ворота.

Девушка осталась на дороге, дрожа от потрясения и злости. Что происходит? Она напоминала себе кипящий котелок. Когда Урсула так и не вернулась, чтобы извиниться, Ирэн, которая больше не могла этого выносить, подобрала юбки и бросилась в лес в поисках уединения и утешения среди деревьев.

* * *

Лес, который окружал Грандж, был старым, там росли тис, вяз и рябина. Земля здесь была мягкой из-за палой листвы, а посреди массивных корней росли огромные грибы. Ирэн бежала, пока пламя ее гнева не угасло, а затем перешла на шаг. Очутившись у какого-то безвестного ручья, петлявшего через леса к реке Ритек, она опустилась на колени и склонилась над водой, чтобы умыть разгоряченное лицо.

Взглянув на себя, Ирэн охнула от ужаса. Даже в дрожащем зеркале ручья на ее левой щеке ясно виднелся след руки Урсулы. Она смотрела на свое отражение, пока гнев не вспыхнул с новой силой. Что она сделала, чтобы заслужить такое? Она сказала правду! Ее мать растратила свою жизнь, растратила свой дар! Возможно, она была не такой сильной ведьмой, как ее тезка, но силы у нее было достаточно. Она могла предсказывать будущее, а это, как известно Ирэн, многим в их роду было не под силу. Она могла приготовить снадобье, которое облегчало беременность у кобылы или мастит у коровы. Иногда, когда суп оказывался пересоленным или тесто на хлеб не поднималось, она могла, щелкнув пальцами, пробормотав пару слов, исправить недостаток.

Когда Ирэн просила научить ее этим заклинаниям, Урсула неизменно отвечала:

– Подожди. Подожди, пока не придет твоя сила.

И вот теперь – Ирэн была уверена в этом – сила пришла. Она чувствовала ее в животе и в крови, в пульсирующем желании, гудящем в груди, но делать снадобья Ирэн больше не хотелось. Она не станет тратить свою силу на копание картофеля и выгребание навоза. Должен быть какой-то способ. Она бы попросила о нем Богиню.

Она опустилась на лесную подстилку, не обращая внимания на листья и землю, которые пачкали ее юбку. Все равно у нее были только рабочие платья, и они никогда не бывали чистыми. Она обхватила колени руками, положила на них голову и глубоко задумалась. Ей было семнадцать, она была стройной, с яркими глазами и гладкой кожей. Она никогда не будет красивее, чем в этот момент. Нельзя было терять время.

Урсула бы ей не помогла. Ирэн подозревала, что мать завидовала ей, потому что она хороша, молода, у нее вся жизнь впереди, а ее уже подходила к концу.

Шум на другой стороне испугал Ирэн и заставил ее вскинуть голову.

Рябина, согнутая чуть ли не пополам годами и тяжестью растопыренных ветвей, склонилась к ручью. На ее ствол, выглядывая из-за дрожащей листвяной завесы, уселась великолепная лиса, самая рыжая из всех, что Ирэн когда-либо видела, с белоснежной грудью и острой черной мордочкой. Ее раскосые желтые глаза просвечивали сквозь лесной полумрак, а острые ушки повернулись к Ирэн, как будто лиса ждала, что она что-то сделает, что-то скажет.

Или о чем-то подумает.

Внезапно мысленным взглядом Ирэн увидела рецепт – так же ясно, как если бы гримуар был открыт перед ней, – и вспомнила, с чего он начинался:

Возьмите три листа и два цветка мать-и-мачехи, а также дюйм корня, добавьте три дюйма хорошо высушенного корня любистка, цветы манжетки, три колоска коровяка и толченую веточку омелы.

Но на ком она испробует это зелье?

Лиса тявкнула, издав один-единственный короткий и резкий звук.

Ирэн, сама того не ожидая, рассмеялась.

– Что? – спросила она.

Лиса открыла пасть, показывая белые зубы, и высунула язык, словно смеясь над ней.

Чувство осознания вызвало дрожь в руках Ирэн и запульсировало в висках. Ее смех оборвался. Она встала, повернувшись к животному лицом. Лиса спрыгнула со ствола. Ее гибкое тельце сновало между ветвями так же легко, как поток воды, а хвост выгнулся дугой, словно черно-рыжий шлейф. Она уставилась на девушку немигающим взглядом.

– Ты здесь ради меня? – прошептала Ирэн.

Снова лисья пасть дрогнула в усмешке, и она дважды махнула хвостом, прежде чем прыгнула через ручей легко, как будто могла летать. Ирэн стояла неподвижно, а лиса подступила к ней на тоненьких черных лапках, миниатюрных, как у танцовщицы. Лиса, точнее, лис, как увидела Ирэн, прижался холодным черным носом к тыльной стороне ее руки, а когда она повернула руку, уткнулся носом ей в ладонь.

Это прикосновение заставило Ирэн затрепетать, хотя прикосновение множества других животных вызывало у нее отвращение. Но с этим лисом все было иначе. И дело не только в том, что он был красив и грациозен. Это было нечто большее, гораздо большее. Ее душа знала его. В его присутствии ее сила разгорелась.

Лис, не сводя с нее глаз, отступил назад, крутнулся, перепрыгнул через ручей и исчез в лесу на противоположной стороне. Последним, что она увидела, пока он окончательно не исчез в лесном полумраке, был пышный черно-рыжий хвост.

Ирэн поднесла ладонь к носу и вдохнула теплый лисий запах. Она знала, кем он был и что все это значило.

У ее матери был Арамис. У бабушки, как рассказывала ей Урсула, – уродливый серый кот. А у нее – теперь, конечно же, она была ведьмой, полностью владеющей своей силой! – было потрясающее хитрое существо. У нее был лис. И она снова увидит его.

Ирэн наклонилась к ручью, чтобы заглянуть в воду. Пламенеющий след материнской ладони исчез со щеки. Она поправила волосы и стряхнула листья и землю с платья. Вытряхивая подол, Урсула уловила огненную вспышку в зарослях ежевики неподалеку. А ведь она едва не упустила ее!

Девушка наклонилась и потянула за ветку, а когда выпрямилась, то увидела, что лис оставил ей крошечный кусочек своего меха – примерно дюжину черно-рыжих волосков, длинных, грубых и спутанных. Ирэн накрутила их на палец и спрятала в лиф, поближе к сердцу. Бросив тоскливый взгляд на лес, в котором исчез лис, она направилась к дому.

И поклялась себе, что не станет сажать картофель в этот день. И в любой другой – тоже.

5

Ирэн перестала работать на ферме и выполнять работу по дому. Она вообще прекратила хоть что-то делать. Первые несколько дней мать держалась от нее в стороне, не обращаясь с просьбами, ни слова не говоря о том, какими домашними делами заняться. Ирэн же думала, что она, в конце концов, могла бы попросить прощения.

Но этого не произошло. Они не разговаривали три дня, в течение которых Урсула безропотно выполняла домашние обязанности Ирэн в придачу к своим. Животные требовали ухода, овощи – посадки и уборки. Это было чересчур, но сложная ситуация вынуждала принимать трудные решения.

Урсула, по своему обыкновению, заходила в дом вечером и готовила ужин. По его окончании Ирэн относила тарелки и котелок в раковину, но, залив их водой, оставляла как есть.

На четвертый день Урсула подала на завтрак сидр и хлеб с маслом, но за стол не села. Она остановилась напротив Ирэн и, упершись руками в бока, спросила:

– Дочка, ты собираешься когда-нибудь снова взяться за работу?

Ирэн почувствовала себя в невыгодном положении – говорить с матерью сидя. Прежде чем ответить, она отодвинула стул и встала.

– Нет, маман.

– Ты мне скажешь почему?

Ирэн вытянула руки, которые стали мягче и нежнее с тех пор, как она перестала вскапывать сад и драить котлы.

– У леди не может быть рабочих рук.

– Во имя Богини, Ирэн, как ты собираешься стать леди?

– Пока не знаю.

Глаза Урсулы сузились.

– Ты небось ожидаешь, что я буду прислуживать тебе? Выполнять за тебя домашнюю работу, убирать в твоей комнате, готовить еду?

Ирэн пожала плечами:

– Я ничего не ожидаю. Это будет твой личный выбор.

– Ирэн, ты уже не ребенок!

– Именно так сказал отец.

– Он был прав.

Было нелегко говорить с матерью подобным образом, но Ирэн так решила. У нее были самые серьезные намерения. Она сжала зубы, ожесточилась и держалась твердо.

– Значит, ты мне больше не дочь? – спросила Урсула.

Ответ сорвался с губ Ирэн без раздумий:

– Я дочь всего нашего рода, маман. Матерей, бабушек и прабабушек, которые жили раньше. По сути, возможно, я стану последней.

С горечью в голосе Урсула произнесла:

– Возможно, так было бы лучше.

– Ты так считаешь?

– В этот момент – да, – устало ответила мать.

– Маман, я не могу жить твоей жизнью!

– Не можешь, я вижу это.

– Ты считаешь, что я эгоистична?

– Да, поразительно эгоистична. Но, полагаю, дитя, зачатое эгоистично, обречено быть эгоистичным.

– Я не несу ответственность за свое зачатие.

Урсула взяла со стола чашку сидра и отвернулась, чтобы выпить его у раковины. Потом сказала, глядя на летний день за окном:

– Так и есть, Ирэн. Ты не несешь ответственность за свое зачатие. Тем не менее ты обязана мне, как и своему отцу, жизнью.

Без тени иронии Ирэн ответила:

– И я тебе благодарна. А теперь, прошу, дай мне ее прожить.

* * *

Урсула продолжала работать на ферме, но больше не накрывала на стол к завтраку и ужину. Ирэн поневоле восхищалась компромиссом, на который пошла мать, но совершенно не чувствовала угрызений совести. В этом вопросе у нее было не больше выбора, чем у Урсулы. Когда она была голодна, что случалось нечасто, то отрезала себе кусочек хлеба или накладывала холодное рагу из котла. Когда Урсула заходила в дом после долгого рабочего дня, Ирэн отправлялась в свою комнату и закрывала дверь, чтобы не смотреть, как мать ест холодное мясо и сырые овощи, принесенные с огорода.

Неделю спустя Урсула нарушила установившееся молчание.

– Могу я хотя бы, – начала она, – попросить тебя сходить в Тенби? Нам нужны мука и соль. По пути ты могла бы занести в Грандж корзину яиц и сказать там, что нам нужен корм для кур.

Ирэн кивнула, стараясь скрыть всплеск энтузиазма, который вызвал у нее этот план. Она дважды перечитала от корки до корки книгу о лекарственных растениях, подлатала одежду, которая нуждалась в починке, и расчесывала свои длинные волосы до тех пор, пока кожу головы не начинало печь. Она не собиралась работать – по крайней мере, делать что-то, что повредило бы ее рукам. Но праздность была ей непривычна и, как она обнаружила, не приносила удовольствия.

– Я сделаю это, маман, – ответила она. – Только надену шляпу.

Ирэн надела кружевные перчатки, подаренные Себастьеном, хотя они и не сочетались с платьем, и довольно приличную шляпу, которую приберегала для церкви: Урсула настаивала, чтобы они посещали службу приличия ради. Потом вытерла пыль со своих лучших туфель и отрезала пару ниточек, торчащих из швов. Она выглядела леди настолько, насколько это было возможно в тот момент. Под корсетом в лифе было спрятано колечко из лисьей шерсти, перевязанное ниткой.

Она взяла у матери корзину яиц, небольшой кошелек с деньгами и в своем слегка несочетаемом наряде пошла по дороге под жарким летним солнцем.

Посыпанная гравием тропинка, ведущая к кухонной двери Гранджа, шла мимо поросшего травой загона, где держали жеребенка Арамиса. Инира там не было, но, когда Ирэн подошла, в конюшне как раз поднялся шум. Она не стала обращать на него внимания и, поднявшись по ступенькам, решительно постучала в кухонную дверь. Повариха Салли приветствовала ее улыбкой и предложила чашку чаю. Ирэн, сославшись на спешку, отказалась и, проигнорировав удивленный взгляд, который Салли бросила на ее кружевные перчатки, когда девушка протянула корзину, отправилась назад.

Шум в конюшне усилился: слышалось громкое ржание, стук копыт по дереву и женский пронзительный крик – то ли от гнева, то ли от боли. Невольно поддавшись любопытству, Ирэн повернула в ту сторону и, подойдя, заглянула в открытую дверь.

Том Батлер, краснолицый и вспотевший, тянул длинную корду и ругался себе под нос на свободном, но едва различимом валлийском. Корда была пристегнута к привязи Инира. Крупный жеребец попеременно то вздымался на дыбы, то бил задними ногами. Сбоку от него стояла Блодвин Хьюз с хлыстом в руке. Как раз когда Ирэн заглянула внутрь, она с силой опустила его на круп серого в яблоках коня, выкрикивая проклятия.

Ирэн происходящее не касалось, хотя ее мать такое обхождение с детенышем Арамиса привело бы в негодование. Она уже собиралась уйти, как жеребец ее заметил. Серебристые яблоки у него на шее и боках заливал пот. Он дрожал с головы до ног, но отбиваться перестал, только закинул голову и так пристально посмотрел на Ирэн своими темными глазами, что она вздрогнула.

Спазмы в животе уже становились привычными. Она прижала руку к груди и нащупала спрятанный там талисман из лисьей шерсти. Инир издал долгий и шумный вздох, ноздри его затрепетали. Они глядели друг на друга не отрываясь, и на какое-то мгновение наступила оглушительная тишина.

Том и Блодвин повернулись, чтобы увидеть, что же привлекло внимание жеребенка.

– Что это ты делаешь? – требовательно спросила Блодвин.

Ирэн с удовлетворением отметила, что голос Блодвин был таким же плотным и грубым, как и ее тело, хотя и отличался истинно аристократическим акцентом. Она ответила высокомерно, как только смогла:

– Я что делаю? Это вы бьете двухлетнего жеребца хлыстом.

Том ослабил корду и стоял, тяжело дыша.

– Ирэн, – начал он, – не стоит говорить так с мисс Блодвин…

Осмелев от того, как чудесным образом удалось привлечь внимание Инира, Ирэн приподняла подбородок:

– Мисс Блодвин стоит прекратить бить жеребца хлыстом.

На этом можно было остановиться. Но Ирэн, хотя и знала о лошадях немного, понимала, что нужно воспользоваться подвернувшейся возможностью.

Пока Блодвин стояла, раскрыв рот, Ирэн спокойной, уверенной походкой подошла к коню. Он был почти таким же высоким, как Арамис, – головой она доставала ему только до холки. Когда Ирэн приблизилась, Инир уронил голову и уткнулся носом в ее одетую в перчатку руку.

– Вот видите, – сказала девушка, бросая на Блодвин лукавый взгляд из-под ресниц. И с удовольствием отметила, что ее собственные ресницы в два раза гуще. – Вот так нужно вести себя с чутким животным.

– Чутким! – вспыхнула Блодвин.

При звуке ее голоса Инир отступил назад, тряся головой и закатывая глаза, ударился коленями о дверцу стойла и снова начал дрожать.

Ирэн не была наездницей, но в этот момент Инир не был конем. Он был чем-то гораздо бóльшим.

Она повернулась к объездчику и протянула руку в кружевной перчатке. Том, избегая смотреть на хозяйку, без сопротивления отдал ей корду. Не глядя на Блодвин, слушая только себя, Ирэн повела жеребенка из конюшни к воротам загона. Они вышли бок о бок и какое-то время прогуливались вдоль линии ограждения. Мягкие туфли Ирэн утопали в траве. Инир шел рядом, осторожно ставя широкие копыта возле ее ног. Дрожь жеребца, как только он вышел из конюшни, почти прошла. Ирэн положила руку ему на шею, не заботясь о том, что перчатка испачкается. Только когда Инир начал успокаиваться, она уговорила его опустить голову, чтобы можно было отстегнуть корду. Потом, отступив в сторону, смотрела, как он бегает по загону круг за кругом, грациозно кивая в ее сторону.

Покидая загон, Ирэн озаботилась тем, чтобы закрыть ворота. Блодвин стояла в дверях конюшни, щелкая хлыстом и раздраженно глядя на нее.

– Да как ты смеешь! – рявкнула она. – Я расскажу об этом папеньке, даю слово!

– Ясно, что с шайрским жеребцом вам не совладать, – сказала Ирэн. Сама она никогда не пробовала этого сделать, но не собиралась делиться своим секретом с Блодвин. – Об этом вы ему скажете? Быть может, ваш папенька смог бы найти для вас пони? Кого-то, с кем бы вы справились, с более мягким нравом.

Она ушла не оглядываясь, но слышала, как Блодвин, брызжа слюной, что-то возмущенно говорит Тому. Она торопилась убраться прочь. Ирэн сама до конца не понимала, что только что произошло, но лицезреть то, как щеки Блодвин полыхают от стыда, доставило ей невероятное удовольствие. Выйдя на дорогу, она заметила, как в лесном полумраке сверкнул черно-рыжий хвост, и, улыбаясь, бросила взгляд в ту сторону. Он был там, помогая действовать ее магии, подпитывая ее силу. Он следовал за Ирэн, то прячась, то снова выныривая из-за деревьев, пока ей не пришлось повернуть на дорогу, ведущую в Тенби.

6

В должный час снова наступил Мабон, и к этому времени руки Ирэн стали даже нежнее и чище, чем отцовские. Кожа у нее вновь приобрела детскую бледность, а волосы благодаря частому расчесыванию превратились в гриву черных кудрей. Летом она ела так мало, что ее талия была тонкой, как никогда.

Урсула тоже исхудала, но в ее случае привлекательности это не прибавило. На ее шее и руках выступали жилы, а щеки впали. Раз или два Ирэн ощутила неприятный укол сочувствия к матери, но устояла против него.

За час до полуночи они спустились в подвал – единственное, что они теперь делали вместе со дня рождения Ирэн. Урсула разложила травы, а Ирэн окропила все соленой водой. Урсула зажгла свечу и раскрыла камень.

Празднование прошло как обычно, за исключением того, что, пока Урсула напевала молитвы, живот Ирэн скрутило от боли. В конце, когда Урсула простерла руки над камнем и произнесла особую молитву, Ирэн стояла рядом с ней, склонившись над кристаллом, чтобы лучше видеть. Появился Себастьен, наполовину окутанный облаком дыма. У него на коленях лежала арфа, а вокруг собрались люди.

– Он играет, – вздохнула Урсула. – Хотела бы я это услышать.

Белые руки Ирэн взмыли вверх словно по собственной воле и мягко оттолкнули обветренные руки Урсулы. Она не собиралась этого делать, а когда простерла руки над кристаллом, как это сделала мать, боль распространилась по всему телу и обострилась так, что все внутри болело и горело. Ирэн закрыла глаза, чувствуя, как вместе с кровью по ней растекается жар, как он исходит от костей, от кончиков пальцев.

Когда послышалась мелодия – тонкие, призрачные отзвуки музыки, которую, должно быть, играл Себастьен, – Урсула охнула и пошатнулась, отчего платок соскользнул у нее с головы и упал на холодный пол.

Открыв глаза, Ирэн увидела полусогнутую мать. Руки ее все еще были вытянуты, как будто она забыла опустить их, рот приоткрыт от удивления. Обе прислушивались, напрягая слух, чтобы расслышать нить мелодии. Когда она закончилась и Ирэн убрала руки, изображение в кристалле на мгновение замерцало, словно кто-то коснулся пальцем зеркальной водной глади, и исчезло.

Урсула подняла глаза с припухшими веками на дочь.

– Твоя сила, – хриплым голосом произнесла она.

Ирэн стояла выпрямившись. Ее тело было охвачено пламенем силы.

– Да!

– С каких пор?

– С моего дня рождения.

– Ты мне не говорила.

– Нет.

– Но почему?

– Мне казалось, ты не будешь этому рада, маман.

– Не буду рада?! Часть моего долга, часть смысла моего существования – передать колдовское мастерство! Я думала, может…

– Может, я не унаследовала его, – перебила ее Ирэн и усмехнулась. – Но это не так. Я думаю, мое время пришло.

С чувством, которое Ирэн поначалу неверно истолковала как смирение, Урсула произнесла:

– Похоже на то.

Она отошла от кристалла и нагнулась, чтобы поднять оброненный платок. Снова надев его на голову, она кивнула в сторону камня:

– Выясним это?

* * *

Когда они поднялись из подвала, ночь уже прошла. На востоке начали исчезать звезды, ветер нес с собой осенний холодок. Они уже стояли на пороге, когда Ирэн заметила желтые лисьи глаза, неотрывно следящие за ней с опушки леса на другой стороне дороги, и попыталась осторожно привлечь внимание Урсулы.

– Что там?

Ирэн не ответила, просто ткнула пальцем.

– Что это?

– Лис. Великолепный черно-рыжий лис.

Урсула медленно и тяжело вздохнула:

– Итак, ты обрела и духа-покровителя.

– Да.

Когда мать сжала ее плечо грубой рукой, Ирэн не отстранилась и не запротестовала. Это был жест уважения, потому что заклинание пришло к ней и она произнесла его, – хотя обе не были уверены в том, что оно значит. Урсула, склонившись к уху дочери, негромко заговорила. При звуках ее речи лис навострил уши.

– Ты будешь сильнее, чем я, дочка. Будь осторожна с колдовством.

– Я собираюсь заниматься им.

– Я знаю. Но помни то, чему меня научила мать: если ты занимаешься колдовством, ты заплатишь за это свою цену.

– Оно будет того стоить.

– Во имя Богини, надеюсь на это.

На этом они расстались. Урсула вернулась к работе, а Ирэн – к праздности. Она задержалась в кухне, наливая чашку чая, которую унесла в свою комнату. Там она поставила ее на расшатанную тумбочку, которая служила прикроватным столиком, взяла гребешок и уселась на край узкой кровати. Расчесываясь, она обдумывала слова заклинания, которые тогда пришли ей в голову. По сути, прошли через нее. Она задалась вопросом, был ли такой опыт у других ведьм или ее случай уникален.

О услышь, Богиня-Мать,

Фермершей не дай мне стать.

От нужды освободи,

К доле лучшей приведи.

Стоявшая рядом с ней тогда Урсула увидела в кристалле вспышку света – только зарождающуюся, но она, без сомнения, была там. Шепотом она напомнила дочери: «Трижды по три раза», и Ирэн повторила заклинание, считая на пальцах количество повторений. Она подумала, что темный подвал – плохое место для храма. Однажды она создаст храм лучше, и ритуалы, которые она станет проводить, будут отличаться величием и церемонностью, которых заслуживают.

А пока она могла только спрашивать себя, каким образом воплотится в жизнь ее заклинание.

Ирэн была уверена, что так и случится, она знала это. И хотя она переложила на мать всю бесконечную работу на ферме, но не чувствовала вины за это. Она сражалась на войне, и война эта велась за ее жизнь. И, как на любой войне, жертвы были неизбежны.

Она услышала стук садовых ворот и, покинув спальню, подошла к кухонному окну. Урсула уходила по дороге, ведущей в Грандж. Седые волосы беспорядочно торчали из-под ее соломенной шляпы, в руках была корзина с тыквами и картофелем. Ирэн наблюдала за матерью, отметив обтрепанный подол ее платья, жесткий от садовой грязи фартук из грубой ткани, медленную походку в тяжелых сапогах.

Секунду спустя она поняла, что именно этого момента ждала так долго. Если Урсула отправлялась со своими продуктами в Грандж, ее не будет по меньшей мере два часа. Салли всегда угощала ее чашкой чая и парой штук печенья в обмен на приятную болтовню. У Ирэн было время, чтобы спуститься в подвал, изучить рецепт и собрать ингредиенты.

Выходя через дверь, она схватила фартук, чтобы не испачкать свое лучшее платье, толкнула наклонную дверь и помчалась по ступенькам вниз. Она решила, что быстрее будет вынести гримуар в кухню, где был хороший свет, и написать перевод старофранцузского текста. Разумеется, теперь Урсула не станет возражать. Ирэн доказала, на что способна. Это было ее право.

Поскольку она и раньше расшифровывала записи, ей потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы переписать рецепт на современном французском языке:

Возьмите три листа и два цветка мать-и-мачехи, а также дюйм корня, добавьте три дюйма хорошо высушенного корня любистка, цветы манжетки, три колоска коровяка и толченую веточку омелы. Перемешайте с кипяченой охлажденной водой и оставьте на алтаре, пока не взойдет утренняя звезда.

Ирэн оставила гримуар на столе и побежала в кладовку посмотреть, какие травы там имелись. Она нашла все необходимое, кроме омелы, но видела большое туманно-зеленое облако этого растения, висящее на изгибе вяза с раздвоенным стволом. Она схватила шляпу, самый острый нож, какой нашла в кухонном ящике, и поспешила из дома.

Она подумала, что лис может показаться, чтобы помочь ей с выполнением этого дела, но его нигде не было видно. Это было неважно, Ирэн знала, где висит омела. Это было всего в пяти минутах ходьбы в глубине леса, а на то, чтобы срезать пару толстых стеблей, потребовалось несколько мгновений. Ирэн собрала их в фартук и вернулась в кухню. Не прошло и четверти часа. Еще в течение часа она нарезала, толкла, отмеряла и наконец поставила смесь завариваться в склянке из темного стекла. Закупорив склянку пробкой, Ирэн отнесла ее в подвал на алтарь и, прежде чем оставить там, на мгновение прижала пальцы к стеклу. Казалось, под кончиками пальцев оно завибрировало, словно в жидкости было что-то живое. Она прошептала последние строки своего заклинания:

От нужды освободи,

К доле лучшей приведи.

Склянка задрожала с такой силой, что запрыгала по деревянной поверхности.

Ирэн довольно улыбнулась и вернулась в кухню за гримуаром. И тут в дверях появилась Урсула с уже опустевшей корзиной в руке. Она уставилась на книгу в руках дочери.

– Что это ты с ней делаешь?

Ирэн растерялась. Правда уже готова была сорваться с ее губ, как вдруг в голову пришла безопасная ложь. Она опустила глаза на запачканные чернилами руки.

– Я… я хотела поработать над переводом. Страницы блекнут так быстро.

– При таком свете они поблекнут быстрее, – сказала Урсула, повернувшись к кладовой. – Верни книгу в подвал, если закончила.

Ирэн поспешила послушаться, изумляясь тому, как просто рассказать кому-то то, что он хочет услышать. Да и зачем говорить правду, если многие предпочли бы ложь? Без сомнения, для всех жизнь стала бы легче.

Себастьен бы с этим не согласился. Но Себастьена, как обычно, рядом не было.

* * *

Появление Тома Батлера на пороге их дома на следующий день вызвало удивление только у Урсулы. Ночью Ирэн слышала лай лиса и чувствовала энергию приготовленного снадобья из подвала. Ее заклинание действовало. С первой утренней звездой она спустилась в подвал, чтобы забрать склянку и спрятать в своей спальне.

Теперь ей нужно было лишь открыть дверь объездчику лошадей и услышать, как будут разворачиваться события.

– Мисс Блодвин считает, что шайрский жеребенок слишком силен для нее, – сообщил объездчик, обращаясь к Урсуле и избегая смотреть Ирэн в глаза.

– Что она хочет, чтобы мы сделали, Том? – спросила Урсула.

Ирэн отошла в сторону и жестом пригласила его войти. Он снял шляпу и демонстративно вытер сапоги о лоскутный коврик у двери, хотя они были чище, чем те, что собиралась надеть Урсула.

– Урсула, вам это не понравится, – сказал он. – Мастер Хьюз решил продать его.

– Продать! – воскликнула Урсула. – Том, когда я согласилась отдать Арамиса на разведение, мастер Хьюз обещал, что жеребенок останется в Грандже!

– Я знаю, – ответил Том, – но мисс Блодвин… – Он развел руками и умоляюще взглянул на Ирэн. – Простите меня за то, что я сказал. Вы были правы. Мисс Блодвин никогда не сможет приручить Инира, а теперь она его боится.

– Надо бы забрать у нее хлыст, – решительно заявила Ирэн. – Он был напуган больше, чем она.

– Все еще не понимаю, чего вы от нас хотите, – сказала Урсула, повязывая грубый фартук поверх рабочего платья. – Жеребенка нужно дрессировать. Неужели вы не можете убедить своего хозяина позволить вам это сделать?

– К нему приезжают покупатели.

– Сегодня?

Том кивнул:

– Боюсь, что да. Мисс Блодвин рассказала ему об Ирэн…

Урсула нахмурилась:

– Что именно об Ирэн?

Ирэн изо всех сил старалась совладать со своим лицом, боясь, чтобы ее глаза не полыхнули победным огнем.

– Блодвин била жеребенка хлыстом, мама. Довела его до безумия. Я успокоила его.

– Это было как по волшебству, – добавил Том, что заставило Урсулу ошарашенно взглянуть на дочь.

– Это было просто по-умному, – возразила Ирэн. – Полагаю, мастер Хьюз хочет, чтобы я пришла?

– Так и есть. – Том мял в руках шляпу. – Для меня это тоже было бы большим одолжением. Инир чудный жеребенок, но нрав у него буйный.

– Погодите! – вмешалась Урсула. – Том, неужели с этим ничего нельзя поделать? Я могла бы держать жеребенка здесь, вместе с его родителем. Мы могли бы…

Он покачал головой:

– Урсула, мне очень жаль. Я пытался, но не смог убедить мастера Хьюза.

– Кто покупатели? – спросила Ирэн.

Когда Том ответил, в животе у нее начались боли, а в груди зашевелилось тайное ликование. Он сказал:

– Это двое мужчин из места под названием Морган-холл. Лорд Ллевелин и его объездчик лошадей.

– Как думаете, объездчик хороший?

– Похоже на то. Но мастер Хьюз желает, чтобы жеребенок показал себя во всей красе. Это позволит выручить за него приличную сумму.

– Том, дайте мне пять минут, чтобы переодеться, – сказала Ирэн.

– Ирэн… – начала было Урсула, но та ушла в свою комнату еще до того, как мать успела придумать какое-нибудь возражение.

Она заранее выстирала и выгладила саржевую юбку и провела несколько свободных часов, украшая вышивкой английскую блузку. Надев их вместе, она вполне сошла бы за некое подобие девушки Гибсона[58], а если бы ей еще и улыбнулась удача, то Блодвин с ее надменным взглядом не оказалось бы в конюшне. Мужчины могли и не заметить, что ее одежда была самотканой. Ирэн хотела, чтобы они восхищались ее тончайшей талией, высокой грудью, роскошными волосами, которые она за какое-то мгновение собрала в копну из крупных волн.

Ирэн бросила на себя последний критический взгляд, а затем спрятала закупоренную склянку со снадобьем в кармане плаща, который перекинула через руку так искусно, как только могла, и который, она надеялась, надевать не придется.

Когда они с Томом Батлером добрались до загона, то нашли там мастера Хьюза, приземистого мужчину с волосами красновато-коричневого оттенка. Он стоял у конюшни с двумя мужчинами: один был высоким и темноволосым, а тот, что пониже, – седеющим блондином с щетинистыми усами. Мастер Хьюз со старшим мужчиной курили сигары, а молодой стоял чуть поодаль. Его кепка для верховой езды была опущена на глаза, чтобы защититься от лучей заходящего осеннего солнца.

Когда Ирэн и Том подошли, старшие мужчины бросили сигары на гравий, а молодой выпрямился и снял кепку. У него оказались сонные темные глаза и копна черных волос, которые могли бы составить конкуренцию волосам Ирэн.

– Ирэн, вот и хорошо! – воскликнул мастер Хьюз и, повернувшись к своему спутнику, пояснил: – Милорд, это та самая молодая женщина, о которой нам говорил Том.

– Лорд Ллевелин, я полагаю, – отозвалась Ирэн и чуть присела в реверансе. – Я Ирэн Орчард.

Она говорила с аристократическим акцентом, о возможности воспроизвести который и сама не подозревала. Мастер Хьюз ничего не заметил. А вот Том, несомненно, да. Ирэн почувствовала его брошенный искоса полный удивления взгляд, как если бы он тронул ее за руку. И недоуменный взгляд второго объездчика.

Она одарила лорда Ллевелина холодной улыбкой.

– Мисс Орчард… – произнес он, склонив голову.

Никто не потрудился представить Ирэн молодого человека, равно как никто не заговорил с Томом.

Все вместе они направились в конюшню. Том кивнул головой, указывая на стойло Инира. Ирэн, через руку которой по-прежнему был переброшен плащ, подошла к дверце стойла, отодвинула засов и настежь открыла ее.

Жеребенок был привязан: две толстые веревки шли от холки к кольцам на стенах стойла. Веревки не позволяли ему вскидывать голову, но при виде Ирэн и мужчин, шедших за ней, Инир дернулся, прижал уши и взмахнул хвостом. Шея его неудобно вытянулась, он оступился и, не сумев подняться на дыбы, только ударил по воздуху ногой. Запах его застоявшегося пота почти перебивал аромат сена, соломы и покрытой маслом кожи.

Ирэн понимала, почему лорд Ллевелин хочет приобрести этого коня. Двухлетний жеребец был красавцем, еще великолепнее, чем Арамис, и лишь на пол-ладони меньше его впечатляющего роста. Из-за яблок его белоснежная шкура казалась присыпанной серебром. Хвост и грива у него были густыми и шелковистыми, а широкие копыта – однородного серого цвета и сверкающими, Лорд Ллевелин зашел в пустое стойло рядом с Иниром, оперся локтями о невысокую стенку, разделяющую стойла, и наблюдал за жеребенком. Тот фыркнул и, выбросив огромную заднюю ногу, с громким стуком ударил ею о стену. Лорд Ллевелин с негромким возгласом отпрянул, а Том подался вперед, словно желая защитить Ирэн. Она вскинула руку, чтобы остановить его, понимая, какое впечатление производит: стройная смуглая девушка на фоне огромного серебристого нервничающего жеребца.

То, что Ирэн сделала с Иниром в прошлый раз, было для нее самой такой же неожиданностью, как и для других, но сейчас она не могла позволить себе сомнения. Подойдя к жеребцу поближе, она прижала руку к корсету. Под вышитой английской блузкой был ее лучший лиф, а под ним – помятый оловянный медальон, найденный в кладовой, с завитком лисьей шерсти, связанной шелковой нитью. Ирэн носила его, дополнив розмарином и веточкой лаванды, чтобы получился амулет.

Она услышала, как Хьюз пробормотал, обращаясь к Тому:

– Ты уверен?

– Я надеюсь, сэр. Она уже сотворила с ним настоящее волшебство.

Том говорил образно, но именно в волшебстве она сейчас нуждалась.

Сделав еще один шаг, Ирэн оказалась лицом к лицу с огромным конем. Он, отпрянув, фыркал и бил копытом, швыряя в нее соломенной трухой. Ирэн накрыла ладонью амулет, крепко прижав его к коже, и выдохнула:

– Инир, Инир, ты меня знаешь. Помнишь? Ты меня знаешь.

Он сделал долгий вдох, раздув ноздри, и застыл на месте.

Ирэн осторожно подняла руку, боясь, что, стоит отпустить амулет, как Инир снова выйдет из себя. Он, напротив, вытянул шею, принюхиваясь к ее блузке, словно знал, что под ней спрятано.

– Молодец, – прошептала Ирэн. – Ты помнишь.

Она осторожно потянула за узел одной из веревок, что держали его.

– Берегись, – пробормотал Том.

Веревка упала, однако Инир не тронулся с места. Ирэн провела рукой по его могучей шее под гривой. От этого прикосновения он задрожал, но остался на месте. Дыхание его замедлилось и стало глубже. Она отвязала вторую веревку от кольца, еще раз заглянула коню в глаза и повернулась, чтобы вывести его из стойла.

Жеребец размеренным шагом последовал за Ирэн, покачивая шеей над ее плечом.

Мастер Хьюз обрадованно заявил:

– Видите, милорд? Я говорил, что Инир словно ягненок. Великан-добряк, вот он кто.

– Сейчас посмотрим.

С этими словами лорд Ллевелин сделал шаг вперед. От него отдавало сигаретным дымом и лавровишневой водой. Он выбросил руку вперед, словно желая ухватиться за чомбур.

Инир заржал и, вырвав веревку из руки Ирэн, бросился в сторону.

Лорд Ллевелин выругался, то же сделал Хьюз. Том застонал, но объездчик стоял молча, изогнув черную бровь в молчаливом ожидании.

Ирэн схватила веревку с усыпанного соломой пола и сказала:

– Мастер Хьюз, он не вел себя так, пока ваша дочь не начала стегать его хлыстом.

– Ирэн… – начал Том, но его хозяин прервал его:

– Иной раз лошадь нужно стегать.

Яго, объездчик лорда, впервые за все время подал голос.

– Нет, сэр, – возразил он. – Хорошие лошади обходятся без хлыста. – Он перевел взгляд сонных темных глаз на Ирэн и спросил: – Помочь тебе с ним, девочка?

Задетая таким обращением, в то время как лорд Ллевелин назвал ее «мисс», Ирэн скривилась.

– Разумеется, нет, – высокомерно ответила она.

Лорд Ллевелин откашлялся.

– Если мы не сможем справиться с ним, ведя на поводу, то никак не доставим его в Морган-холл. Туда два дня езды верхом.

Хьюз переминался с ноги на ногу. Ирэн истолковала это как признак беспокойства, что можно упустить из рук выгодную сделку.

– Дайте мне минуту, милорд, – произнесла она, и ей стало приятно от аристократичного звучания собственного голоса. – Мисс Блодвин была жестока с этим жеребенком. Ему всего лишь нужно быть уверенным, что больше не последует ударов хлыстом.

Хозяин пришел в негодование от таких слов, но она понимала, что деньги лорда Ллевелина значили для Хьюза больше, чем тень, которую она бросила на его дочь.

Прикрываясь складками плаща, который все еще был перекинут через руку, Ирэн залезла в карман и, возвращаясь в стойло, приоткрыла пробку на склянке из темного стекла. Инир вздрогнул, но подпустил ее к себе. Она сняла пробку, засунула два пальца в склянку и поднесла их к ноздрям Инира, прошептав: «Стой смирно». После чего мазнула снадобьем по его губам. Конь высунул язык, который казался неуместно розовым на фоне серого носа, и облизал их. Ирэн провела рукой по его морде и почесала за ухом.

К доле лучшей приведи.

Инир сделал глубокий, как у всех лошадей, вдох и опустил голову, чтобы она смогла почесать ему лоб под челкой.

– С жеребенком все будет в порядке, – сказала Ирэн. – Только, прошу всех вас, отойдите в сторону.

Мужчины, которые, казалось, как и конь, пребывали под действием заклинания, посторонились, когда она вывела шайрского жеребца из стойла и повела по конюшне навстречу прохладному солнечному свету. Мужчины, сохраняя уважительное молчание, последовали за ней. Привязывая чомбур Инира к столбу, Ирэн бросила на них быстрый взгляд из-под ресниц. Том, судя по всему, испытывал облегчение. Мастер Хьюз был озадачен и хмурился, но явно жаждал получить деньги. Сонные глаза Яго, объездчика лошадей, горели интересом.

Лорд Ллевелин стоял, скрестив руки на животе. На его довольном лице уже читалась гордость владельца. Откашлявшись, он сказал:

– Что ж, Хьюз, полагаю, мы договорились. Неплохо было бы выпить на посошок, как вы считаете? Возможно, мисс Орчард составит нам компанию.

– Вы очень любезны, милорд, – улыбнулась Ирэн. – Позвольте мне отправиться на кухню и… – она вовремя остановила себя, – отдать приказ.

Уходя, она чувствовала обжигающие спину изумленные взгляды мастера Хьюза и Тома и подняла голову, придерживая юбку одной рукой: она видела, что так делала Блодвин. «Леди», – напомнила себе Ирэн. Она была леди.

От нужды освободи,

К доле лучшей приведи.

Если Хьюзу или Тому вздумается выдать ее, она превратит их в жаб.

7

Было захватывающе наблюдать за действием приворотного зелья. Ирэн не могла понять, почему мать никогда его не использовала. Уж оно точно заставило бы Себастьена не отлучаться из дому.

На самом деле в Грандже она не осмелилась отдавать приказы поварихе. Салли прекрасно знала, кто такая Ирэн и что она собой представляет. Ирэн с улыбкой вполголоса объяснила ей ситуацию и испросила позволения вынести мужчинам выпивку на дорогу.

– Пять винных стаканов, – сказала она. – Лорд Ллевелин предложил мне разделить с ними угощение. Я знаю, это не принято, но не стала отвечать отказом на проявленную им доброту.

Салли захихикала:

– А он, я погляжу, знает толк в хорошеньких девушках, хотя далеко не молод. Я мигом все приготовлю и позову горничную с нижнего этажа, чтобы помогла тебе нести поднос.

– Спасибо, но не беспокой ее. Справлюсь сама, – ответила Ирэн. Чем меньше чужих глаз ее увидит, тем лучше.

Она без труда отнесла тяжелый поднос в конюшню и лишь однажды остановилась на долю секунды, чтобы опустить поднос, вытащить из кармана склянку из темного стекла и вылить ее содержимое в один из стаканов. Она внимательно следила за стаканом, в который подмешала снадобье, и, как и полагалось, подала его лорду Ллевелину. Теперь, когда согласие было достигнуто, деньги вручены и сделка совершилась, Хьюз был переполнен радостным возбуждением и с готовностью схватил свой стакан. Лорд Ллевелин вел себя более сдержанно, но пил охотно, как и остальные. В стакане Ирэн содержимого было с наперсток, и она деликатно отпивала его, одаряя лорда благосклонной улыбкой с таким видом, будто хозяйничала на чайной церемонии в Грандже.

Лорд Ллевелин пригубил из стакана. Он делал это снова и снова. Ирэн чувствовала, как вокруг нее расцветает некая аура, сияние, словно она стояла в освещенном луной просвете – прохладном, ярком и таинственном. Этот свет был заметен лишь ей и лорду Ллевелину.

Его взгляд то и дело останавливался на ней. По мере того как начинало действовать снадобье, губы у него под усами алели и припухали, дыхание учащалось и становилось короче. Когда прощальный кубок был осушен, Ирэн оставила поднос и стаканы на траве и вместе с мастером Хьюзом и Томом наблюдала, как лорд Ллевелин оседлал свою кобылу, а Яго, держа в руке поводья Инира, уселся верхом на крепкого мерина.

Прощаясь, лорд Ллевелин, хотя его слова и были обращены к Хьюзу, неотрывно глядел на Ирэн. Она едва расслышала, что он – или кто-то еще – говорил, но чувствовала нежелание лорда расставаться с ней. И позволила себе отобразить его чувства на своем лице – самую малость.

Солнце висело низко над горизонтом на западе, когда двое мужчин отъехали с шайрским жеребцом на привязи. Никто не произнес ни слова, пока они не миновали поворот с подъездной аллеи на дорогу. Когда они уже скрылись из виду, мастер Хьюз повернулся к Ирэн.

– Что ты о себе возомнила? Разважничалась перед его светлостью! – рявкнул он. – Оговорила мою дочь, раскомандовалась в кухне…

– Управилась с вашим жеребенком, – оборвала Ирэн, одарив его самым ледяным взглядом, на какой только была способна. – Фактически спасла вашу сделку.

– Ты не настолько глупа, чтобы так общаться с теми, кто выше тебя! Ты ведешь себя так, будто ты… будто ты…

– Будто я леди? – Ирэн произнесла это шелковым голосом, нарочно говоря в нос, как аристократка, и приподняв подбородок, чтобы показать, что она прекрасно понимает, что делает.

– Да ты фермерская девчонка! – брызнул слюной Хьюз.

– А вы уведомили об этом его светлость?

– Нет, я не мог этого сделать! Не на виду у… поскольку ты… Но тебе стоит знать свое место! Урсуле следовало научить тебя этому!

– Возможно, сэр, – спокойно ответила Ирэн, – вам стоит заняться своим семейством, а потом уже критиковать мое.

Лицо Хьюза побагровело, на лбу от злости выступили капли пота.

– Только ради твоей матери, – прошипел он, – я закрою глаза на эти оскорбления. Она всегда проявляла трудолюбие и преданность, и за это я уважаю ее. А теперь возвращайся к работе. Не желаю больше видеть тебя в Грандже!

– Уж об этом, – уверенно произнесла Ирэн, кутаясь в плащ, – вам не придется волноваться.

* * *

Следующего действия этой драмы долго ждать не пришлось. Уже на другой день ранним утром Салли стояла на пороге их дома. Она явно пребывала в радостном возбуждении. Урсула как раз взяла перчатки и корзину и собиралась начать копать картофель. Ирэн в ожидании какого-то развития событий снова нарядилась в вышитую английскую блузку и саржевую юбку. Ночью она слышала лай лиса: он придал ей уверенности в том, что магия действовала.

– Урсула, Ирэн хотят видеть в Грандже, – сообщила Салли.

Урсула нахмурилась и бросила рабочие перчатки в корзину.

– Что она натворила?

– Понятия не имею, но тот лорд, что купил коня… ну, знаешь, того, который не пришелся по душе леди Блодвин… тот самый лорд Ллевелин… Он вернулся! Он доехал до самого Кармартена, но оставил объездчика там, а сам сегодня рано утром вернулся. Он хочет видеть Ирэн!

Ирэн до сих пор не удосужилась рассказать матери о том, что мастер Хьюз запретил ей появляться в Грандже. Умолчала она об этом и сейчас. Само собой разумеется, приказы лорда Ллевелина имели бóльшую силу, чем чьи-либо еще. Разгладив юбку, она сказала:

– Салли, я надену перчатки и шляпу.

Урсула прошла за ней в спальню и, пока дочь стояла у крошечного зеркальца, прикалывая шляпу, попросила:

– Скажи мне, что происходит.

Ирэн взглянула на усталое лицо матери в зеркале:

– Моя жизнь происходит, мама.

– Что это значит?

Ирэн взяла кружевные перчатки и расправила их:

– Это значит, что мне улыбнулась удача.

– Ты про этого лорда?

Зная, что Салли их подслушивает, Ирэн перешла на французский:

– Маман, я все тебе расскажу, потому что ты научила меня этому, и так будет честно. Я приготовила снадобье.

– Какое снадобье?

– Зелье из гримуара. Ты не хотела, чтобы я его готовила, и я прошу за это прощения. Очевидно, оно сработало, иначе лорд Ллевелин не вернулся бы за мной.

Урсула побледнела, пошатнулась и опустилась на край кровати Ирэн.

– Ты же не… – прошептала она. – Дочка, скажи, что ты не делала этого!

Ирэн повернулась и стояла теперь лицом к лицу с матерью, упершись руками в бока.

– Я сделала это! – подтвердила она. – И не могу понять, почему ты не поступила так же.

– Ирэн, это не настоящее. Это… это фальшивка. И это опасно. Нужно было вырвать ту страницу!

– Я рада, что ты этого не сделала.

– Видишь ли, это не то же, что прорицание или изготовление лечебных отваров. Магия такого рода принуждает людей, манипулирует ими!

– Если у меня есть такая сила, маман, почему бы ею не воспользоваться? Почему ты пытаешься помешать мне?

– Нельзя заставить кого-то любить тебя, какой бы силой ты ни обладала.

– Мне не нужна его любовь.

– Что же, в таком случае, тебе нужно?

– Я уже говорила. Я не хочу жить такой жизнью, как твоя. Неужели это так сложно понять?

– Но, Ирэн, подумай, что он захочет взамен! Что может связывать его с фермерской девчонкой!

– Маман, я уже не фермерская девчонка. – С этими словами Ирэн подняла руки – такие же нежные и белые, как у мисс Блодвин. – Видишь? Все, что мне было нужно, это шанс – и вот он.

– Боюсь, тебе придется заплатить за это ужасную цену.

Ирэн взглянула в зеркало и поправила воротник блузки.

– Платить приходится за все, разве не так? – холодно сказала она. – И ты сама заплатила очень многим. Бесконечная работа. Одиночество. Нищета.

Ирэн направилась к двери.

– У меня в жизни была истинная любовь, и я ни о чем не жалею, – мягко ответила Урсула.

– Нет? – Ирэн бросила через плечо взгляд на мать, с потерянным видом сидевшую на краю кровати. – Ну что ж, значит, ты предпочитаешь довольствоваться меньшим, чем я.

Кряхтя, Урсула выпрямилась:

– Не думаю, что я чем-то довольствуюсь. Я думаю, что я выжила.

– Мне нужно идти, маман, – с нетерпением сказала Ирэн. – Неужели ты не можешь пожелать мне удачи?

– Я действительно желаю тебе удачи. И именно поэтому надеюсь, что ты вернешься через час. Возможно, ты станешь немного мудрее, чем сейчас.

* * *

По дороге в Грандж Салли бросила на Ирэн дюжину любопытных взглядов, но та была сконцентрирована на предстоящем. Хотя она не могла еще раз прочесть заклинание при Салли, но снова и снова повторяла его про себя. Когда они дошли до извилистой, усыпанной гравием тропинки, ведущей в Грандж, Салли сказала:

– Оставлю тебя здесь.

Ирэн остановилась:

– Куда ты идешь?

– На кухню. Мне сказали, ты должна зайти через парадный вход.

Она повернула направо, чтобы пересечь газон по направлению к кухонной двери.

– Салли, погоди. Что сказал мастер Хьюз? Что он рассказал обо мне лорду Ллевелину?

Салли помолчала.

– Ирэн, меня это не касается. Ты дочь моей подруги, и я не имею ничего против тебя, но я думаю, что ты навлекаешь на себя неприятности.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что я знаю мужчин. Коль он решил, что хочет тебя, то добьется своего, но попользуется тобой и бросит, как только у тебя появится первый седой волосок, – сказала Салли и пошла по газону, качая головой.

Ирэн сделала вдох, чтобы усмирить колотящееся сердце, и спокойным шагом направилась к парадным дверям Гранджа.

В эти двери она не входила еще ни разу, но решила не задерживаться, любуясь великолепием холла, и не реагировать на презрение, с которым ее приветствовал дворецкий. Она отколола шляпу и, когда тот не взял ее, оставила ее на полке. Дворецкий указал ей на приемную, но Ирэн покачала головой. Прижав ладонь к амулету, спрятанному под лифом, она сказала:

– Объявите о моем приходе, пожалуйста.

Ее властность соответствовала его презрению. На мгновение Ирэн показалось, что он откажется это сделать. Она сделала вид, что ничего не заметила, и, вздернув подбородок, ждала, когда же дворецкий выполнит ее требование.

Наконец он спросил:

– Какое имя мне назвать?

– Ирэн Орчард. Мисс Ирэн Орчард.

Амулет, казалось, задрожал, когда дворецкий пошел впереди, показывая путь, открыл дверь и сделал все в точности, как она просила.

Ирэн подождала, пока он произнес ее имя, прежде чем показаться в дверях. Там она приостановилась, осознавая, какую картину представляет собой. На ней была английская блузка кремово-белого цвета и бледно-зеленая юбка. На фоне темных портретов и еще более темных зеркал холла прекрасно вырисовывался ее силуэт. Волосы Ирэн были уложены блестящими черными волнами, лицо казалось белым, словно молоко. Она опустила подбородок и медленно подняла веки, демонстрируя густые ресницы и темно-карие глаза.

Как и за день до этого, Ирэн присела в реверансе. Она с точностью рассчитала его глубину, одной рукой грациозно придерживая край юбки, а другой касаясь блузки, под которой покоился амулет.

– Ваше сиятельство… – произнесла она. – Мастер Хьюз…

Лорд Ллевелин встал, и спустя мгновение мастер Хьюз последовал его примеру.

– Мисс Орчард… – начал лорд Ллевелин.

– Ирэн, у его сиятельства есть для тебя предложение. Я решил, ты будешь рада услышать его, – холодно произнес мастер Хьюз.

– Разумеется, мастер Хьюз. Благодарю вас.

– Не желаете ли присесть? – спросил лорд, указывая на обитый дамастом стул у дивана, на котором он до этого сидел.

Ирэн устроилась на стуле и склонила голову в ожидании. Под крошечным жестяным амулетом ее сердце трепетало в предвкушении.

Она смотрела на лорда Ллевелина и не могла избавиться от сожаления, что он не походит на своего объездчика лошадей. Яго – она вспомнила его необычное имя – был худощавым и смуглым, с тонкими губами и миндалевидными темными глазами. Лорд Ллевелин, к несчастью, понемногу становился тучным, а его соломенного цвета усы нуждались в стрижке. Глаза у него были молочно-голубого цвета, хотя теперь, после принятия снадобья, они блестели, как Ирэн предполагала, от желания.

Но на нем была одежда прекрасного кроя, а сапоги сияли, словно их начищали каждый раз, как хозяин собирался куда-то выйти. И что еще важнее, у него был титул. Его супруга стала бы леди Морган. Или леди Ллевелин. Титулы – вещи сложные. Возможно, если бы она задобрила его, ее величали бы «леди Ирэн». Ей пришлось по душе то, как это звучит.

– Мисс Орчард, мне сказали, у вас нет отца, – сказал лорд Ллевелин, снова усевшись на диван. Теперь он держался чопорно, выпрямив спину и приподняв подбородок. – В противном случае я обратился бы к нему, как и следует.

Он говорил не спеша, но Ирэн чувствовала потребность, которая подгоняла его и лежала в основе столь сдержанного подхода.

– Это правда, ваше сиятельство, – ответила она без капли смущения. Себастьен бывал с ними так редко, что его вряд ли можно было считать отцом, да он и сам так говорил. – Я должна сама строить свою жизнь.

– Разумеется, ваша мать… – начал Хьюз.

Ирэн бросила на него быстрый взгляд, и он сразу же замолчал.

– Мне почти восемнадцать, – сказала она. – Она согласна, что мне следует самостоятельно принимать решения.

Лорд Ллевелин откашлялся. Ирэн поняла, что это было его привычкой. В другое время этот звук мог бы вызвать раздражение, но сейчас Ирэн радостно восприняла его как признак того, что лорд Ллевелин хочет взять на себя контроль над разговором.

– Ввиду вашего статуса незамужней, но не имеющей отца молодой женщины, – начал он, – я взял на себя смелость обратиться к мастеру Хьюзу по вопросу вашего замужества. Насколько я понимаю, он единственный близкий вам мужчина.

Ирэн поднесла руку к шее и почувствовала, как на груди задрожал амулет.

– Замужество? – выдохнула она.

Лорд Ллевелин снова откашлялся:

– Я ошеломил вас, мисс Орчард. Прошу прощения за это.

– Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, лорд Ллевелин, – сказала Ирэн. – Я была бы благодарна, если бы вы изъяснялись проще.

– Разумеется. Я понимаю, это не только неожиданно, но и необычно.

У лорда Ллевелина порозовели щеки, и он, словно извиняясь, улыбнулся ей.

– Я знаю, у вас нет приданого и образование скромное, но вы впечатлили меня. Вы молодая леди, наделенная самообладанием и острым умом, к тому же еще и самой приятной наружности.

Ирэн опустила глаза и чуть повернула голову, чтобы показать свои скулы в самом выгодном свете.

– Вы заставили меня подумать, что оставлять кузену в наследство мои титул и землю совсем необязательно.

Ирэн опустила руку, сцепила пальцы и, глядя на лорда Ллевелина ясным взглядом, спросила:

– Простите мою недогадливость, милорд, но должна ли я понимать, что вы делаете предложение… мне?

Лорд Ллевелин в очередной раз откашлялся. Воистину, от этой привычки ему придется отказаться! Он уперся ладонями в колени, чтобы подняться, и протянул Ирэн руку. Она тоже встала и медленно, словно сомневаясь в значении этого жеста, подала лорду руку в кружевной перчатке.

– Мастер Хьюз разрешил мне обратиться к вам, мисс Орчард, – продолжил лорд Ллевелин. – Да, я делаю вам предложение. Я значительно старше вас, но у меня есть состояние и довольно неплохой титул. Я состою на государственной службе. Я никогда не был женат, и в Морган-холле у меня прекрасные слуги. Вы были бы их госпожой.

Ирэн усилием воли заставила себя покраснеть и почувствовала, как к щекам приливает тепло.

– Если вам нужно время подумать…

Она вспомнила, о чем предупреждала мать, но время подумать было роскошью, которую она не могла себе позволить. На мгновение Ирэн склонила голову, как бы размышляя, но очень скоро снова подняла ее.

– Милорд, вы делаете мне честь. Я известна своей решительностью, поэтому отклоню ваше предложение о времени на размышления. Вы предлагаете мне замечательную возможность, которую я приму с благодарностью и с надеждой, что вы сочтете меня достойной ее.

Она услышала, как мастер Хьюз что-то скептически пробормотал, но лорд Ллевелин улыбнулся и погладил руку Ирэн, а затем колюче поцеловал ее в щеку. Она улыбнулась в ответ, подняв голову, – не слишком высоко, потому что он не отличался ростом, – и ей удалось выжать из глаз слезинку, при виде которой лорд снова погладил ее по руке, шепча обнадеживающие слова о блестящем будущем и счастливой жизни.

Поднялась небольшая суета по поводу необходимости переговорить с матерью Ирэн, которую ей удалось предотвратить, а затем по другому поводу – нужно было нанять двуколку, чтобы отвезти девушку в Морган-холл, и найти горничную, которая могла бы ее сопровождать. Пока под руководством скептически настроенного Хьюза улаживали эти мелочи, в приемную вошла Блодвин и, упершись кулаками в бока, с видом нескрываемого возмущения остановилась в дверях.

– Дорогая мисс Блодвин! – обратился к ней лорд Ллевелин. – Можете поздравить меня! Ваш отец выступил от моего имени в вопросе женитьбы на вашей приятельнице, мисс Орчард.

– Да, Блодвин, – подтвердил Хьюз. – Тебе следует пожелать им счастья.

Лицо Блодвин приобрело самый непривлекательный багровый оттенок, и Ирэн тут же придвинулась ближе к будущему супругу. К счастью, на этот раз у Блодвин не было при себе хлыста. Ее глаза сузились, но она все же смогла выговорить:

– Подумать только! Ирэн Орчард! Вот так неожиданность, не так ли?

Лорд Ллевелин откашлялся и заявил:

– Да, это так. Но в моем возрасте…

Все вежливо рассмеялись, и дело с концом.

Не прошло и часа, как лорд Ллевелин договорился о том, чтобы одолжить в Грандже одну из двуколок с упряжью для своего коня. Салли позвала одну из горничных, прислуживающих в комнатах наверху, которая согласилась стать горничной Ирэн на время ее путешествия и вернуться, как только девушка окажется в доме лорда. Ирэн попросила дать ей час, чтобы собрать пожитки и попрощаться с матерью, после чего вместе с горничной отправилась домой. С деревьев опадала листва, на небе собирались тучи.

По пути она заметила лиса, петлявшего в зарослях. Он посмеивался над ней, вздернув черный носик и высунув язык. Ирэн исподтишка улыбнулась ему и в знак признательности коснулась амулета. Его хвост засверкал фейерверком алых и черных оттенков, и лис скрылся в лесу. Тело Ирэн гудело от радостного возбуждения. Она уверенно шла вперед.

8

Ирэн оставила горничную в кухне и отправилась в свою спальню, чтобы забрать белье, щетку для волос и единственное платье, которое выглядело если не модным, то, по крайней мере, чистым. Первым, что она сделает, когда окажется в Морган-холле, это пошлет за портным.

У нее не было чемодана, но в шкафу матери лежала когда-то оставленная Себастьеном дорожная сумка. Ирэн позвала мать, но ответа не последовало, и она вошла в комнату Урсулы за сумкой. Когда все вещи были сложены, она оказалась заполненной не более чем наполовину. Ирэн огляделась, но в доме не было ничего, что ей захотелось бы взять с собой.

Кроме кристалла. И гримуара.

Они были ее наследством, не так ли? Она была последней из рода Оршьер, наследницей их силы. Она может оказаться последней, кто занимается колдовством и обладает магией камня.

– Подожди здесь, я скоро вернусь, – сказала она горничной и, схватив корзину, выбежала из дома.

Она поспешила к наклонной двери в погреб, подняла ее, не обращая внимания на скрип петель, и спустилась по каменным ступенькам.

Камень по-прежнему покоился на трехногом табурете, скрытый в складках льняного полотна. Ирэн взяла его вместе с тканью и положила в корзину. Она уже наклонилась, чтобы вытащить из-под табурета гримуар, как вдруг услышала голос матери:

– Ирэн! Ирэн? Где ты?

Поспешно, чтобы мать не пошла наперекор принятому ею решению касательно судьбы камня, Ирэн поднялась по ступенькам и опустила дверь в погреб. С корзиной в руке она встретилась с Урсулой у ворот сада.

– Ты вернулась, – заговорила Урсула по-французски. – Заклинание оказалось неудачным?

– Нет, маман, – на том же языке ответила Ирэн. – Оно сработало.

Искра надежды, которая зажглась было в глазах Урсулы, погасла. Со смирением в голосе она попросила:

– Тогда расскажи мне все.

– Лорд Ллевелин сделал мне предложение. Я искала тебя, чтобы попрощаться.

Урсула покачала головой:

– И ты собираешься принять его?

– Я уже приняла.

– Ты ничего не знаешь о нем, дочка. Разве ты не могла попросить немного времени, чтобы подумать?

– Я не знаю, есть ли у меня время.

Урсула кивнула, но ее рот сжался – от неодобрения или печали, этого Ирэн определить не могла.

– Ты права, Ирэн. Это долго не продлится.

– Поживем – увидим. Но если нет, я уже буду леди Ллевелин. Или леди Ирэн.

– Ты отказываешься от своего французского имени?

– Ты и Себастьен – единственные, кто его использует.

– А теперь не будет никто.

Ирэн, хотя и была сосредоточена на том, что произошло в этот день и что еще должно было произойти, заметила грусть в глазах матери.

– Неужели ты не можешь порадоваться за меня, маман? – спросила она.

– Если бы я думала, что ты будешь счастлива, я тоже была бы счастлива. Но мне кажется, что твое сердце рано или поздно будет разбито. А мне невыносимо думать об этом.

– Остаться здесь и жить как прежде – вот что разобьет мне сердце.

– Ну что ж, дочка, тогда мы должны попрощаться.

– Передай Себастьену слова прощания от меня.

Урсула пожала плечами:

– Передам, если увижу.

– Мне пора, маман. Меня ждет горничная. И мой… мой жених.

– Bonne chance, ma fille[59].

– Merci. Au revoir[60].

– Adieu[61], – едва слышно отозвалась Урсула.

Подойдя к двери дома, девушка оглянулась и увидела, что Урсула направилась к пастбищу, где пасся Арамис. Она найдет в нем утешение.

Ирэн взяла дорожную сумку и вместе с горничной отправилась в Грандж. Тем временем солнце миновало линию зенита и начало клониться к западу. В момент, когда они начали спускаться по дороге, появился лис. Он следовал за ними, мелькая рыжими с черным полосами среди темной зелени леса. Женщины спешили, желая добраться до наступления темноты. Лис бежал за ними, пока они не достигли Гранджа и не повернули на подъездную дорогу.

Книга Морвен

1

1910

Воды Ривер-То застоялись от сентябрьской жары. По обе стороны реки склонились иссушенные травы и поникшие ряды кукурузных стеблей. Красный коршун кружил над долиной Гларморган, и великолепие его крыльев оттеняло пасмурное синее небо. Серая в яблоках кожа Инира блестела в лучах солнца, как будто его массивные плечи и взмокший от пота круп были покрыты драгоценными камнями. В порыве нежности Морвен, подавшись вперед, обхватила его шею руками. Он фыркал, пребывая в обычном хорошем расположении духа, а она смеялась, переполненная радостью жаркого дня. Река сияла, руины замка вдали так и манили к себе.

Из сбруи на Инире были только кожаный недоуздок и веревка. Морвен ослабила веревку в холке. Она знала, куда хотела отправиться. Всегда знала. Широкая спина коня для нее так же привычна, как и стул в гостиной Морган-холла, а мерное покачивание во время подъема по тропе у реки напоминало нежное убаюкивание в качалке нянечки. Шляпа спустилась ей на спину, удерживаясь на шнурке вокруг шеи, и она подставила лицо солнечным лучам. От этого могли появиться веснушки, но ей было безразлично. Даже если леди Ирэн и заметит эти отвратительные пятна, то все равно забудет о них к тому времени, как Морвен отправится наверх переодеваться к ужину.

Морвен поерзала ногами по брюху коня, отметив, что теперь они достают намного дальше, чем полгода назад. Ей было почти шестнадцать. Она была такой же высокой, как мать, и на голову выше отца. Иногда она ощущала на себе озадаченный взгляд лорда Ллевелина, сравнивающего ее рост и цвет лица со своими. Отец и дочь не были похожи вообще. Глаза и волосы Морвен были подобны темноте полуночи, тогда как глаза лорда Ллевелина – смутно голубыми, а его тонкие волосы были светлыми, пока не стали седыми.

Морвен однажды спросила няню – это было еще в те дни, когда она ужинала в детской комнате, – почему ее папа намного старше мамы. Няня ответила:

– О, это не так уж необычно, мисс Морвен. Многие отцы старше матерей. Лорд Ллевелин уже получил титул, когда женился на леди Ирэн.

– Почему же он не женился на ком-нибудь старом? – не успокаивалась Морвен.

– Ну… – ответила няня, фыркнув. – Несомненно, для леди Ирэн его предложение стало большой честью. Отличная партия для девушки из бедной семьи – стать хозяйкой в Морган-холле.

– У мамы не было титула?

Няня поджала губы:

– Нет, не было, а сейчас есть. И хватит задавать вопросы. Ешьте свой ужин, и пойдем на прогулку перед сном.

– Разве я не увижу папу с мамой?

– Не сегодня. Они вечером на приеме.

Только повзрослев, Морвен поняла, что у матери не было ни титула, ни отца, ни приданого. Жизнь Морвен и ее родителей отличалась от жизни других дворян Вейл. Морганы были старинной семьей в Сент-Хилари, но лорд Ллевелин и его леди посетили лишь несколько званых ужинов и вечеринок в саду, организованных другими дворянскими родами. Ничего не поделаешь, низкое происхождение леди Ирэн делало ее нежеланной в кругу аристократии. Морган-холл был местом, где проводились приходские праздники и пикники, поэтому Морвен знала почти всех детей рабочих, врача, учителя и священника. Данное обстоятельство приводило гувернантку в отчаяние при попытках научить свою подопечную тонкостям светского общения.

Морвен не придавала этому значения. Она предпочитала скитаться в полях с Иниром, а не играть в белом кружевном платьице в крикет. Ей было по душе чистить конюшню, а не сидеть в гостиной за чаепитием и светской беседой. И редко когда ей не удавалось улизнуть от гувернантки, чтобы бегом броситься к конюшне.

Инир всегда знал, когда Морвен придет, и с нетерпением ржал и бил копытом, пока не замечал ее вдали. Гувернантка жаловалась леди Ирэн на неуправляемость подопечной, но все было безрезультатно. Леди Ирэн зачастую забывала о замечаниях мадемуазель к тому времени, как вновь виделась с дочерью. К счастью для Морвен, мадемуазель Жирар благоговела перед лордом Ллевелином, его родословной, богатством и важностью его в правительстве. Она была безмолвна в его присутствии. Не было случая, чтобы она жаловалась его светлости.

Морвен запрокинула голову, оглядывая разрушенные стены старого замка Бопри. Она выросла, видя на горизонте это обвалившееся строение, которое было неотъемлемой частью пейзажа, как и река, поля, квадратная башенка и надгробья церкви четырнадцатого столетия, однако побывать там ей удалось лишь однажды. Это была обучающая экскурсия с гувернанткой.

Она скромно следовала на своем пони за мадемуазель Жирар, которая медленно ехала на толстой кобыле. Шествие замыкал объездчик лошадей Яго. Мадемуазель организовала эту поездку, чтобы наглядно проиллюстрировать свои рассказы о готических арках и греческих колоннах.

Замок вовсе не был таинственным. Его давно забросили, отдав предпочтение более современному строению. И все же Морвен часто подумывала о здании, манящий отдаленный силуэт которого видела из окна своей спальни. Прошлой ночью замок приснился ей, и она слышала, как кто-то незнакомый произносил ее имя. Во сне она бродила по пустым комнатам, тщетно пыталась пройти по заканчивающимся тупиками лестницам в поисках хозяина голоса.

Средневековая часть замка была построена в 1300 году, что представлялось девочке маловероятным. Тот факт, что здесь в течение шести столетий до ее рождения могли жить люди, казался непостижимым. Мадемуазель Жирар сказала, что даже крыльцу уже триста лет, и строго-настрого запретила Морвен подниматься на него. Одна из стен могла обрушиться на нее, и что тогда скажет лорд Ллевелин?

Естественно, мадемуазель не знала о сегодняшнем визите. Она ужаснулась бы, увидев ее на Инире, который, кстати сказать, был не под седлом. Морвен притворилась, что не замечает зрителей, с благоговением уставившихся на нее, стройную девушку, разъезжающую верхом.

Яго знал о связи Морвен и Инира. Когда конь начинал бить копытом и ржать у дверцы стойла, Яго выходил встречать Морвен, улыбаясь при мысли, что жеребец чувствует ее приближение.

Инир взобрался по травянистым склонам и пересек последний клочок пустого поля, прокладывая себе путь среди норок сусликов и ежевичных зарослей. Но вот они добрались до полуразрушенной стены, окружавшей замок, и Морвен остановилась на мгновение, наслаждаясь тишиной. В Морган-холле все постоянно суетились: горничные, повара и гувернантки, снующие по лестницам, заходившие в комнаты и покидающие их. Там было просто невозможно остаться одной, но здесь, на холме над рекой, царило восхитительное спокойствие. Никто не следил за ней, кроме тучных бурых коров на лугу.

Морвен перебросила ногу через Инира и спешилась. Он пасся, а она очистила юбку от шерсти и прошлась по траве, растущей в тени руин. Незастекленные окна смотрели в сторону Вейл. Три этажа здания уже почти превратились в прах. От дома благородных дворян остался лишь жалкий костяк. Он стоял, отданный на волю стихии, и был защищен меньше, чем простенький свинарник. Только башня в углу была, казалось, достаточно укреплена. Эта башня оставалась загадкой старого Бопри. Никто не знал, как она могла бы использоваться.

Морвен пробежалась кончиками пальцев по покрытым мхом стенам и пробралась внутрь. Она шла по тому, что осталось от древнего коридора, пока не наткнулась на внутренний дворик, где, вероятно, когда-то собиралась вся семья. Внезапный холод охватил ее. Она бродила по полуразрушенному коридору, пытаясь представить себе, как мог выглядеть этот замок раньше.

Во втором внутреннем дворике, местами заросшем травой, сохранились остатки фонтана. Широкая лестница из речного камня вела к окну, выходившему на северную сторону. Морвен подумала, что из него можно увидеть Морган-холл.

Перил не было, многие ступеньки оказались сломаны, и, поднимаясь по накренившейся влево лестнице, Морвен чувствовала, как дрожат ноги. Добравшись до окна, она ухватилась за холодный каменный подоконник и, приподнявшись на цыпочки, выглянула.

Очертания Морган-холла, обрамленного желтыми и зелеными полями, хорошо просматривались. Трубы дома выпускали колечки дыма в ясное небо. Ряды крыш конюшен виднелись за имением, а вокруг него располагались домики, крытые соломой и тростником.

Морвен видела, как подъехал автомобиль. Она прищурилась, пытаясь рассмотреть Яго за рулем. Появился лорд Ллевелин – полная темная фигура с ранцем для книг в руках. Несомненно, он приехал из Кардиффа на поезде.

Морвен наблюдала, как Яго сдал назад и развернулся. Он потел от усилий, когда приходилось так маневрировать. Поездки за покупками в Каубридж показали, что он это просто ненавидит.

Яго чувствовал себя уверенно с животными, а не с автомобилями, однако лорд Ллевелин наотрез отказался нанимать водителя. Морвен и Яго незаметно обменивались улыбками, когда поднимался вопрос о новом автомобиле. Из всех живущих в Морган-холле Морвен доверяла только Яго. Именно он учил девочку ездить на пони, когда ей было всего четыре года.

Ей было шесть, когда она впервые прокатилась на Инире. Яго никогда не позволил бы этого, но Морвен выждала, пока он отправится в поездку с лордом Ллевелином, и открыла стойло Инира. Конь послушно опустил голову, чтобы она могла пристегнуть веревку к недоуздку. Подставка для посадки была недостаточно высокой, поэтому она залезла на забор загона. Инир снова проявил послушание и приблизился, чтобы она смогла забраться на него. Морвен ударила его ногами по ребрам, и они медленно двинулись по загону. После Яго отчитал обоих, но девочка видела, что его глаза светились гордостью за нее…

Вдруг краем глаза Морвен заметила какой-то отблеск. Держась за подоконник, она повернула голову и взглянула на узкое окно в стене башни. Солнце било в лицо, но ей показалось, что что-то мелькнуло в окне. Она прикрыла глаза рукой и посмотрела снова, полагая, что это скорее игра света, блеск вкраплений кварца в каменных стенах или тень проплывающего облака. Но вот опять что-то неуловимое, мерцающее… Морвен затаила дыхание. Это животное? Большое, должно быть. Человек не мог вдруг появиться в пустующей башне.

Далеко внизу послышалось ржание Инира. Топот его копыт среди руин замка звучал приглушенно. Осторожно, опасаясь упасть, Морвен спускалась по разрушенной лестнице. Стук копыт приблизился, и она услышала обеспокоенное фырканье.

Она встала на последнюю ступеньку как раз в тот момент, когда конь, наклонив голову и царапая круп о притолоку, пробирался через дверной проем.

– Инир! – закричала она. – Тебе нельзя сюда!

В ответ он ткнулся мордой Морвен в плечо. Она обхватила его голову руками и поцеловала чуть ниже челки.

– Глупыш! Со мной все в порядке!

Конь фыркнул и помотал головой, обрызгав ее слюной. Она вытерла ее и повела Инира за собой. Ему пришлось то и дело пригибаться, протискиваясь через дверные проемы. Морвен попала в замок через черный ход, но теперь с ней был конь, и она направилась в сторону проема, где раньше, должно быть, была двойная дверь. Инир свободно прошел через нее, и они продолжили путь через затененное крыльцо под аркой в тюдорском стиле. Солнечный свет ослепил Морвен, и она прищурилась, нащупывая в траве веревку, которой привязывала коня.

Потом подошла к Иниру, чтобы пристегнуть веревку к кольцу повода. Ее левая рука лежала на широкой спине коня, правой она потянулась к его голове, и он наклонился, чтобы помочь хозяйке. И вдруг заржал, запрокинув голову и не давая пристегнуть веревку. Рука Морвен повисла в воздухе.

– Инир! В чем дело?

Конь смотрел перед собой, и она повернулась, чтобы увидеть, что его испугало.

Странный силуэт замер в тени крыльца. Девушка не могла сказать наверняка, какого пола был человек, поскольку темные одежды окутывали его с ног до головы. Некогда высокий, сейчас он был согбенным, ссутуленным. Капор с полями, словно из сказки, скрывал его лицо. Растерявшись, Морвен даже подумала, что перед ней призрак старого Бопри.

Но запах от этого создания развеял данное предположение: человек издавал зловоние заношенной одежды и немытого тела. Рука, поднявшаяся, чтобы опустить капор, была серой от пыли, ногти – грязными и неухоженными. И все это было устрашающе настоящим.

Морвен сделала шаг назад, чтобы оказаться поближе к Иниру. Нет, она не испугалась, имение было неподалеку, однако она выехала оттуда без сопровождающего или горничной, и это делало ее уязвимой. Если это нищий, то у нее не было денег, чтобы ему дать. А если не нищий…

Капор был опущен, и показалось лицо, которое, скорее всего, было женским, хотя из-за морщин и худобы нельзя было сказать точно. Облако седых волос было настолько белым, что поблескивало на солнце. Глаза черные, подобно ночи, но зоркие смотрели из-под серебристых бровей. Когда женщина открыла рот, стали видны ее белые, как и волосы, острые зубы.

– Ты, должно быть, малышка леди Айрин, – сказала она.

– Я не малышка! – возмущенно возразила Морвен. – Мне пятнадцать лет.

– О да, я знаю. Пятнадцать.

Старуха внезапно ухмыльнулась, что только умножило морщинистые складки на ее щеках.

– Мисс Морвен, так тебя зовут.

Хотя она и выглядела дряхлой, ее голос был звонким, даже приятным, причем говорила она с непонятным Морвен акцентом.

Она подошла ближе, чтобы рассмотреть Морвен, и девушка подалась назад, к Иниру.

– Чего вы хотите от меня? – спросила она, стыдясь дрожи в голосе.

Потом выпрямилась, ободренная присутствием Инира, и решительно пристегнула веревку к поводу.

– Нам пора, – бросила она через плечо.

– Я не буду мешать. Я просто хотела тебя увидеть.

Старуха стояла неподвижно, только бриз развевал ее лохмотья да солнечные лучи посверкивали в волосах.

Морвен, которая собиралась уже вести Инира к одной из разрушенных стен, обернулась:

– Что вы имеете в виду?

Старуха снова улыбнулась, отчего морщины стали еще глубже, и вдруг на ее лице проступили следы далекой молодости.

– Я хотела взглянуть на тебя еще раз, мисс Морвен, перед тем как умереть.

Жуткое чувство охватило Морвен. Она уставилась на грязную старуху с блестящими темными глазами и белозубой улыбкой. Это было узнавание. Или предчувствие. Оно озадачивало и вызывало головную боль.

– Я не… Это не… – Морвен никак не могла подобрать слов.

– Она, значит, ни разу обо мне не упоминала, – сказала старуха. Ее улыбка исчезла, веки опустились. – Ты ничего не знаешь о своей grand-mère.

– Моя grand-mère? Она умерла, – ответила Морвен, удивляясь тому, что отвечает на французском.

Леди Ирэн мечтала научить дочь говорить по-французски без акцента. Лорд Ллевелин одобрял такое стремление, считая, что это способствует выгодному браку. Мать Морвен никогда не объясняла своих побуждений, но наняла гувернантку-француженку и в основном говорила с дочерью на французском.

Пожилая женщина тут же перешла на французский. Ее веки поднялись, и суровый взгляд впился в девушку.

– Отчего ты так думаешь, мисс Морвен? Кто тебе такое сказал?

– Моя мать. – Она чувствовала, как глаза старухи буквально пронизывают ее. – И моя н-няня.

– Да? – захихикала старуха. – Так кто из них? Твоя мать или твоя няня?

Вызов с претензией на ответ, брошенный незнакомкой, оказался чрезмерным. Морвен отвернулась от старухи в зловонных лохмотьях и спешно подвела Инира к стене. Она нашла достаточно высокое место, поднялась, закинула ногу и уселась на коня.

– Вперед, Инир! Давай же!

И уже во второй раз за этот день конь ее удивил. Вместо того чтобы мчаться вниз по склону, он, качая головой и подергивая ушами, отступил на два шага. Морвен настаивала, положив руку ему на шею, но он только мотал головой, как будто муха кусала его за морду.

– Что такое, Инир?

Конь очень осторожно развернулся и в два прыжка доставил ее к старухе. Потом нагнул голову и замер.

– Что вам надо? – вскрикнула Морвен.

– Я же сказала, – ответила карга. – Твой конь понимает. Я знаю его.

– Не может быть!

– Оказывается, может. И он меня узнал.

Морвен не могла этого отрицать. Инир стоял с опущенной головой и поникшими ушами. Когда она погладила его гриву, он уперся копытом задней ноги в землю, давая понять, что не сдвинется с места.

– Что вы с ним сделали?

Морвен услышала в своем голосе мольбу. К чему этой женщине запугивать ее? И почему Инир, славный Инир…

Рука старухи опустилась на морду Инира. Эта рука была на удивление большой, с сильными пальцами. Потом старуха нагнулась и пробормотала что-то ему в ухо. Когда она выпрямилась, он поднял голову и уставился на нее. Так бывало и с Морвен, о чем Яго говорил как о чем-то невероятном.

Старуха улыбнулась и махнула рукой. Инир, взмахнув хвостом, развернулся и помчался вниз по склону. Морвен ухватилась за его гриву, чтобы не упасть. Потом обернулась на женщину в тени замка, но та уже исчезла.

2

Они уже достигли конюшен Морган-холла, а Морвен все не могла успокоиться. Яго вышел ей навстречу и помог спуститься. Он окинул девушку взглядом и взялся за недоуздок.

– Хорошо прокатились?

Морвен не хотелось рассказывать ему о странной старухе, а тем более о поездке в замок. Яго не выдал бы ее, но начал беспокоиться. Она улыбнулась:

– Прекрасно. Идеальный день.

– Правда?

Яго отвел Инира к поилке. Конь окунул морду в воду и принялся жадно пить.

– Какой-то ты уставший, измученный.

Морвен прошла за ним и стояла, опершись о старый деревянный чан. Она задержалась, не желая покидать Инира и наслаждаясь певучим уэльским акцентом Яго. Она задумалась, пытаясь сообразить, сколько же Яго лет. Ее матери было сорок, Морвен догадалась об этом, когда леди Ирэн отказалась праздновать свой день рождения. Отец, несомненно, был в летах, ему стукнуло по крайней мере шестьдесят. Яго был где-то между ними. Он выглядел невероятно привлекательно: длинноногий и худощавый, с прямыми черными волосами, которые падали на лоб, словно челка у лошади. Уголки его миндалевидных глаз были опущены, из-за чего он казался немного сонным.

Яго кивком указал в сторону дома:

– Мадемуазель Жирар ищет вас.

– Мадемуазель Жирар всегда ищет меня, Яго.

– Везет вам.

– Определенно. Я такая везучая!

На прощание она похлопала лошадь по крупу, и по коже животного пробежала мелкая дрожь.

– Я предпочла бы остаться здесь, – сказала Морвен. – Я могла бы подмести сарай со сбруей.

– Вы оставите меня без работы, – возразил Яго, и его лицо озарила редкая улыбка. Уголки сонных глаз приподнимались, когда он это делал.

Морвен улыбнулась в ответ. В присутствии Яго таинственная старуха в лохмотьях казалась такой далекой. В ее странных словах не было никакого смысла, но все же Морвен решила никогда больше не возвращаться к руинам замка.

– Вам нужно идти, – напомнил Яго. – Наверное, пора за уроки.

– Полагаю, что да. До завтра.

Он кивнул и, когда Инир закончил пить, повел его в тень конюшни. А Морвен направилась к зданию в георгианском стиле, который и был ее домом.

Яго, похоже, прав. Мадемуазель Жирар наверняка ожидала ее в классной комнате с открытой книгой по искусству или отрывком из речи какого-нибудь греческого философа, чтобы Морвен могла его разобрать. А еще гувернантка постоянно укоряла Морвен за то, что она ходит без шляпы, ездит без сопровождающих и без седла… Словом, по любому поводу, какой только попадал в фокус ее внимания.

Она прошла по зеленой лужайке сада, но задержалась у кислицы, перистые изумрудно-зеленые листья которой превратились в багрово-красные. Великолепная белая гортензия оттеняла заросли лобелии и лириопе. Морвен нагнулась, чтобы пробежаться пальцами по соцветиям. Садовник снял шляпу, приветствуя, и она помахала в ответ, прежде чем войти в дом.

Морвен подумала, что хотела бы жить вольно. Быть цыганкой, представительницей загадочных темных людей, которые передвигались по стране в кибитках, предсказывали судьбу, торговали вразнос драгоценностями и одеждой. Она видела их дважды. Там были дети, которые резвились на траве, как лисята. Такую жизнь она предпочла бы уединенности. Им наверняка не нужно посещать воскресные службы или вести бессмысленные разговоры в гостиной.

Ее мать не знала о подобных мыслях, так как Морвен молчала о них. Когда леди Ирэн однажды проронила, что она «удивительно податливое дитя», Морвен сдержала смешок. Она могла бы сказать матери, что была покорной лишь оттого, что так проще. Настоящая Морвен изумила бы леди Ирэн, и было благоразумно с ее стороны держать это в тайне.

Она прошла через двустворчатые двери в малую столовую и направилась через холл к лестнице. На шум ее шагов из главной столовой показался Чесли. Поверх черного костюма на нем был безупречно белый фартук.

– А-а, это вы, мисс Морвен.

Его голос был, как обычно, едва слышен, и она думала, что он звучит скучно и серо. Примерно так же выглядели его волосы.

– Да, Чесли, – ответила она, страстно желая никого больше не встретить.

– Ее светлость желает вас видеть.

Морвен уже ступила на ступеньку, но остановилась.

– Мама?

– Да, мисс.

– Где она?

– В будуаре, я полагаю.

– Но, Чесли… Она точно хочет, чтобы я пришла?

Чесли медленно моргал, словно большая сова.

– Не могу сказать, – сказал он и удалился в столовую.

Морвен колебалась. Закатное солнце поблескивало в узких окнах парадного входа, и перила под рукой казались теплыми. Взгляд ее скользнул к затененному второму этажу, а в душе нарастало желание убежать в конюшню. Но что-то заставило ее поправить юбку для верховой езды, растрепанные на ветру волосы и смело подняться по лестнице. Встречу с матерью не стоило откладывать. Леди Ирэн могла смотреть сквозь пальцы на веснушки, появляющиеся на лице дочери, но если ей вздумалось позвать ее к себе не во время ужина или чаепития, то это точно не сулило ничего хорошего.

Морвен постучала в дверь будуара – звонко, уверенно, но достаточно вежливо. Низкий и мягкий голос ответил по-французски:

– Войдите.

По-другому и быть не могло. Закрыв за собой дверь, Морвен, тщательно следя за произношением, сказала:

– Bonsoir[62].

Леди Ирэн всегда требовала, чтобы она говорила bonsoir, но сейчас, похоже, ей было не до того. Она указала на роскошный стул напротив парчовой кушетки:

– Садись, Морвен.

Морвен повиновалась, настороженно следя за матерью, но холодный пристальный взгляд той не позволял понять, в каком расположении духа она пребывает. Дверь в будуар была, как всегда, плотно закрыта – Морвен и подобные ей посетители допускались лишь в приемную будуара леди Ирэн, исключение делалось только для горничной. Поэтому она никогда не видела спальни матери. Они были очень похожи: обе высокие, стройные, с копной темных волос. Только нос Морвен был длиннее, а глаза леди Ирэн на тон темнее, но всякий замечал сходство, случись увидеть их вместе.

Тотчас же, что не могло не показаться Морвен странным, ей вспомнилась старуха из замка Бопри. Ее черты как будто наложились на лицо леди Ирэн. Тонкий нос, густые брови, полные губы…

Морвен удивленно вздрогнула.

Леди Ирэн в изумлении приподняла брови:

– Тебя что-то поразило в моей внешности?

Морвен откинулась на спинку стула.

– Нет, – ответила она.

Леди Ирэн вопросов больше не задавала. Ее вообще не интересовало то, что не касается ее напрямую. Морвен дошла до этого своим умом годам к десяти, а к двенадцати поняла, что все в Морган-холле – прислуга, ее отец и даже Яго – знали об этом многие годы.

– Чесли сказал, что ты хочешь видеть меня.

Леди Ирэн отложила книгу, которую читала, в сторону. Ее лицо было абсолютно бесстрастным.

– Где ты была сегодня днем?

– Каталась на Инире.

Леди Ирэн поджала губы, и на мгновение лик старухи из замковых руин наложился на ее лицо. Когда она заговорила, это впечатление пропало.

– Мне известно, что ты каталась, Морвен. Я хочу знать где.

– У реки. Не так далеко.

Леди Ирэн подалась вперед, ее голос стал суровее. Как и глаза, что отнюдь не делало ее привлекательнее. Она выглядела раздраженной.

– Я спрашиваю еще раз и хочу услышать ответ. Где ты была?

На мгновение у Морвен появилось желание обмануть мать. Почему, в конце концов, ее вообще могло интересовать то, что дочь осматривала руины? Обычно она любезно разрешала мадемуазель Жирар улаживать такие дела без своего вмешательства. Она заглянула в глаза матери и поняла, что скоро грянет буря. Вспышки гнева у леди Ирэн были редкими, но свирепыми. Когда она злилась, то была поразительно жестока с прислугой, с мужем, с дочерью. Для ее быстрого и острого языка положение человека ровно ничего не значило. Лучше было сказать правду.

Морвен поежилась:

– Я ездила в замок.

– Зачем?

– Когда мадемуазель водила меня туда, то запретила входить внутрь, и я хотела посмотреть, что там.

Выражение лица леди Ирэн не изменилось, но это не ввело Морвен в заблуждение. В считаные доли секунды мать из ледяной статуи могла превратиться в вулкан гнева. Она хладнокровно продолжила расспросы:

– Кого ты там видела? – Ее голос чуть дрогнул. – Морвен, скажи, кого ты там видела?

У девушки похолодело внутри.

Схожесть строгих черт матери с морщинистым лицом мрачной старухи из Бопри поразила ее. Морвен пыталась, но не могла избавиться от навязчивого видения. Она вспомнила, что почувствовала тогда, и вздрогнула.

– Что там было? – раздраженно спросила леди Ирэн.

– Что? – Морвен едва дышала, съежившись на стуле.

– Ты вздрогнула. Ты что-то скрываешь от меня! – Она вскочила с кушетки и схватила Морвен за руку. – Я этого не потерплю!

Морвен взглянула на изящную белую руку матери и вспомнила заскорузлую руку старухи на пегом лбу Инира. Уверенность ее нарастала, а вместе с ней и бунтарский дух. Она ответила на английском, сама удивляясь, что эти слова слетели с ее уст:

– Мама, убери руки!

Такого прежде не бывало, что весьма шокировало леди Ирэн. Она стояла, задыхаясь от гнева, и, сама того не замечая, подняла руку, словно собираясь ударить дочь.

Морвен знала, что мать не сделает этого, но все же увернулась и вскочила со стула. Лицо леди Ирэн побагровело, затем стало мертвенно-бледным. Она свирепо глядела на дочь, по-прежнему стоя с поднятой рукой. Ее хрупкий, как хрусталь, голос прозвучал чуть слышно, и Морвен едва смогла разобрать, что она произнесла:

– Да как ты смеешь…

Морвен дрожала от осознания того, что натворила, и последствий своего поведения, но в ней уже бурлило ощущение силы. Это чем-то напоминало галоп на Инире, когда она смотрела на уплывающую из-под копыт коня землю и поднятые удивленные лица. Она почувствовала, что стала морально выше и сильнее, как никогда прежде за свою недолгую жизнь.

– Я не совершила ничего плохого. С какой стати ты сердишься?

– Ты что-то скрываешь. – Теперь это прозвучало, как шипение змеи.

– С чего ты решила? Я же сказала, куда ходила.

Морвен оперлась спиной о дверь будуара, но сдаваться не собиралась.

Мать втянула воздух изящными ноздрями:

– Мне известно, что девочки могут быть лживыми.

Она проследовала к туалетному столику, подобрала длинную юбку и уселась на украшенный оборками табурет перед зеркалом. В его отражении она увидела глаза дочери.

– Больше так не поступай, Морвен. Иначе я прикажу удалить Инира.

Это было худшим из наказаний, какое только можно придумать. Морвен так и не поняла, за что может быть наказана, но перепросить не посмела.

– Я больше не буду.

Леди Ирэн вздохнула и взялась за расческу. Цвет ее лица восстановился, она снова была невозмутима.

– Скажи Чесли, что меня не будет за чаем, – сказала она. – Он может отправить ко мне горничную с подносом.

– Да, маман, – ответила Морвен и ускользнула, чтобы не вызвать очередной вспышки раздражения матери.

Намного позже она поужинала в полном молчании. Потом переоделась в ночную сорочку, и служанка расчесала ей волосы, а когда свет в Морган-холле погас, лежала под одеялом, глядя на мерцание звезд над долиной Гларморган и теряясь в догадках, что вызвало подозрения матери.

Горничные и мадемуазель Жирар постоянно перешептывались о том, что у хозяйки всегда «глаза на затылке». Ложь никому не сходила с рук – ни лорду Ллевелину, ни прислуге, ни дочери. Умение леди Ирэн распознать неправду было прямо-таки сверхъестественным.

Сегодня, однако, Морвен показалось, что мать была несправедлива. Сама леди Ирэн часто надолго исчезала, причем ни Чесли, ни служанка не могли сказать, где она и когда вернется. Морвен, как правило, радовали необъяснимые отлучки матери, но сегодня она бодрствовала под звездным небом над долиной, и ей было не по себе.

Морвен откинула одеяла и босая направилась к окну. В последнее время она ощущала странное беспокойство. Ее грудь наливалась, болел живот, а кожа, казалось, стягивала тело.

Она опустилась на стул у окна, наслаждаясь прохладой оконного стекла, разглядывая сады и длинную крышу конюшни. В сиянии звезд деревья и кусты отбрасывали серебристые тени. Гравийная подъездная дорожка поблескивала в свете луны, а пустой выгул был всех оттенков серого. Около получаса Морвен вглядывалась в звездное небо, пытаясь различить созвездия на нем. Зевая, она уже собиралась встать со стула, как вдруг заметила какое-то движение на освещенной дорожке, там, где она извивалась возле конюшни.

Морвен прильнула к стеклу и затаила дыхание.

Стройная фигура, держась по возможности в тени, стремительно прошла мимо лавровых кустов, окаймлявших дорожку, и поспешно направилась к дому.

Морвен узнала мать и вздрогнула.

Она вскочила и схватила платье со стула, где его повесила Розмари. Она надевала его на ходу, просовывая руки в рукава уже за дверью, и чуть не споткнулась о подол, спеша в комнаты леди Ирэн. Сжавшись от холода, Морвен замерла у будуара матери в ожидании, что та откроет парадный вход.

Но этого не случилось. Должен был послышаться хотя бы щелчок, но ничего подобного не произошло.

Морвен нахмурилась, раздумывая, куда же повернула мать – в сад или в сторону конюшни. Половина ночи уже прошла, и ей хотелось вернуться в постель.

Она испугалась, когда услышала в будуаре шум закрывающейся двери и скрип гардероба. Как она могла пробраться в комнату незамеченной?

Озадаченная, Морвен застыла на месте. Поколебавшись немного, она собралась с духом и постучала в дверь.

Через мгновение она открылась. Леди Ирэн застыла в дверном проходе, раздраженно глядя на дочь. Потом, выпрямившись, развернулась, и длинное бесформенное пальто колыхнулось вокруг нее так, что был виден подол сорочки под ним.

– Маман! Где ты была? Что ты…

Леди Ирэн жестом приказала ей молчать и сбросила перепачканное пальто прямо на пол. Гобеленовая сумка с ее плеча упала на кушетку.

– Маман! – воскликнула Морвен.

Леди Ирэн опустилась на кушетку рядом с сумкой и прошипела:

– Тише! И закрой дверь за собой. Ты весь дом разбудишь!

Морвен прошла в будуар и закрыла дверь.

– Почему ты в таком виде?

Мать прищурилась так, что зрачки стали невидимыми, и раздраженно прошипела:

– А тебе какое дело?

Морвен возмутилась и, хотя и с опаской, требовательным тоном спросила:

– Почему тебя должно касаться, куда я хожу, а меня твои дела – нет?

– Я твоя мать, – холодно ответила леди Ирэн.

– De temps en temps[63], – огрызнулась Морвен. Ей понравилось, что слова попали точно в цель. Она чувствовала себя как жеребенок, которого впервые отпустили на пастбище.

Они пристально смотрели друг на друга: кровь стучала в висках Морвен, а ее мать все бледнела и, казалось, вот-вот исчезнет.

Наконец-то леди Ирэн, скривив губы, нарушила тишину:

– Очень хорошо. Я все расскажу, Морвен. Я пыталась оградить тебя от этого. Но ты, по-видимому, считаешь себя взрослой.

В комнате было темно. Леди Ирэн взяла спички и зажгла свечу на инкрустированном столике между кушеткой и мягким стулом. Потом указала на стул, и Морвен, охваченная любопытством, села. Тени от свечи плясали на обоях. Леди Ирэн открыла сумку, достала оттуда что-то объемное, завернутое в белую льняную ткань, и положила на стол.

Она развернула сверток, и у Морвен перехватило дыхание. Там оказался чудесный хрустальный шар на серой каменной основе, который можно было обхватить ладонями. Пламя свечи, отражаясь, плясало в нем, как будто живое. Морвен потянулась, чтобы потрогать шар.

– Нельзя! – воскликнула леди Ирэн и ударила ее по руке.

– Почему нет? – удивилась Морвен и прижала руку к груди. Было не больно, но неприятно. – Что с тобой, маман?

– Ты не знаешь, что это такое, – сдержанно произнесла леди Ирэн, – и я должна рассказать тебе об этом.

Она снова завернула хрустальный шар в ткань, откинулась на кушетке и сложила руки на коленях. Потом внимательно посмотрела на дочь:

– Надеюсь, ты не устала. Это займет некоторое время.

* * *

– Я родилась не в господской комнате на верхнем этаже, – приступила к рассказу леди Ирэн. – В доме, где я была рождена, не было этажей вообще.

Морвен заморгала от удивления, и мать презрительно усмехнулась:

– Конечно, тебе этого не понять, ведь у тебя было все, что пожелаешь, с момента рождения. И даже до него.

Морвен нахмурилась, но леди Ирэн только махнула рукой.

– Не обращай на мои слова внимания. Это не часть истории, всего лишь ее результат. – Она подтянула к себе шаль с другого конца кушетки и укутала ею колени, а потом повернулась к звездному небу за окном. – Единственная вещь, унаследованная тобой, – это французский язык. По крайней мере за этим я проследила. Однако мне следует вернуться к самому началу.

Морвен слушала, и ее глаза раскрывались все шире. Леди Ирэн рассказывала о французских корнях семьи, о том, как они, спасаясь от гонений, покинули родной берег в утлой лодке и, преодолев бурные моря и непогоду, нашли новый дом в Корнуолле. Она рассказывала о таинственных ритуалах, о подозрениях и преследованиях… И наконец о побеге.

– Ее звали Урсулой. Она занималась хозяйством на ферме, ухаживала за животными, была вынослива, с большими, как у мужчины, руками. Она сбежала из Корнуолла, оседлав жеребца-тяжеловоза, в чем была.

Морвен, сидевшая не шелохнувшись, подняла голову:

– Тяжеловоза? Такого, как Инир?

– Именно как Инир, так бывает. Теперь слушай внимательно, Морвен. – Леди Ирэн поправила шаль. – Она была беременна. Мною.

Морвен не смогла скрыть своего изумления.

– Да, это так, – подтвердила леди Ирэн. – Меня родила крестьянка. У нее не было мужа. И родственников тоже не было. Она назвала меня Ирэн.

– Красивое имя.

– Может быть. Уэльсцам сложно его произносить.

– Где ты выросла?

– Достаточно далеко отсюда.

– Но почему, маман? И что случилось с Урсулой?

– Она пропала.

– Как жаль, что я ее не знала!

– Почему? Тебе все равно не о чем было бы с ней говорить. Она целыми днями ухаживала за коровами и вычищала сарай.

– Она была моей бабушкой. Твоей матерью. Разве тебе не жаль, что она исчезла?

– Мы не ладили с ней.

– Но ведь и мы с тобой не ладим…

Морвен ожидала гневной реакции, но взамен получила печальную улыбку.

– Мы больше сродни друг другу, чем ты думаешь.

– О чем ты?

Леди Ирэн беспокойно пошевелилась, и шаль сползла с ее колен. Она не торопилась поднимать ее, устремив взгляд за окно, где небо постепенно окрашивал рассвет.

– Ты никогда не задумывалась, почему Инир знает твои мысли?

Морвен вздрогнула:

– Ч-то т-ты имеешь в виду? Откуда тебе это известно?

Леди Ирэн не пошевелилась, только взгляд ее скользнул по Морвен.

– Я знаю все.

– Яго, должно быть, рассказал тебе.

– В этом не было нужды.

– Инир смышленый.

– Такой же, как его предок.

– Ты знала его?

– Его предком был Арамис. Именно он увез Урсулу из Корнуолла.

– Тогда куда…

– Он был ее единственным достоянием. Арамис да еще этот хрустальный шар. Она использовала обоих.

– Шар? – Морвен беспомощно подняла руки и снова опустила их. – Маман, пожалуйста… Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Надменная улыбка леди Ирэн погасла.

– Мне начать рассказ заново?

– Нет, просто объясни, что все это значит.

Леди Ирэн поднялась с кушетки и направилась к окну. Ночная сорочка струилась вокруг нее, словно легкий утренний туман. Она коснулась руками оконной рамы и замерла, всматриваясь в дымку, а потом с невозмутимым видом повернулась к дочери:

– Ведьмы, Морвен.

– Ч-что, маман?

– Ведьмы. Вот о чем я тебе рассказывала. Неужели так трудно понять? Они были ведьмами. Они покинули Бретань, потом Корнуолл, скрываясь от охотников на ведьм. Урсула была ведьмой. И я ведьма. В хрустальном шаре я могу видеть что угодно, например свою дочь, когда она думает, что за ней никто не следит.

Морвен вскочила на ноги, кровь пульсировала в ее голове.

На лице матери расплылась ледяная улыбка.

– И ты тоже, как оказалось. Я надеялась, что ты ею не станешь, – так жить было бы легче. Это опасное знание, а я тебе не доверяю.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – прошептала Морвен.

– Обычно ты гораздо сообразительнее, Морвен! Подумай, почему Инир знает твои мысли? Ты – ведьма. Ведьма. Как твоя мать. И как бабушка. Как все женщины семейства Оршьер. К несчастью, это правда.

У Морвен перехватило дыхание. Она не увидела горького триумфа на лице матери. Тьма облаком опустилась на нее, и девушка в глубоком обмороке рухнула на пол.

3

Четыре дня после того, как леди Ирэн показала ей хрустальный шар, Морвен была больна. Кто-то помог ей добраться до постели. На следующее утро ее мучили горячка и тошнота. Пришел доктор и констатировал грипп, но Морвен ему не поверила: она заболела от потрясения и замешательства.

Она пыталась убедить себя, что мать придумала историю о колдовстве, чтобы наказать ее. Или, что гораздо хуже, леди Ирэн просто не в своем уме. Если так, то что же делать? Морвен не могла обратиться с этим к отцу, но и то, что сказала ей мать, не могло быть правдой. Просто не могло быть! Она была в растерянности, и попытки понять услышанное только ухудшали ее состояние. Морвен не могла ни есть, ни пить, ни разговаривать.

И не к кому было обратиться за защитой. Она не доверяла мадемуазель Жирар, поскольку знала, что та доносит все до ушей леди Ирэн. Яго был ее поверенным, однако предупреждение матери держало Морвен в страхе, и она не могла ему ничего рассказать. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой одинокой.

Морвен лихорадило три дня, а она отчаянно пыталась принять решение. Отец приходил навестить ее и, стоя у двери, осведомлялся, есть ли у дочери все необходимое. Горничная приносила подносы с едой, от которой Морвен тошнило. Мать написала ей записку, но держалась подальше от комнаты больной.

Когда Яго сообщил, что Инир не ест, как и она, Морвен поняла, что больше так продолжаться не может. Она не знала, что думать и чему верить, но лежать в постели не было никакого толку.

Она подождала, пока горничная, оставив бульон и стакан воды, вышла, опустила ноги на пол и встала.

Это было нелегко. В голове туманилось, колени подкашивались, но мысль об Инире заставила ее подойти к окну. Морвен открыла его и села, вдыхая свежий летний воздух. Немного погодя она почувствовала прилив сил, выпила воду и осилила половину куриного бульона. Потом подождала еще немного, чтобы убедиться, что ей не стало хуже, и вызвала служанку.

Тепло одетая, с шалью на плечах, хотя солнце пригревало, она вышла из дома через вход для прислуги и направилась к конюшне. К своему большому облегчению, Морвен услышала ржание Инира, и Яго вышел ее встретить.

– Почувствовали себя лучше? – спросил он. – А то этот великолепный конь голодает.

– С ним все в порядке?

– Теперь так и будет.

Яго проводил ее к стойлу Инира. Морвен обняла коня за шею и осталась, чтобы убедиться, что он съел меру овса и выпил достаточно воды. Она не находила в себе сил, чтобы прокатиться верхом, и они просто прогулялись на залитом солнечным светом выгуле. Яго был рядом, но они говорили только о том, как Иниру набрать потерянный вес.

В тот вечер леди Ирэн послала за ней очень поздно, когда весь дом крепко спал. Морвен была уже в постели, но охотно поднялась и, набросив халат, направилась по коридору. Возможно, думала она, мать признается, что все это было выдумано. Возможно, даже извинится, чего до сих пор никогда не делала. Может быть, болезнь дочери заставила ее образумиться.

Ничего подобного не произошло. Наоборот, леди Ирэн с важным видом достала спрятанный хрустальный шар и поставила его на инкрустированный столик. Потом вытащила из кармана крошечную фляжку и круговым движением брызнула на пол. После заменила стоявшую на столике свечку массивной свечой из белого воска и разложила вокруг нее зеленые и коричневые веточки каких-то растений.

– Мама, что… – начала было Морвен.

Леди Ирэн жестом заставила ее замолчать. Потом обхватила ладонями шар и сидела в полной тишине, как показалось Морвен, довольно долго.

Девушка томилась от нетерпения. Она смотрела на часы, на потолок, глазела в окно, где над серпом луны проплывали тучи, хмуро вглядывалась в извивающееся пламя свечи и совсем уже собралась заговорить, как внезапное изменение внутри шара завладело ее вниманием.

Морвен подалась вперед. Ей показалось, что она видит отражение пламени свечи или лунного сияния. Руки леди Ирэн обхватили шар, и Морвен в ужасе вскочила на ноги.

Внутри него, прямо от гранитного основания, вырисовывался образ. Морвен однажды видела такое в кинетоскопе, когда ездила в Кардифф. Эта фигура выглядела точно так же, как в том приборе. Она была настоящей, но далекой и явно не осознающей, что за ней наблюдают.

– Маман, что происходит?

– А ты как думаешь, Морвен?

– Ты… ты можешь видеть людей в этой штуке?

– Так и есть. Это фамильный хрустальный шар Оршьер. И да, я могу видеть в нем людей. Как, впрочем, и ты.

– Это же Яго!

– Да, – спокойно подтвердила леди Ирэн. – Это он.

– Разве это не то же самое, что слежка?

– Это не то же самое, что слежка. Это она и есть. Лично я предпочитаю более традиционный термин – «гадание на магическом кристалле». Но мне все равно, как ты это будешь называть. Это вещь полезная.

Морвен взглянула матери в глаза. Они в полутемной комнате казались почти черными.

– Так вот как ты узнала, что я была в замке!

– Знание делает нас сильнее, Морвен. У женщины источники власти весьма ограничены.

– Но, маман, для чего тебе власть? Конечно, отец…

Злой блеск глаз леди Ирэн остановил ее. Морвен попятилась от шара, не желая тайком наблюдать за Яго, опустилась на стул и закрыла глаза руками.

– Будь благодарной, Морвен, – сказала леди Ирэн. – Не всякий может это видеть, а ты обладаешь даром. Он привел к тебе Инира. Тебе следует радоваться этому.

– Инир любит меня.

– Может быть, и так. Но это не главное. Он – твоя родственная душа.

Руки Морвен опустились.

– Что ты сказала?

Леди Ирэн раздраженно махнула рукой:

– В церкви тебе скажут, что верить в такое грешно, но это неправда.

– Отец Пью не обманывает.

– Пффф! Все врут. – Леди Ирэн погасила фитиль большим и указательным пальцами и начала заворачивать шар. – Инир – дух-фамильяр, верный товарищ твоего сердца. У нас у всех он есть, если судьба к нам благоволит.

– И у Урсулы был?

– Урсула прекрасно ладила со многими животными, особенно с лошадью, принадлежавшей ее мужу. Ее фамильяром был конь.

– А у тебя, мама, он есть?

Ее мать завернула наконец хрустальный шар и встала.

– Был когда-то.

– А теперь?

– А теперь нет. – Леди Ирэн отвернулась.

– Маман, подожди! Кто был твоим фамильяром? Почему у тебя его больше нет?

Леди Ирэн остановилась. Ее глаза были устремлены на озаренный лунным сиянием парк за окном.

– Это был лис, – прошептала она, словно говорила сама с собой, – красивый рыжий лис, который нашел меня в моем старом доме и привел сюда, в долину. В мою новую жизнь. За это его застрелили.

Морвен зажала рот руками:

– О нет! О нет, мама, кто же…

И тотчас поняла. Это было невыносимо!

Лорд Ллевелин постоянно хвастался перед гостями вычиненной шкурой лиса, которая лежала в гостиной. Он кичился своей сноровкой, меткостью выстрела, умелым мастером и расходами на сохранность. Морвен вспомнила, что ходила по ней сотни раз, и каждый шаг, вероятно, отзывался болью в сердце ее матери.

– Ох, маман, мне так жаль, – прошептала она. Леди Ирэн не ответила, и Морвен осторожно спросила: – Что же все-таки случилось?

Леди Ирэн неподвижно смотрела в парк, лунный свет обрисовывал очертания ее лица.

– Он появился, когда я узнала о своем даре, – негромко сказала она. – Я сразу же почувствовала, кто он такой, а когда наступил час покинуть дом, он последовал за мной. У него была нора в этом парке. Он раньше ждал вон там. – Она подняла руку, и шелк пеньюара замерцал на ней. – Прямо возле леса.

– Папá… Он знал?

Лицо леди Ирэн было неподвижным, как гравий на подъездной дорожке.

– Я не знаю. Он следит за мной. Я видела в хрустальном шаре, как он роется в моем шкафу и просматривает дневник.

– Почему же ты вышла за него? – не сдержалась Морвен.

– Чтобы стать леди Ирэн. Мне до смерти надоела жизнь на ферме.

– И между вами не было любви?

– Любовь – это иллюзия, Морвен. Она не длится долго. На нее нельзя надеяться.

– И сейчас ты ненавидишь отца?

– С чего ты решила? Я к нему равнодушна. – Леди Ирэн нетерпеливо вздохнула. – А теперь иди спать. Я научу тебя всему, мы всегда так делаем. Ты будешь знать имена наших предшественниц, научишься вызывать духов и пользоваться хрустальным шаром. Я научу тебя соблюдать саббаты и ритуалы, которые достались нам от прежних поколений. Но помни…

Морвен уже прошла через комнату и взялась за ручку двери, но тут остановилась.

– Помнить что?

– Об этом нельзя никому говорить, – строгим голосом произнесла леди Ирэн. – Ни Яго, ни отцу Пью.

– Конечно, маман, но отцу Пью…

– Особенно ему, Морвен. – Ее губы презрительно скривились. – Пусть его кротость не вводит тебя в заблуждение. Священное Писание приказывает уничтожать нас. И ему хватит на это смелости.

– А Яго…

– Никому, Морвен! Для ведьмы раскрыться – значит, подвергнуть себя опасности.

– Но мы живем в двадцатом столетии!

– Ну и что? Да хоть в каком!

– Я не понимаю. – Морвен покачала головой.

Леди Ирэн прищелкнула языком:

– Морвен, ты уже достаточно взрослая, чтобы разбираться в мужчинах. Они любят, когда женщины хорошо выглядят, имеют подобающие манеры и рожают им сыновей. Они не ожидают… вернее, просто не хотят, чтобы у нас было личное мнение. Женщины не должны спорить, устраивать сцены и иметь чувства.

– Но папá…

– Твой папá ничем не лучше. Он вводит тебя в заблуждение тем, что потакает во всем. Но если понадобится, он даже не спросит твоего мнения. Просто сделает по-своему.

– Как это связано с тем, что я ведьма?

Леди Ирэн замолчала, ее глаза казались мерцающими темнотой омутами. Она безрадостно улыбнулась:

– Ты меня не слушаешь, Морвен. Я рассказываю тебе, почему мужчины ненавидят наше племя. Думаешь, я та женщина, которую только что описала? Или ты?

– Нет, – прошептала Морвен, и ее сердце упало.

– Ты же понимаешь, что твой отец, как и многие мужчины, боится женщины, которая не вписывается в этот идеал, потому что не знает, как ее контролировать. Тебе нужно помнить, что всякий напуганный мужчина опасен.

Холодная улыбка леди Ирэн исчезла. Она снова повернулась к окну и бросила через плечо:

– Я скажу тебе правду, Морвен. Мне нравится, когда мужчина меня боится. Это моя награда за то, что я не даю пропасть нашему ремеслу.

* * *

Через неделю лорд Ллевелин объявил, что на шестнадцатилетие его дочери будет устроен бал.

Леди Ирэн восприняла это известие без возражений. Естественно, она поручила все приготовления Чесли, повару и мадемуазель Жирар. Мадемуазель объяснила Морвен, что ее ждут примерки платья, походы к парикмахеру, частные уроки танцев, и девушка бросилась к отцу:

– Папá, мы никогда не устраивали ни балов, ни вечеринок, кроме церковных празднеств. К чему нам все это?

Отец вынырнул из «Таймс» и хмуро посмотрел на нее из-за стальной оправы очков:

– Что?

– Я имею в виду этот бал, папá. – Морвен стояла у камина, скрестив руки и нетерпеливо постукивая пальцами по локтям. – Это мой день рождения. Я не хочу никакого бала!

– Хочешь ты или нет, это неважно. Я сам знаю, что лучше для тебя. Тебе пора выходить в свет.

– Откуда? – спросила Морвен и получила в ответ раздраженный взгляд отца.

– Девушек из благородных семей нужно выводить в общество подобающим образом, – произнес он и раскрыл газету, отгораживаясь от дочери.

– В общество? Его здесь нет! А впрочем, мне все равно.

– Тебе будет не все равно, если не выйдешь удачно замуж, – ответил лорд Ллевелин с той стороны «Таймс».

– Замуж?!

Морвен обернулась, надеясь на поддержку матери, но леди Ирэн сидела, поглаживая ногой лисью шкуру на полу, и делала вид, что не слышит их разговора.

Коврик из ярко-красной шкуры и с лисьей головой был обездвижен мастером из Каубриджа навсегда, и Морвен содрогнулась. Она не понимала, как мать могла выносить сам его вид и то, что по нему ходят, как будто он никогда не был живым существом. Если бы кто-нибудь застрелил Инира, она отомстила бы убийце, даже если бы стрелком оказался ее отец.

Морвен, обогнув коврик, выбежала из гостиной, оставив погруженного в «Таймс» отца в блаженном неведении относительно пламенного протеста, который охватил его дочь.

Она взлетела по лестнице и тут заметила, что дверь в комнату матери открыта, словно в ожидании, что скоро леди Ирэн придет переодеваться к ужину.

У разгневанной Морвен возникла дерзкая идея. Хотя она и колебалась, опасаясь крутого нрава матери, но не смогла отказаться от нее. Это было опасно, но она ощущала непреодолимое желание воспользоваться хрустальным шаром самостоятельно.

Она окинула коридор взглядом. Прислуга в кухне готовит посуду и столовое серебро под надзором Чесли. Мадемуазель Жирар пьет чай в своей комнате. Отец сидит в гостиной с леди Ирэн.

Морвен проскользнула в будуар, закрыла за собой дверь и повернула ключ в замке.

Она не знала, где мать прячет шар, но он должен быть где-то в спальне, там, где Морвен никогда не бывала. До этого момента она вела себя бесстрашно, теперь же подбиралась к круглой хрустальной ручке на цыпочках. Замок щелкнул, и дверь подалась. Морвен осторожно толкнула ее пальцем.

Дверь на хорошо смазанных петлях распахнулась беззвучно, обнажая полутьму комнаты. Занавески складками падали вниз, окна были закрыты. Морвен вошла и в изумлении осмотрелась.

Морган-холл изобиловал восточными коврами и массивными драпировками, старинными вещами и статуями, которые, словно странные семейные портреты, украшали лестничный пролет, холл, большую и даже малую столовую. Это был богато, но безвкусно обставленный особняк. Сам дом был в георгианском стиле, интерьер – в викторианском, но с замашками на эдвардианский. Все было хаотично собрано в одном месте лордом Ллевелином и его предшественниками, явно убежденными, что в этом изобилии и заключается его ценность.

Личная комната леди Ирэн была выдержана в ином стиле. Морвен, сложив руки под подбородком, медленно поворачивалась, чтобы все осмотреть.

Стены не оклеены обоями, а выкрашены в цвет слоновой кости. На полированном деревянном полу ничего, кроме вязаного коврика, украшенного цветочным узором пастельных тонов и настолько милого, что Морвен не решилась ступить на него. Кровать была сделана из ели по французскому дизайну, искусную резьбу украшала позолота. Покрывало бледно-зеленого цвета с ирисами. Гардероб кремовый, в тон стенам, и всего лишь одна картина на стене напротив.

Увидев картину, Морвен забыла, зачем пришла сюда. Книги по искусству, которые давала ей мадемуазель, были иллюстрированы греческими скульптурами и религиозными фигурами эпохи Возрождения. Морвен никогда не видела картины, подобной этой. Девушка в багряной мантии держала в руках хрустальный шар. На столе возле нее лежала раскрытая книга с чем-то вроде волшебной палочки на ней, а рядом с книгой был череп. Женщина на картине вполне могла быть леди Ирэн, такая же стройная и темноволосая. Невозможно, чтобы она была натурщицей! Лорд Ллевелин никогда бы не позволил этого…

Шум автомобильного мотора вспугнул Морвен и напомнил, зачем она пришла. В спешке она принялась искать место, где мать могла бы прятать шар. Она нагнулась и посмотрела под кроватью, но там не было ничего, кроме комнатных туфель, аккуратно стоявших рядом. Тогда Морвен открыла гардероб. Платья, накидки и пеньюары дохнули на нее ароматом роз. Она подобрала длинные юбки и заглянула в выдвижной ящик, но свертка из льняной ткани среди обуви не нашла.

Морвен продолжала искать, хотя ощущала каждую минуту, истекающую неумолимо быстро. Возможно, леди Ирэн унесла его в то место, где занималась своим «гаданием».

Но через мгновение Морвен поняла, что это не так. Она чувствовала его присутствие. Шар был здесь и, казалось, призывал ее к себе, окликая по имени.

Такое уже случалось: например, что-то звало ее к руинам замка, где странная старуха сказала, что хотела ее увидеть.

Все это пронеслось в голове Морвен в один миг. Она попятилась к центру прелестной спальни матери, закрыла глаза и развернула руки ладонями вверх. Она слушала не ушами, а сердцем.

Она не могла бы объяснить источника этого знания. Это было чутье. Пульсация до боли в груди. От поворота налево она еще усилилась. Морвен, по-прежнему не открывая глаз, повернулась в другую сторону, и боль угасла. Еще одно движение налево – и боль опять терзала ее, как будто кто-то (или что-то) дергал за нити, привязанные к ее ребрам.

Она открыла глаза и позволила боли протащить себя к окну. Кресло возле него было уютным и удобным, с кучей зеленых и белых бархатных подушек. Морвен убрала их и тщательно осмотрела деревянный каркас кресла. Под ее пальцами основание кресла подалось, открыв просторную нишу. Это и был тайник.

Вероятно, он предназначался для одеял и подушек. Теперь в нем хранился круглый предмет, завернутый в льняную материю, который Морвен сразу же узнала. Она нашла хрустальный шар!

В этот момент из коридора донесся звук, за которым последовал стук в дверь будуара. Времени для раздумий не было. Морвен схватила шар, вернула сиденье кресла обратно и взгромоздила подушки на место. Осторожно, стараясь не издавать ни звука, она приоткрыла дверь и на цыпочках проскользнула в опочивальню.

Деваться ей было некуда. Кто-то стоял у двери, и он обязательно сообщит леди Ирэн, что Морвен дерзнула проникнуть в ее спальню. Она осмотрелась, размышляя, где же спрятаться. Было одно только место – святая святых, личная ванная комната ее матери, установленная по-особенному и баснословно дорогая.

Это была еще одна запретная комната, которая появилась, когда Морвен была маленькой. Она помнила, как отец ворчал на водопроводчиков, столяров и плиточников, снующих туда-сюда по лестнице, и возмущался, когда получал от них счета за работу. Когда все было сделано, Морвен с няней поспешили туда, предвкушая небольшую экскурсию. Но им решительно отказали, ничего не объясняя и не извиняясь. Няня ничего не сказала, но Морвен заметила, как она, приподняв брови, обменялась со старшей горничной взглядами. Только леди Ирэн и ее личная горничная допускались в эту ванную комнату и к следующему году обновленную опочивальню. Горничная ее светлости была маленькой, неприметной женщиной, которая ставила себя выше остальных слуг. Морвен слышала, как няня и другие горничные упрашивали ее рассказать, какая ванная комната у ее хозяйки, но та только презрительно фыркала в ответ.

Сейчас Морвен могла созерцать эту красоту. Как красиво! Блестящая мраморная плитка на полу была инкрустирована мозаикой. Доминирующим цветом был белый с вкраплениями лазурного, алого и изумрудного. Ванна, стоявшая на огромных безобразных ножках, казалась необъятной. Краны отсвечивали серебром, а на стене с множеством серебряных крючков висели разнообразные щетки и полотенца.

За комодом, закрытым шторой с аппликацией, висящей на крученом карнизе, была непонятная маленькая дверь: узкая, белая, с низкой притолокой. Морвен отдернула занавеску и, нагнувшись, прошла под притолокой.

Морган-холл не был настолько старым, чтобы иметь убежище для священника, но пространство за дверью вызывало мысль о нем. Там была тесная неосвещенная лестничная площадка, а ведущая вниз лестница еще ýже. Несколько секунд Морвен озадаченно раздумывала, куда она может выходить. Пока она размышляла, дверь будуара открылась и голос мадемуазель Жирар позвал:

– Моя леди! Мисс Морвен!

Мадемуазель не посмела бы войти в опочивальню или ванную комнату, но Морвен все равно почувствовала себя в ловушке. Она осторожно закрыла за собой дверь. Свет пропал. Она постояла, думая, что через несколько минут ее глаза привыкнут к темноте, когда же этого не случилось, начала опасаться, что столкнется с матерью, поднимающейся по лестнице.

Очевидно, именно таким образом леди Ирэн отлучалась из Морган-холла. Лестницей, похоже, часто пользовались – здесь не чувствовалось ни пыли, ни влажности. Вероятно, леди Ирэн брала с собой свечу или светильник. Морвен же пробиралась вниз по лестнице ощупью, шаг за шагом.

Она пальцами ноги исследовала каждую ступеньку, перед тем как полностью опустить ступню. Внизу теплился свет, и она продвигалась вперед, не спуская с него глаз. Вдруг Морвен ощутила резкий запах дикого майорана, который безошибочно подсказал, где она находится. В отличие от парадной лестницы с широкой площадкой между первым и вторым этажом, эта вела прямо вниз.

Садовник посадил растение у южной стены за флигелем, откуда не было видно ни парадного входа, ни подъездной дорожки. Здесь оно купалось в солнечных лучах, как он говорил, и, хотя в период покоя казалось неприметным, применялось для отдушки мыла. Морвен любила его желтые с восковым налетом цветки, которые распускались, когда все в саду погружалось в зимний сон. Иногда она срывала их и приносила себе в комнату.

У изножья лестницы была простая старая дверь со щеколдой и без окна. Свет пробивался по краям, где стена осунулась, отчего дверь висела неровно. Морвен подняла щеколду и выглянула.

Косые лучи закатного солнца ослепили ее, затуманив глаза слезами. Сад был по правую сторону, а конюшня – позади. По левую сторону лениво поблескивала река. Морвен вышла, увернувшись от раскинувшихся ветвей дикого майорана, а когда оглянулась, то увидела, что дверь стала не видна.

Она поспешила в конюшню через сад, не желая столкнуться с мадемуазель Жирар или, что было куда хуже, с матерью. Ноги сами несли ее туда, где ей всегда были рады.

Еще за сотню ярдов Морвен услышала призывное ржание Инира и ускорила шаг, крепко зажав шар под мышкой.

Яго вышел ей навстречу, держа в одной руке сбрую, а в другой – шило. Он редко когда ходил с пустыми руками и, как Морвен подозревала, проводил вечера за починкой сбруи или прохудившихся кормовых мешков.

– Вы куда-то спешите, – заметил он.

Морвен перешла на шаг.

– Мне нужно вернуться, чтобы переодеться к ужину, – ответила она.

– Нет времени, чтобы покататься? Вон тому коню это не понравится.

Его глаза, такие же темные, как у Морвен, прищурившись, смотрели на нее. Она была высокой, но Яго все равно был на голову выше, и ноги его были длиннее.

– Наверное, я прокачусь к реке.

– Подать седло?

Она засмеялась, проходя в прохладный полумрак конюшни. Это была их постоянная шутка: он предлагал седло, а она отказывалась. Ей не нужны были поводья и уздечка, но они были в наличии, чтобы не вызывать лишних вопросов любопытных.

Инир ожидал, опустив голову через дверь приоткрытого стойла. Морвен откинула щеколду, и он вышел, осторожно ступая. Она сняла со стены его уздечку, надела ее и встала на подставку.

– Что это? Может, подержать? – спросил Яго, указывая на сверток.

– Нет, спасибо, – ответила она ему. – Это что-то вроде секрета.

– Как угодно, мисс Морвен, – произнес он торжественно.

Она показала ему язык и уехала в надвигающемся сумраке. Яго только рассмеялся в ответ.

У Ривер-То было место, где Морвен могла, укрывшись от мадемуазель Жирар, коротать полуденные часы. Это был уютный уголок, беседка, укрытая тремя плакучими ивами, которые были настолько старыми, что уходили корнями в воды реки. Ветви с золотистыми листьями склонялись до земли, как спицы сломанного зонта. Инир довез Морвен туда не более чем за четверть часа. Там девушка спешилась и, нагнувшись, прошла под свисающими ветками, оставив коня пастись в тени.

Она опустилась на колени на влажную землю между наклонившимися стволами деревьев и развернула хрустальный шар.

В тени желтых ветвей старый камень засиял, как закатное солнце, золотисто-бронзовым, ржавым оттенком. Морвен было достаточно того, что она просто всматривалась в шар, уже это облегчало болезненное ощущение в груди. Он удивительным образом притягивал ее к себе. Морвен погладила шар. Обычно от камня веет холодом, но сейчас рукам было странно тепло. Казалось, шар вот-вот оживет от ее прикосновений.

И он действительно подавал проблески жизни!

Морвен охнула от изумления. Леди Ирэн рассказывала, что обладает даром, что доказательство собственной силы поражало ее. Могло ли такое быть на самом деле? Морвен все еще не верилось, что ее мать была ведьмой, но…

Она не успела перевести дух, как в шаре возникла фигура.

Это была старуха из замка Бопри. Морвен видела ее морщинистое лицо, ореол серебристых волос, темные горящие глаза. Вот ее губы зашевелились, и она подняла заскорузлую руку.

Морвен не могла расслышать слов, но одно эхом отдалось в ее голове, как удар гонга:

– Venez![64]

Изображение пропало так же быстро, как и появилось. Дрожащими руками Морвен завернула шар в ткань, как будто это могло помочь выбросить из памяти увиденное и не слышать призыва, который продолжал звучать в ее голове.

От этого не было никакого толку. Морвен не могла повернуть время вспять, чтобы уклониться от созерцания старухи, как не могла забыть обращенных к ней слов. Желание покориться было слишком сильным. Морвен даже решила не относить шар снова в замок, просто завернула его получше и осторожно положила между торчащими из земли корнями дерева. Вынырнув из-под ивовых ветвей, Морвен увидела Инира у валуна, с которого ей было удобнее садиться. Голова коня была поднята, уши настороженно торчали.

– Ты тоже это слышал, – вздохнула Морвен.

Он тихонько фыркнул и покачал головой.

– Ладно, давай поедем. Но я не понимаю, что все это означает.

Инир топтался на месте, что было признаком нетерпения, и рванул с места, как только Морвен села верхом. Она едва успела ухватиться за недоуздок.

Она опоздает к ужину. Отец будет раздражен, мать разозлится, Яго станет волноваться, что хуже всего… Но ничего не поделаешь. Иниру, как и ей, было прекрасно известно, что ехать необходимо.

Она схватилась руками за гриву коня и уперлась ногами в его бока. Почувствовав, что хозяйка в безопасности, Инир припустил рысью вверх по тропинке у реки. Казалось, он появился у разрушенного замка на вершине холма через мгновение.

Жеребец замедлил шаг. Морвен изо всех сил старалась успокоиться перед тем, как узнать, что ее ожидает.

4

К тому времени, как Инир добрался до окружающей замок разрушенной стены, тени стали длиннее. Он осторожно ступал по камням и обвалившейся кладке, прокладывая путь к внешнему двору и наконец остановился у крыльца с колоннами. Морвен, ощущая дрожь во всем теле, спешилась.

Лучи закатного солнца не попадали во внутреннюю часть замка. Морвен обхватила себя руками, чтобы согреться, и прищурилась, вглядываясь в темноту.

Смутная закутанная фигура постепенно становилась все отчетливее. Морвен учуяла запах прежде, чем увидела ее. Старуха передвигалась нетвердыми, шаткими шагами, пристально глядя на Морвен. Она приветственно подняла руку и хотела что-то сказать, но ее перебил знакомый голос.

При звуках его сердце Морвен бешено заколотилось. Она повернулась и заметила, что Инир фыркнул и отступил в тень.

– Что это ты делаешь?

Гневный голос леди Ирэн звучал пронзительно, но при этом немного испуганно. Морвен в отчаянии думала, что сказать, чтобы предупредить надвигающуюся бурю.

– Как ты думаешь, что я делаю, Ирэн? – ответила старуха. – Я собираюсь поговорить со своей внучкой.

– Кто тебе сказал, что она твоя внучка? – раздраженно возразила леди Ирэн.

Морвен изумленно уставилась на нее. О ком они говорят? Старуха вышла из тени и сняла капор, открыв копну седых волос.

– Мне не нужно, чтобы кто-то об этом мне говорил, – ответила она. – Ты все не так понимаешь, Ирэн. Хотя я больше не владею хрустальным шаром, – ее улыбка исчезла, а черные глаза сверкнули молнией, – ремесло не покинуло меня. Я могу гадать в отражениях луж, на чайных листьях и рассыпанной муке. Шар имел больше силы, однако…

Леди Ирэн, яростно уставившись на Морвен, перебила ее.

– Что ты с ним сделала? – прошипела она. – Ты пробралась в мою комнату, что было запрещено, и украла его!

И снова Морвен не дали ответить. Старуха засмеялась, что больше походило на воронье карканье.

– Украла, говоришь? Так эта малышка стащила у тебя шар, Ирэн?

– Я вовсе не хотела брать его… – нерешительно пробормотала Морвен.

Но женщины не обратили на нее ни малейшего внимания. Они стояли лицом к лицу – согбенная седая старуха и темноволосая красавица. Напряжение между ними было физически ощутимо. Морвен казалось, что их ярость достигла такой степени, что могла подобно молнии сжечь ее в любой момент.

Старуха перешла на французский:

– Ирэн, дочь моя, какая ирония судьбы! Ты украла шар у меня, а теперь твоя дочь стащила его у тебя. И что ты можешь без него?

Ни леди Ирэн, ни старуха словно не замечали Морвен.

– Думаю, тебе известно предостаточно! Ты знаешь, что я – леди, что я живу в приличном доме, что у меня есть прислуга и благородный муж.

Старуха покачала головой, и серебристая грива ее волос колыхнулась.

– Он хоть любит тебя, этот лорд? Неужто твоей силы для этого хватило?

– Он взял меня в жены и дал титул. Это все, что мне было нужно.

– Ну да. – Старуха растянула губы в белоснежной улыбке. – И еще твоя дочь. Именно он подарил ее тебе, как я полагаю.

Леди Ирэн не ответила. Старуха хихикнула, покачав шапкой волос, отчего в исчезающем свете она снова блеснула серебром.

– Кто же, как не он, Ирэн? – злорадствовала она. – Кто подарил тебе эту прелестную девочку?

– Маман! – окликнула Морвен, и женщины повернулись, наконец-то вспомнив о ее присутствии. – Что все это значит? Кто это?

Леди Ирэн ледяным взором ответила на ее изумленный взгляд.

– Это твоя бабушка, Морвен. Твоя grand-mère Урсула. – И добавила, скривившись: – Крестьянка.

Морвен перевела взгляд с нее на старуху.

– Это так? – прошептала она. – Вы действительно моя grand-mère?

Старуха выпрямилась, чтобы посмотреть Морвен в глаза. Ее морщинистое лицо смягчилось, голос стал нежнее:

– Oui. Bien sûr, ma petite fille[65].

Морвен с неприязнью посмотрела на леди Ирэн:

– Ты украла хрустальный шар у своей матери.

Это прозвучало как обвинение, и теперь в ее голосе слышалась нотка презрения.

Глаза леди Ирэн вспыхнули.

– Да кто ты такая, чтобы судить меня? У тебя всегда было все самое лучшее. Ты не имеешь понятия о том…

– Лучшее? – переспросила Морвен, повышая голос. – Почему тогда я не была знакома со своей бабушкой? Она могла бы меня любить! – Последняя фраза прозвучала так пронзительно, что Инир встревоженно заржал.

– Какой чуткий конь! – заметила Урсула.

– Да. – Морвен прижала руку к груди, чтобы успокоить бешеный стук сердца.

Старуха, которую отныне Морвен не могла называть иначе как бабушкой, пробормотала:

– Давай-ка успокоим его.

Морвен пошла следом и вдруг поняла, что исходивший от старухи запах уже не кажется ей таким зловонным. Он был скорее знакомым и напоминал запах конюшни, ароматы которой она любила.

Уже стемнело, и на черном бархате неба загорелись первые звезды. Во мгле Инир словно переливался серебром.

Как и раньше, он опустил голову, чтобы Урсула могла погладить его и шепнуть что-то на ухо. Морвен, потрясенная услышанным этим вечером, обняла коня за шею, закрыла глаза и почувствовала его дыхание на своих волосах. Открыв глаза, она увидела, что бабушка, стоя чуть в стороне, любуется ими.

– Ты обладаешь даром большой силы, – сказала Урсула. – Я очень рада, ведь так бывает не всегда.

Морвен повернулась к Иниру спиной, прислонившись к его теплому телу.

– Я не знаю, что и сказать…

– Естественно, что не знаешь, дорогая. – Урсула скрестила руки под накидкой. – Уверена, ты не общаешься с работниками.

– Это не так. Я все время разговариваю с Яго.

Седые брови Урсулы поднялись.

– Яго? Кто это такой?

– Мой самый любимый человек в мире. Наш объездчик лошадей. Думаю, он не совсем работник. Он позволяет мне убирать в хлеву и причесывать Инира, и… – Морвен пожала плечами.

– Ага, – улыбнулась Урсула. – Значит, есть в тебе что-то от меня.

Леди Ирэн сжала кулаки, глаза ее сузились.

– Не слушай ее, Морвен!

Урсула ответила, даже не взглянув на нее:

– Я не сказала ничего такого, Ирэн, только правду.

– Ты знаешь, что я не могу переступить через себя.

– Переступить через себя?

– Ты сама рассказывала, что я родилась самолюбивой, потому что меня зачали в корысти.

– C’est vrais[66]. Но я не думала, что твой эгоизм настолько укоренился.

Леди Ирэн скривила губы:

– Морвен, идем домой, уже поздно.

– Мы не можем оставить бабушку здесь, маман! Ей нужно пойти с нами в Морган-холл. У нас предостаточно места.

Терпение леди Ирэн явно закончилось.

– В Морган-холл? Да ни за что! Это невозможно! – закричала она.

– Но почему?

– Ты только подумай, Морвен… Твой отец… и прислуга…

Урсула повернулась к Морвен:

– Моя дорогая, могу дать голову на отсечение, что лорд Ллевелин толком не осознает, на ком женился. Это было крайне необходимо для плана Ирэн.

– Для какого плана?

Морвен спрашивала Урсулу, хотя мать стояла рядом.

– Убежать от меня и от жизни, полной трудов и забот. Воспользоваться своим милым личиком, удачно выйти замуж, жить в роскошном доме. Быть леди.

– Но папá…

Слезы смущения и шока затуманили взор Морвен, и она отвернулась, чтобы уткнуться лбом в шелковистую шерсть Инира. Почувствовав на плече крепкую теплую руку, она сразу поняла, что это не мать. Она принадлежала Урсуле, ее бабушке. Это было ободряющее прикосновение.

Урсула, живущая в нищете в заброшенном замке, старалась ее утешить. А вот мать…

– Идем, Морвен, – распорядилась леди Ирэн голосом, который напоминал скрежет камня о камень. – Мы опоздаем.

Морвен повернулась и решительно посмотрела на мать.

– Я никуда не пойду, – заявила она.

– Еще как пойдешь. И сию же минуту!

– Нет! Я останусь здесь, с бабушкой!

Губы леди Ирэн дрогнули в надменной улыбке.

– Да? Хочешь спать на соломе? Есть похлебку на завтрак, на обед и на ужин? Изо дня в день носить одну и ту же одежду?

– Да мне решительно все равно!

– Очень скоро ты об этом пожалеешь.

– Морвен, – вмешалась Урсула, – ступай с матерью. Хоть в этом она права. Тебе здесь не место.

– Я не оставлю тебя одну! – воскликнула Морвен, с удивлением ощутив невероятную привязанность к старухе, которую видела второй раз в жизни.

– Благодарю тебя, дорогая, но я не знаю, как себя вести в вашем великолепном доме, – ответила Урсула. – Я чувствую себя счастливой среди животных.

– Но я хочу быть с тобой! – не сдавалась Морвен, возмущенная жестокостью матери.

– Возвращайся завтра, – негромко сказала Урсула и погладила руку Морвен своей заскорузлой рукой. Это касание было нежнее мягких рук леди Ирэн. – Я буду здесь. Я буду ждать тебя.

– Она больше не придет! – отрезала леди Ирэн и, выпрямившись, сбежала с крыльца.

Морвен подвела Инира к развалине стены и села верхом, держась за узду.

– Я приду, бабушка, клянусь тебе!

– Она попытается остановить тебя.

Урсула вздохнула и сгорбилась, словно растратив остатки своей энергии.

– Она не сможет!

Урсула устало улыбнулась и подняла руку на прощание. Морвен помахала в ответ.

– Как бы я хотела остаться! – сказала она, но Урсула только покачала головой.

– Здесь нет постели для тебя. Отправляйся домой и хорошенько выспись.

Инир устремился к реке, в искрящемся от звезд течении которой отражалась стройная фигура леди Ирэн. Морвен повернулась в седле, чтобы в последний раз посмотреть на Урсулу, но та уже скрылась во мраке.

Это было неважно. Она все равно вернется сюда завтра, что бы там ни говорила мать.

* * *

Урсула была права. Леди Ирэн не собиралась разрешать дочери возвращаться к руинам замка. После бесконечного ужина, в течение которого был слышен только стук приборов и звон посуды, леди Ирэн, оставив лорда Ллевелина наедине с трубкой и стаканом портвейна, распорядилась:

– Морвен, зайди ко мне в будуар. Сейчас же, не переодеваясь.

Девушка чуть было не поддалась соблазну отказаться, но передумала. Возможно, проявив терпение, она смогла бы уговорить мать помочь Урсуле. Может, удалось бы найти для нее дом или место в хозяйстве одного из арендаторов.

Поэтому Морвен кивнула и последовала за матерью вверх по лестнице.

Леди Ирэн не проронила ни слова, пока они не оказались за закрытой дверью будуара, но там она без церемоний накинулась на дочь:

– Где он?

Морвен сразу поняла, о чем она спрашивает.

– Я верну его, – пообещала она. – Но я должна была его найти, маман.

– Что значит «должна была»?

– Я имею в виду, – пояснила Морвен, – что он звал меня к себе.

– Каким образом?

Морвен только сдвинула плечами.

– Я не знаю как, но это правда. Именно так я узнала, что Урсула хочет, чтобы я пришла. – И добавила: – Моя бабушка.

– Она всегда была сильной, – кивнула леди Ирэн. – Я раньше думала, что она может принудить кого угодно к чему угодно.

– Включая тебя?

– Не сразу же я обрела свою силу.

– Значит, она научила тебя. Так, как ты учишь меня.

Леди Ирэн молча отвернулась и со вздохом опустилась на кушетку. Морвен взяла стул и села, сложив руки на коленях. Мать посмотрела на нее, потом перевела взгляд на темное окно.

– В нашем роду, – сказала она, – ни у кого нет выбора. Мы должны обучать своих дочерей. Этого нельзя преодолеть. Это плата за то, чем мы являемся. – Закрыв глаза, она помолчала. – Я больше не хочу ее видеть, Морвен.

– Но почему?

– Потому что в этом нет смысла.

– Я хочу получше узнать ее.

– Я тебе запрещаю!

– Ты не можешь остановить меня, маман.

– Могу, еще как могу.

Было кое-что, что леди Ирэн могла сделать. Она могла запереть Морвен в ее комнате или силой отвезти в Кардифф. Она могла приказать Яго не выпускать Инира из конюшни. Но теперь у Морвен было оружие против нее.

– Если ты попытаешься остановить меня, – сказала она, – то никогда больше не увидишь хрустальный шар.

Глаза леди Ирэн широко раскрылись.

– Что?! Да как ты смеешь…

Ее голос стал громче и тоньше. Морвен подумала, что он напоминает отвратительное мяуканье кошки.

– Ты принесешь его обратно немедленно!

– Конечно, принесу, – ответила Морвен, встала и расправила платье. – Но это будет завтра. После того, как я встречусь с бабушкой.

Леди Ирэн тоже встала, еле сдерживаясь.

– Неблагодарная девчонка! – прошипела она. – Я дала тебе все, и что получила взамен?

Морвен задержалась у двери.

– Странно, не так ли? – сказала она, пытаясь быть любезной. – Интересно, не это ли чувство испытывала grand-mère?

Рот леди Ирэн то открывался, то закрывался – она, похоже, не находила слов.

– Перестань, маман. Ты похожа на рыбу. – Морвен повернула ручку и открыла дверь.

Но только она вышла в коридор и сделала несколько шагов, как смелость покинула ее. Девушка остановилась и оперлась о стену. Ее сердце глухо стучало.

Отныне ее отношения с матерью станут другими. Их и прежде нельзя было назвать любовью, а теперь они превратились в открытое противостояние. Папá, конечно, будет на стороне жены. Как и мадемуазель Жирар. Возможно, даже Яго. Все в этом доме были обязаны лорду Ллевелину и леди Ирэн.

А у Морвен не осталось никого.

Кроме бабушки.

5

Морвен проснулась намного раньше, чем осеннее солнце поднялось над полями, горя желанием выбраться из дома, пока не проснулась мать. Она надела старую юбку для верховой езды и вспомнила, что нужно взять теплую куртку, чтобы защититься от холода, который уже покрывал траву изморозью по утрам. Она была голодна. Атмосфера за ужином была настолько неприятной, что Морвен едва притронулась к еде. Она не хотела звонить, чтобы не разбудить мадемуазель Жирар, и не собиралась ждать, пока накроют завтрак в малой столовой. Поэтому она прокралась вниз по лестнице для слуг, чего делать было не положено, и увидела одну из горничных, которая с трудом поднималась, неся ведро с углем. Морвен умолила ее принести кусок хлеба с маслом, и служанка, вздохнув, направилась в кухню.

С хлебом в руке Морвен поспешила выйти через черный ход в сад, а потом – в конюшню. Солнце выглядывало из-за холмов на востоке, и ряды фасоли и гороха, с которых уже был собран урожай, сияли, словно покрытые золотом. В сбруйной был свет, и, подходя, Морвен услышала ржание Инира. Она остановилась, вытянула морковку из земли и вытерла ее от грязи.

В известной степени она ненавидела сам факт своего родства с графским семейством. А мысль, что ей на роду написано выполнять роль ведьмы, казалось, умаляла привязанность Инира, как будто его назначение ее покровителем объясняло их взаимную привязанность.

Он вновь заржал, и Яго выглянул в окно. Морвен ускорила шаг, стремясь как можно быстрее добраться до теплого и безопасного места, чтобы оказаться с теми двумя, которые любили ее всегда.

– А вы сегодня рано, – сказал Яго, когда она ступила в застланный соломой проход. Он подошел к двери сбруйной и вытер руки о тряпку, сильно отдававшую дегтярным мылом. Потом улыбнулся, и уголки его сонных глаз приподнялись. – Чай будете?

– Да, спасибо, Яго. – Морвен улыбнулась в ответ. – Я только поздороваюсь с Иниром.

– Он ждет вас.

Девушка прошла к стойлу Инира и скормила ему морковку, а также ее кудрявый вершок. Он жевал, а Морвен, бормоча что-то ласковое, расчесывала его челку руками. Когда угощение закончилось, она поцеловала коня в лоб.

– Я скоро вернусь.

В сбруйной уже был готов чай. Заваренный на маленькой угольной печи, он стоял в чашке на верстаке. Морвен уселась на один из высоких стульев и взяла чашку.

– Спасибо, Яго.

– Пожалуйста, – только и ответил тот.

Ее нисколько не обижали подобные короткие фразы. Никогда. Хотя общались они нечасто (это было неприемлемо, поскольку она – леди, а он – объездчик лошадей), их связь была так же сильна, как у Морвен с Иниром.

Яго вернулся к своим делам. Морвен разглядывала его худое лицо, темные глаза и прядь черных волос, падающую на лоб.

– Ты такой красивый, Яго. Почему ты так и не женился? – спросила она.

– Странный вопрос. – Он поднял на нее взгляд.

– Нет, все вокруг, мне кажется, в конце концов женятся.

– Не повстречал никого, на ком захотел бы жениться.

Морвен помолчала, прихлебывая чай и обдумывая его слова, потом сказала:

– Я тоже не желаю выходить замуж.

– У вас нет выбора.

Она тяжело вздохнула:

– Так все говорят. Папа́ хочет, чтобы я познакомилась с кем-нибудь на балу. Маман тоже настаивает на этом.

– Сложно быть юной леди.

– Да, иногда.

В тишине, ничуть их не смущавшей, раздавался только звук пробойника, которым Яго делал отверстия в кожаном ремешке. Морвен допила чай и соскользнула со стула.

– Я прокачусь на Инире. Солнце уже взошло.

– Куда-то конкретно?

– Да, в старый замок Бопри.

Яго отложил пробойник в сторону и нахмурился:

– Вы уже дважды там были.

Она остановилась в дверном проеме, уставившись на него.

– А ты откуда знаешь?

Вместо ответа Яго указал на сеновал над головой, который простирался по всей длине конюшни. Морвен был знаком этот чердак. Она часто играла там, когда была маленькой, и Яго притворялся, что не замечает этого. Одна сторона чердака была открытой, чтобы удобно было доставать оттуда сено вилами. А еще с чердака можно было видеть широкую панораму реки и полей.

– Ты следишь за мной!

– Всегда, мисс Морвен.

– И доносишь моей матери?

Его лицо напряглось.

– Нет, – ответил он негромко. – Я не такой, чтобы рассказывать что-то леди Ирэн. Не такой.

Морвен с ужасом поняла, как сильно только что задела его чувства.

– Конечно, Яго, нет! Мне очень жаль. Я сказала это не подумав, – принялась оправдываться она.

Черты Яго расслабились, но все же он отвел взгляд в сторону.

– Все в порядке, мисс.

Она зашла в сбруйную.

– Только раз она спросила, а потом последовала за мной, словно все знала.

Лицо Яго снова напряглось.

– Она такая, – сказал он, – о многом знает.

– Прислуга говорит, что у нее «глаза на затылке».

– Прямо в точку.

Он не смотрел в ее сторону, но Морвен видела, как по его шее поползла краска стыда, и ей стало неловко.

– Яго… – прерывистым голосом начала она.

– Забудьте. Я ни слова не скажу о вашей матери.

Морвен поняла, что лучше не настаивать. По-прежнему испытывая неловкость, она направилась в конюшню, чтобы выпустить Инира.

Сегодня конь был на удивление неподатливым, и стоило больших трудов уговорить его стоять смирно. Он переминался с ноги на ногу и нетерпеливо махал хвостом, а едва Морвен уселась, пошел рысью к тропе у реки.

– Инир, – напомнила она, – тебе следует размяться для начала.

Но тот не слушал и бежал все быстрее. У Морвен было предчувствие, что Урсула звала его, как и ее. Осознание этого отвлекло девушку от тревоги за Яго.

Осенняя дымка покрыла холмы вдоль реки и сгущалась над разрушенным крепостным валом замка. Инир легко преодолел склон, перенеся Морвен из слабого солнечного света в нависающий туман. Она была рада, что не забыла надеть куртку и теплые носки.

Когда они достигли внешнего двора, она спешилась и отстегнула недоуздок. Конь смотрел, как она подходила к крыльцу по туману, клубящемуся вокруг ног. Из-за этого стены замка казались неясно очерченными, а трава и камни были влажными. Морвен смотрела под ноги и взглянула на крыльцо, когда оказалась всего лишь в нескольких шагах от него.

Бабушка ждала ее.

* * *

– Ты вернешь хрустальный шар Ирэн?

Морвен и Урсула сидели на разрушенной стене, окружавшей замок. Инир пасся поблизости, поводя ушами, словно слушал их беседу. Туман рассеялся, осеннее солнце нагрело камни и залило нежным блеском реку у холма.

– Я сказала, что да.

– Да, ты дала слово, – кивнула Урсула. – Теперь, конечно, придется его сдержать.

Морвен кивнула.

– Мадам…

– Можешь называть меня grand-mère Урсула, Морвен.

– Мне этого хотелось бы. Я собиралась сказать, что, к сожалению, мне не удалось ничего тебе принести – ни чая, ни еды, ни…

– У меня есть еда. И чай. Не стоит обо мне беспокоиться.

Инир поднял голову и фыркнул в их сторону.

– Мой Арамис раньше так делал, когда хотел что-то сказать.

– Это Инир напоминает мне, что я должна тебя кое о чем спросить.

– Можешь спрашивать о чем угодно, дорогая. Я уже не в том возрасте, чтобы хранить секреты.

Морвен помолчала, старательно подбирая слова.

– Мне любопытно… ну, когда ты спросила маман обо мне… о том, кто подарил меня ей… Она не ответила, и я не понимаю, что ты имела в виду.

– Должно быть, это повергло тебя в замешательство. – Урсула откинула голову, подставляя лицо солнечным лучам. – Интересно, что Ирэн уже успела тебе рассказать, ma petite? Я имею в виду – о наших предшественницах.

– Немного. И я не знаю, что из этого правда, а что – нет.

На мгновение губы Урсулы презрительно скривились, и Морвен снова заметила сходство между ней и своей матерью.

Наконец Урсула заговорила:

– Я расскажу тебе все, ma petite, но это длинная история. Я начну с того, как… – Она помолчала. – Я очень любила свою мать. Я предала ее, хотя не собиралась этого делать. Я тоже не верила тому, что она мне говорила, но оказалось, что мама была права.

Глаза Урсулы заблестели.

– Так что же она рассказала тебе, grand-mère?

– Она сказала, что если бы они знали, кем она была, то убили бы ее. – Урсула повернулась, чтобы посмотреть Морвен в лицо. – Это правда, ma petite. Если они узнают, кто мы такие, то обязательно попытаются уничтожить нас.

Морвен вздрогнула.

Жесткая, сухая рука Урсулы опустилась на руку девушки, лежавшую на теплом камне, и погладила ее.

– Все будет в порядке. Мы знаем, как прятаться.

– Маман не знает… я имею в виду, она хранит хрустальный шар прямо в спальне!

– Ирэн знает, что делает, я полагаю. Она всегда это знала. – Урсула убрала прядь, упавшую Морвен на глаза. – А сейчас, ma petite, я отвечу на твой вопрос.

* * *

Это был длинный рассказ, во время которого спина Морвен разболелась от продолжительного сидения на шершавом камне, но она не смела пошевельнуться, чтобы не прервать замечательный, ужасающий, захватывающий пересказ их общей истории. Леди Ирэн тоже что-то подобное говорила, но она всего лишь сухо перечислила имена и места, а также события. Теперь Морвен с благоговением внимала рассказу об отчаянной женщине, которая наложила заклятие, чтобы защитить свой клан, и удерживала его всю ночь, пока не иссякли силы. Она проливала слезы из-за одинокой могилы среди каменных столбов Бретани. У нее захватывало дух от истории путешествия клана в Корнуолл и образования Орчард-фарм, которое предсказывала еще та бабушка. По словам Урсулы, клан полагал, что дар пропал со смертью старой Урсулы, но однажды ее мать посредством магии призвала к себе мужчину, который подарил ей дочь.

– Угасания нашего ремесла мы опасаемся больше всего, – пояснила она. – Сила передавалась от матери к дочери, а у меня было пять тетушек со скудным даром. И только моя мать передала мне его, надеясь, что на ней не наступит конец.

Урсула рассказала Морвен и свою историю: описала бездетный брак с Моркумом, жизнь, наполненную заботами о хозяйстве, призналась, что ее неверие в колдовство улетучилось, как только хрустальный шар открылся для нее. Морвен расплакалась, услышав, что ее прабабушка Нанетт была сброшена со скалы, и злилась на Моркама за его участие во всем этом.

Девушка понимала, что побег Урсулы оказался успешным, и у нее дух захватывало от описания путешествия на Арамисе, предке Инира. Она восхищалась преданностью Себастьена, своего дедушки, который последовал за Урсулой в Уэльс и навещал ее, как только выпадала возможность.

– Ирэн негодовала, – с печальным смирением рассказывала Урсула. – Она считала, что он должен жить дома и стать прилежным отцом. Но он не был работником, мой Себастьен. Его руки были мягкими, как твои, ma petite. Он играл на арфе, и его голос был самым благозвучным в мире. Твоя мать хотела, чтобы он забрал ее с собой, научил петь и играть. Она не знала, как это – жить, переезжая из города в город, не будучи уверенным в ночлеге и в том, что кто-то заплатит за твою игру. Но он часто, очень часто возвращался. Всякий раз, как только мог. – Ее глаза потеплели от воспоминаний. – Иногда он тайком проникал в мою спальню, и я просыпалась от того, что он целовал мои волосы или клал руку мне на плечо. Очень жаль, что ты с ним не знакома.

– Что же случилось с ним, grand-mère?

– Я так об этом и не узнала. Однажды он ушел, сказав, что будет играть с труппой в Лондоне, да так и не вернулся. Я думаю… – Она вздохнула и перевела взгляд на залитую солнцем реку. – Я думаю, он умер, ma petite. Если бы он был жив, обязательно бы пришел.

– Разве ты не могла воспользоваться хрустальным шаром, чтобы узнать это?

– Нет. К тому времени Ирэн уехала, чтобы стать леди, и забрала его с собой. Я могу обходиться без шара, но не настолько сильна, чтобы следовать за Себастьеном без помощи его.

– Мне так больно это слышать!

Урсула развела руками:

– Я работала на ферме на хуторе близ Тенби, ты знаешь. Жизнь была тяжелая, но хорошая. Я была счастлива, а Ирэн – нет. Она решила стать леди и, как только получила силу, воплотила эту мечту в жизнь.

– Я верну шар тебе.

– О нет, не делай этого. Это уже неважно, ma petite. Мне он больше не надобен. Я скоро отправлюсь к своей матери.

– Grand-mère, но твоя мать умерла!

– Она покинула этот мир, это правда. И будет ожидать меня в ином.

– Нет, пожалуйста, не оставляй меня, я же только что нашла тебя! Вернее, ты меня нашла, но…

– Такова жизнь, Морвен. Слишком длинная или короткая, иногда сладкая, порой горькая. Не огорчайся по этому поводу. Мы, женщины, посвященные в тайну, имеем над ней больше власти, чем другие. И помни, что в словах есть великая сила. А также в обрядах.

– Но я не знаю никаких обрядов.

– Ты научишься, а если нет, на все воля Богини-Матери. – Она нежно прикоснулась к руке Морвен. – Я устала, душенька моя. Я слишком задержалась в этом мире. Я чувствую, что пелена рассеивается… – Она вздохнула и прошептала: – Самайн вот-вот наступит, это саббат урожая, самый главный, завершающий ход времен года. Как раз подходящий момент.

– Я не хочу, чтобы ты меня покидала, – заплакала Морвен.

– Я буду недалеко от тебя, – успокаивала ее бабушка. – Просто смотри в хрустальный шар, ma petite. Я буду там.

* * *

К тому времени, как Инир доставил Морвен обратно в Морган-холл, солнце поднялось уже высоко над долиной. Казалось, день прощается с летом: синева реки поблескивала под потускневшим небом, под косыми лучами солнца раскинулись золотистые поля. Голова Морвен гудела от историй, которые она услышала: об ужасной кончине своей прабабушки, о любви и похоти, о горестях и надеждах, о предательстве матери… Хрустальный шар, тяжелый и безжизненный, Морвен спрятала у себя под мышкой.

Она так и не узнала, был ли папа́ ее настоящим отцом. Об этом знала, как говорила Урсула, только Ирэн, но та, похоже, собиралась унести эту тайну с собой в могилу. Морвен ничего не понимала в отношениях мужа и жены. И не была уверена, что ей это нужно знать.

Яго появился, как только она с Иниром прибыли в конюшню.

– Мисс Морвен, вас дома обыскались.

Морвен надеялась провести время с Иниром, ухаживая за ним и убирая его стойло. Она раздраженно спрыгнула на утрамбованный пол конюшни. Обычно это вызывало улыбку Яго, но не сегодня. Она недоуменно взглянула на него.

– Кто искал меня?

– Не могу знать, мисс, – последовал уклончивый ответ. – Чесли присылал вашу горничную. – Яго перевел взгляд на Инира. – Я позабочусь о лошади. Вам следует поторопиться.

Морвен неохотно отдала ему недоуздок и направилась к выходу. Вдруг Инир громко и протяжно заржал, чем очень ее удивил. Она обернулась, но Яго уже тянул его в стойло. Инир снова заржал, задирая голову и словно бросая кому-то вызов. Такого он никогда не делал. И это очень обеспокоило Морвен.

В замешательстве, прижимая к себе хрустальный шар, она направилась в сторону Морган-холла через сад.

Чесли отворил дверь и отступил в сторону, глядя поверх ее головы.

– Его светлость ожидает вас в гостиной, – медленно произнес он.

– Спасибо, Чесли.

– Его светлость хочет, чтобы вы переоделись. Гости пришли на чай.

– Кто же это?

Чесли фыркнул:

– Его светлость представят вас, мисс Морвен. Велите позвать горничную?

– Нет, я сама справлюсь. Я приду, как только переоденусь.

– Я доложу об этом его светлости.

Чесли закрыл дверь, так и не взглянув Морвен в глаза.

Охваченная сомнениями, она медленно поднималась по лестнице. Урсула говорила о силе, но Морвен ощущала все, кроме нее. Ей казалось, что она живет в тюрьме, удобной, но все-таки тюрьме, где не может принимать решения самостоятельно и делает все, что велят, не обращая внимания на свои чувства. Ей хотелось убежать в замок или спрятаться в конюшне с Яго и Иниром. Голова кружилась от рассказов Урсулы, и ей меньше всего хотелось пить чай в компании незнакомых людей.

– Морвен! – достаточно громко, но так, чтобы этого не было слышно внизу, позвала леди Ирэн.

Морвен обернулась:

– Да, маман.

– Он у тебя?

Девушка приподняла сверток, и леди Ирэн с коротким возгласом выхватила его у нее из рук. При этом она оцарапала Морвен острыми ногтями, но даже не заметила, как та вздрогнула, и едва ли не бегом бросилась в свои покои. Глядя ей вслед, Морвен вспомнила, сколько неприятностей доставляла мать окружающим. Ей было стыдно называть себя дочерью леди Ирэн.

У себя в комнате, пытаясь распутать волосы, Морвен взглянула в зеркало и тут же отложила расческу. В этот момент она выглядела почти так же, как мать: сжатые губы, горящие гневом глаза… Она медленно закрыла лицо руками, а опустив их, заметила, что чуждый ей лик пропал.

– Если мне суждено быть похожей на кого-то, – сказала она, глядя в зеркало, – то пусть это будет Урсула, а не маман.

Она пожелала – и через несколько минут добилась этого. Значит, не такая уж она бессильная, как кажется!

Морвен кивнула своему отражению, отошла от туалетного столика и принялась выбирать платье.

* * *

– Наконец-то, Морвен!

Папа́ встал при ее появлении, чего никогда не делал в присутствии только домочадцев. Потом подошел, взял ее под затянутую в перчатку руку и подвел к мужчинам.

– Лорд Уильям Селвен, – представил он и, немного подумав, добавил: – И его сын Давид. Лорд Уильям, моя дочь Морвен.

Пожилой господин и его сын, ровесник Морвен, поклонились. Лорд Уильям был коренастым мужчиной с русыми волосами, которые уже седели на висках. Когда он улыбался, его свисающие усы подрагивали. Они напоминали, как показалось Морвен, беличьи хвостики.

– Ну, Ллевелин, – довольно произнес лорд Уильям, – она такая, как вы и говорили. Милая девушка. И высокая.

Давид, стройный, с такими же русыми волосами, все время смотрел на свои начищенные сапоги. Морвен стало интересно: он застенчив или, как она, просто не желает здесь присутствовать?

Леди Ирэн сидела за столом в своем лучшем чайном платье, юбки которого ниспадали до пола, молчала и даже не взглянула на дочь.

– Лорд Уильям будет почетным гостем на твоем первом балу, – сказал папа́.

Он проводил Морвен к столу и жестом предложил мужчинам садиться. Затем появился Чесли и горничная внесла поднос с чаем.

Леди Ирэн наливала чай, папа́ и лорд вели беседу, а Морвен и Давид сидели по разные стороны стола и слушали их разговор, который напоминал скорее торг.

– Она прекрасно владеет французским, – сказал папа́.

– Действительно? – ответил лорд Уильям, улыбаясь Морвен усами-хвостиками. – Великолепно! Я так понимаю, она еще и опытная наездница. Давид тоже уверенно держится в седле. И любит охотиться на лис, правда, Давид?

– Да, отец, – подтвердил юноша.

– Хотите сэндвич, Давид? – предложила леди Ирэн.

Он взял один, положил себе на тарелку, но не притронулся к нему. Морвен проделала то же самое. Ее мысли снова вернулись к Урсуле. Она мечтала остаться одна, поразмыслить над услышанными историями и над поступком матери. А еще увидеть Инира и понять, что же его беспокоило.

Мужчины все говорили и говорили, теперь они обсуждали политику. Морвен ненавидела светские чаепития. Спуск на воду лайнера «Лузитания» не интересовал девушку, разве что ей позволили бы на нем поплавать. А ссоры королей и герцогов в Европе вообще никак не касались Уэльса.

Морвен почувствовала на себе чей-то взгляд, покосилась на Давида и увидела, что он смотрит на нее. Выражение его лица не изменилось, когда он незаметно подмигнул ей.

Морвен еле сдержала смешок. Тут лорд Уильям, похоже, вспомнил о ее присутствии и с улыбкой сказал:

– Мисс Морвен, нам с вашим отцом нужно обсудить крайне важное дело. Вы не могли бы показать Давиду конюшню?

Леди Ирэн безмолвствовала. Лорд Ллевелин одобрительно кивнул, услышав такое предложение, и одарил дочь улыбкой, чего прежде за ним не наблюдалось.

Морвен воспользовалась возможностью сбежать и поднялась на ноги. Она чуть не выскочила из гостиной, но вспомнила уроки хороших манер и сделала реверанс лорду Уильяму, а потом отцу.

– Конечно, сэр, – с благовоспитанным видом ответила она.

Ей не было нужды смотреть на Давида. Она и так знала, что он давится от смеха. Оставив отцов продолжать разговор, они помчались в сад, как школьники после уроков. Оказавшись неподалеку от конюшни, они услышали ржание Инира. Давид пошел медленнее.

– Что это? – спросил он.

Не считая фраз, предписанных этикетом, это были его первые слова, обращенные к ней. Морвен тоже замедлила шаг. У Давида было приятное лицо. Ей нравились его глаза и рот, сейчас преображенный улыбкой.

– Это мой конь, Инир.

– Вы ездите не на пони? – Его глаза расширились от удивления.

– Я слишком высокая для пони. Погодите, вы еще увидите моего Инира. Он раза в два больше пони!

– Вы преувеличиваете!

– Идем, сами увидите!

Морвен бросилась через проход, благоухающий соломой, к открытым стойлам. Инир ждал ее, опустив голову за дверцу стойла и поводя ушами. Увидев Морвен, он уперся в дверцу, и дерево заскрипело.

Появился Яго с уздечкой в одной руке и шилом в другой. Поняв, что Морвен не одна, он кивком поздоровался с Давидом и снова скрылся в сбруйной.

Давид во все глаза смотрел на Инира.

– Этого не может быть! – наконец воскликнул он в изумлении. – Это же тяжеловоз, правда?

– Да. – Морвен подошла к Иниру, и он, опустив голову, коснулся широким лбом ее щеки. – Я езжу на нем.

– Не могу представить себе, какое бы седло ему подошло!

Морвен повернулась спиной к дверце стойла, позволяя Иниру потереться мордой о ее волосы.

– Мне не нужно седло, – сказала она.

– Вы ездите верхом без седла?

Морвен пожала плечами.

– Многие женщины так делают. Дамские седла несуразные и опасные, – добавила она, бросив на гостя настороженный взгляд.

Она думала, что сейчас он скажет что-нибудь презрительно-насмешливое. Статьи, полные возмущения женщинами, не желающими ездить в дамских седлах, то и дело появлялись в газетах. Но Давид кивнул.

– Конечно, они опасные, – согласился он. – Если бы все женщины отказались от них, эта нелепость исчезла бы за год. Но я не ожидал, что дочь лорда Ллевелина будет такой бунтаркой! Он такой… такой…

Давид покраснел, но Морвен только передернула плечами.

– Папа́ такой консерватор.

– Мой тоже, – сказал Давид и подошел к Иниру, чтобы погладить его серебристую гриву. – Надеюсь, вы не будете против.

Морвен удивленно посмотрела на него:

– Мне все равно.

– Как это вам все равно? – Давид, задержав руку на гриве, бросил на нее странный взгляд. – Конечно, вы, мисс Морвен… Я имею в виду, вы знаете, почему мы здесь, не так ли?

Сердце Морвен замерло. Инир фыркнул, топнул задней ногой и задрал голову, заставив Давида попятиться.

– Инир, что с тобой? – спросила Морвен.

Реакция Инира всегда что-то означала. У девушки возникло ужасное подозрение, и оно все усиливалось. Она поняла, почему сэр Уильям и его сын прибыли сюда и почему ей было велено принарядиться.

Яго вышел из сбруйной.

– Мисс Морвен, все в порядке?

– Да, Яго, спасибо, – заверила она.

– Мне очень жаль, мисс Морвен… Я полагал, вы знаете об этом, – неловко оправдывался Давид.

– Отец должен был предупредить меня!

– Вы, значит, не давали своего согласия…

– Согласия выйти замуж за вас? – Морвен возмущенно посмотрела на него. – Вряд ли…

– О нет, мисс Морвен! Мне жаль… – начал Давид, покраснев. – Черт, мне ужасно жаль… Я, черт возьми… Не я этого хочу!

– Что вы имеете в виду?

Давид выглядел совсем мальчишкой. Холодок пробежал по спине Морвен.

– Мой отец хочет жениться на вас. Они уже договорились…

Холод волнами расходился по телу Морвен, словно грозя заморозить ее мысли. Она переспросила, запинаясь:

– Ваш отец? Т-тот старик?

Давид чуть не плакал.

– Мне бы очень хотелось, чтобы это оказалось неправдой.

Ноги Морвен затряслись, она покачнулась.

– Мисс Морвен, все в порядке? – спросил Яго.

Давид подошел ближе, и она оперлась на его руку, содрогаясь всем телом.

– Не могу поверить, что вам не сообщили об этом.

– Я тоже не могу.

Она выпрямилась и высвободилась из его рук.

– Я не знаю, что и сказать, мисс Морвен… С того времени, как моя мать умерла, отец искал себе жену, а лорд Ллевелин сказал, что вы скоро выходите в свет.

– Словно лошадь продал. Или корову, – горько прошептала она.

– Я понимаю, но так это обычно и делается.

– Я не согласна на это!

– Конечно, мой отец стар для вас. Он хотел, чтобы я сказал вам, будто я не против того, что вы так молоды. Но теперь, когда я познакомился с вами…

Колени Морвен больше не дрожали, а холод тела превратился в пламя негодования.

– Теперь, когда вы познакомились со мной, – что?

– Ну… – начал Давид, переводя взгляд с нее на Инира, который злобно глядел на него, словно юноша был во всем виноват. – Ну, теперь я действительно против. Вы слишком молоды, чтобы выходить за человека намного старше вас. Это несправедливо!

– И этому не суждено случиться, – заявила Морвен, махнув рукой. – Седлай Инира, Яго, я уезжаю.

Яго ушел в сбруйную, вернулся с недоуздком и прошел к Иниру. Тот опустил голову и просунул ее в ремни.

– И это все? Ни удил, ни уздечки? – спросил Давид.

– Мне этого не нужно, – ответила ему Морвен.

– Вы переоденетесь? – спросил Яго.

– Папа́ не отпустит меня. А мне нужно кое-кого повидать.

– Я поеду с вами, мисс Морвен, если вы одолжите мне лошадь, – предложил Давид.

Яго вопросительно приподнял брови. Морвен покачала головой:

– Спасибо, Давид, но ваш отец будет гневаться. Мой тоже разозлится, когда узнает, что не может… – Ее голос дрогнул. – Он не может продать меня, словно скаковую лошадь!

– А мой отец просто не имеет права вас покупать, – поддержал ее Давид. – Хотите, я им об этом сообщу?

Морвен помолчала, глядя на этого, казалось бы, неприметного героя.

– Вы посмеете? Будет невероятнейший скандал!

– И пусть! – засмеялся Давид, и на его щеке заиграла милая ямочка. Морвен заметила, что у него длинные густые ресницы и глаза цвета ясного неба. – Это будет прелестной забавой!

Она попыталась улыбнуться:

– Простите, Давид, мне хотелось бы взять вас с собой, но я не могу.

Она отворила дверцы денника и выпустила Инира. Глаза Давида широко раскрылись при виде коня в полный рост, но он преодолел благоговейный страх и подошел к нему, сложив руки в форме стремени. Морвен встала на его ладони и уселась Иниру на спину. Ее юбка поднялась к коленям, обнажив ноги в белых чулках. Давид с трогательной галантностью отвел взгляд.

– Вы в замок? – спросил Яго.

– Да. Не поднимай шум, Яго. Я побуду там некоторое время.

– Берегите себя.

– Я постараюсь. Прощайте, Давид. Не знаю, увидимся ли мы снова.

Давид поклонился, и она погнала Инира вниз, к реке.

6

К тому времени, как Морвен с Иниром взобрались от берега реки наверх, тени уже вытянулись им навстречу, удлиняя очертания зубчатых стен замка. Одетая в белое легкое платье, Морвен дрожала от дурного предчувствия, внезапно обдавшего ее холодом. Чтобы чувствовать себя спокойнее, девушка уговорила Инира подняться по крыльцу, где теперь эхом отдавался стук его копыт.

– Урсула! Grand-mère! – позвала Морвен.

Ответа не последовало.

Последние отблески солнечных лучей на разрушенных стенах были чуть ли не единственным источником света. Морвен с неохотой повернула к башне. Только присутствие Инира придало ей храбрости, чтобы дойти туда, заглянуть в пустой дверной проем и позвать еще раз:

– Grand-mère, ты здесь?

Притолока была слишком низкой, чтобы Инир мог пройти под ней, поэтому Морвен погладила его – чтобы успокоить не только коня, но и себя, – и шагнула в сумрак башни.

До этого она не бывала внутри, поскольку Урсула всегда встречала ее на крыльце. Хотя было слишком темно, чтобы различить детали, не оставалось сомнений, что бабушка уже какое-то время жила здесь. Напротив округлой стены Морвен различила очертания печки на треноге, кучу каких-то вещей, котелок и чашу, которая очень напоминала ведерко для угля. На противоположной стороне у каменной стены что-то темнело. Морвен подумала, что это, должно быть, постель Урсулы, и медленно двинулась туда, борясь с желанием вернуться к Иниру. Сердце ее неистово стучало, когда она позвала:

– Grand-mère!

Постепенно ее глаза привыкли к темноте, и Морвен различила что-то, напоминавшее груду одеял. На подушке, похоже, что-то лежало. Быть может, белый кот, шерсть которого слегка поблескивает в темноте? Морвен подошла ближе, протянула руку и тут же с криком ее отдернула.

Это были серебристые волосы Урсулы, сверкающим каскадом рассыпавшиеся по потрепанной диванной подушке.

Морвен упала на колени рядом с закутанным в одеяла телом бабушки.

– О нет! – выдохнула она. – Бедная, бедная grand-mère! Умереть здесь, в холоде и одиночестве… О нет!

Морвен знала Урсулу Оршьер мало – слишком мало! – но боль потери пронзила ее сердце так, словно они были знакомы всю жизнь. Она опустилась на ледяные камни, и из ее глаз, обжигая щеки, на белое кружево платья полились слезы.

Инир предостерегающе заржал, и Морвен подняла взгляд. На замок уже опустился вечер, но внутри было темнее, чем снаружи, и в дверном проеме, оттененный более бледным сумраком небес, явственно вырисовывался силуэт матери. На леди Ирэн тоже еще было чайное платье, но поверх его она набросила шерстяное пальто, а вокруг шеи повязала платок.

– Морвен, – сказала она, – что, объясни на милость, ты здесь делаешь?

– Маман, бабушка мертва! – воскликнула Морвен хриплым от слез голосом. – Она умерла одна! – Она снова разрыдалась и воскликнула: – Совсем одна!

Леди Ирэн подбежала, наклонилась и сунула руку под потрепанное одеяло, которым было накрыто тело матери. Потом, вздохнув, выпрямилась и сложила руки перед грудью.

– Ты права, – сказала она. – Ее больше нет.

Морвен с трудом поднялась с холодных камней.

– Ты бросила ее здесь! – воскликнула она. – Ты бросила свою мать умирать в темноте, и рядом не было никого, кто бы утешил ее, кто бы ей помог!

– Не глупи! – отрезала леди Ирэн. – Ей не было нужды умирать здесь. У нее есть дом.

– Где? Где ее дом?

– Ферма, на которой я выросла.

– И как далеко она отсюда? Как она должна была туда добраться?

Морвен прокричала эти слова, подавшись к матери, и ее слюна, блеснув в тусклом свете, упала на бледное лицо леди Ирэн.

Та отшатнулась.

– А как, по-твоему, она добралась сюда? – спросила она, но голос ее звучал рассеянно. Она нахмурилась, глядя на груду одеял под ногами. – Ты уже бывала здесь раньше? Знаешь, где лежат ее вещи?

Морвен прижала дрожащие руки к лицу и застонала от бессильной ярости:

– Вещи… Маман, у нее не было никаких вещей! У нее ничего не было!

– У нее была книга. Она не могла не взять ее с собой.

– Книга? О чем ты? Какая книга? У нее даже кровати не было!

– Морвен, я говорю о гримуаре.

Леди Ирэн уже поднимала потрепанные одеяла и шарила под ними руками.

– Гримуар? Что это такое?

– Я о нем тебе пока не говорила. – Леди Ирэн выпрямилась и принялась просматривать немногочисленную утварь Урсулы. – Это книга заклинаний. А еще в ней рассказывается о снадобьях… и других вещах, – бросила она через плечо.

Морвен обняла себя за плечи, спасаясь от промозглого холода башни.

– Не понимаю, о чем ты.

Леди Ирэн уперлась руками в бока, с раздражением глядя на дочь:

– Она бесценна! Поверь, она ни за что бы не оставила ее. Мы должны ее найти.

– Меня не интересует эта книга, – сказала Морвен. – Я найду Яго, и мы позаботимся о том, чтобы у Урсулы были подобающие похороны.

– Сначала мы найдем книгу.

– Я же сказала, маман, она меня не интересует, и я не собираюсь тебе помогать…

И тут леди Ирэн издала возглас, эхом отбившийся от каменных стен:

– Вот она!

В руках у нее был толстый бесформенный фолиант в старинной обложке из потрескавшейся кожи. Леди Ирэн подняла его и показала Морвен.

– Это оставшаяся часть того, что причитается мне по праву рождения, – с победным видом заявила она.

Морвен почувствовала, как у нее дрогнула губа – привычное материнское выражение презрения, – но она ничего не могла с собой поделать.

– Тебе вообще было наплевать на бабушку, верно? – спросила она. – На женщину, которая тебя выносила, вырастила, которая…

– Не глупи! – Леди Ирэн схватила обрывок ткани и принялась заворачивать в него старинную книгу. – Чем бы ей помогло, если бы я сейчас причитала и рвала на себе волосы? Да она такого и не ожидала.

– А что бы ты делала, если бы это я лежала здесь? – с сарказмом спросила Морвен.

Леди Ирэн немного помолчала, держа в руках книгу, и наградила дочь холодным взглядом.

– К чему эти домыслы? – спросила она. – Ты здесь не лежишь.

– Ты готова просто оставить ее здесь истлевать?

– Истлевать? – рассмеялась леди Ирэн. – И где только ты берешь такие слова?

– Ты можешь так поступить? – повторила Морвен, не обращая внимания на колкости.

– Я не просила ее сюда перебираться, – заявила леди Ирэн, поворачиваясь к двери. – А тебе стоило бы извиниться перед отцом за то, что исчезла, даже не попрощавшись с его гостями.

– Его гостями?

Морвен направилась за матерью, но остановилась в дверях. Леди Ирэн взглянула на Инира, который вскинул голову и фыркнул, когда она проходила мимо.

– Маман, ты хоть знаешь, что он замышляет?

Леди Ирэн взглянула на нее через плечо. На небе уже сияли звезды, и ее бледное лицо, казалось, отражало их неясный свет.

– Разумеется, – ответила она.

– И ничего ему не сказала?

– А что я могла сказать? Такие решения принимают мужчины.

– Сэр Уильям настолько стар, что годится мне в отцы. Даже в дедушки!

– Какая разница?

– Это отвратительно!

– Ты станешь леди Селвин. Хозяйкой Суитбрайра.

– Не стану!

Леди Ирэн прошла через внутренний двор к входу на террасу. Там она остановилась и обернулась:

– Право выбора супруга для тебя не принадлежит ни тебе, ни мне. Таково правило для женщин нашего класса. И ты почувствуешь себя счастливее, если смиришься с этим.

– Тогда что толку от нашей силы?

На лице леди Ирэн появилась холодная улыбка.

– Благодаря нашей силе это можно перенести, – мягко ответила она. – Мы позволяем мужчинам думать, что они все контролируют, а взамен получаем то, что хотим, когда в другом случае они бы нам отказали. – Ее улыбка погасла. – Вот увидишь, – сказала она, отвернувшись и уже идя по террасе, – ты научишься, как и я.

Морвен едва расслышала последние слова, которые мать пробормотала уже во внешнем дворе. Инир подтолкнул ее носом, словно спрашивая, почему они до сих пор не отправились в путь. Морвен обвила рукой его шею и прошептала:

– Инир, мне нужен Яго, но я боюсь возвращаться в Морган-холл. Ты приведешь его ко мне?

* * *

– Ох и напугали вы меня, – сказал Яго и спрыгнул с Инира. – Вот. Принес вам свое пальто и сапоги. Я знал, что вы ушли в одном платье.

Морвен накинула на плечи ветхое одеяло Урсулы, но туфли у нее были слишком тонкие, чтобы защищать от холодной земли.

– Б-благодарю, – стуча зубами, пробормотала она.

– Когда Инир вернулся без вас… – Яго покачал головой. – К счастью, ваша записка не упала с недоуздка, иначе я бы уже велел констеблю разыскивать вас. Его светлости вряд ли бы это понравилось. Так что у вас стряслось?

Легче было привести Яго в башню и показать, чем пытаться объяснить. У него была с собой масляная лампа, и он высоко поднял ее, когда они оказались в холодной комнате в башне.

– Вот почему вы так часто сюда ездили.

– Да. – Морвен склонилась над неподвижным телом Урсулы и коснулась каскада ее серебристых волос, которые сияли в свете лампы, словно в них все еще теплилась жизнь. – Это моя бабушка. Я только обрела ее и снова потеряла!

– Мисс Морвен, это ваша бабушка? – Яго нахмурился и поднял лампу выше. – С чего вы взяли?

– Она сказала мне. И маман тоже.

– Она была здесь? Леди Ирэн?

– Да.

– Неужели сегодня? Но ведь… – Яго кивнул в сторону застывшего тела на убогом ложе.

– Сегодня, – с сокрушенным видом ответила Морвен.

– Она оставила вас здесь одну?

Голос Яго зловеще понизился, и в нем прозвучала нотка, которую Морвен слышала лишь дважды. Первый раз – когда конюх отхлестал жеребенка до крови. Второй – когда неосторожный наездник напугал ее пони и девочку выбросило из седла. Хотя она не пострадала, Яго угрожал избить его.

В мерцающем свете лампы черты лица Яго выглядели жестче, а темные глаза сузились до щелок.

– Мать оставила вас здесь с телом умершей женщины?!

Отвечать не было нужды: доказательство покоилось у их ног – мрачное и застывшее.

– Чего вы хотите, мисс Морвен? – спросил Яго.

– Я хочу забрать grand-mère к отцу Пью. Он позаботится о том, чтобы ее надлежащим образом похоронили.

– Тогда так и поступим.

– Яго, ты такой хороший! – воскликнула Морвен. – Ты мне как… как отец!

Это выглядело так, будто она заключила его в объятия или поцеловала в щеку. Несмотря на слабый свет, Морвен заметила, как вспыхнули его щеки. Яго приоткрыл рот, словно собираясь ответить, но только покачал головой и отвернулся. И вдруг она поняла…

– Яго?

Он был уже у дверного проема. Его шаги замедлились, но потом снова стали размеренными. Он вышел. Морвен услышала стук копыт Инира по камням террасы, затем более мягкое постукивание по покрытому травой внутреннему дворику. Яго вернулся в башню.

– Это довольно тяжело, – начал он, – но надо завернуть… завернуть тело… чтобы Инир увез его.

– Яго! – Морвен подошла, схватила его за руку и не отпускала, пока он не взглянул ей в глаза. – Это ведь ты, правда? – прошептала она. – Это не папа́, а ты.

– Мисс Морвен, я не могу… я не хочу…

– Я была бы рада этому.

Морвен сжала руку Яго, желая, чтобы он подтвердил то, что говорил ей ее дар. Сколько она себя помнила, он никогда не называл ее именем, данным при крещении, всегда обращался к ней «мисс Морвен».

Но теперь она знала… Хотя и не до конца понимала, как такое могло быть.

– Ты любил ее? – спросила она. – Она любила тебя?

– Я не могу говорить об этом, – ответил он и отвел ее руки, но сделал это мягко. – Она отошлет меня прочь.

– Я все равно уезжаю, – сказала Морвен. – Я должна уехать. Меня хотят выдать за того… того старика, отца Давида. Я не согласна!

– Но ваша мать знает, где вы находитесь, и пришлет за вами.

Эти слова заставили Морвен вздрогнуть. Она поглубже закуталась в пальто и сказала:

– Я не могу оставить бабушку здесь.

– Тогда нам следует поторопиться.

И все-таки Яго не признался, отец ли он Морвен, равно как и не ответил на другие ее вопросы. Вдвоем они бережно завернули Урсулу в ее одеяла и вынесли во двор. Инир поначалу отпрянул, но Морвен прижалась губами к его уху и прошептала:

– Пожалуйста, сделай это ради меня! Это ненадолго.

Конь утихомирился, хотя продолжал беспокойно махать хвостом, а когда почувствовал тяжесть своей ноши, прижал уши. Морвен погладила его, выражая благодарность, и, наклонив голову, Инир коснулся ее руки мохнатой мордой.

– Поедете на нем? – спросил Яго.

– Нет, пойду пешком.

– Идти придется долго.

– Я знаю.

– Тогда ступайте за мной.

Яго свернул с привычной тропы, уходящей вниз по холму к реке. Он выбрал дорогу, которая огибала холм с южной стороны, уводя их от Морган-холла прямиком к церкви Святого Илария.

Какое-то время они шли молча: Яго впереди, а Морвен с Иниром следом. Яго высоко поднимал лампу, когда им встречались препятствия: камни или корни на тропинке, колючки, которые могли зацепить бока Инира или юбки Морвен. Девушка была благодарна Яго за сапоги, которые он принес. Ее туфли были бы разорваны в клочья уже через полмили.

Пока они шли, Морвен усиленно размышляла. Ей понадобятся деньги и одежда, так что придется незаметно пробраться в Морган-холл. А потом надо вернуться в конюшню за Иниром. И еще ей нужно место, где можно было бы укрыться. Место, где родители никогда бы ее не нашли.

– Яго…

– Да?

– Ты кого-нибудь знаешь в Лондоне?

* * *

Было уже далеко за полночь, когда они добрались до церкви. Пришлось какое-то время подождать на пороге, прежде чем отец Пью, одетый в клетчатый шерстяной халат, ответил на стук Морвен. Его бесцветные волосы были примяты, как будто он не успел причесаться, а глаза опухшими ото сна. За его спиной появилась экономка – тоже в халате, с чепчиком на седых волосах. Державший масляную лампу священник, узнав дочь лорда Ллевелина, расплылся в приветливой улыбке, которая, впрочем, растаяла, стоило ему заметить позади нее Яго и Инира со странным грузом на спине.

– Мисс Морвен, что…

– Отец Пью, простите нас за вторжение. Скончалась женщина, о которой некому позаботиться.

– Там, на лошади… Это тело?

У священника было вытянутое лицо и маленький рот, который то и дело подрагивал, словно он собирался вот-вот расплакаться. Морвен всегда было его жалко.

– Она… она была… – Морвен почувствовала, что Яго пытается ее остановить, хотя он не издал ни звука. – Она была добра ко мне. Я надеюсь, вы позаботитесь о том, чтобы ее похоронили как подобает.

Губы отца Пью начали дрожать.

– Ох, мисс Морвен, это не то чтобы, значит, крайне необычно, но, возможно, не так следует поступать… Если эта женщина принадлежала к челяди вашей семьи, то я бы предпочел, чтобы милорд…

Морвен подумала о теле бабушки, которое лежало на Инире, как будто представляло собой не бóльшую важность, чем мешок с овсом, и на ее глаза навернулись слезы. Она попыталась заговорить, но разрыдалась.

– Ох, тише, тише… – тут же разволновался отец Пью и отступил, широко открыв дверь. – Я не думал, что вы так расстроены, моя дорогая. Мне очень жаль. Я бы не хотел, чтобы ваш отец решил… Ох, тише, тише… Заходите, миссис Велланд принесет вам чашечку чаю. Мы с вашим слугой позаботимся, значит, мы… останки…

– Видите, мисс? – сказал Яго без тени лукавства в голосе. – Разве я не говорил? Прямо как я сказал: отец Пью знает, что делать со старушкой Мэйри. Ступайте выпейте чаю. А мы пока разберемся.

Вскоре Морвен сидела на роскошном диванчике в гостиной дома священника с чашкой чая в руках и грелась у поспешно зажженного камина.

На обратном пути в Морган-холл Морвен ехала верхом на Инире, а Яго шел рядом. Она так устала, что едва была способна думать.

– Может, мы напрасно оставили ее там? Откуда нам знать…

Яго тоже, должно быть, устал, но виду не показывал. Он сказал:

– Отец Пью – человек робкий, но добрый. Ваша бабушка будет похоронена по-христиански.

Морвен не сомневалась, что grand-mère Урсула христианкой не была, но вряд ли это имело значение. На востоке забрезжили розовые и лавандовые лучи солнца, и ей нужно было спешить, чтобы собраться до того, как домочадцы проснутся.

– Я вернусь за Иниром в течение часа, – сказала она.

– Вы уж берегите себя. Помните, вашей матери многое известно.

«Мне тоже». Но вслух она ничего не сказала, так как не знала, как объяснить это Яго, даже если бы было время. Она вернула ему пальто и сапоги, приподняла подол чайного платья и побежала.

Свои промокшие туфли она бросила под кустом розмарина на заднем дворе, где лежал ключ на случай, если бы дверь оказалась заперта, босиком поднялась по лестнице для слуг и крадучись прошла по коридору в свою спальню.

Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как Морвен была здесь последний раз. Она покинула ее в своем лучшем платье, готовясь встретить к чаю гостей отца, а когда вернулась, ее мир оказался перевернутым с ног на голову, а планы испорчены – как ее некогда безупречное платье.

В комнате было чисто, ее ночная рубашка лежала на кровати, одежда была развешана в шкафу. Морвен переоделась и свалила все в кучу на холодном камине. Платью она предпочла свой самый теплый костюм для верховой езды с юбкой-штанами и длиннополым пальто. Одеваясь, она внимательно осматривала комнату, решая, что возьмет с собой и как быстро сможет упаковать дорожный чемодан.

Пятнадцать минут спустя снизу послышался какой-то шум, это слуги приступали к своим повседневным обязанностям. Морвен глубоко вздохнула, открыла дверь спальни и, прежде чем выскользнуть из комнаты, выглянула в коридор. С чемоданом в одной руке и сапогами в другой она осторожно направилась к лестнице для слуг.

И тут она услышала шаги горничной, которая поднималась наверх.

Морвен развернулась и поспешила в другую сторону, полагая, что сможет выйти через парадную дверь: просто спуститься в переднюю, а оттуда – прямиком на улицу. Она добралась до лестницы, но прежде, чем успела поставить ногу на верхнюю ступеньку, из маленькой столовой возле кухни услышала голос Чесли. Должно быть, прошло больше времени, чем она предполагала. Если она попадется на глаза Чесли, ей ни за что не сбежать.

Морвен снова повернулась и бросилась по коридору к будуару леди Ирэн. Больше ей ничего не оставалось. Если мать спит, возможно, удастся на цыпочках пробраться через спальню в ее великолепную ванную, а затем спуститься по тайной лестнице.

Морвен помедлила, положив руку на дверную ручку, но звонок из спальни отца заставил ее вздрогнуть от испуга. Если он поймает ее – если кто-нибудь сейчас ее остановит! – со свободой будет покончено навеки.

Она стиснула зубы, повернула ручку и вошла.

Будуар был слабо освещен; через занавешенное окно еще не проник ранний солнечный свет. Морвен заперла за собой дверь и осторожно, с опаской открыла дверь в спальню матери.

Ей удалось не щелкнуть щеколдой, но она шла словно навстречу утреннему солнцу. Шторы были отодвинуты, а огромное зеркало и кремовые стены пылали от света. Долгие мгновения Морвен стояла, моргая от этого блеска.

Она услышала голос матери прежде, чем смогла различить ее силуэт.

– Ее не похоронят на кладбище, ты же знаешь, – сказала леди Ирэн. – Ваши усилия впустую, твои и Яго.

Морвен снова моргнула и начала понимать, что мать стоит в центре комнаты на красивом узорчатом ковре. На ней был белый пеньюар, густые темные волосы перехвачены белой лентой. Она, казалось, материализовалась из света, и этот эффект обескураживал. Кристалл лежал у ее ног в озере из мятого полотна, на его гладкой верхушке горел солнечный свет.

Морвен указала на него.

– Ты шпионила за нами! – Она не смогла избавиться от дрожи в голосе.

– Гадала на кристалле. Морвен, тебе пора называть вещи правильно.

Девушка сделала шаг вперед:

– Маман, я ухожу.

Леди Ирэн не двинулась с места:

– Ты никуда не пойдешь. Я позаботилась об этом.

– Что это значит?

– Я отпустила его.

– Кого?

– Этого проклятого коня, разумеется.

Морвен ахнула:

– Ты не могла так поступить! Инир мой!

– Я знаю, что лучше для тебя, Морвен.

Леди Ирэн наклонилась, чтобы обернуть кристалл полотном.

– Маман, как ты могла? Ты потеряла собственного фамильяра, а теперь отнимаешь у меня моего?

– Мы найдем тебе другого духа-фамильяра, более… подходящего.

– Мне еще многое нужно узнать, но я знаю, что это фамильяры выбирают нас, а не наоборот, – сдавленным от боли голосом произнесла Морвен.

– В таком случае обойдешься без него, как сделала я, – отрезала леди Ирэн.

Держа камень в руках, она выпрямилась и повернулась к дивану у окна.

Ярость уничтожила в сознании Морвен все, кроме потребности найти Инира, и освободила разум от сомнений. Решительно настроенная, она ринулась вперед, ловким движением выхватила из рук матери кристалл, помчалась в ванную комнату и отдернула занавеску, скрывающую тайную лестницу. Леди Ирэн, от неожиданности застывшая на месте, вскрикнула, но Морвен не обратила на нее внимания. Она уже миновала маленькую дверцу и была на полпути вниз по темной лестнице, когда поняла, что не прихватила свой дорожный чемодан и деньги.

Но она даже не остановилась. Все, что сейчас имело значение, – это Инир. Единственное, что ее волновало, – это добраться до конюшни прежде, чем кто-то его уведет.

Такие вещи требуют времени, уверяла себя Морвен, сбегая по последним ступенькам. Дрожащими руками она отперла дверь. Недостаточно было просто приказать убрать Инира, или продать его, или что там еще пыталась сделать леди Ирэн. Кто-то должен был прийти, оседлать его и увести. Солнце взошло меньше часа назад, и хотя фермеры начинали работать рано, конечно, этот приказ еще не мог быть выполнен.

Морвен побежала через сад. Ее дыхание напоминало всхлипывания, а кристалл в руках становился все тяжелее. Добравшись до конюшни, она помчалась в центральный проход.

Ее встретила тишина. Не было слышно радостного ржания и нетерпеливого притопывания Инира, приветствия Яго, выходящего из сарая со сбруей.

Прижав кристалл к груди, Морвен позвала:

– Яго, ты здесь?

Никто не ответил. Дверь в сарай была закрыта, как и дверь на чердак.

При звуке знакомого голоса две другие лошади высунули головы из стойла и с любопытством посмотрели на Морвен. Она слышала блеяние овец на пастбище и мычание коров в доильном помещении, но не ржание или фырканье. Она пробежала по проходу, заглядывая в каждое стойло, и в панике помчалась в дальний конец конюшни, а оттуда наружу – в пустой загон. Она прикрыла глаза ладонью, напрягая зрение, чтобы рассмотреть дорогу и поля, выискивая проблеск серебристой шкуры Инира, сияющей под лучами утреннего солнца.

Но никого не было видно. Морвен дрожала с головы до ног и так сильно прижимала кристалл к себе, что через одежду чувствовала края его грубого основания. Она точно не знала, почему взяла его, но…

– Я же говорила, – раздался у нее за спиной холодный голос матери. – Его здесь нет.

Морвен обернулась.

– Как и Яго. Я отправила их далеко.

– Яго? Но почему? Я не понимаю, как…

Леди Ирэн сделала шаг к ней. Ее губы были крепко сжаты, глаза сузились, как у кошки.

– Я не идиотка, Морвен. Я долгое время владела силой. Я видела, как вы с Яго вошли, и отдала приказ.

– Но, конечно же, папа́…

– После твоего вчерашнего поведения мы с твоим отцом договорились, что коня необходимо убрать. – Она пожала плечами. – Морвен, дело сделано. Однажды, когда гримуар достанется тебе, ты сможешь поискать заклинание, которое я использовала, чтобы все это устроить. Пока же я заберу кристалл, а ты иди и распакуй этот дурацкий чемодан. Я не знаю, что ты собиралась сделать. Сбежать? Одна?

– Grand-mère Урсула сбежала одна.

– Но она не была юной девушкой. И посмотри, к чему это привело!

– Что ты имеешь в виду? Она была счастлива!

– Счастлива быть фермершей? – Леди Ирэн словно выплюнула эти слова. – Копаться в грязи, чистить свинарники?

– А я была бы не прочь, – сказала Морвен. – Я предпочитаю животных людям, которые весь день бездельничают!

– Ты бы не смогла, – возразила леди Ирэн. – Ты понятия не имеешь, что это такое.

– Я не хочу жить так, как ты, маман!

– Ты слишком молода, чтобы знать, чего хочешь, – леди Ирэн сделала еще один шаг. – Я устала от разговоров, Морвен. Однажды ты сама все поймешь. А теперь дай мне его.

Ее руки с длинными пальцами и острыми ногтями потянулись за кристаллом.

Морвен взглянула на мать и испытала внезапное отвращение. Ее сердце, казалось, раздулось до огромных размеров. Оно билось все сильнее и сильнее – так, что в грудь ударяла волна жара. Возможно, жар шел от кристалла, она не могла отличить откуда. Энергия ее гнева из-за Инира сосредоточилась в камне, собираясь, как штормовая туча над долиной. Морвен не имела над ней контроля – не больше, чем над грозой с молнией. И она с силой прорвалась наружу. Словно сокрушительный удар копыта шайрского жеребца.

Леди Ирэн застыла. Ее лицо побелело, руки взметнулись и упали. Она изо всех сил пыталась вдохнуть, горло ее напряглось, и она покачнулась, как саженец на резком ветру. Ноги леди Ирэн подкосились, и она рухнула на пол. Белая ткань ее пеньюара опала, словно крылья умирающего лебедя.

Морвен глядела на происходящее в изумлении, потрясенная тем, что вызвала. И только когда рой черных мушек затмил ее взор, она поняла, что тоже не дышит. Потребность в воздухе вступила в противодействие с взрывной силой внутри, и со странным скрипучим звуком Морвен сделала глубокий вдох.

Одновременно дыхание вернулось и к леди Ирэн. Очнувшись, она села, обхватила себя руками за плечи и, обнажив зубы, словно хищное животное, свирепо посмотрела на дочь.

– Надо было задушить тебя сразу после рождения! – прошипела она.

Морвен в ужасе отпрянула.

7

В беседке из ивовых ветвей было прохладно и влажно, так как река уже начала вздуваться от осенних дождей. Морвен, страдая от холода и жажды, свернулась калачиком в их зеленой тени. Она не ела и не спала уже больше суток и воспринимала потерю Инира так, словно кто-то вырезал у нее кусочек сердца и швырнул его в Ривер-То.

Она тосковала по Яго и беспокоилась за него. Мадемуазель говорила, что для слуги ужасно быть уволенным без рекомендаций. Это означало, что, возможно, ему никогда больше не найти другое место. Что бы с Яго ни случилось, в этом была ее вина.

Раз уж на то пошло, что будет с ней? Она не решалась показаться в Сент-Хилари. У нее не было одежды, денег и кого-то, к кому можно обратиться.

У нее не было ничего. Кроме…

Кристалла, принадлежавшего ей по праву рождения!

Он лежал у ее ног, завернутый в полотно. Морвен не сожалела, что забрала его у матери. Леди Ирэн не проявила жалости ни к дочери, ни к матери, ни к Иниру, и Морвен не собиралась возвращать камень. У леди Ирэн остался гримуар, придется ей довольствоваться им.

Леди Ирэн использовала кристалл, чтобы следить за Яго и другими людьми. Морвен молилась, пытаясь оживить его, чтобы попытаться поискать Инира.

На самом деле она очень мало знала о своей силе. У нее не было доступа к гримуару, и теперь, как она считала, не будет уже никогда. Она могла полагаться только на собственные инстинкты.

Морвен расстелила полотно на влажной земле и провела пальцами по округлой верхушке кристалла. Он засветился зеленоватым светом, отражая ветви ив, но в его глубинах не было ни искры, ни движения, ни образа. Это был просто камень – красивый, сияющий и безжизненный.

Плечи Морвен опустились под тяжестью усталости, одиночества и мучительного чувства поражения. Она хотела слышать, как щиплет траву Инир, и узнать, где Яго, чтобы пойти за ним. Она думала об Урсуле, умирающей в одиночестве в башне старого замка Бопре.

– Кажется, я знаю, как ты себя чувствовала, grand-mère, – прошептала она. – Рядом с тобой никого не было. Я хочу… О, как бы я хотела, чтобы ты была сейчас здесь, со мной!

Словно в ответ на ее слова внутри кристалла зажегся огонек. Морвен смотрела на него, отказываясь верить своим глазам. Не было ли это просто игрой воображения? Она потерла усталые глаза и посмотрела снова. Он по-прежнему был там – крошечный язычок пламени, будто фитиль горящей свечи. Тут и там внутри кристалла, как светлячки в сумерках, мерцали огоньки.

Морвен наклонилась ниже.

И тут в ее голове, смешиваясь с журчанием реки, прозвучал знакомый голос:

– Ma petite fille![67] Не надо пытаться. Все придет. Не спеши.

Глаза Морвен наполнились слезами.

– Grand-mère, скажи, что мне делать?

Ответа не последовало.

«Не пытайся, – вспомнила Морвен. – Не спеши». Даже если голос Урсулы ей пригрезился, это был хороший совет.

Она снова провела пальцами по кристаллу. Свет все еще был там, хотя камень оставался холодным на ощупь. Морвен склонилась над ним, думая о своих прародительницах из рода Оршьер, о женщинах, занимающихся колдовством. Казалось невыносимо жестоким, что каждая из них должна была пережить времена предательства, одиночества и отчаяния. Она чувствовала связь с ними в сердце, в душе. В груди снова нарастала сила, которая оказалась столь разрушительной для ее матери, но на этот раз все было иначе.

И, обращаясь к камню, она пробормотала:

– Ты можешь показать мне Инира?

Порхающие огоньки в кристалле вдруг успокоились и слились воедино. Инир, ее прекрасный серебристый жеребец, стоял с гордо поднятой головой, его гриву трепал ветерок, а уши навострились в ее сторону, как будто он знал, что она там. Позади виднелись арочные окна церкви Святого Илария, где они оставили тело Урсулы на попечение отца Пью.

А рядом с ним, прищурившись в попытке понять, что же учуял Инир, стоял Яго.

Ей следовало догадаться самой! Леди Ирэн избавилась от них одним ударом. Она была уверена, что сможет контролировать Морвен, если Инир исчезнет, и отправила Яго с ним, чтобы решить обе свои проблемы.

Усталость испарилась, словно туман под лучами утреннего солнца, и Морвен крикнула в кристалл:

– Я вижу тебя, Инир! Я иду! Яго, жди меня!

Яго все также глядел перед собой, не подозревая о ее присутствии, но Инир – чудесный, волшебный Инир! – кивнул головой. И хотя Морвен не могла слышать, как он фыркает, она видела, что он переступает на месте и машет длинным хвостом.

Яго потянул его за собой, но Инир тряхнул гривой, отказываясь повиноваться. Яго, нахмурившись, снова потянул за веревку. Морвен ничего не слышала, но видела, как его губы задвигались, произнося слова проклятия или, может быть, мольбы.

Она погладила камень, пробормотала слова благодарности, снова завернула его в полотно и поднялась. Обратный путь в Сент-Хилари будет долгим, так что следовало поторопиться. Инир услышал ее зов, а Яго – нет. Она должна была добраться до них прежде, чем он заставит Инира идти дальше.

* * *

К моменту, когда Морвен смогла различить серый камень шпиля церкви Святого Илария, возвышающийся на фоне подернутого тучами неба, солнце стояло уже высоко.

Под тяжелым пальто по спине катился пот, но Морвен не могла придумать, как снять его, не выпуская кристалла из рук, – сделать это она не решалась. Ее ноги просили об отдыхе, глаза от бессонницы были сухими и чесались, но она продолжала путь, щурясь из-под краев шляпы в попытках углядеть серого в яблоках коня или темную худую фигуру Яго.

Прошло еще двадцать минут, напряжение в спине и плечах нарастало. Наконец Морвен добралась до небольшого кладбища с множеством древних надгробий и, пройдя вдоль каменной ограды, направилась к задней стене церкви.

И с облегчением перевела дыхание.

Она увидела, что Яго пытается, но не может уговорить шайрского жеребца двигаться дальше. Он лишь смог заставить его перейти в тень корявых вязов на краю деревенской площади. Там Инир решительно замер на месте. Яго, тяжело опустившись на землю, прислонился спиной к стволу дерева и закрыл глаза. Голова Инира тоже клонилась к земле, а уши уныло опустились.

Морвен попыталась окликнуть их, но из пересохшего горла вырвался какой-то скрип. Из последних сил, пошатываясь, она пошла дальше.

Инир почувствовал ее приближение и поднял голову. Его ноздри затрепетали, и он сделал глубокий вдох, готовясь заржать.

– Нет, Инир! – попыталась крикнуть Морвен.

Ее голос прозвучал тоненько, едва слышно, но Инир все понял. Он не издал ни звука, только выдернул веревку из руки Яго и поскакал к ней. Приблизившись, он положил голову Морвен на плечо и замер. Всхлипывая, она прижалась к коню, одной рукой держа кристалл, а другой обхватив его шею. Так они стояли какое-то время, причем Инир дрожал так же сильно, как она.

– Мисс Морвен… – сказал Яго прерывающимся от усталости голосом.

Морвен, продолжая обнимать Инира, обернулась.

– Ох, Яго, – с болью прошептала она, – мы должны уехать, и поскорее! Моя мать…

– Она приказала мне отвезти Инира на конный рынок в Кардиффе. Я хотел отказаться, но она настояла на своем. Я не смог этого сделать… И вам предопределено остаться здесь.

– Я уеду в Лондон. Я не вернусь в Морган-холл!

– Она найдет вас, милая, – устало сказал Яго. – Никто не может ей противостоять.

– Я могу, – возразила Морвен.

Она взялась за веревку Инира.

– Боюсь, что нет, мисс Морвен. Мне это известно лучше, чем кому бы то ни было.

– Но почему, Яго? – Морвен слышала дрожь в своем голосе, но была настолько измучена, что ничего не могла с этим поделать. – Разве ты не… Я хочу сказать, если ты действительно приходишься мне отцом… Разве она не была тебе дорога?

Яго тоже слишком устал, чтобы подбирать выражения. Он сплюнул на землю и с горечью сказал:

– Дорога?! Нет, милая. Мне горько это говорить, но я возненавидел вашу мать с того дня, как она появилась в Морган-холле.

– Тогда почему, Яго? Почему ты… ты и она…

Он отвел глаза, глядя поверх покосившихся надгробий и покрытых лишайником камней церковной стены.

– Это они, – сказал он.

Морвен повернулась и увидела на дороге облако пыли, какое может поднять только автомобиль.

– Скорее! – закричала она. – Инир увезет нас!

– Мисс Морвен, он устал. Я не знаю…

– Мы все устали, но нам нужно ехать!

Она подвела Инира к пню в центре маленькой рощицы и взмахом руки приказала Яго следовать за ними.

– Скорее, скорее!

Яго колебался, даже когда до их ушей донесся нарастающий рев мотора автомобиля. Наконец он поднялся, но с таким мрачным выражением лица, словно шел на виселицу. Морвен забралась на широкую спину Инира и наклонилась, чтобы помочь Яго. Когда оба уселись, а кристалл был бережно уложен, она приказала:

– Давай, Инир! Скачи!

Конь пустился великолепной рысью. Яго охнул и ухватился за Морвен. Ее ноги крепко сжимали корпус Инира, правая рука вцепилась в его гриву, а левой она удерживала кристалл. Как всегда, конь понимал, куда надо двигаться, и помчался к тропе, которая шла от Сент-Хилари к месту, где река изгибалась к юго-востоку. Эта тропа была слишком узкой и неровной для автомобиля.

– Мы сможем отдохнуть, только когда окажемся вне пределов досягаемости для них, – сказала Морвен через плечо.

– Если нас поймают, меня повесят, – ответил Яго.

– А меня сожгут, – добавила она.

Яго промолчал, и Морвен заподозрила, что ему известно, кем были она и ее мать. Она крепко прижала к себе кристалл и вспомнила Урсулу:

– Они не найдут нас, Яго.

– Вы уверены?

– Да. – Она чувствовала покалывание силы кристалла, которая вибрировала через полотно, и закрыла глаза в порыве благодарности своим прародительницам. – Да, я абсолютно уверена.

8

Когда Морвен, Инир и Яго добрались наконец до Лондона и сняли маленькую квартирку над рыбным магазином, девушка первым делом позаботилась о том, чтобы спрятать кристалл там, где его никто не смог бы обнаружить. В те первые беспокойные недели, когда Яго из кожи вон лез, чтобы найти работу, а Морвен изо всех сил старалась оберегать Инира на шумных и грязных улицах города, оба то и дело оглядывались, боясь быть обнаруженными. Это было время неопределенности и откровенных признаний, отчаянных попыток раздобыть хоть немного денег и надежды освободиться от власти леди Ирэн.

Морвен уже знала, как ее мать использовала Яго. Она сварила зелье – отвар мать-и-мачехи и корней любистка, манжетки, коровяка и омелы, достаточно невинных самих по себе ингредиентов, но обладающих опасной силой, если их смешает ведьма, имеющая полный контроль над своей силой. Яго обладал удивительной памятью и вспомнил, как леди Ирэн торжествующе объявила ему состав.

– Не смог противостоять, – признался он. – Она вылила его в мой сидр, и я выпил прежде, чем что-то понял. После этого я почувствовал себя голоднее, чем когда-либо в жизни, – как будто умираешь от голода. А еда была прямо перед тобой, соблазняя до навязчивости. Потом я возненавидел себя, но уже слишком поздно. Дело было сделано.

Морвен потянулась, чтобы коснуться его руки, и почувствовала, как Яго вздрогнул. Она поняла, что ему нелегко привыкнуть к тому, что она относится к нему как к равному. Как к отцу.

– Мне жаль, – сказала она.

Яго взглянул на нее, и она увидела в его темных глазах гордость, грусть и страх одновременно.

– А мне нет, – ответил он. – Она заставила меня дать ей ребенка, которого она хотела, это правда. Но я ни разу не пожалел, что ты есть в этом мире, Морвен.

Она по крайней мере убедила его прекратить обращаться к ней «мисс Морвен» – в основном, чтобы не привлекать внимание. Когда их спрашивали, они называли себя отцом и дочерью, которые прибыли из Уэльса в поисках работы. Они объясняли, что Инир был последним конем из их конюшни на ферме, и отклонили несколько предложений его продать.

За первую квартиру, где несло рыбой из магазина этажом ниже, они заплатили скудными наличными, которые Яго забрал с собой. Домовладелец, который был толстым и довольно глупым, но болезненно честным человеком, позволил Морвен поставить Инира в стойло во дворе. Она платила за эту привилегию тем, что каждое утро отправлялась в Доклендс с пустой телегой, а возвращалась с наполненной рыбой. Яго сначала был против того, чтобы Морвен вставала до рассвета и ехала с толпой грубых торговцев, но она отмахивалась от его страхов:

– Я смогу справиться с ними.

– Ты больше не господская дочка, – напомнил Яго.

– У меня есть Инир, он меня защитит.

Яго хмурился, но мало что мог на это возразить. Выбор у них был небольшой. На самом деле Морвен обнаружила, что Доклендс был очарователен со своими рыбаками и продавцами, которые торговали дневным уловом. Она беспокоилась об Инире, который оступался на скользких булыжниках, но его огромные размеры предполагали, что к ее телеге будут относиться с уважением. Когда Яго нашел работу водителем такси «Хамбер» и они переехали в лучшую часть города, оставив телегу с рыбой в прошлом, Морвен даже скучала по прогулкам вдоль Темзы, чего, впрочем, нельзя было сказать о зловонном запахе рыбы.

В Ислингтоне с его основательными домами и более широкими улицами жизнь была намного легче, чем в Ист-Энде. Они нашли просторную квартиру над Чепел-маркет с окнами на три стороны и небольшой гостиной между кухней и двумя спальнями. Инира поставили в стойло в конце дороги, рядом с несколькими упряжными лошадьми, которых держали для верховых прогулок дам и джентльменов. Яго и еще один водитель такси решили открыть собственную фирму – небольшой парк транспортных средств, в котором бы работали бывшие конюхи. Морвен обратилась с этим вопросом к кристаллу, и он показал ей образ процветающего бизнеса с гаражом и штатом водителей и механиков.

Пророчество кристалла сбылось быстро, и в течение следующих нескольких месяцев Морвен училась готовить, убирать и вести хозяйство – всему тому, чему не была обучена под руководством мадемуазель. Эта жизнь отличалась от того, чего Морвен ожидала, но неприятной ее нельзя было назвать. По утрам и вечерами она была занята домашними делами, а в послеобеденное время – прогулками верхом на Инире в Риджентс-парке среди дамских верховых лошадей и скакунов.

Прошло много месяцев, а Морвен все еще оплакивала Урсулу, которую знала так мало. Она оставила кристалл в укрытии и жила так же, как любая другая молодая женщина со скромным общественным положением.

По вечерам девушка часто сидела с Яго в гостиной. Он дремал, скрестив руки на животе, а она читала «Ивнинг ньюз». Однажды вечером Морвен наткнулась на статью об уэльской аристократии и была поражена, осознав, что с тех пор, как она сбежала из Морган-холла, прошел год – удивительно короткий срок, за который ее жизнь претерпела настолько серьезные изменения. В статье упоминалось имя лорда Ллевелина, но никакой личной информации приведено не было. Морвен уронила газету на колени и уставилась на огонь в камине, думая о нем и о матери.

Леди Ирэн, решила она, при всей своей красоте и могуществе была женщиной, не ведающей любви. Она не беспокоилась ни о ком, кроме себя. Она не любила ни собственную мать, ни мужа. Она пыталась исполнить свой долг перед дочерью, объясняя тайну того, что принадлежало ей по праву рождения, но это тоже было сделано без любви. Должно быть, ей жилось одиноко.

Уголь в камине уже превратился в пепел, а Морвен все думала, можно ли было устроить все по-другому. Ее отец – или человек, который думал, что им является, – должно быть, испытывал боль и унижение от ее исчезновения. Леди Ирэн с ее бегством потеряла самое драгоценное для себя – кристалл Оршьеров. Морвен подумала, что вокруг очень много боли, и ей не хотелось быть одной из ее причин.

На следующий день она все еще думала об этом. Они с Иниром, наслаждаясь необычайно теплым октябрьским днем, позволили себе более продолжительную прогулку, чем обычно. Короткий дождь, прошедший накануне, очистил воздух от угольной пыли, и они были в восторге от золотых листьев и искрящейся на солнце воды канала. Когда пришло время возвращаться в Ислингтон, Морвен остановилась у фонтана, и Инир опустил голову в воду.

Она спешилась, игнорируя любопытные взгляды и спрашивая себя, привыкнут ли когда-нибудь горожане к виду девушки верхом на упряжной лошади, причем сидящей на спине, а не в дамском седле. Поначалу взгляды лондонцев заставляли ее щеки гореть, и Морвен частенько одолевало искушение огрызнуться. Ее многократно чиненный костюм для верховой езды сразу давал понять, что она не леди. Морвен хотелось сказать, чтобы они следили за собой, но она держала язык за зубами. Последнее, в чем нуждались они с Яго, так это в том, чтобы привлечь к себе внимание.

Пока Инир утолял жажду, она прижалась лбом к его шее и высказала вслух свои мысли, в которых все еще присутствовала мать:

– Она не могла изменить то, какой была, не так ли, Инир? Я могла бы простить ее за то, что она не любит меня. И даже за то, что она сделала с Яго. Но маман пыталась отнять тебя – а ведь она знает, что значит потерять духа-фамильяра! – и этого я не прощу никогда.

Инир, с морды которого капала вода, поднял голову и фыркнул, забрызгав ей юбку. Смеясь, Морвен погладила его по спине.

– Значит, ты согласен, – сказала она. – В таком случае я больше не стану беспокоиться об этом!

Он снова фыркнул и склонил шею, чтобы легонько боднуть ее широкой головой.

– Я бы сделала что угодно, – неистово прошептала она, – что угодно, лишь бы не потерять тебя!

Огромный конь стоял спокойно, пока Морвен обнимала его за шею, и она чувствовала биение его большого сердца рядом со своим, как будто они были одним телом.

– Вижу, вы по-прежнему разъезжаете на этом гиганте! – раздался насмешливый голос позади нее.

Ужас сковал Морвен. За все эти долгие месяцы в Лондоне она не встретила никого, кто мог бы ее узнать. Но теперь…

Она медленно обернулась, прищурившись и собираясь отрицать любое знакомство, но когда поняла, кто это, перевела дыхание.

– Давид Селвин! Как вы здесь оказались?

– Я мог бы спросить вас о том же, мисс Морвен, – ответил Давид. – Ну и суматоху вы устроили! Наши отцы были в ярости. Ни одна живая душа не знала, куда вы отправились. Все месяцами обсуждали это.

Глядя в его смеющееся лицо, Морвен вспомнила, как сильно Давид понравился ей при короткой первой встрече. Он стал выше и шире в груди и плечах. На ногах под бриджами для верховой езды проступали мышцы. Он приподнял чуть поношенную фетровую шляпу и, усмехнувшись, спрыгнул с каштанового мерина.

Инир, повернув голову, спокойно осмотрел Давида, снова фыркнул и кивнул, звякнув пряжкой недоуздка.

– Похоже, гиганту вы понравились, мастер Селвин, – серьезно сказала Морвен.

– Значит, мне повезло. – Давид похлопал Инира по спине и ослабил вожжи, чтобы его собственная лошадь могла попить. – Полагаю, у нас есть что рассказать друг другу, мисс Морвен.

– Вы не выдадите меня моему отцу?

– Нет, если вы не выдадите меня моему. – Лицо Давида посерьезнело. – Боюсь, наши отношения разладились, хотя и не так радикально, как у вас с родителями.

– Если раньше вы были близки, то мне очень жаль.

Давид вздохнул и провел рукой по густым каштановым волосам. Теперь они были пострижены короче, чем Морвен помнила, и он носил небольшие усы.

– Мы не были близки, – сказал он, – но я его наследник, и мне неловко чувствовать себя отстраненным.

– Он снова женился?

– Да, на приятной вдове в два раза старше вас. Куда более подходящая партия.

– Похоже, она вам нравится.

– Она покладистая. Гораздо больше, чем сэр Уильям.

– Вы приехали в Лондон, чтобы жить здесь самостоятельно?

– С прислугой. Я унаследовал дом от матери.

Морвен погладила шею каштанового коня и, поколебавшись, спросила:

– У вас есть новости о моих родителях?

– Боюсь, хороших нет. Хотите услышать?

Она помедлила, прежде чем ответить:

– Да. Думаю, стоит.

– Давайте побеседуем за чашкой чая. И не в Риджентс-парке, где на нас смотрит весь мир.

Она испуганно огляделась по сторонам:

– Здесь есть кто-то, кто мог бы нас подслушать и сообщить в Уэльс?

– О нет, не думаю. Просто… ну, не хочу вас расстраивать.

Морвен горько рассмеялась:

– Расстроить меня? Давид, после всего случившегося я не уверена, что вы можете рассказать что-то, что расстроило бы меня.

– Это касается вашей матери.

При этих словах смех Морвен оборвался.

– Что случилось? – прошептала она.

Давид с неохотой продолжил:

– Ходят слухи, что лорд Ллевелин в чем-то обвинил свою жену. Некоторые говорят, что в неверности, другие – якобы в чем-то похуже. В чем-то злом. Но это все слухи, мисс Морвен. Сплетни прислуги.

– Расскажите, что произошло.

– Ну что ж… – Он похлопал себя по сапогу кнутом. – Полагаю, это случилось через несколько месяцев после вашего отъезда. Кажется, – по крайней мере, так говорят, – у них была ужасная ссора, после которой леди Ирэн исчезла. Как сквозь землю провалилась. Слуги говорят, что она покинула Морган-холл среди ночи, оставив все свои вещи.

– Но куда она исчезла?

– Если кто и знает, он молчит. Лорд Ллевелин запретил кому бы то ни было искать ее. Ходят слухи, что он… – Давид замолчал и откашлялся.

– Что? – прошептала Морвен.

– Это просто дикий слух. Некоторые говорят, что лорд Ллевелин убил свою жену, но я не верю в это. Я знаю его. Он бы не…

Слова, давным-давно произнесенные ледяным голосом леди Ирэн, прозвучали в памяти Морвен: «Для ведьмы обнаружить себя означает подвергнуться смертельному риску». Но, конечно, отец не мог… он бы не стал…

Или смог бы? Если лорд Ллевелин каким-то образом узнал, что она не была его дочерью, сдержался бы он, чтобы не навредить жене? Морвен вздрогнула, подумав об этом. До этого момента она думала, что равнодушна к судьбе матери, но теперь, когда возникло такое ужасное предположение, от волнения даже почувствовала себя дурно.

– Давид, прошу извинить меня. Мне нужно идти, – сказала она.

– Мисс Морвен, я не верю в эту историю! Вы должны это знать.

– Я тоже, но… я должна идти. Я должна кое-что сделать.

Она вскочила на край фонтана, а с него на спину Инира.

– Но, мисс Морвен, не можем ли мы…

Она подняла недоуздок и торопливо ответила:

– Приходите завтра снова. Я вернусь. А сейчас я должна…

Инир сорвался с места и поскакал прежде, чем Морвен успела договорить. Она обернулась через плечо на Давида, стоявшего с фетровой шляпой в руках, щурясь от солнечного света, и подняла руку в прощальном жесте, хотя и сомневалась, что он это увидел.

* * *

Дрожащими пальцами Морвен развернула ткань, в которую был завернут кристалл grand-mère. Это был кусок вышитого шелка, найденный в магазине на площади Пиккадилли. Она не касалась камня месяцами, пыталась забыть, что он спрятан за доской, которую она расшатала в стене своей спальни. Теперь он лежал, слабо светясь в своем шелковом гнезде, на чайном столике в тесной гостиной.

Морвен вздрогнула, хотя благодаря осеннему солнечному свету в комнате было тепло. Она оставила Инира в стойле, но чувствовала, как он переступает с ноги на ногу и тихо ржет, разделяя ее тревогу.

Морвен искала проблески любви в своем сердце и не нашла. Зато отыскала то, что пыталась объяснить Урсула: верность и преданность представительниц женской линии, от которых она произошла. Леди Ирэн, со всеми своими недостатками и слабостями, оставалась ее матерью. Морвен должна была узнать, что с ней случилось. Если леди Ирэн умерла, она бы оплакивала ее. Если нуждалась в чем-то, Морвен помогала бы ей. Она была одной из Оршьер.

Она занавесила окно гостиной, принесла из маленькой кладовой новую белую свечу и поставила ее в блюдце на чайном столе. Потом намочила палец и опустила его в солонку, а после растворила песчинки соли в стакане воды.

Морвен побрызгала солеными каплями вокруг стола, понимая, что она знает, как делать все это, только потому, что леди Ирэн, хотя и с неохотой, научила ее этому.

Закончив приготовления, она опустилась на колени на ковер и распростерла руку над гладкой поверхностью кристалла. Тьма в нем быстро растворилась, словно заверяя Морвен, что колдовство все еще сильно в ней, возможно, даже сильнее, чем раньше, как будто оно созрело и усилилось само по себе. Она поглядела в расплывчатые глубины камня.

– Покажи мне маман, – пробормотала Морвен, – Ирэн Оршьер. Силой моих прародительниц, привилегией права по рождению, я прошу показать ее. Найти ее с помощью кристалла.

Искры света закружились и стали быстро расти, как будто какая-то энергия только и ждала ее команды. Внутренняя часть кристалла вспыхнула, и искры начали собираться в его центре.

Сначала это было пятно, видимое словно сквозь завесу тумана, но вскоре туман начал растворяться и наконец исчез. Изображение превратилось в маленькую, но узнаваемую фигуру, и Морвен испытала укол жалости. Леди Ирэн, закутанная в грязное одеяло, сидела на убогом ложе, где умерла Урсула. Казалось невероятным, что ее волосы могли так быстро поседеть, а плечи – стать такими согбенными. Вокруг виднелись жалкие вещи, которые остались после Урсулы: примитивная печь, коптящая лампа, ночной горшок.

Леди Ирэн заняла место своей матери в башне старого замка Бопре. Она потеряла все, что приобрела своим коварством, и даже более того. У нее остался только гримуар, который лежал на смятой постели из одеял.

Морвен откинулась назад, и изображение померкло. С тяжелым сердцем она пристально всматривалась в дымчатые глубины кристалла. Она не испытывала никакой нежности к матери, но могла ли она оставить ее в таком состоянии?

Когда Яго вернулся с работы, она рассказала ему все: о Давиде, о матери, даже о том, что воспользовалась кристаллом. Яго сидел в мягком кресле, держа кусок дерева в одной руке и нож, который строгал его, в другой, и с сочувствием смотрел на Морвен.

– Яго, я не знаю, что могу сделать. Если папа́ вышвырнул ее за дверь, он наверняка не будет рад меня видеть.

– Конечно нет. Ты не можешь вернуться.

– Но я не могу бросить ее.

В гостиной повисла напряженная тишина. Яго сидел, глядя на кусок дерева. Голова у Морвен болела, словно видение матери в разрушенной башне физически завладело ее разумом. За окном стемнело, звуки и запахи Ислингтона, кружась, поднимались в ночное небо. Наконец, когда Морвен подумала, что ее голова вот-вот лопнет, Яго вздохнул и сказал:

– Я поеду.

Морвен вздрогнула:

– Что?

Яго поднялся на ноги.

– Я поеду к ней, – повторил он. – Я тот, кто может это сделать. Никто ничего не имеет против меня. Уже нет.

– Но… но ты же ненавидишь ее!

– Когда-то ненавидел. Похоже, больше нет.

Морвен могла бы поспорить, возразить, что это слишком далеко, слишком сложно, что у него есть другие дела, которыми нужно заниматься. Все это было правдой, но в то же время она знала, что Яго прав.

Они никогда не обнимали друг друга, хотя и признали истинную природу своих отношений. Теперь же, преисполнившись благодарности, Морвен шагнула вперед. Привычка, приобретенная на протяжении жизни, заставила Яго отступить, но Морвен не обратила на это внимания. Она была почти такой же высокой, как и он. Обняв его обеими руками, прижимаясь щекой к его щеке, она чувствовала, как тает его сердце, которое было так близко от ее собственного.

– Будь осторожен, – прошептала она. – И возвращайся ко мне.

– А как же, милая, – ответил он. – В любом случае не стоит беспокоиться. Ты можешь наблюдать за мной с помощью кристалла.

* * *

И Морвен наблюдала. Она держала кристалл рядом с кроватью и вглядывалась в него днем и ночью, пока Яго не было. Она знала, когда он добрался до Уэльса на одном из своих такси, как поднялся на холм к замку. Она видела, как леди Ирэн прятала от стыда лицо, когда он вошел в разрушенную башню.

Наконец он был на обратном пути в Ислингтон. Морвен уже знала, что он отвез ее мать в дом, где она выросла. Элегантная, аристократичная леди Ирэн теперь была в Грандже дояркой.

Морвен была удивлена, когда Яго вошел, держа в руках громоздкий пакет, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой, и сунул его ей в руки.

– Что это, Яго?

– Она сказала, что ты знаешь.

– О… – выдохнула Морвен. Она взяла пакет, чувствуя его вес, ощущая текстуру через бумагу. – О да, Яго. Хотя я с трудом могу поверить, что она отказалась от нее.

– Она сказала, что больше не хочет видеть эту штуку. Что это она ее погубила.

– Так вот что случилось. Папа́ нашел ее. Он знает.

– Боюсь, что да. Он вышвырнул ее прочь.

– А как насчет остальных? Он рассказал кому-нибудь еще? Отцу Пью?

Улыбка Яго исчезла.

– Милая, если бы священник знал, кем она была, ее ничто бы не спасло.

– Но ты спас ее.

– Сделал все, что мог.

– Спасибо, – тихо сказала Морвен.

Он отвернулся, смутившись.

– Я сделал это ради тебя, дочка.

– И я всегда буду тебе благодарна.

Больше они никогда об этом не говорили.

9

Прошло много месяцев, прежде чем Морвен осмелилась развязать бечевку на пакете, который Яго привез из Уэльса. Она спрятала кристалл подальше и гримуар положила рядом с ним. Они с Яго строили свою жизнь в Лондоне – новую, такую же, как у других людей. Обычных людей. Она больше не нуждалась в магии.

Морвен часто виделась с Давидом Селвином в Риджентс-парке. Они катались на лошадях, говорили о путешествиях, книгах и экспонатах в музее Виктории и Альберта. Они не упоминали ни ее родителей, ни его отца. Давид был единственным обществом для Морвен помимо молчаливой компании Яго. В дни, когда они должны были увидеться, ее походка становилась легче, а настроение – лучше. Без этих дневных встреч она была бы отчаянно одинока.

За день до кануна Ламмаса, сразу после своего восемнадцатого дня рождения, Морвен чувствовала себя беспокойно и была не в настроении. Она жаждала чего-то, но ей было трудно понять, чего именно. Возможно, общества других женщин. Кого-то, с кем она могла бы поговорить о том, что чувствовала, о чем мечтала, о вещах, которые было трудно как-то назвать, но которые тем не менее были реальны.

Чувство изолированности давило на нее. Она довольно сдержанно пожелала Яго спокойной ночи и отправилась в свою спальню, где переоделась в ночную рубашку и заплела на ночь волосы в косу, но тревога не проходила.

Она взглянула в зеркало над туалетным столиком и с содроганием увидела в нем лицо матери.

Ею овладела навязчивая мысль. Морвен сказала себе, что хочет увидеть мать, чтобы убедиться, что она в безопасности, что она здорова, но, разумеется, все было не так. Это кристалл соблазнял ее. Она чувствовала его зов, как будто кто-то завязал вокруг ее груди шелковый шнур и затягивал его.

Какое-то время Морвен боролась с желанием, стоя у окна и глядя на Чепел-маркет. Огоньки гасли один за другим, погружая улицу во тьму.

Наконец, пробормотав что-то, она сдалась и направилась к шкафу для одежды, где прятала камень и гримуар. Она вытащила и то и другое.

Под рукой не оказалось новой свечи, а чтобы достать ее, нужно было пробраться в кухню, а оттуда в кладовку, где хранились новые свечи. Осторожно, чтобы не разбудить Яго, она прокралась босиком через маленькую гостиную и кухню, а потом назад. Дверь спальни Яго была закрыта, и света под ней не было видно. Морвен осторожно закрыла свою дверь. Щелчок замка в тишине квартиры прозвучал гулко и заставил ее понервничать.

Морвен поставила свечу в подсвечник и побрызгала соленой водой вокруг маленького стола-тумбы, на котором покоились кристалл и гримуар. Когда она опустилась на колени возле стола и зажгла свечу, внутри кристалла мгновенно вспыхнули огоньки. Ее сердце подпрыгнуло в ответ, и она наклонилась, чтобы вглядеться в него, прошептав:

– Маман?

Но в крутящемся вихре искр показалась не леди Ирэн. Там был Давид.

На нем были костюм-визитка и перчатки, густые волосы расчесаны на пробор и уложены. Рядом с ним были люди в официальных дневных нарядах, но Морвен не смогла детально разглядеть никого, кроме одного человека.

Это была девушка – стройная, светловолосая и очень хорошенькая. Она опиралась на руку Давида, смеясь и глядя ему в глаза. Он тоже улыбался и, пока Морвен наблюдала за ними, несколько раз погладил ее руку в белоснежной перчатке, которая покоилась на его руке.

У Морвен внезапно заболело сердце, и она прижала руку к груди. А потом закрыла глаза, чтобы не видеть Давида – очаровательного, красивого Давида – с другой. Без сомнения, подходящей девушкой с семьей, приданым и именем, которым можно гордиться. До этого момента Морвен не до конца осознавала, что всегда думала о нем как о своем Давиде. Он был ее особенным другом, даже возлюбленным. Если это было тем, что называется любовью – эта боль, этот страх, – она хотела бы никогда не узнать, что это такое.

Морвен отступила и опустила руки.

– Зачем? – прошептала она в освещенной свечами комнате. – Зачем показывать мне это? Если Давид кого-то встретил, я ничего не могу с этим поделать!

Но, говоря так, она знала, что это неправда. Она не была обычной девушкой. Она была дочерью своей матери, и она была ведьмой. В гримуаре должно быть что-то, какое-то средство, скрывающееся под потрескавшейся обложкой. Ее мать приготовила зелье, которому Яго не смог противостоять. Ее дочь могла сделать то же самое. Инструкции находились в заметках одной из прародительниц, ожидая, чтобы их нашли и применили.

Какое-то время Морвен сражалась со своей совестью. Конечно, зелье не заставило Яго полюбить леди Ирэн, но ее собственная мотивация была совершенно не такая, как у матери. Она будет действовать исходя из любви, а не амбиций! И использует зелье только для того, чтобы поддержать то, что уже существовало между ними…

Пока эти мысли вертелись у Морвен в голове, ее руки были уже заняты бечевкой. Они разгладили жесткую коричневую бумагу и открыли старинную книгу в кожаной обложке, бережно касаясь запятнанных и темнеющих страниц. В некоторых местах чернила выцвели так сильно, что написанный текст, о чем бы он ни был, оказался утрачен навсегда. В других местах он размылся, так что Морвен приходилось подсвечивать лампой, чтобы прочесть его. Все, как и говорила леди Ирэн, было написано на старофранцузском языке. Морвен потребовались бы часы, возможно дни, чтобы расшифровать текст.

И вдруг, осторожно переворачивая страницы, она увидела слова, написанные рукой ее матери черными египетскими чернилами, хорошо просушенными. Леди Ирэн потрудилась для нее: перевела рецепт со старофранцузского языка на современный.

Там были четко перечислены ингредиенты и изложены шаги.

Возьмите три листа и два цветка мать-и-мачехи, а также дюйм корня, добавьте три дюйма хорошо высушенного корня любистка, цветы манжетки, три колоска коровяка и толченую веточку омелы. Перемешайте с кипяченой охлажденной водой и оставьте на алтаре, пока не взойдет утренняя звезда.

Сделайте Богине подношение из шалфея и трижды по три раза проговорите свою просьбу. Сироп можно смешать с вином или сидром и нужно выпить за один раз.

Список ингредиентов был длинным. У зеленщика нашелся бы шалфей, но не такие травы, как коровяк или манжетка. В сельской местности мать-и-мачеха росла повсюду, но можно ли найти ее в канавах Лондона?

Разум и сердце Морвен сражались между собой, и сердце возобладало. Она сделает это. Она должна это сделать!

Она пожертвовала столь многим. Разумеется, она могла бы приберечь Давида Селвина для себя. Какая польза от того, что она была потомком рода Оршьер, ведьмой, если не могла использовать свою силу? Это было ее право.

* * *

В ту ночь Морвен спала недолго и отправилась на поиски трав еще до того, как продавцы на Чепел-маркет подняли свои навесы. Она вышла в холодный осенний туман. Через руку у нее была переброшена корзинка, а в дамской сумочке, которая висела на талии, лежали деньги на хозяйственные нужды. Сначала Морвен отправилась в лавку аптекаря, где на полке нашла вознаграждение за свои усилия в виде баночки с небольшим количеством высушенного корня любистка – название было указано на этикетке.

Она понесла маленькую баночку к прилавку.

– Полагаю, у малыша колики? – поинтересовался аптекарь сочувствующим голосом.

Морвен чуть было не принялась испуганно отрицать все, но поняла, что он предположил, будто дома у нее ребенок.

– Да, – поспешно ответила она, подсчитывая монеты. – Но это должно помочь.

– Возвращайтесь, если нет. Поищем что-то другое, – сказал аптекарь.

Она поблагодарила его и продолжила свой путь. Миновав несколько улиц и очутившись в районе, который был ей незнаком, Морвен наткнулась на маленький, плохо освещенный магазинчик, в окне которого были развешаны пучки трав и стояли банки с сиропами и мазями. Это оказалась лавка китайской травницы, и хотя у Морвен возникли кое-какие трудности с тем, чтобы быть понятой, ей удалось найти и манжетку, и коровяк. Женщина, которая продала их, настолько плохо говорила по-английски, что, когда пришло время платить, Морвен просто протянула монеты на ладони и позволила травнице выбрать те, что она захочет. Цена оказалась удивительно низкой, и Морвен в душе поблагодарила ее за честность.

Теперь не хватало только омелы, но Морвен знала, где ее можно найти. Она вернулась в квартиру и поставила корзину на кухонный шкаф. А потом нашла ножницы, положила их в сумочку и, выйдя на улицу, направилась к конюшне, откуда еще до того, как она добралась до входа, раздалось приветственное ржание Инира.

В проходе между стойлами ее встретил конюх, лопоухий парень лет двенадцати.

– Этот огромный конь всякий раз знает, когда вы приходите, мисс. С чего бы это?

Морвен усмехнулась, выудила монетку из сумочки и вложила ему в руку.

– Это самый умный конь на всем белом свете, Джорджи. Только не говори никому!

Он засмеялся и подбросил монету, прежде чем сунуть ее в карман холщовых штанов.

На дальнем краю Риджентс-парка рос неровный ряд тополей, среди ветвей которых виднелись облака омелы. К тому времени, как Морвен с Иниром подъехали к парку, туман рассеялся. Им приходилось избегать пешеходов и всадников, чтобы добраться до деревьев. Морвен заставила Инира подойти к стволу одного из них очень близко. Держась одной рукой за ветку, она встала ему на спину и осторожно выпрямилась, держа ножницы в свободной руке. Некоторое время спустя, не обращая внимания на любопытные и даже возмущенные взгляды, она радостно возвращалась в Ислингтон со связкой омелы в руках.

Весь день Морвен занималась подготовкой: нашла новую свечу, вскипятила воду, нарезала и растолкла ингредиенты в соответствии с рецептом. В ожидании Яго она поставила на медленный огонь котелок с супом к ужину, сбегала к пекарю за свежей буханкой хлеба, а потом, казалось, сама закипая от нетерпения, бродила по квартире в ожидании ночи.

Морвен одолевали сомнения. Что бы подумала Урсула, если бы узнала о ее планах? Как она будет себя чувствовать, зная, что приворожила Давида?

И хуже всего: что, если Давид обо всем узнает? Воспоминание о полном отвращения взгляде Яго, когда он говорил о леди Ирэн, повергло Морвен в ужас.

С другой стороны, убеждала она себя, что такое любовь, если не магия? Она представила себе, каким видела его в последний раз, когда они вместе катались на лошадях в Риджентс-парке: как волосы падали ему на лоб, как у него искрились глаза, как появлялась ямочка, когда он смеялся. Вспомнила острый запах лавровишневой воды, который всегда окружал его, прикосновение его теплой от солнца щеки, когда он на прощание прижимался к щеке Морвен, и внутри у нее все сжалось от тоски.

Давид Селвин стоил любого риска. Стоил того, чтобы воспользоваться магией. Она была так ужасно одинока! И Морвен поклялась себе сделать все, что в ее силах, чтобы он был счастлив.

К тому времени, как Яго вернулся домой, Морвен вела себя беспокойно, как дикая кошка. Он пару раз внимательно взглянул на нее, когда она подавала ужин, а затем мыла посуду.

Яго ничего не сказал, но она весь вечер чувствовала его внимание, будто рука Яго лежала у нее на плече. Морвен притворялась, что читает, пока он работал над затяжками на сапоге, а затем набралась храбрости и довольно рано, пожелав ему спокойной ночи, сбежала в свою спальню. Она переоделась в ночную рубашку, поверх ее накинула халат, чтобы защититься от вечерней прохлады, и погасила лампу, хотя знала, что спать не будет. Через некоторое время она услышала шаги Яго по коридору и щелчок закрывшейся двери его спальни. Шум на улице постепенно сменился тишиной. Туман закрыл звезды и даже здания на противоположной стороне.

Звезды скрылись в тумане, но она слышала колокола церкви Пресвятой Девы Марии. Пробило час ночи, затем два, три, четыре. К тому времени Морвен была уверена, что утренняя звезда уже начала подниматься, хотя этого не было видно из-за густого тумана.

Дрожа от радостного волнения, Морвен зажгла свечу и побрызгала водой, очертив круг. Потом взяла несколько стебельков шалфея и подожгла их. Осторожно, оставаясь в кругу, она обошла вокруг стола – один, два, три раза. Шалфей мягко дымился, наполняя воздух в спальне пряным ароматом. Она положила его на блюдце, чтобы он догорел, и взяла в обе руки зелье.

Держа кувшин над кристаллом, Морвен чувствовала, как звучит в крови и вибрирует в теле магия ее предшественниц. Это было старое и сильное заклинание. Одна эта мысль заставляла ее поступать безрассудно со своей силой.

Мать-Богиня, мне внемли,

Свою силу дай мне ты.

У меня лишь она будет.

Пусть Давид меня полюбит.

Она повторила слова трижды по три раза. В кувшине возник водоворот вихрей. В воздухе, размывая мерцание свечи, плавали завитки дыма от тлеющего шалфея. Морвен чувствовала, как между ладонями разрастается энергия. Кристалл полыхал желтым, золотым и красным, как будто был из огня.

Морвен закрыла глаза, упиваясь своим колдовским могуществом, ее тело и мозг пульсировали силой магии.

В тот самый момент, когда она стояла, окруженная дымом и светом свечей, дверь с шумом распахнулась.

Морвен открыла глаза и увидела бледного Яго, который свирепо глядел на нее. Его глаза сузились, губы были крепко сжаты.

– Что это? – прорычал он.

Она открыла рот, но не нашла слов для объяснения. Внезапно Морвен ужаснулась, увидев себя его глазами. Она стояла в распахнутом халате, рядом пылал кристалл, неистово трепетала свеча, комнату окутывал дым. Столь же сокрушительным было осознание – запоздалое, но непреодолимое! – что она совершила ужасный поступок, преступление против любимого человека и против той, какой сама хотела быть. Все сомнения, которые Морвен испытывала в самом начале, вмиг вернулись и заставили ее дрожать от стыда.

Очень медленно она опустила кувшин. Энергия рассеивалась, затемняя кристалл, гася пламя свечи в озере расплавленного воска. Дым от шалфея поднялся к потолку и висел там безжизненными клочьями.

– Это… это было для Давида, – прошептала Морвен.

На Яго страшно было смотреть. Глаза Морвен внезапно наполнились слезами. Они слепили ее, сбегая по щекам и падая на руки, в которых она все еще держала глиняный кувшин и его опасное содержимое.

Сильная рука Яго обняла ее за плечи. Он жестом велел Морвен поставить кувшин и повел ее в гостиную. Она рыдала, в груди у нее болело. Обхватив себя за плечи, Морвен плакала так сильно, что не заметила, как Яго расшевелил огонь в камине, как ушел в свою комнату и вернулся обратно.

Он принес одеяло и укрыл ее, а затем сел рядом, ожидая, когда закончится поток слез. Морвен потребовалось много времени, чтобы выплакаться.

Она сжалась под одеялом, всхлипывая и дрожа, как ребенок. Когда слезы наконец прекратились, Морвен пришлось собрать остатки своей смелости, чтобы поднять голову и взглянуть ему в глаза.

Когда Яго заговорил, голос его звучал мрачно:

– Ты бы не захотела видеть его таким.

– Нет… – Она задохнулась. – Нет, я… Сейчас я это понимаю. Я не… я просто…

– Соблазн был велик.

– Но ведь это не оправдание!

– Нет, не оправдание.

Яго со вздохом поднялся, похлопал ее по плечу и пересел в кресло. Откинулся на спинку и закрыл глаза.

– Дело в том, – начал он таким тихим голосом, что Морвен пришлось наклониться в его сторону, чтобы расслышать, – что я восхищался ею. Даже хотел ее, хотя она была настолько выше, чем я… К тому же замужем.

– Ты имеешь в виду маман?

– Она была красивая. Загадочная. Вокруг нее витала какая-то сила, хотя… – По-прежнему не открывая глаз, он махнул рукой.

Морвен слушала, все еще дрожа после плача.

– После того как она околдовала меня, все изменилось. Я больше не хотел ее. Мужчинам не нравится чувствовать себя бессильными.

Морвен немного подождала на случай, если Яго захочет еще чем-нибудь поделиться, но он молчал. Тогда она встала, подошла к нему и опустилась у кресла на колени. Она взяла его руку в свои и увидела, как они похожи: те же длинные пальцы и широкие ладони.

– Яго, иди спать, – тихо сказала она и нежно погладила его ладонь, почувствовав, как задрожали его пальцы. – Я избавлюсь от снадобья. Обещаю.

Не открывая глаз, он спросил:

– Ты любишь Давида?

– Да. Очень.

– Морвен, если так должно быть…

– Я знаю.

Морвен не могла понять, почему раньше этого не понимала. Возможно, это был приступ безумия, вызванный кристаллом. Но она должна была сопротивляться, чем бы оно ни было вызвано. Она должна была иметь больше уважения к себе.

Книга Вероники

1

1937 год

Тронный зал был полон юных леди в белых платьях, которых сопровождающие их дамы и дворцовые служащие отводили в надлежащие места. Вероника Селвин была просто счастлива, что ее платье оказалось шелковым и почти невесомым. Она и представить себе не могла, как королева Елизавета терпела это: сидеть в ловушке огромного золотого кресла под весом парчи, жемчугов и короны искусной работы. Лицо нового короля, который сидел рядом с ней, было пунцовым, а волосы, выглядывающие из-под короны, стали темными от пота. Все говорили, что он застенчив, этот юноша, который даже не думал, что станет королем, но сидящая по соседству Елизавета излучала очарование и уверенность. Если жара и беспокоила ее, она не подавала виду. Она улыбалась и кивала каждой дебютантке, впервые показавшейся на балу, как будто в ее распоряжении было все время мира.

Вероника не разделяла ее терпения. Она хотела бы быть сейчас в Свитбрайаре одетой в костюм для верховой езды, считающей скот или беседующей с управляющими фермами. Шлейф ее платья запутывался каждый раз, когда она поворачивалась, из-за чего постоянно возникало желание оторвать его. Как и подобало, у нее в волосах было три роскошных пера. Кроме того, она носила с собой веер, чего никогда раньше не делала и – она дала слово – больше никогда делать не будет. Доставшееся по наследству жемчужное ожерелье – украшение, которое привело в восторг ее портниху – было четырежды обвито вокруг ее шеи. Можно было сделать еще один виток, и оно все еще будет достаточно длинным, чтобы спуститься до талии.

Лорд-камергер трижды со звоном ударил серебряной булавой о пол, провозглашая официальные представления. Три звона на каждое имя. Девушки, держа спину ровно и опустив глаза, по очереди присели в реверансе перед членами королевской семьи. Вероника была избавлена от уроков миссис Вакани, которая учила реверансу «колено за колено» всех девушек, которые приступили к занятиям за несколько недель до самого события.

– Дорогая, я думаю, ты справишься с реверансом самостоятельно, – с иронией сказал папа́. Они были в конюшне в Свитбрайаре, самом любимом месте в мире, в окружении лошадей, пони и собак. – Просто поставь одно колено за другое и присядь.

– А меня вообще нужно представлять? – спросила Вероника. – Это же старомодно!

– Вероника, это так. Но я пытаюсь наладить отношения.

– Ты имеешь в виду, что дедушка Селвин хочет, чтобы я это сделала.

– Боюсь, что да. Ты приносишь эту жертву, чтобы я мог наслаждаться покоем, – сказал он, легонько ткнув в нее пальцем.

Вероника рассмеялась и увернулась от него.

– Для тебя, папа́, я готова на что угодно. Даже на тронный зал!

– Спасибо, душа моя. – Он переставил трость, чтобы приложить руку к сердцу и поклониться ей. – Я в долгу перед тобой.

– Хотя это действительно глупо. Я имею в виду, что приближается война…

– Войны может и не быть.

– Филипп думает, что будет.

– Филипп – смышленый молодой человек. Надеюсь, он ошибается.

Вероника тоже надеялась на это. Она не могла вынести мысли о том, что ее брат, тихий, талантливый Томас, отправится на битву. Другое дело Филипп. Он находил мысль о войне захватывающей. Он не понимал, сколько страданий до сих пор приносили папа́ раны, полученные в битве при Белло Вуд[68]. Для Филиппа Давид с солдатской выправкой и высоко поднятой головой, опирающийся на палку из слоновой кости, был романтическим героем. Филипп полагал, что отдать ногу за страну означает быть покрытым славой. Он понятия не имел о боли, которая омрачала отцу ночной сон, и о том, сколько раз им приходилось вызывать доктора, когда страдания становились невыносимыми. Никто не должен страдать…

Глухой стук булавы вывел Веронику из задумчивости. Один, два, три раза со звоном ударили по полу, и лорд-камергер голосом еще более скучающим, чем чувствовала себя Вероника, провозгласил:

– Достопочтенная Вероника Селвин.

Наступила ее очередь.

Она справилась довольно хорошо: не наступила на длинную юбку, а шлейф, как и полагалось, послушно тянулся за ней. Вероника завела одно колено за другое – руки ее при этом были опущены – и сделала реверанс сначала перед королевой Елизаветой, а затем перед королем Георгом. Елизавета приятно улыбнулась ей и кивнула – как и всем остальным девушкам. Георг – бедный Георг, который, как поговаривали, боялся публичных выступлений и даже появляться на публике, – не отрываясь смотрел куда-то выше головы Вероники. Когда она распрямилась, то увидела каплю пота, стекающую у короля со лба по носу, и посочувствовала ему. Должно быть, это щекотно до невозможности!

Вероника как раз отступала в сторону, как ее учили, когда вперед шагнул чопорный мужчина со светлыми усами. Лорд-камергер произнес длинную цепочку немецких имен, из которых Вероника уловила только «фон Риббентроп». Она гораздо лучше понимала по-французски. Его Величество Георг VI поднялся, чтобы лично приветствовать почетного гостя.

Фон Риббентроп застыл на месте и щелкнул каблуками. Затем в шокирующем жесте вскинул правую руку, едва не ударив короля в грудь, так что тот инстинктивно отшатнулся.

Все присутствующие, как один, в ужасе вдохнули, после чего на несколько секунд воцарилась мертвая тишина. Потрясенные лица повернулись к фон Риббентропу, а лорд-камергер невольно слегка приподнял церемониальную булаву, словно хотел отогнать ею немца от короля.

Вероника не могла с точностью понять, что произошло дальше. В тот момент она с ужасом, как и все, смотрела на мужчину, оскорбившего короля Георга. В следующее мгновение все вокруг стало размытым и внезапно окуталось дымом. Стены, портьеры, богатый ковер исчезли за желто-алым пламенем. Веронике казалось, будто у нее распухает мозг. Вдобавок она испытывала вызывающее головокружение чувство, будто поднимается, глядя сверху на свою причудливую, увенчанную перьями голову, белое платье, сверкающие короны членов королевской семьи…

Вид внезапно изменился – теперь она необъяснимым образом смотрела сверху на крышу полыхавшего Букингемского дворца. Город тоже был охвачен огнем. Клубы дыма заволокли реку и пристани Ист-Энда. Стены рушились, перегораживая улицы. Ломались крыши, повсюду зияли разбитые окна. В ее ушах стоял шум взрывов, звон колоколов и вой сирен, периодически прерываемый криками раненых и испуганных людей. Она не могла смотреть на это. Усилием воли Вероника вернулась в тронный зал, но происходившее там было не лучше.

По крайней мере половина людей, которые находились там, теперь лежали на мраморном полу – они явно были мертвы. Повсюду были лужи крови. Ею были испачканы платья девушек, брюки мужчин, прекрасный ковер. В комнате висел дым, словно туман. В самом центре этого хаоса прямо и гордо стоял немец – фон Риббентроп. Под левой рукой он держал украшенную перьями шляпу, а правая, напоминавшая лезвие меча, была поднята к королю. В свете пламени его белокурые волосы отдавали алым…

Мгновение спустя видение исчезло, как будто его и не было. Вероника обнаружила себя стоящей на ногах и поспешила отойти от членов королевской семьи. Было очевидно, что не прошло и секунды. Немец как раз кланялся королю, теперь его рука была опущена. Король Георг с застывшим выражением лица разговаривал с ним. Королева не пошевелилась, но ее знаменитые фиалковые глаза казались почти черными от ярости.

Вероника, дрожа, нетвердой походкой вернулась на свое место и тяжело опустилась на стул. Ее ноги подкашивались от потрясения, а желудок содрогнулся, и его содержимое поднялось к горлу. На одну страшную секунду Вероника успела испугаться, что ее стошнит прямо здесь – перед дебютантками, сопровождающими их лицами и королевской семьей.

Она закрыла глаза и представила себе Свитбрайар: как она подъезжает к дому по дороге, затененной кронами деревьев, как бежит к прохладной, защищенной от света конюшне или читает в беседке в южном саду. Она подумала о Ханичерче, преданно ждущем у тронного зала, и папа́, сидящем в своем кабинете.

Желудок успокоился, и к Веронике вернулось самообладание. Она открыла глаза, когда представляли последнюю девушку. Та присела в реверансе и, сделав непростой шаг в сторону, вернулась на свое место. Вероника с облегчением выдохнула и подняла голову.

Королева наблюдала за ней.

Этого не могло быть! Наверняка Елизавета смотрела на что-то другое, на кого-то за ее спиной или рядом…

Но нет. Елизавета Виндзор, которая была по-матерински нежной и ласковой со всеми, встретилась холодными, как вороненая сталь, глазами с испуганным взглядом Вероники, словно точно знала, что именно та видела, и неторопливо кивнула ей.

Заинтригованная, Вероника вежливо наклонила голову в ответ. Хотелось бы ей понять, что только что произошло!

2

– Вероника, не могла бы ты доставить это в Хоум-фарм сегодня днем? – Папа́ указал на толстый конверт, лежащий на буфете в малой столовой. – Он не тяжелый. Ты можешь поехать верхом.

– А что там?

– Да так, некоторые бумаги для Яго по продажам. Я пообещал ему, что отправлю их.

Вероника вскочила из-за стола:

– С радостью, папа́! Я как раз на утро ничего не планировала.

Отец улыбался, однако вокруг его рта пролегли глубокие морщины, а глаза прятались под опущенными веками. Его когда-то густые волосы поредели, и при свете дня была особенно заметна седина. Вероника обошла стол и обняла отца.

– Ты, похоже, плохо спал этой ночью, папа́.

– Я в порядке, – как обычно, ответил он, – но предпочел бы остаться дома.

– А я давно не виделась с Яго, да и Мышонку не помешало бы пробежаться.

– Спасибо. Передай привет Яго, объясни ему, почему я не смог приехать лично, хорошо?

– Конечно, папа́! – Вероника чмокнула его в голову. – Хочешь, чтобы Ханичерч позвонил доктору Якобсену?

– Нет. Нет, благодарю. Нет смысла. Он сделал все, что мог.

– Ох, папа́… – Вероника остановилась, рука ее все еще лежала на плече отца. – Ты уверен? Возможно, специалист в Лондоне мог бы…

Он погладил ее руку.

– Больше никаких специалистов, дорогуша. Мне придется с этим жить. Возможно, это связано с погодой. Думаю, позже пойдет дождь.

Она снова поцеловала его и отправилась надеть галифе, но, застегивая пуговицы перед зеркалом, нахмурилась. Боль у отца усиливалась. Он отказывался от нового протеза, а старый ему натирал. И так как брат еще учился, на нее были возложены хлопоты по управлению имением.

Сбежав по лестнице, Вероника подумала, что все сложилось как нельзя лучше. Ведь она была более приспособленной к деревенской жизни, чем Томас.

* * *

Хоум-фарм был слабым подобием прежней фермы, так как Яго заметно постарел. Сарай пустовал, а в конюшне была одна-единственная лошадь. Поля сдавались другим фермерам. Яго жил в одиночестве в каменном доме, где была только кухня да скромно убранная, но удобная гостиная.

Вероника ехала рысцой вверх по гравийной дороге на Мышонке, своем арабском мерине, когда Яго вышел из парадного входа. Он спустился по ступенькам, прошел по заросшими травой плитам дорожки и остановился у ворот. Собака, терьер с черно-коричневой шерстью и вислым ухом, суетилась у его ног.

Когда Вероника спешилась, Яго сказал:

– Хорошо, что вы приехали.

Собака звонко залаяла, виляя хвостом.

– Уна, похоже, тоже рада вас повидать.

Вероника накрутила поводья на руку и подошла к Яго, чтобы поцеловать его в щеку, а потом потрепала Уну за ухом.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала она, положив сверток на столбик ограды.

– Вы в форме, – ответил он. – И Мышонок тоже.

– Я опасалась, что он будет припадать на левую ногу, но ничего такого не заметила.

– Полагаю, он поправился.

Яго вышел за ворота и нагнулся, чтобы осмотреть ногу Мышонка: потер голень и надкопытный сустав, приподнял копыто, чтобы согнуть колено. Потом похлопал Мышонка по шелковистой спине.

– Ты справишься, дружочек, – сказал он и повернулся к Веронике. – Пойдете с нами в конюшню? Инир знает, что вы здесь.

– Он все знает, правда? – засмеялась она, направляясь к конюшне, где дряхлый тяжеловоз, принадлежавший ее матери, жил в теплом стойле с доступом к выгулу в любое время. – Меня тревожит его одиночество, Яго.

– Я наведываюсь к нему каждый день, мисс Вероника.

– А тебе не одиноко? Мне следовало бы спросить сначала тебя.

– О нет, – ответил он. – И Томас приходит ко мне, когда каникулы. – Громкое призывное ржание послышалось из сарая, и Яго кивнул в ту сторону: – Это началось час назад.

– Но час назад я еще была дома!

– Это так похоже на Инира. Он всегда был необычным конем.

Вероника и ее брат, еще будучи детьми, часто навещали Яго в Хоум-фарм, особенно в холодные дни. Они катались на пони, а потом спешили к камину, чтобы растянуться на потертом коврике и попивать какао, приготовленное на старомодной печурке. Морвен, их мать, умерла при рождении Вероники. Яго многое рассказал ей о тесной связи Инира с Морвен.

– Вы такая же, как она, – говорил Яго, – у вас одинаковая манера говорить. И Инир это знает.

Они зашли в конюшню, где Инир уже нетерпеливо стучал копытом. Яго забрал Мышонка, чтобы снять с него седло и дать ему овса и воды, Вероника направилась к стойлу Инира, достав из карманов галифе припрятанный кусочек яблока. Его зубы не были уже такими крепкими, как раньше, поэтому она попросила повара нарезать яблоко ломтиками. Конь осторожно брал их с ладони, благодарно покачивая головой. Вероника погладила его по спине и пробежалась пальцами по серебристой гриве.

К ним подошел Яго:

– Нам следовало позаботиться о том, чтобы в свое время у него был приплод.

– Да, возможно, мисс Вероника. Но он уже слишком стар для этого.

– Знаю. А мне так хотелось иметь его жеребенка!

– Мисс Морвен отлично выглядела на его широкой спине.

– И без седла, ты говорил.

– Да, седло ей не требовалось. Они были единое целое, эти двое.

– Боюсь, я не такая хорошая наездница, как моя мать.

– Напротив, даже лучше. Вы можете оседлать любого коня.

Вероника погладила бархатистую шею Инира.

– Если так, то только потому, что ты меня этому научил.

Инир перебирал губами ее волосы, а она чесала ему за ушами.

– Я хочу кое-что рассказать тебе, Яго. Не хочется беспокоить папа́, он не очень хорошо себя чувствует.

– Тогда заходите в дом. Я заварю чай.

Вероника погладила Инира и направилась к кухне через сад, собака сновала у нее под ногами. Капли дождя застучали по черепице старого каменного дома, когда они уселись пить чай за грубо отесанным столом, на котором стояло блюдце с печеньем. Звук был таким знакомым, таким душевным. Яго взял нож, маленький кусочек дерева и принялся за работу.

– Что это будет? – спросила Вероника.

– Медведь, я так думаю. Томас говорит, что потерял того, что я ему сделал.

– У меня полный зверинец: тигр, жираф, корова… Да все.

– Я думал, вы давно выросли из моих игрушек.

– Ни за что!

Вероника отхлебнула чаю, думая, с чего бы начать. Яго терпеливо молчал, как обычно. Наконец она заговорила:

– Не знаю, где ты научился так хорошо с нами обращаться, ведь у тебя нет собственных детей.

– Вы и ваш брат мне как родные. При всем уважении к лорду Давиду, вашему родному отцу.

– Он не лорд, пока дедушка жив.

– Судя по слухам, скоро будет.

– Да, это ожидаемо.

– И вы станете леди Вероникой.

Она состроила гримаску:

– Нелепо, правда?

– Некоторым барышням такое по нраву.

Вероника промолчала, но Яго и так знал, что она равнодушна к титулам.

Наступила тишина, нарушаемая барабанной дробью дождя. Вероника следила за его умелыми руками, в которых кусок дерева постепенно превращался в медведя: проявилась морда, сложенные на груди лапы…

Наконец она решилась:

– Кое-что странное произошло, когда я выезжала в свет в прошлом году.

– Да?

– Я пыталась выбросить увиденное из головы. Думала, это из-за жары, или богатого воображения, или чего-то еще… Но все повторилось.

Яго не поднимал глаз с работы, но Вероника знала, что он ловит каждое ее слово. У него определенно был особый дар: он мог искренне соболезновать Томасу по поводу умершей птички, найденной в роще, и часами слушать восторженные рассказы Вероники о том, как она скакала все быстрее и быстрее, как управляла лошадью в прыжке, как преодолевала опасности…

Собака лежала под стулом Яго, но теперь выползла оттуда и уселась рядом с Вероникой, глядя на нее большими ясными глазами. Девушка рассеянно погладила ее.

– На церемонии представления возникло ужасное видение… Я считаю это видением. Было такое ощущение, по крайней мере. Все полыхало – и дворец, и люди. Люди гибли… Это напугало меня. – Вероника не упомянула о королеве, так как это было необъяснимо. – Это случилось больше года назад, и я думала, что видение навеяли разговоры о войне, как вдруг вчера…

Рука девушки задрожала, и она поставила чашку на стол. Та с грохотом опустилась на блюдце. Вероника обхватила колени руками.

Она не была трусихой. И не была чувствительной, как Томас. Когда Филипп упал с пони и поранил руку, Томас не смог даже взглянуть на рану. Именно Вероника сохраняла спокойствие и остановила кровотечение, сжимая порез до прихода врача.

Когда Мышонок потянул сухожилие на передней ноге, она оставалась рядом, хотя уже стемнело настолько, что ничего нельзя было разглядеть. К тому времени, как их нашли, Вероника дрожала от холода, но ничего не боялась, только того, что Мышонок может пошевельнуться и усугубить повреждение.

Но то, что случилось день назад, очень напоминало ощущения в день выхода в свет: тошнота и паника накрыли ее волной. Так было, считала Вероника, потому что она не могла понять этого. Но как понять?

– Я одевалась к ужину. Горничная принесла почту, и там было письмо от Томаса. Я располагала временем, поэтому взяла его, открыла и… – Она задрожала и закрыла глаза. – Ох, Яго, это было ужасно!

– В таком случае лучше выговориться, – сказал он. Его нож беспрестанно двигался, срезая тонкие деревянные щепки, которые падали на стол.

Вероника судорожно вздохнула и открыла глаза. Ее взгляд остановился на маленьком деревянном медведе, и она испугалась, что произнесенное вслух окажется реальностью.

– На этот раз видение было не о дворце и не о Лондоне. Оно было о Томасе! Я видела его, но не знала, где он. Он бежал, и на нем был железный головной убор, как носят солдаты, они еще похожи на опрокинутые горшки. Он бежал, вокруг него был непонятный шум: перестрелка, крики… А потом Томас… – Она зажала рукой рот.

Томас был молодым человеком, который при других обстоятельствах и если бы ему не суждено было унаследовать Свитбраяр, возможно, ходил бы в церковь. Он был общительным, учтивым и очень умным. Он особо не интересовался лошадьми, разве что брал их, чтобы уехать подальше и уединиться со своими книгами. Он ненавидел спорт и занимался им, только если это требовалось в школе. И никто не высмеивал его. Томаса обожали все.

– Он упал, – продолжила Вероника.

Она не могла описать весь ужас того, что увидела: Томаса словно подбросило вверх, он дергался в воздухе, а потом обмяк и рухнул на землю, как мешок овса, тяжело и безжизненно.

– Он выглядел… – Вероника снова прижала дрожащую ладонь к губам.

Яго оставил на время свое занятие, потянулся через стол и положил свою большую руку ей на голову, а она все плакала.

Так продолжалось некоторое время, пока наконец Веронике удалось сдержать слезы. Яго подал ей носовой платок. Она высморкалась и вытерла щеки.

– Прости.

– Не нужно извинений.

– Я не верю, что будет война, – вырвалось у нее. – Чемберлен говорит, что Гитлер – джентльмен и в наших домах будет царить мир.

– А что говорит об этом лорд Давид?

Она разложила платок перед собой, то делая на нем складки, то расправляя их.

– Папа́ говорит, что Чемберлен – дурак. И Филипп – тоже.

– Ну… – Яго потянулся за медведем и взял нож. – Филипп еще так молод.

– Но ведь он достаточно умен, Яго. Я так всегда думала.

– Привлекательный парень. Он вам нравится?

– О да! Я его с детства знаю.

– Значит, пора приступать к делу, – сказал Яго.

– К какому делу?

– Ох, мисс Вероника, ведь вы уже не ребенок.

Щеки девушки покраснели, и они лукаво улыбнулись друг другу. И Пекстоны, и Селвины договорились, что Филипп соединит оба рода, но Вероника не задумывалась над этим. Она любила играть с Филиппом в детстве. Сейчас он был лучшим другом. Пока этого было достаточно.

Еще через мгновение она вернулась к причине своего визита:

– Яго, я не понимаю, что со мной. Мои сны всегда были странными, но они так и остались снами. И это не припадки истерики, как у некоторых барышень в школе.

– Вовсе нет.

– И я не могу беспокоить папа́ этим, когда он так болен.

Яго вырезал завитушку на голове медведя, и та мгновенно превратилась в ухо.

– Никакая это не чепуха. И не стоит тревожить этим вашего отца.

– А что, если это вновь приключится? Что, если я схожу с ума?

Яго вырезал второе ухо и решительно отложил нож в сторону.

– Это не сумасшествие. – Он говорил негромко, но убедительно.

Яго положил медведя на стол. Когда-то Вероника ахала над этими нехитрыми творениями.

– Мне нужно кое-что дать вам. – Он отошел от стола. – Подождите здесь.

Яго не было совсем недолго. Он вернулся, неся плетеную корзину – тяжелую, старую, потемневшую, – и с глухим стуком поставил ее на стол. Повозился с кожаными и металлическими застежками и откинул крышку, под которой виднелись складки шелка. Вероника протянула к корзине руку, но Яго остановил ее:

– Сначала я должен объяснить.

Она ощущала исходящую от него грусть – так густой туман источает холод. Излом складки между его бровей до боли напоминал ее собственный, который Вероника видела в зеркале.

– Выходит, как и мать… – непонятно выразился он. – Она полагала, что вы будете такой же, как она.

– Что ты имеешь в виду? Папа́ говорил, что она никогда меня не видела и на руках не держала… – Это особенно огорчало Веронику, потому что мать умерла с первым ее вздохом.

– Это правда, что она не держала вас на руках. – Яго провел рукой по шелку, но не поднял его. Он сел, уставившись в окно, где в осеннем сиянии солнца листья на деревьях переливались золотом и бронзой. – Но она видела вас. Еще до рождения.

– Это невозможно!

– Это было возможно для нее. И, похоже, для вас тоже. Я обещал, что если все будет так, как она предполагала, – а так оно и вышло! – то я все объясню вам. Я обещал рассказать ей это.

– Но я не…

Яго решительно поднял руку:

– Я не люблю много говорить. Если вы не будете перебивать меня, я буду очень признателен.

Растерянная Вероника откинулась на стуле и приложила пальцы к губам, словно это могло удержать ее от вопросов, и Яго приступил к рассказу. Ей все больше становилось не по себе. К концу рассказа она уже готова была встать и посмотреть, что там в корзине. В глазах пекло, как будто она забывала моргать, во рту пересохло, и Вероника неожиданно обнаружила, что он приоткрыт от удивления.

Все это время Уна понемногу придвигалась к стулу, пока не уткнулась мордой в ее колени.

Вероника медленно встала, все еще надеясь, что корзина пуста. Уна чуть отодвинулась, но держалась рядом.

– Она спрятала это в тот день, когда лорд Давид отправился на войну, – рассказывал Яго, отворачивая складку за складкой. – Он вернулся израненный, и она неделями была рядом с ним. Они поженились в день его выписки. После свадьбы ваша мать не прикасалась ни к шару, ни к бабушкиной книге. Потом она оказалась беременна вами. Она знала…

– Знала что?

– Ей был дан знак, что это будет последний ребенок, но она сказала… – Яго остановился на минуту и закрыл глаза, словно воспоминания ранили его. – Она сказала, что ей нужна дочь. Девочка, которая унаследует дар и продолжит род Оршьер.

Яго остановился и положил руку на последнюю шелковую складку. Он говорил с бесконечной грустью, которая с годами не стихла.

– Ваша мать обладала большой силой, мисс Вероника. Настоящей силой. Но отреклась от нее ради любви. – Он убрал последнюю складку. – Она попросила меня, если окажется, что и вы ею обладаете, передать дочери то, что причитается ей по праву рождения.

Он лежал там – мерцающий в полумраке кухни хрустальный шар на гранитной основе. Под ним виднелся гримуар в старинном кожаном переплете.

– И что я должна с этим делать?

– Я не могу этого сказать. Ваша мать говорила, что некоторые умеют им пользоваться, другие – нет. С книгой та же история.

– Как же узнать, есть ли у меня сила?

– На этот вопрос я тоже не могу ответить. Думаю, вы должны попробовать.

Вероника обняла себя руками, сдерживая дрожь, охватившую ее от рассказа Яго, и задумалась о том, что ожидает ее впереди. Уна смотрела на нее и била хвостом об пол.

* * *

Странности продолжались после визита к Яго. Уна все вертелась под ногами Мышонка. Девушка велела ей возвращаться домой, даже пыталась отвести обратно, но безуспешно. Когда Вероника добралась до Свитбраяра, собака пошла за ней из конюшни в дом и держалась рядом, пока та тащила корзину в свою комнату.

Дождь на время возвращения стих, но, войдя в комнату с Уной, которая ни в какую не хотела уходить, Вероника обнаружила, что он пошел с новой силой, превратившись в бурю, сотрясавшую оконные стекла. Горничная заранее положила дрова в камин, и Вероника, желая согреться, поднесла к ним спичку. Когда язычки пламени охватили сухой кипарис, она огляделась.

Девушку терзали страх открыть корзину и непреодолимое желание увидеть шар еще раз, чтобы убедиться, что история Яго хотя бы относительно кристалла не была выдумкой. Она всегда доверяла ему и не хотела, чтобы было иначе. Но все это казалось слишком уж странным. Еще один раскат грома потряс дом до основания, а Вероника все стояла в нерешительности, уставившись на корзину, переданную Яго.

Уна, словно чувствуя ее колебания, пачкая грязными лапами бежевое покрывало, запрыгнула на кровать, обнюхала корзину и уселась подле нее, уставившись на Веронику черными блестящими глазами.

– Думаешь, мне стоит туда заглянуть?

Вероника подошла к кровати, и Уна тут же вскочила. Грязный хвост собаки непрестанно вилял, пока девушка открывала крышку. Она отвернула шелк и, обхватив корзину руками, нагнулась, чтобы посмотреть, что внутри.

От того, что она увидела, голова пошла кругом, а в животе что-то сжалось. Внутри мутного шара мерцали и вращались огоньки. Вероника еще даже не прикоснулась к кристаллу, а в этом водовороте уже начали вырисовываться живые и яркие образы. Это была череда едва видимых темноглазых женских обличий. Ладони Вероники вспотели.

Что это значит? Как разобраться со всем этим?

Она поспешно захлопнула крышку корзины, и Уна тут же соскочила с кровати. Вероника, дрожа, подошла к камину.

Это было реально. Это было на самом деле. Это противоречило всему, чему ее учили в церкви, и наставлениям отца.

Она, Вероника Селвин, дочь аристократа, происходила из рода ведьм.

И она не знала, что с этим делать.

3

Как это часто бывало, отец оказался прав насчет Гитлера. Как и Филипп. Чемберлен оказался в немилости, Черчилль вернулся на Даунинг-стрит, 10, а Англия содрогнулась от сообщений о Хрустальной ночи[69] и вторжении в Польшу. В сентябре 1939 года, спустя чуть более двух лет после того, как Вероника была представлена ко двору, началась война.

Обслуги в Свитбрайаре не осталось. Все, кто служил у лорда Давида Селвина, пошли в армию еще до принятия закона о воинской повинности. Большинство из них попали в пехоту, один присоединился к королевской артиллерии, еще один – к 27-й бронетанковой бригаде.

Младшая повариха исчезла без предупреждения, а потом оказалось, что она вошла во Вспомогательную территориальную службу. Пожилой садовник примкнул к добровольцам местной обороны, которые впоследствии стали называться отрядами ополченцев.

Филипп Пэкстон, как и другие молодые люди его сословия, был призван в военно-воздушные силы в качестве военнослужащего офицерского состава, и Вероника отправилась на станцию, чтобы проводить его на тренировочные полеты. Филипп всегда был хорош собой, но в офицерской форме он был умопомрачительно красив. Они никогда раньше не говорили о любви. Казалось, впереди достаточно времени, чтобы повзрослеть, стать независимыми и тогда уже последовать желаниям семьи.

Воздух Англии был наэлектризован романтикой, заряжен чувством опасности и приключений. Все молодые – и многие не очень молодые – люди чувствовали себя героями.

Филипп не был исключением, и его настойчивость заразила Веронику. За пять минут до отправки поезда он взял ее левую руку, ловко стянул с нее перчатку из мягкой кожи и надел ей на палец массивное кольцо из белого золота со старомодным квадратным сапфиром, окруженным бриллиантами.

– О Филипп! Кольцо твоей матери!

Он порывисто заключил ее в объятия, сбив набок шляпку.

– Я бы подождал, Вероника… – сказал он хриплым голосом. – Я хотел подождать до твоего двадцать первого дня рождения, но теперь…

Вокруг были плачущие девушки с носовыми платками в руках, матери и отцы, братья и сестры, провожающие своих близких на войну. Поезд пронзительно засвистел, перекрывая шум толпы. Филипп выпустил Веронику из объятий и взглянул ей в лицо, ожидая ответа.

У нее не было времени подумать. Вероника никогда не сомневалась в их совместном будущем, но оно казалось таким далеким. Филипп был прекрасным молодым человеком из знатной семьи. Он был честным, верным и храбрым, но…

Была ли она влюблена? Вероника не знала. Со временем она бы приняла решение. Возможно, даже посчитала бы, что настоящая дружба куда важнее романтических отношений.

Но шла война. Время было непозволительной роскошью.

– Ты согласна? – спросил Филипп, улыбаясь.

– Конечно да! – воскликнула Вероника.

Филипп наклонился, чтобы поцеловать ее, и она закрыла глаза, надеясь ощутить волну эмоций, которую должна чувствовать девушка при помолвке. Его губы были нежными и прохладными, руки, которыми он снова обнял ее, – сильными, и он как-то восхитительно мужественно прижимался пуговицами на форме к ее груди. Разумеется, она любила его. Она всегда любила его.

Она не была влюблена. Но в тот момент, когда они оторвались друг от друга и Филипп прыгнул в уже отходящий поезд, это, казалось, не имело значения. Они были частью чего-то великого. Они были актерами в драме государственного масштаба.

Филипп ухватился за поручень и с улыбкой помахал ей. Вероника, улыбаясь сквозь слезы, отсалютовала в ответ. Кричали и свистели солдаты в окнах, а их девушки и матери выкрикивали слова прощания, размахивая развевающимися на ветру носовыми платками. Все посылали воздушные поцелуи – как мужчины, так и женщины. Никто не позволил себе испортить этот момент слезами.

Еще долго после того, как поезд, пыхтя, ушел, Вероника стояла на платформе. В руке она держала перчатку, потому что не смогла бы надеть ее на массивное кольцо Филиппа. Она знала, что Чесли ждет в машине, но оставалась там, пытаясь понять, что только что произошло. И надеясь, что со временем почувствует то, что должна была чувствовать.

* * *

Вероника старалась не вспоминать о кристалле, лежавшем в корзине в ее гардеробе. У нее было множество занятий, которые отвлекали от мысли заняться колдовством.

Теперь Свитбрайар испытывал острую нехватку персонала. Поскольку Кук осталась без помощника, Вероника отказалась от ежедневных прогулок верхом, чтобы помогать ей с покупками, а также с составлением меню, которое ввиду дефицита было ограничено. Она понимала, что Мышонку необходимы тренировки, но выводить его на прогулку удавалось только раз в неделю. Вероника никогда прежде не чистила санузел или мебель, но теперь, когда у них осталась лишь одна горничная, хлопот у нее прибавилось. Она даже пыталась пропалывать кустарник, обрамляющий лужайку перед домом, но это требовало титанического труда. Лорд Давид посоветовал дочери отказаться от этой затеи, и, будучи заваленной делами и очень уставшей, она согласилась. Сорняк рос между можжевельниками и кизильниками, и, спеша мимо по отцовским поручениям, она изо всех сил старалась закрывать на это глаза.

Если выдавалась свободная минутка, она занималась домашними делами, которые оказывались безотлагательными. Она никогда не отличалась особой общительностью, но прежде по меньшей мере раз в неделю посещала какой-то прием, будь то чаепитие или коктейльная вечеринка. С тех пор как началась война, приглашения практически прекратили присылать, а те, которые Вероника получала, она вынуждена была отклонять. Вечером, уставшая, она падала на постель и сразу засыпала.

– Ты слишком много работаешь, – как-то утром заметил отец за завтраком.

Она поцеловала его в щеку:

– Будем надеяться, что война не продлится долго и все вернется на круги своя.

– Конечно, – сказал он, но это прозвучало неубедительно. – Куда ты сегодня направляешься?

– К мяснику, – ответила Вероника. – И в Коттедж-фарм. Думаю, у них есть для нас яйца.

– Только не больше, чем нам полагается, Вероника.

– Конечно, папа́.

– Боюсь, им придется выдавать яйца по норме. И сыр, и много чего еще.

– Как будто бензина и мяса недостаточно. А еще бекона. И сахара!

Лорд Давид, тяжело опираясь на трость, поднялся на ноги. Вероника не предлагала ему помощь, потому что знала: он терпеть этого не может.

– Я скучаю по сахару, – признался он. – Может, попросишь в Коттедж-фарм немного меда? У них ведь есть ульи.

– Были. Не знаю, смотрит ли за ними кто-то сейчас.

– Хочешь, чтобы тебя отвез Чесли?

– Нет, мы должны экономить бензин. – Она указала на свои бриджи для верховой езды. – Я поеду на Мышонке. Ему нужно пробежаться, а у меня немного поклажи, так что это будет несложно.

– Сейчас холодно. Февраль.

– Я знаю. Я оденусь теплее.

У них сложился определенный распорядок дня, достаточно удобный, несмотря на стесненные обстоятельства. Лорд Давид предложил Свитбрайар в качестве потенциального госпиталя, хотя министерство обороны пока не ответило согласием на его предложение. Вероника не могла представить себе, что их прекрасный дом наполнится больничными койками и медицинским оборудованием, а еще меньше – ранеными солдатами, но считала это неизбежным. Она смирилась.

Но девушка не могла избавиться от постоянного беспокойства. Разумеется, она боялась за Филиппа, представляя его себе готовящимся к сражению. Еще больше она боялась за Томаса, поскольку не могла вообразить кого-то менее подходящего для службы в пехоте, чем брат. Она замечала взгляды, которые отец бросал на фотографию Томаса, стоявшую на почетном месте в маленькой столовой, и понимала, что он тоже волнуется. Дело не только в том, что Томас был единственным сыном, наследником, надеждой на то, что род Селвинов продолжится. Томас был яркой звездой в семье, самым умным, милым, добрым молодым человеком, какого они знали. Он был великодушен со слугами и друзьями и честен до неприличия. Он щедро делился временем и своей энергией. У него никогда не было денег, потому что он все раздавал.

Для Вероники старший брат был кумиром. Отец, как она понимала, ничуть не завидуя, души в нем не чаял.

Во сне Веронику преследовало все то же довоенное видение. Измотанная, она пыталась заставить себя заснуть, но образ падающего на землю Томаса, обмякшего и безжизненного, снова и снова возникал в ее утомленном сознании. И однажды он заставил ее достать корзину из гардероба.

Когда холодный и мрачный февраль подходил к концу, Вероника решила исследовать гримуар. Оставив камень на месте, она уселась на кровати и, открыв книгу, попыталась расшифровать выцветший и местами запачканный текст.

Далеко Вероника не продвинулась, поскольку оказалась не сильна во французском, вдобавок книга была написана устаревшим языком. Но все же она сумела разобрать рецепты зелья и ингредиенты, которые могли быть полезны. Были здесь также описания заклинаний с конкретными рекомендациями по использованию трав и сжиганию свечей. Ничего из этого не показалось Веронике более реальным и полезным, чем старинное и довольно глупое руководство по алхимии, которое она как-то нашла в библиотеке лорда Давида.

Таил ли гримуар в себе настоящую силу, как предполагал Яго? И было ли что-то еще, что она могла сделать, чтобы защитить Томаса, кроме того, что каждое воскресенье они возносили молитвы в деревенской церкви?

– Дело в том, – сказала Вероника Уне, которая сидела, глядя на нее, пока девушка переворачивала ветхие страницы старинной книги, – что я должна стать ведьмой, но я не знаю, как это сделать.

Собака моргнула и легла, положив голову на лапы.

– Это не твоя проблема, не так ли? – Вероника осторожно закрыла гримуар и положила его обратно в корзину. – Похоже, мне нужна другая книга.

В Свитбрайаре была богатая библиотека, книги для которой собирались лордом Давидом и его отцом, лордом Уильямом. Несколько ценных экземпляров были добавлены Морвен, для них было отведено отделение в застекленном шкафу. Вероника уже просматривала их из любопытства и смутной тоски по матери, которую никогда не знала. Теперь она открыла шкаф и вынула каждую книгу, отыскивая что-нибудь, что Морвен могла оставить, чтобы дочь это нашла. Она открыла книги, потрясла их, изучила названия и заголовки глав, взглянула на обложки и рассмотрела форзацы, но рукой Морвен не было написано ничего. Яго был прав. Выйдя замуж за Давида, она бросила все это. Она прожила обычную жизнь. В безопасности.

Звук открывшейся парадной двери означал, что отец вернулся со встречи. Вероника поднялась с пола. Она знала, что нужно пойти в кухню, убедиться, что приготовления к ужину идут полным ходом и у Кук есть все необходимое, но что-то заставило ее замереть на месте.

Слова в ее голове прозвучали так ясно, что она подскочила и оглянулась, решив, что кто-то вошел в библиотеку. Никого не было. Отец, превозмогая боль, уже поднимался по лестнице. Чесли ставил автомобиль в гараж. Она была одна.

В ящике. Именно эти слова она слышала.

– В каком ящике? – пробормотала Вероника. – В котором из них?

Фраза не повторилась, но девушка не сомневалась, что слышала ее, и принялась за поиски, хотя и чувствовала себя немного неловко. Конечно, в библиотеке был письменный стол, но это был стол лорда Давида, в ящиках которого он хранил ручки, бутылочки чернил, промокательную бумагу и канцелярские принадлежности – все было аккуратно разложено по отделам. Еще здесь был сервант, ведь в библиотеку иногда подавался чай, но его ящики были заполнены салфетками, подставками и подносами, кроме того, там хранилась небольшая коллекция столовых ножей и чайных ложек.

Вероника стояла в центре комнаты, пытаясь разглядеть еще какой-то ящик, что-то, чего не замечала за все годы посещения библиотеки. Сама не зная почему, она закрыла глаза и вытянула руки вперед. И вдруг почувствовала, как будто кто-то взял ее за руку и потянул.

Вероника не сдвинулась с места, но, когда открыла глаза, ее взгляд упал на узкую деревянную дощечку в нижней части застекленного шкафа. Там не было ручки, которая бы его выдавала, но Вероника знала, что ящик там, и задавалась вопросом, почему раньше ничего не замечала. Она присела у шкафа, засунула под него пальцы и потянула к себе.

Поддавшись, оттуда выскользнул неглубокий ящик длиной не более четырех дюймов и один дюйм в глубину – его и ящиком с трудом можно было назвать. На первый взгляд он был пуст, но затем Вероника заметила визитную карточку, которая, казалось, была случайно оставлена здесь. Она взяла ее и прочла надпись, выполненную старомодным каллиграфическим почерком:

Книжный магазин «Атлантис»

Музейная улица

Лондон

Карточка была плотной, а имя на ней, которое Вероника никогда прежде не слышала, выполнено глубоким тиснением.

Услышав стук отцовской трости по полу, Вероника поспешно задвинула ящик на место и вскочила на ноги. Карточку она сунула в карман твидовой юбки и отправилась на ужин.

В тот момент у нее не было повода отправиться в Лондон. Филипп какое-то время не мог отлучаться со службы, а у Вероники не было лишних денег на покупки, ужин или номер в отеле. Пришлось довольствоваться тем, чтобы написать в книжный магазин.

Она подбирала слова для запроса осторожно, как только могла, и попросила книги о колдовстве, якобы вдохновленная французским sorcellerie[70]. В ответ книготорговец прислал ей три старинных фолианта: «Письма о демонологии и колдовстве» сэра Вальтера Скотта, «Заклинание» Оркатт, которое оказалось романом, и «Гоетию» – потрясающее собрание очерков о призывании духов. Она перечитала их все, пытаясь разгадать, где был вымысел, а что могло оказаться полезным.

Однажды холодной мартовской ночью, усвоив содержание книг так хорошо, как только могла, Вероника рассудила, что пришло время снова вытащить кристалл, и решила последовать примеру, описанному в «Гоетии». Она использовала свой туалетный столик как временный алтарь и побрызгала вокруг него соленой водой, принесла неначатую свечу из кладовой дворецкого и зажгла ее. Потом поставила кристалл на табурет, опустилась на колени в середине круга из капель воды и замерла в ожидании. Уна сидела снаружи круга и наблюдала. Вероника чувствовала себя глупо и была рада, что никто, кроме собаки, ее не видит.

По меньшей мере двадцать минут ничего не происходило. Не было ни огоньков, которые она видела в первый раз, ни тем более вихря странных лиц. Вероника предположила, что делает что-то не так, но не знала, что должна изменить. Либо у нее все-таки не было силы. Все это выглядело нелепым, в крайнем случае фантастическим.

Колени начали болеть от холода и неудобного положения. Вероника подумала, не бросить ли эту затею, но только она пошевелилась, как Уна вскочила и, опустив уши и поджав хвост, заскулила. Испуганная Вероника снова опустилась на колени.

– Что происходит? – прошептала она.

Уна перестала скулить, но неотрывно смотрела на нее, словно опасаясь, что хозяйка может передумать. Потом снова уселась на пол.

Через несколько секунд в дымчатой глубине камня начало проявляться лицо.

У Вероники затрепетало сердце. Это было лицо женщины почтенного возраста, с копной седых волос и морщинистыми веками, нависающими над такими же темными и сверкающими, как у Уны, глазами. Она как будто знала, кто смотрит на нее, и в знак приветствия подняла покрытую возрастными пятнами руку.

Вероника уставилась на кристалл. Женщина, открыв в улыбке острые зубы, поманила ее скрюченным пальцем.

Вероника застыла, не в силах ответить. Она вспомнила ощущение в животе, когда впервые заглянула в камень. Сейчас оно вернулось, усиливаясь, пока не стало невыносимым, а затем понемногу утихло. Лицо в камне исчезло, как будто кто-то выключил свет. Вероника сделала резкий, такой долгожданный вдох. Свеча растаяла, превратившись в озеро воска. Похоже, прошло больше времени, чем она себе представляла. Капли воды уже давно высохли.

Уна лежала на боку, закрыв глаза.

Вероника огляделась. Что может быть более обычным, чем ее комната с зеркалом над письменным столом, изящным туалетным столиком и розовыми обоями? Как в камне могли быть огоньки или таинственная женщина, которая поманила ее? И чего хотела эта женщина?

Вероника схватила кусок шелка и завернула кристалл, после чего поспешно уложила и его, и гримуар снова в корзину и спрятала за платьями в гардеробе. Она не понимала, что происходит. Если она владеет магией, то как должна ее использовать? Какой толк от этого, если она не может сделать что-то, чтобы защитить Томаса или поддержать Филиппа? Она была испугана и взволнована не меньше, чем раньше.

Как же Веронике хотелось, чтобы ей никогда не доставался этот камень и связанные с ним тайны!

4

Вероника крутила на пальце массивное кольцо, с южной лужайки вглядываясь в очертания Свитбрайара. Звезды обрамляли дом. Каждое окно в нем было закрыто занавесками, словно лица умерших погребальными пеленами. Он и впрямь в каком-то смысле стал мертвым. Его существование как семейного очага подошло к концу. Столовая, гостиная, маленькая столовая возле кухни, даже большой зал теперь были отданы раненым, врачам и медсестрам.

Вероника снова покрутила кольцо и подумала, что от этой привычки следует избавиться. Она надевала его нечасто. Кольцо было тяжелым, и девушка снимала его всякий раз, когда появлялась на то причина. А работа в полевом госпитале была веской причиной. Она многое делала руками: меняла бинты, опорожняла судна, писала для раненых письма… Но сегодня вечером ничем этим она не занималась, поэтому заставила себя вынуть кольцо из металлического лотка на перевязочном столике и надеть на палец.

Ощущение мрачной обреченности пронизывало дом. Это чувствовали все – от лорда Давида до Яго, от Ханичерча до Кук и последней оставшейся горничной. Даже Уна выглядела несчастной: ее жесткий хвост уныло свисал, когда она ходила за Вероникой по дому и приусадебному участку.

За исключением Ханичерча, возраст которого уже приближался к семидесяти, остался только костяк персонала. Яго перебрался из Хоум-фарм в помещение над гаражом и восполнял нехватку рабочих рук везде, где только мог. Инир тоже вернулся и теперь дремал днями напролет в главной конюшне. Остальные лошади исчезли – были распроданы или в целях безопасности перевезены в другие места.

Вероника думала, что Уна вернется к Яго теперь, когда он так близко, но этого не произошло. Когда же девушка попыталась извиниться перед Яго, он, улыбаясь, покачал головой.

– Теперь она твоя. Она свой выбор сделала.

Возле Свитбрайара не падали бомбы, но над Англией нависла угроза блицкрига. В эту ночь, как и многие другие, обитатели дома, пациенты и медсестры собрались на лужайке. Безоблачное небо и звездный свет играли сегодня на руку врагу. Жители Лондона и окрестных деревень не могли сделать ничего, кроме как, затаив дыхание, молиться, чтобы артиллерия смогла отразить мощные удары немецких бомбардировщиков.

Раненые называли вражеские самолеты для своих товарищей, которые не могли их видеть: «“Хейнкель”, “мессершмидт”, “юнкерс”, “фоккер”…» Опираясь на плечи медсестер или сидя в креслах-колясках, те кивали и сыпали проклятиями. Большинство солдат были британцами и канадцами, но был тут один американец, два австралийца и француз, раненный при эвакуации из-под Дюнкерка. Ему, похоже, не стоило вставать с постели, но дежурный врач пожал плечами и сказал, что это не имеет значения.

Никто не ожидал, что Валери Ширак выживет. Он был одним из слишком большого числа пациентов, для которых медсестры могли сделать только одно – утешить их. Обе его ноги были сломаны, когда одна из рыбацких лодок, с помощью которых пытались спасти солдат, врезалась в другое судно. Он несколько часов находился в морской воде, прежде чем был спасен. К тому времени, как Валери Ширак оказался в Свитбрайаре, у него была двусторонняя пневмония, гипс на обеих ногах и гноящаяся глубокая рана в черепе, из-за которой пришлось побрить голову. Возможно, когда-то он был крепким молодым человеком, но так исхудал из-за болезни и боли, что под покрытой шрамами кожей проступали ребра.

Переходя от коляски к коляске с одеялами и покрывалами в руках, Вероника увидела его. Валери поднял голову к звездному небу, хотя глаза его были закрыты, и обхватил себя длинными руками, словно ему было холодно, поэтому она перешла газон, чтобы набросить ему на плечи вязаное покрывало. Его связала одна из церковных прихожанок, и оно было вопиюще неподходящего розового цвета. Когда Вероника укутала раненого, его глаза открылись. Они были воспаленными, но темными и глубокими, отражающими звезды и отдаленный отсвет взрывов. Он прошептал:

– Merci.

– De rien[71].

Долгое время он был без сознания, и никто не знал, говорит ли он по-английски и говорит ли вообще. Школьного уровня французского Вероники было недостаточно для настоящего разговора, но сейчас это не имело значения. Она коснулась лба Валери ладонью. Он, казалось, горел.

– Вам нужно в постель, – запинаясь, сказала она по-французски.

Он облизал сухие губы и покачал головой:

– Я хочу быть здесь.

Вероника смотрела на него, и от жалости у нее разрывалось сердце. «Должно быть, когда-то он был красив, – подумала она, – у него длинный прямой нос, тонкие губы…» Его руки, покоившиеся на розовом покрывале, были изящными, с длинными пальцами.

– Месье Ширак, принести вам что-нибудь? Чаю? Бренди? – негромко спросила она.

– Бренди, – прошептал он и закрыл глаза, словно ему было тяжело держать их открытыми. – Мне бы хотелось немного бренди.

Вероника знала, что в кладовых госпиталя бренди нет, но у лорда Давида стояла бутылка в кабинете – одной из немногих комнат, которые не заполонили врачи или медсестры. Она бросилась вверх по лестнице, налила немного бренди в чашку и, поставив ее на блюдце, осторожно отнесла на лужайку.

Солдат не пошевелился, когда она присела рядом, но стоило поднести чашку к его губам, как его веки затрепетали и он сделал глоток.

– Bon[72], – прошептал он.

– Выпейте все, – посоветовала она.

Валери послушался, и это, казалось, придало ему сил. Осушив чашку, он сделал шумный вдох, который отозвался хрипом в его измученных легких. Но его глаза были открыты, и он даже на мгновение приподнял голову и попытался улыбнуться.

Раздались новые взрывы. Спустя несколько секунд возникла взрывная волна, едва различимая из-за большого расстояния.

– Я раньше боялась, а теперь уже нет, – запинаясь и подбирая слова, сказала Вероника.

Он произнес французское слово, которое она не узнала. Его глаза снова закрылись, вокруг рта пролегли складки.

– К некоторым вещам, – сказал Валери, удивив ее тем, что говорит по-английски, – нельзя привыкнуть.

Усилия, казалось, истощили его, поэтому Вероника не стала продолжать разговор. Медсестры начали забирать пациентов: катили обратно сидящих в креслах и просили тех, кто сидел на стульях или на траве, вернуться.

– Я собираюсь отвезти вас в дом, месье, – по-английски произнесла Вероника.

Он не ответил, только поднял дрожащую руку в знак согласия.

* * *

В Свитбрайаре мало что осталось от прежней жизни, но Вероника каждый день садилась завтракать с отцом – как ради него, так и для себя самой. Он читал «Таймс», а она составляла список неотложных дел, когда вошел Ханичерч. На подносе у него лежала записка. Лорд Давид потянулся к ней, но Ханичерч сказал:

– Сэр, это для леди Вероники.

Поблагодарив, она взяла записку и тут же прочла.

– Это от главной медсестры, папа́. У них есть пациент – французский солдат, который прибыл из Дюнкерка, помнишь? Он попросил, чтобы я пришла и написала от него письмо, поскольку я немного говорю по-французски.

– Твоих знаний будет достаточно?

– Полагаю, там и выяснится. Я пойду, хорошо? И заодно занесу список дежурному офицеру. – Она вскочила и поцеловала отца в щеку со словами: – Не переусердствуй сегодня, обещай мне это.

В ответ он похлопал ее по руке.

Перед тем как уйти, Вероника поднялась наверх по лестнице за французским словарем. Уна, лежавшая на кровати, с надеждой посмотрела на нее, но Вероника погладила ее и сказала:

– Извини, девочка. Тебе не место в госпитале.

Собака вздохнула и опустила голову на лапы.

Вероника, когда начала писать письмо, была рада, что прихватила с собой словарь. Похоже, английский Валери был намного лучше, чем ее французский. Он был ужасно слаб, то и дело терял сознание, а она сидела у кровати, низко наклонившись, чтобы расслышать его шепот. Он решил написать прощальное письмо матери.

Слова были душераздирающими, но Вероника собралась с силами. Валери был бы не первым солдатом, который скончался здесь, в госпитале Свитбрайар. Скрывая слезы сочувствия, она писала то, что он говорил.

Когда они закончили, Вероника прочла письмо вслух, и Валери прошептал:

– Oui. Merci.

– Вы должны сказать, куда его отправить.

– Дранси, – ответил он. – Я думаю, она в Дранси.

– Это город? Деревня?

Валери взглянул на нее:

– Лагерь. Дранси – это camp de travail[73].

Ей не нужно было искать эти слова в словаре. Их значение было слишком очевидно. Мать Валери Ширака была в концлагере. Потрясенная и расстроенная, Вероника не смогла ответить на французском.

– Я отправлю письмо через Красный Крест, – сказала она по-английски. – Но оно может не дойти.

Он закрыл глаза и ответил по-английски:

– Прошу вас, попытайтесь.

Вероника коснулась его руки в знак согласия.

– А теперь отдыхайте, – сказала она и встала.

Его рука, горячая от лихорадки, нашла ее руку.

– Они забрали их всех, – прошептал он.

Вероника склонилась над ним:

– Простите, кого всех?

– Всех. Мою мать. Тетю. Моих учеников.

Вероника опустилась на стул.

– Месье, вы учитель?

– Oui. De musique[74].

Она взглянула на его длинные, изящные пальцы. Пальцы музыканта.

– Мне очень жаль, Валери, – пробормотала она. – Не думаю, что они забрали всех ваших учеников.

– Les Juifs. Les petits Juifs[75].

– О нет…

Ее заботы, бесконечные хлопоты, переживания из-за Томаса и Филиппа были ничто по сравнению с этими утратами. Некоторые все еще пытались верить, что немцы защищали тех, кого арестовали и изолировали, но лорд Давид не сомневался, что властям известна правда. Они убивали их или позволяли им умирать от голода, холода и болезней. Так было со всеми, даже с детьми. Неудивительно, что воля к жизни у этого молодого человека слабела. Но все равно она отправит письмо.

Валери заснул. Некоторое время она сидела, держа его за руку. Как бы ей хотелось поделиться с ним своими жизненными силами! Он был обречен, Вероника знала это. И все равно ей хотелось спасти его. Ради его матери, ради его учеников. И пусть из эгоистичных побуждений, ради себя, потому что казалось настолько бессмысленным губить еще одну молодую жизнь.

* * *

Этот день был создан для уныния, решила Вероника. Она еле-еле продвигалась по списку дел, включая долгий телефонный разговор с полковым интендантом, который расспрашивал ее о последней заявке на снабжение. Ей удалось на час выйти на улицу с Уной, которая радостно прыгала вокруг нее, чтобы выгулять Мышонка и убедиться, что у Инир достаточно еды, а конюшня в приличном состоянии. Там было еще сено, привезенное прошлым летом, а вот овес подходил к концу. Из-за усталости Вероника не могла придумать, что с этим делать, и решила отложить решение проблемы на более подходящее время.

Как и каждый день за последние месяцы, вечером она отправилась в постель с дюжиной забот, терзающих усталый разум. Уна устроилась рядом, прижавшись к ногам хозяйки, и Вероника заставила себя дышать медленно, чтобы наконец расслабиться. Где-то вдалеке слышались залпы артиллерии.

Она проспала, возможно, три-четыре часа, когда внезапно проснулась и обнаружила, что сидит в постели. Уна стояла у кровати, задрав хвост, и смотрела на Веронику.

Девушка замерла, но ничего не услышала. Комната была погружена во мрак, и только слабый лунный свет проникал из-за темной шторы на окне. Что ее разбудило, Вероника не понимала, но чувство тревоги заставило ее встать с кровати. Немного подумав, она надела блузку и юбку, сунула ноги в тапочки и вышла в коридор. Уна побежала следом.

В Свитбрайаре никогда не было тихо. В зале, где рядами стояли кровати, постоянно царила суета. Но этим вечером, казалось, там происходило что-то особенное, слышались голоса и шум шагов. Вероника не работала ночами, так как у нее было слишком много забот днем. Она уже собиралась вернуться в спальню, но Уна вдруг подбежала к лестнице и заскулила, глядя вниз.

– Уна, тихо! – прикрикнула Вероника, но собака не обратила на нее внимания.

Девушка вздохнула, поняв, что придется уступить. Как только ее нога коснулась первой ступенька, Уна помчалась вниз и остановилась у подножия лестницы. Вероника свернула было к задней двери, но собака направилась прямиком в переднюю часть дома.

– Уна! – безуспешно пыталась вернуть ее Вероника.

Уна не послушалась, и у девушки не оставалось выбора, кроме как последовать за ней.

Она хотела остановить собаку, прежде чем та попадет в зал, но Уна все время держалась на три шага впереди. Вероника пошла за ней между кроватями, бросая извиняющиеся взгляды на медсестер. Уна не останавливалась, пока не добралась до кровати Валери Ширака. Там она села, склонив голову набок, и выжидательно уставилась на Веронику.

Здесь, как поняла девушка, и был источник шума, который она слышала. Две медсестры и врач вполголоса переговаривались. На Валери было страшно смотреть. Измотанный мучительной болью, он уже не мог сопротивляться инфекции, которая проникла в легкие, и с посиневшим лицом метался на постели, отчаянно пытаясь вдохнуть. Одна из медсестер держала Валери за руку, в то время как доктор наклонился над ним со шприцем. Вторая медсестра стояла рядом с кроватью, сжав кулаки, по ее щекам текли слезы.

Лекарство, похоже, немного облегчило состояние Валери – по крайней мере достаточно, чтобы он перестал метаться. Правда, его дыхание было по-прежнему затруднено и что-то клокотало в груди. Врач отступил от кровати, качая головой. Вероника подставила табурет и села, положив руку на руку Валери. Она была холодной и влажной, как у мертвеца.

– Я здесь, Валери. Я посижу с вами, – негромко сказала она.

Ответа не последовало.

– Тут уже ничего не сделаешь, – угрюмо заметил доктор с осунувшимся, усталым лицом, который был не намного старше своего пациента. – Постарайтесь, чтобы ему было полегче. Молитесь за него.

И он отошел в дальний конец комнаты, где стонал другой раненый. Одна из медсестер последовала за ним, в то время как другая, вся в слезах, придвинула стул к кровати и села напротив Вероники. Какое-то время они скорбно молчали. Страданиям Валери все не было конца. Слезы медсестры высохли, она опустила голову на грудь и задремала. Веронике пришло в голову, что она может сделать то же самое, если продвинуть стул чуть ближе, чтобы можно было прислониться к кровати.

И тут напомнила о себе Уна. Если раньше она пробралась под кровать, чтобы никому не мешать, то теперь подползла к ноге Вероники и потрогала ее лапой.

Девушка посмотрела вниз. Она совсем забыла, что Уна там.

Собака смотрела на нее, навострив одно ухо и опустив другое. Ее глаза-пуговки горели в полумраке.

– Что на этот раз? – вполголоса спросила Вероника.

Уна тут же выскочила из-под кровати и выжидательно оглянулась.

– Хорошо, иду, – пробормотала девушка и с усилием поднялась.

Медсестра спала. Скорее всего, Валери умрет прежде, чем Вероника вернется. Хотя он все равно не осознавал, что она рядом.

Она последовала за Уной, решив, что собака просится погулять, но та направилась вверх по лестнице в спальню, подошла к ореховому шкафу и уставилась на него, красноречиво виляя хвостом.

– Я не знаю, чего ты ждешь от меня, – пробормотала Вероника.

Уна посмотрела на нее, потом на шкаф.

– Ты считаешь, я должна достать камень? – вздохнула Вероника. – Но зачем? Я понятия не имею, как им пользоваться.

У Уны шерсть поднялась на загривке, и она угрожающе зарычала. Вероника даже не догадывалась, что она способна на такое.

– Тише! Весь дом разбудишь.

Но собака продолжала рычать, издавая звуки, слишком мощные для ее маленького тельца.

Вероника устало вздохнула и сдалась:

– Хорошо. Думаю, можно хотя бы попробовать. Успокойся, я сделаю это. Пожалуйста, успокойся!

Рычание перешло в ворчание, а затем и вовсе прекратилось. Вспомнив предупреждение Яго, что она не должна быть замеченной, Вероника, прежде чем открыть шкаф, заперла дверь. Потом опустилась на колени, чтобы добраться до задней стенки шкафа, к старым платьям, пальто и костюмам, из груды которых и вытащила корзину.

Вероника боязливо подняла крышку и развернула шелковую ткань. Она понятия не имела, что произойдет дальше, – и произойдет ли вообще. Собрав все свое мужество, она вытащила кристалл из корзины и положила на стол. Там был еще флакон с соленой водой, и Вероника побрызгала ею по кругу. Белой свечи у нее не оказалось, зато нашлась тонкая восковая, которую она когда-то сунула в ящик туалетного столика на случай, если исчезнет электричество. Вероника поставила ее в подсвечник и чиркнула спичкой. В блюдце она подожгла немножко сушеных трав – тех, названия которых смогла расшифровать в книге, которая, как Вероника теперь знала, называлась «гримуар»: romarin – розмарин; sauge – шалфей, écorce de bouleau – березовая кора. Она не знала, подходят ли они, но других все равно не было. Комната наполнилась едким дымом, из-за чего у нее заслезились глаза и защипало в носу.

Луна зашла, хотя до рассвета оставался еще час. В комнате было сумрачно, единственным источником света служил танцующий язычок пламени свечи. Вероника опустилась на колени рядом со столом, как уже делала раньше, и протянула руки к гладкой поверхности кристалла. Ей казалось, будто она пробирается на ощупь по неизвестной местности, блуждая во тьме без какого-либо руководства.

Как только Вероника коснулась камня, внутри замерцал свет. Вокруг него, кружась, соприкасаясь и распадаясь, словно светлячки летней ночью, заплясали огоньки. Девушка уставилась на камень, не имея понятия, что делать дальше. Уна заскулила.

– Помоги мне. Пожалуйста! Я не знаю, какие слова говорить, что делать. Мне нужна помощь! – в отчаянии прошептала Вероника.

И замерла. В кристалле снова показалось лицо, на этот раз другое, моложе и красивее. Оно сложилось из блуждающих огоньков – как отражение на воде, которая наконец-то успокоилась. Женщина показалась Веронике знакомой: у нее были темные кудри и черные, как ночь, глаза. Она всматривалась в Веронику, словно видела ее сквозь дымку.

Девушка прижала руку к груди. Она узнала это лицо! Портрет этой женщины – портрет матери, которой она никогда не видела, – висел в большом зале.

– Мама? – с недоумением спросила она.

И в ответ услышала голос Морвен – не ушами, а словно в голове:

Мать-Богиня, внемли мне,

Не оставь дитя во тьме.

Сжалься над ней – она так юна,

Исцели того, о ком печется она.

Девушка ахнула. Слова с их странной, старомодной рифмой снова возникли в сознании, и Вероника, поначалу запинаясь, повторила их вслух. Дух Морвен в кристалле произносил вместе с ней это незатейливое заклинание снова и снова. Вероника и счет потеряла, сколько раз они это сделали. Все происходящее казалось нереальным. Она не удивилась бы, если бы оно оказалось сном.

Но это был не сон. Ноющие колени говорили о том, что она не спит. Воспаленные глаза напоминали, что время не стоит на месте. К тому времени, как лицо Морвен стало меркнуть среди кружащихся огоньков, свеча догорела до основания. От трав не осталось ничего, кроме горки пепла, и даже дым от них рассеялся. Комната казалась пустой, как будто до этого была заполнена людьми, которые одновременно из нее вышли. Уна лежала, вытянувшись, на боку. Вероника вздрогнула от холода, усталости и воспоминания о боли где-то глубоко внутри.

Она с трудом встала, завернула кристалл в шелк и положила снова в корзину. Когда он был надежно спрятан в шкафу, она спустилась вниз. В ее сердце сражались надежда и беспокойство.

Когда она подошла к постели Валери Ширака, то подумала, что, должно быть, все наконец закончилось. Он лежал неподвижно. Хрипы, в течение долгих часов сопровождавшие его дыхание, не были слышны. Его лицо казалось вырезанным из мрамора. Медсестра, откинувшись на спинку стула, спала, запрокинув голову и приоткрыв рот.

Вероника коснулась руки Валери – она была прохладной и сухой. Она прижала ладонь к его лбу – он тоже оказался сухим. Его губы, да и все лицо имело здоровый розовый оттенок, а дыхание, как девушка только сейчас поняла, было бесшумным, легким и без хрипов, которые так всех пугали. Вероника поставила стул рядом с кроватью и, пока солнце не выползло из-за горизонта, сидела, глядя на спящего юношу и мысленно произнося слова благодарности за колдовство, которое спасло ему жизнь.

* * *

Когда после этой долгой ночи Валери открыл глаза, Вероника все еще была там. Он прошептал:

– Merci, mademoiselle. Merci beaucoup[76].

– De rien[77].

Она разгладила его одеяло и потянулась к изголовью, чтобы взбить подушку.

– Я думал, что умру, – сказал Валери на французском.

Вероника была слишком уставшей, чтобы следить за своими словами, поэтому ответила:

– Я тоже.

Он добавил, опустив глаза:

– Я снова буду сражаться. Это все, что имеет сейчас значение.

Девушка не была уверена, что разобрала его слова, но смысл их был ясен, и он наполнил ее сердце страхом.

Возможно, причиной тому была безмерная усталость. Или, может, то, что она видела в кристалле мать, по которой тосковала и которую оплакивала, и эти чувства были свежими.

Какова бы ни была причина, у Вероники возникло импульсивное желание умолять Валери Ширака не возвращаться на войну. Но в этом не было никакого смысла. Он хотел сражаться, и она не имела права ему мешать. Она не имела права бояться за него больше, чем за любого другого солдата, вверенного ее попечению.

Казалось, ее попытки спасти его создали между ними какую-то связь. Но Валери Ширак никогда не узнает, что она сделала. Он никогда не узнает, что она относится к нему иначе, чем к другим раненым. Она позаботится об этом.

5

Военное время отменило церемонии, которые были приняты в Свитбрайаре, и уже не верилось, что старые традиции когда-нибудь вернутся. Вероника коротко обрезала волосы – для удобства. Она и лорд Давид теперь трапезничали в маленькой столовой, что было проще для персонала. Они отказались от переодевания к ужину. Завтрак был скудным: только кофе и тосты да вареное яйцо, если таковое имелось.

Однажды утром в начале декабря она молча сидела напротив отца, обеспокоенно вертя на пальце обручальное кольцо. Филипп летал над Германией. Томас, как они полагали, был во Франции. Валери скоро должен был достаточно поправиться, чтобы снова вступить в бой.

На Хоум-фарм упала бомба. Старый каменный дом был разрушен, а деревянный сарай сгорел. Вероника вздрогнула при мысли, что Яго мог погибнуть, и Уна, лежавшая под столом, положила свою маленькую усатую морду ей на ногу. В ответ девушка с благодарностью погладила ее по спинке.

Лорд Давид отложил газету, и Вероника прочитала мрачный заголовок: «С неба льется страх».

– Все плохо, да, папа́?

– Ужасно, – ответил он. – Не представляю себе, как можно праздновать Рождество, когда творится такое.

– Никак.

Вероника складывала и снова расправляла салфетку, чтобы только не вертеть кольцо. Она нахмурилась, глядя на прорезавшиеся от переживаний морщины вокруг глаз и рта отца.

– Думаю, ты страдаешь не меньше наших раненых.

– Чепуха! – Он отодвинулся от стола и потянулся за тростью. – Я съезжу с Яго в Хоум-фарм. Посмотрю, осталось ли там что-то, что еще можно спасти.

– А я схожу за покупками, – сказала Вероника.

– Почему этим не может заняться Кук?

– Она работает день и ночь, чтобы всех накормить. Ей тяжело справляться с продовольственными заказами. Я должна помогать ей.

– Мы с Яго осмотрим поля и решим, что посадить весной. «Копай для победы»[78].

– Ты уж точно не будешь копать, папа́, – твердо заявила Вероника.

Она собиралась добавить что-то еще, но Ханичерч прервал ее, войдя в комнату с почтой на серебряном подносе.

Лорд Давид пролистал ее, отбросив бóльшую часть в сторону, и внезапно остановился, наткнувшись на маленький кремовый конверт. Держа его двумя пальцами, он с любопытством взглянул на дочь.

– Из Букингемского дворца. Ты что-то оттуда ждешь?

– Нет. Адресовано мне?

Он протянул ей конверт. На плотной гладкой бумаге с тиснением был указан обратный адрес. От руки элегантным почерком было выведено: «Леди Веронике Селвин, Секонд-дрифт, Свитбрайар, Стемфорд». Конверт был скреплен королевской печатью.

Внутри оказалась записка, написанная тем же почерком:

Дорогая леди Вероника!

Приглашаем Вас в Букингемский дворец во вторник, 10 декабря, в четыре часа для конфиденциального разговора. Прошу Вас, приходите. Мы расцениваем это как личное одолжение.

Елизавета Виндзорская

Вероника стояла, удивленно глядя на письмо, и наконец выдохнула:

– Папа́, меня хочет видеть королева. Конфиденциально! Что это может означать?

– Понятия не имею. Полагаю, тебе придется отправиться туда и узнать все самой.

– Думаю, я просто обязана! Но справишься ли ты без меня?

– У меня есть Ханичерч. И Яго.

– Может, Яго стоит перебраться в дом?

– Хорошая мысль. Я предложу ему это. Когда ты едешь в Лондон на встречу с королевой?

– Звучит, как детская песенка… – Вероника улыбнулась: письмо отвлекло ее от повседневных забот. – Встреча назначена на вторник в обед. Поеду утренним поездом.

– Не забудь захватить противогазную маску.

Она улыбнулась в ответ:

– Милый папа́, возьму. Как всегда.

* * *

С момента своего представления королеве Вероника видела ее лишь издали. Казалось, Ее Величество всегда сопровождает группа мужчин и женщин самого серьезного вида. Селвины не имели связи с Виндзорами, и хотя у лорда Давида было место в палате лордов, он встречался с королем лишь один-два раза и никогда – с королевой. Вероника не рассчитывала, что «конфиденциальный разговор» действительно будет таковым. Она ожидала, что при нем будет присутствовать дворецкий, может быть, одна из фрейлин и, разумеется, горничная, которая будет подавать чай.

Оказалось, Елизавета написала в точности то, что имела в виду. Дворецкий проводил Веронику вверх по лестнице в небольшую приемную, где и оставил. Появилась горничная и принесла на подносе чай, после чего также исчезла. Через мгновение торопливой походкой, постукивая высокими каблуками, в комнату вошла Ее Величество.

Вероника вскочила и присела в реверансе. Елизавета протянула руку – она была без перчатки – для рукопожатия и с улыбкой сказала:

– Леди Вероника! Я признательна за то, что вы пришли. Я знаю, насколько вы с лордом Давидом заняты госпиталем для раненых солдат.

– Поскольку вы хотели поговорить со мной, – ответила Вероника, – мне и в голову не пришло отказаться. Это большая честь для меня.

– Тем не менее это очень любезно с вашей стороны. В последнее время все вверх дном, не так ли?

Вздохнув, Елизавета присела на парчовый диван и жестом пригласила Веронику сесть на такой же напротив.

– Кое о чем я не могла написать в письме… – Она наклонилась, чтобы дотянуться до чайного сервиза, и принялась наливать чай, рассеянно спросив: – Молока? Сахару?

Прошли месяцы с тех пор, как Вероника пила чай с сахаром. Его не хватало, и они с отцом оставили то, что было, для раненых. Она в нерешительности молчала. Елизавета подняла на нее свои поразительно голубые глаза, и в них блеснула искорка.

– Все в порядке, – сказала она. – Мы здесь, во дворце, очень серьезно относимся к нормированию, но позволяем себе чуточку сахара. Прошу вас, возьмите.

– Благодарю, мэм.

Когда они уже сидели с чашками в руках, Елизавета откинулась назад и, сделав глоток, воскликнула:

– Ах, мне нужен был глоток чаю! День выдался нелегким.

– Полагаю, вы побывали в местах, пострадавших при бомбежке, мэм?

– Да. Это ужасно! Столько людей потеряли дома… И слишком много – собственную жизнь.

– Знаю. Из Свитбрайара мы видели взрывы. А прошлой ночью бомба упала на нашу приусадебную ферму, дом был разрушен.

– Надеюсь, никто не пострадал?

– Нет. Слуги переехали оттуда к нам, чтобы помогать в госпитале.

Елизавета кивнула:

– Англия в опасности.

– Боюсь, что так, мэм.

– Мы должны сделать все возможное, чтобы помочь армии.

– Могу ли я что-то сделать, мэм? Вам стоит только попросить…

Вероника запнулась, увидев выражение лица венценосной особы. Ярко-голубые глаза Елизаветы потемнели, круглое, открытое лицо, казалось, заострилось, губы стали тоньше, и даже подбородок слегка выступил вперед.

Вероника застыла. Лицо королевы напомнило ей лица, увиденные в кристалле, которые то исчезали, то снова появлялись и, казалось, смотрели на нее. Она сделала глоток и осторожно поставила чашку, чтобы та не выскользнула из внезапно онемевших пальцев.

– Вы, должно быть, задавались вопросом, почему я хотела, чтобы наша беседа носила конфиденциальный характер?

Вероника кивнула.

– У меня есть, скажем так, друзья в разных странных местах, дорогая. Одним из таких мест является довольно необычный книжный магазин на Музейной улице. Книжный магазин «Атлантис». Кажется, он вам известен.

У Вероники замерло сердце и перехватило дыхание.

– Вижу, вы понимаете, о чем я. – Теперь Елизавета не имела ничего общего с улыбающейся королевой, которую обожала английская публика. Она решительно вернула чашку на блюдце и окинула Веронику стальным взглядом голубых глаз. – Я не стану говорить слишком много, леди Вероника, на случай, если ошибаюсь. Однако, будучи наслышана о вас от своего друга в этом книжном магазине, я думаю, что у нас может быть что-то общее.

– Ах, мэм, я не понимаю…

Елизавета прищелкнула языком.

– Время дорого. Скажем, так… – начала она. Ее глаза потемнели и стали почти черными. – У вас есть гримуар?

Вероника, глядя на королеву, почувствовала настолько сильный прилив радости, что вздрогнула. Кто-то знал! Кто-то еще! Она не одинока!

Голосом, хриплым от волнения, она ответила:

– Да! О да, мэм, у меня он есть! – Внезапно осознав, что королева только что призналась в том, что ей самой было запрещено кому-либо раскрывать, Вероника спросила: – Значит ли это, мэм… я не решаюсь… что… что вы…

Тьма начала улетучиваться из взгляда Елизаветы, на ее лицо вернулась привычная мягкость.

– Да, леди Вероника, это так.

– О, я не могу в это поверить! – воскликнула Вероника, забыв о приличиях. – Я всегда думала… я так хотела встретить кого-то еще…

– Уверена, вы чувствовали себя ужасно одиноко.

– Право, я полагала, что все остальные – такие, как я, – мертвы.

– К счастью, нет. – Блеск смягчил взгляд Елизаветы. Для Вероники было облегчением видеть, что она стала прежней. – Я не очень хорошо осведомлена относительно вашей родословной, хотя и слышала о ней. Моя, конечно, известна всем – непонятно, к лучшему это или к худшему. Понимаете ли вы, как из поколения в поколение передается дар колдовства?

– Я знаю слишком мало.

– От матери к дочери – если вообще передается. Не каждая наследует силу, но достаточно того, что колдовство продолжает существовать, если те, кто им занимается, не обнаруживают себя. Мы идем на огромный риск.

– До сих пор? Неужели в наше время кто-то…

– Давайте молиться, чтобы мы никогда этого не узнали. – Елизавета передернула плечами. – Одну из моих прародительниц из рода Гламис сожгли как ведьму в Шотландии в 1537 году. Другие были под подозрением долгие годы. Когда я была маленькой девочкой, к моей матери и ко мне подошла цыганка и, боюсь, довольно громко объявила, что я стану королевой, а также матерью королевы. Очевидно, она поняла, кем мы были. Без сомнения, она и сама была такой.

– Ваша мать была…

– Мы произнесем это слово, дорогая, но только очень тихо. У нас должно быть полное взаимопонимание. – Елизавета взглянула на дверь, которая оставалась плотно закрытой, и продолжила: – Да, моя мать была ведьмой. Я тоже. По всей видимости, ею была и ваша мать, а теперь вы. Я из рода Гламз. А вам известен ваш?

– Да. Моя мать рассказала об этом человеку, которому доверяла. Я из рода Оршьер.

– Это большое несчастье, что ваша мать не дожила до того, чтобы самой научить вас. Мне очень жаль. Вот почему вы заказали книги, не так ли?

– Да, мэм. Они мало чем помогли мне. Да я бы и не старалась, если бы… В общем, в этом была необходимость.

– Она есть всегда.

Вернувшись в образ ласковой королевы, какой ее знал народ, Елизавета взяла чайник и налила в чашку свежего чаю. Потом вопросительно взглянула на гостью, и Вероника, протянув свою чашку, кивнула.

– Боюсь, сейчас возникла острая необходимость… Зло, которое постигло наш народ, превосходит все, что я могла себе представить. Нужно, чтобы такие, как мы, собрались вместе и сделали все, что в наших силах.

– Есть еще кто-то?

– Немного. Обнаружить себя чрезвычайно опасно. Вы можете себе представить, чем это обернется короне, если меня хотя бы заподозрят в занятии подобными вещами? Обо мне и так говорят достаточно, а подобное разоблачение сделало бы невыносимой мою жизнь и жизнь бедного Берти. Это могло бы низложить монархию. – Она вздрогнула. – Это немыслимо! И конечно, это затрудняет общение таких женщин, как мы.

– Что вы хотите, чтобы я сделала, мэм?

– Переезжайте в Лондон, Вероника. Привозите свой гримуар и устраивайтесь в апартаментах рядом с нами в Виндзорском замке. – Елизавета прищурилась. – Вы ведь не боитесь бомб?

– Нет, мэм. Я имею в виду, конечно, боюсь, но кто их не боится?

Елизавета кивнула.

– У меня есть кое-что еще, – добавила Вероника, и королева вопросительно приподняла брови. – У меня есть камень. Магический кристалл. Он принадлежал моей матери, а до этого бабушке, и ее бабушке очень много лет назад. Дальше, чем я могу проследить.

– Вы умеете им пользоваться?

– Да, кажется, умею.

– Тогда, – сказала королева, – это лучшая новость, которую я слышала за очень долгое время!

* * *

– Ее Величество, – пояснила Вероника, пересказывая легенду, которую они с Елизаветой придумали перед тем, как она вернулась в Свитбрайар, – вспомнила, что меня ей представляли. Ей нужен кто-то, кому она может доверять, кто передавал бы от нее сообщения принцессам.

– Но для такого рода поручений у нее есть прислуга, – возразил лорд Давид.

Он встретил Веронику на вокзале, за рулем автомобиля был Яго.

– Зачем ей ты?

Вероника не могла смотреть ему в глаза. Вдобавок она чувствовала на себе внимательный взгляд Яго.

– У королевской семьи такая же проблема, как у нас, папа. Многие из обслуживающего персонала ушли на войну.

– Но мы, Селвины… Виндзоры… Все это не имеет смысла.

Вероника рассмеялась:

– Знаешь, папа́, я ведь могу и обидеться! Королева Елизавета вспомнила меня. Я нравлюсь ей. И я буду помогать ей в тяжелые времена.

– Но Лондон… – горестно сказал лорд Давид. – Это же опасно.

– Опасно везде, папа́. Знаешь, даже принцессы работают.

– Но где ты будешь жить?

Вероника глубоко вздохнула. Кажется, серьезной ссоры не предвидится.

– В течение дня мы будем находиться в Букингемском дворце, а вечером уезжать в Виндзорский замок, где мне выделят комнату. Кроме того, мне разрешили взять Уну.

Отец сжал ее руку в перчатке.

– Ты должна писать мне каждый день, – сказал он.

– Конечно. – Вероника наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку. – И тебе тоже, Яго, – добавила она.

Не отводя глаз от дороги, Яго коснулся пальцами кепки.

* * *

Перед тем как перебраться во дворец, Вероника отправилась к Филиппу, которому предоставили короткий отпуск. Он остановился в отеле «Стрэнд-пэлэс» в Лондоне и встретил ее на вокзале Черинг-кросс. В форме он выглядел властным и решительным. Вероника обняла его и крепко поцеловала, испытывая радость от того, что находится среди бравых офицеров и прекрасных молодых женщин. Филипп, как всегда, выделялся из толпы: высокий, красивый, холеный. Она восхищалась им и была горда тем, что ее видят вместе с командиром эскадрильи Пэкстоном.

В ту ночь они пили шампанское и танцевали в ресторане отеля до четырех утра. Голова шла кругом при мысли, что они молоды и живы, когда погибло так много людей, и можно украсть несколько драгоценных часов у войны. Старые правила поведения остались где-то далеко. Когда пришло время расставаться, Вероника и Филипп обнялись в коридоре у ее комнаты.

– Пойдем со мной, Филипп. Останься, – прошептала девушка.

Он напрягся и отстранился.

– Вероника! Ты же не хочешь сказать… Это было бы…

– …непорядочно, – закончила она.

– Разумеется! Я бы никогда не стал… Я имею в виду, лорд Давид, твой отец, доверяет мне.

– Филипп, идет война, все может случиться. Мы должны взять максимум от каждого момента!

– Я джентльмен, Вероника. Ты леди. Так не делается.

Она смирилась. Она знала Филиппа и его правила слишком хорошо, чтобы удивляться, и, проснувшись утром одна на своей кровати, была благодарна за то, что он не поддержал ее в этом импульсивном порыве. Им пришлось бы пойти на риск, и он отчетливо это понимал. Но чего он не знал, так это то, что у нее было важное поручение от королевы. Было бы глупо позволить чему-то помешать этому.

* * *

В ночь перед отъездом в Лондон Вероника прошла по залу, прощаясь с медсестрами, врачами и ранеными, которые уже долгое время находились там. Валери Ширак встретил ее, стоя на ногах, хотя и опирался на трость. Он был одет в рубашку и брюки вместо больничной одежды.

– Валери, – сказала она, протягивая руку, – надо полагать, вы переезжаете в общую спальню.

Валери пожал ей руку и слегка поклонился.

– Если смогу справиться с лестницей, – улыбнулся он. – Это чудо, не так ли?

– Похоже на то.

Изменения в нем и впрямь казались чудом. Он поправился, хотя все еще выглядел худощавым, и был выше Вероники, о чем она раньше не подозревала. Волосы у него отросли – черные, густые и прямые. Чуть ли не единственным, что девушка в нем узнала, были темные глаза и руки с длинными пальцами. На его лице сохранились следы пережитых страданий и, как она и опасалась, скорби. В эти дни вокруг было столько смертей и потерь, что Вероника подумала: избегать этой темы ни к чему.

– Я отправила ваше письмо, Валери. Не думаю, что вы получили ответ.

Он покачал головой, выпустил ее руку и отвернулся, чтобы положить вещи в холщовую сумку.

Вероника вспомнила, что она принадлежала британскому офицеру, умершему от ран. Они держали некоторый запас таких вещей в кладовке и использовали по мере надобности.

Валери потянул за шнурки на сумке и завязал их, прежде чем ответить:

– Благодарю за ваши усилия, мадемуазель, но ответа не будет.

– Почему вы так говорите?

Его голос прозвучал резко:

– Новости из Дранси очень плохие. Много смертей, мало еды… – Отвернувшись, он тихо добавил: – Вы можете не верить, но мне приснилась мать, которая рассказала это. Она недолго прожила в том месте.

– Я верю вам, – ответила Вероника: девушка, видевшая лица в кристалле, вряд ли могла отрицать силу сна. – Мне очень жаль.

Он поднял сумку и забросил ее на плечо.

– Они пришли в школу, – сказал он, – спросили, кто здесь евреи, кто цыгане, а потом забрали малышей. Те кричали и звали родителей…

– Как страшно!

– Думаю, не дожившим до этого времени повезло.

– Какая до ужаса печальная мысль!

– Мне жаль говорить это, но у меня не осталось надежды, мадемуазель.

– Тогда нужно найти что-то, что помогло бы вам жить.

– Мне остается только месть.

– Должно быть что-то большее, чем месть, – сказала она. – Я молила о чуде выздоровления Валери Ширака.

Вероника протянула ему руку и слабо улыбнулась.

Он взял ее руку, и, хотя и не улыбался, его лицо просветлело достаточно, чтобы она увидела красивого мужчину, каким Валери, должно быть, был до того, как война украла его молодость.

Ее молодость тоже была украдена, подумала Вероника, когда они попрощались, пожав друг другу руки. В другое время она и этот молодой человек могли бы быть друзьями. Возможно, и больше.

Покидая зал, она крутила на пальце обручальное кольцо.

6

– Во-первых, – начала королева Елизавета, наливая Веронике чай, – нам понадобится несколько дней, чтобы определить ваше место здесь. – Подмигнув, она положила ей в чашку три кусочка сахара. – Принцессы придут познакомиться с вами через несколько минут.

– Знают ли они, мэм, что я… что мы…

Елизавета покачала головой.

– Боюсь, я не вижу никаких доказательств того, что одна из них унаследовала мой дар. Это еще может произойти, особенно с Маргарет, но зачастую не происходит. Я опасаюсь, что современная жизнь подавляет силу, рассеивает ее.

– Есть ли еще кто-то из вашего рода? – Вероника взяла чашку, несколько смущенная тем, что ее руки касаются пальцы монарха. – Возможно, ваши сестры?

– Только одна. Мэри Фрэнсис, леди Элфинстоун. – Елизавета пила чай, но Вероника заметила, как потемнели ее знаменитые глаза. – У нее небольшой дар приготовления зелья. Когда мы были детьми, она что-то делала с сахарной водой, и птицы садились ей на руку. – Она пожала плечами. – Не так уж и много. Остается надежда на ее дочерей, но, конечно, я не могу спрашивать об этом.

– Значит, вас обучила мать?

– Да. Не могу себе представить, каково было вам, Вероника. – Она улыбнулась. – Но мы с друзьями позаботимся о том, чтобы вы узнали все, что нужно знать.

– Друзьями?

– Вы скоро встретитесь с ними. Вы оставили камень дома?

– Да, как вы и сказали.

– Я думаю, так будет лучше всего. Здесь много слуг. Не хочется, чтобы кто-нибудь нашел его в вашей комнате и начал задавать вопросы. Для начала мы назначим вас моей личной помощницей и подготовимся к предстоящей работе. А пока… – В дверь осторожно постучали, и королева подняла взгляд. – Это мои дочери.

Вероника вскочила и присела в реверансе перед каждой из принцесс, в то время как ее представляли. Вряд ли нашлись бы две другие сестры, настолько не похожие друг на друга. Принцесса Елизавета выглядела хмурой под грузом ответственности, которая однажды должна была лечь на ее хрупкие плечи. Принцесса Маргарет была весела и болтлива даже сейчас, обсуждая обязанности королевской семьи в военное время.

– Леди Вероника будет моим личным курьером для связи с вами, – пояснила королева.

– Очень мило, – кивнув Веронике, прокомментировала ее слова принцесса Елизавета.

– Какая радость! – воскликнула принцесса Маргарет. – Вам разрешено водить машину? Возможно, мы могли бы как-нибудь прокатиться. А это ваша собака?

Она присела, чтобы погладить Уну, которая лежала рядом со стулом Вероники. Уна отозвалась на ласку, старательно облизав ей лицо.

Вероника улыбнулась восторженности юной девушки. Маргарет было только двенадцать, и хотя она была второй в очереди на трон, ее это явно не заботило. За чаем она болтала без умолку, и ее не останавливали ни снисходительные взгляды матери, ни сдержанное выражение лица принцессы Елизаветы.

В течение недели Вероника и королева подогревали слух, что она приехала из Свитбрайара, чтобы быть курьером и компаньонкой Елизаветы в эти неспокойные времена. Днем Вероника работала во дворце, а ночью возвращалась в замок, где ей была предоставлена отдельная комната, смежная с ванной. Там она чувствовала себя комфортно, но до боли одиноко. Она скучала по отцу, Яго и Мышонку. И конечно же, Филиппу и Томасу. Она волновалась за них обоих. Всякий раз, когда появлялся почтовый курьер, который часто бывал во дворце, она замирала и боялась дышать, пока не узнавала, что писем для нее нет.

Однажды ей приснился Томас. Это был мрачный сон, в котором ему было холодно, он был голоден и напуган. Вероника проснулась в страхе и смятении.

Филипп тоже ей снился – в снах-воспоминаниях. И Томас присутствовал там. Они были молоды и, смеясь и поддразнивая друг друга, играли втроем в крокет на лужайке в Свитбрайаре. Но это не был романтический сон обрученной девушки.

Вероника решила, что со временем разберется с этим. Когда она будет менее обеспокоена и испугана, то почувствует все, что должна бы чувствовать, сможет смотреть вперед, а не назад – в более светлые дни. Тогда она чувствовала бы желание и любовь, была бы в восторге от того, что стала невестой, и с воодушевлением думала о своем будущем в качестве леди Пэкстон.

А пока шла война, в которой нужно было сражаться.

В начале второй недели пребывания в Лондоне королева постучала в дверь спальни Вероники, когда та уже готовилась ко сну. Отворив дверь, девушка поспешно присела в реверансе.

Любезно, как будто все происходило среди дня, а не ночи, Елизавета сказала:

– Не могли бы вы одеться, дорогая? Мои друзья здесь. О, и выберите что-нибудь потеплее.

Вероника надела юбку, толстый свитер и последовала за королевой через три лестничных пролета вниз к узкому коридору в подвальном помещении. Елизавета открыла ключом, который вытащила из складок платья, дверь в маленькую комнату. Там ожидали две пожилые женщины, закутанные в длинные пальто и обутые в сапоги на толстой подошве. Вероника заметила, что ни одна из них не сделала реверанс, но обе склонили головы, когда Елизавета вошла.

Королева заперла дверь изнутри и, представляя женщин, назвала только их имена.

Первая – женщина с морщинистым лицом по имени Роуз – была миниатюрной, с каким-то лисьим лицом и тонкими, постоянно поджатыми губами. Она кивнула Веронике в знак приветствия.

Вторая, Олив, была высокой и худощавой. У нее был низкий голос и привычка задирать голову, глядя на кончик своего длинного носа, с кем бы она ни говорила, даже с Елизаветой. Обе были ведьмами в шабаше королевы.

Олив проявила немного сочувствия, когда Елизавета объяснила, что Вероника была ученицей, а ее мать умерла при родах.

– Бабушки нет? – грубым баритоном спросила Олив.

– Я ее не знала.

– Печально. Всегда лучше учиться у кого-то из собственного рода. Тем не менее лучше поздно, чем никогда.

– Да, мисс… миссис, прошу прощения. Я не знаю, как к вам обращаться.

– «Олив» будет достаточно. Чем меньше мы знаем друг о друге, тем безопаснее для нас.

Роуз указала на Уну, которая стояла, прижавшись к ноге Вероники, и высоким скрипучим голосом, который напоминал шарнир, нуждающийся в смазке, спросила:

– Фамильяр?

– Что?

– Ваш дух-фамильяр?

– Видите ли, мы все хотим себе такого, – заметила Олив.

– Я не знаю, является ли она…

Олив шумно выпустила воздух из своего длинного носа:

– Знаете. Глупо это отрицать.

Вероника чуть не рассмеялась. Она не привыкла к тому, чтобы кто-либо укорял ее в глупости, а тем более представительница более низкого сословия, чем она сама. Она уже готова была невзлюбить эту высокую мужиковатую женщину, однако передумала.

Олив и Роуз десятилетиями практиковали колдовство. Термины и техники колдовского дела были для них, казалось, так же естественны, как для Вероники ходьба. Олив, несмотря на резкие манеры и явное отсутствие терпения, взяла на себя обязательство стать наставником девушки.

А учиться было чему. Олив объяснила Веронике каждую деталь обрядов, над которыми они работали.

– Мы используем новую свечу, чтобы предотвратить загрязнение любыми предыдущими намерениями, – сказала она. – Соленая вода предназначена для защиты, потому что соль необходима для выживания, следовательно, придает нам сил. Это важно. Мы становимся уязвимыми, когда колдуем.

Она подарила Веронике белую шелковую шаль, которую можно было набросить на голову.

– Практического значения это не имеет, но традиции являются частью колдовства, – пояснила она. – В другом месте и в другое время мы могли бы быть облачены в небеса, но…

– Что означает «облачены в небеса»?

– Обнаженные.

– О…

– Да, этот обычай уходит корнями в далекие времена.

И вы все освободитесь от рабства,

И поэтому вы будете свободны во всем;

А в знак того, что вы воистину свободны,

Будьте обнаженными в своих ритуалах.

– На самом деле это глупо, – сказала Роуз своим скрипучим голосом.

– Почему? – тут же откликнулась Олив.

– Холодно.

Олив выразительно повторила:

– Это традиция, Роуз.

Роуз еще крепче сжала морщинистые губы и не ответила. Вероника подозревала, что этот спор случился не впервые.

Это было похоже на возвращение в школу. Порой Веронике казалось, что голова вот-вот лопнет от информации, которую в нее запихивала Олив, ожидая, что она все запомнит. И все же Вероника была довольна. Когда находилось свободное время, она изучала гримуар в своей комнате, пытаясь проникнуть в его секреты. В дни, когда занятий не было, она выполняла поручения Елизаветы, иногда сопровождала младшую принцессу на прогулках в парке вместе с Уной, которая вприпрыжку бежала рядом, или относила частную корреспонденцию старшей принцессе, которая, будучи членом Женского вспомогательного территориального корпуса, училась ремонтировать двигатели.

Вероника была настолько занята и днем, и ночью, что потеряла счет тому, как долго находится в Лондоне. Как и обещала, она часто писала отцу, но каждый раз приходилось выдумывать истории о завтраках с принцессами, о чае с королевой, о прогулках по библиотекам или музеям. Однажды утром она была потрясена, поняв, что уже почти два месяца находится вдали от Свитбрайара.

Об этом напомнил очередной сон. Веронике уже довольно давно не снились сны, и она полагала, что это от большой усталости и сосредоточенности на том, что происходит вокруг. Но тот сон… Он был настолько реальным, настолько ярким, что казалось, будто все случилось на самом деле.

Во сне она видела Валери Ширака в коричневой форме французского солдата. В руках у него была грозного вида винтовка со штыком. Во сне они прощались, но не как медсестра и ее подопечный, а как возлюбленные, с поцелуями и объятиями. Вероника проснулась со слезами на глазах и болью в груди. И со стыдом признала, что эти слезы не от прощания с женихом. Она не видела Филиппа уже несколько недель, но именно француз, которого Вероника едва знала, заставил ее плакать во сне.

Это все чертова война, подумала она. Или бомбы. Или просто невозможность находиться вдали от дома, в одиночестве, хотя вокруг были люди.

Вероника напомнила себе, как счастлива была найти таких же, как она, женщин и иметь возможность служить своей королеве, спешно приняла душ и оделась, отказываясь возвращаться мыслями ко сну.

Она завтракала в одиночестве в маленькой столовой замка, когда вошла королева. Вероника вскочила и присела в реверансе.

– Мэм?

Они допоздна сидели в подвале, и она полагала, что королева все еще в постели.

– Да, – рассеянно произнесла Елизавета, – кое-что произошло. Я нужна королю сегодня. И завтра тоже. Фактически до конца недели. У него ужасный кашель, и я собираюсь с ним в Сандрингем, попробую заставить его отдохнуть.

– Ясно, мэм, – сказала Вероника. – Что вы хотите, чтобы я сделала?

– Сообщите об этом Роуз и Олив. Вы знаете, где они живут, не так ли?

– Да, мэм.

– Поезжайте сами. Никто не должен ничего знать.

Елизавета провела рукой по лицу, и, не будь она королевой, Вероника подошла бы к ней, похлопала по плечу, попыталась найти слова поддержки. Но Елизавета была королевой, и поступить так было невозможно.

– Что-нибудь еще, мэм? – негромко спросила она.

Елизавета печально улыбнулась.

– Вы много работали, Вероника. Отправляйтесь на несколько дней домой. Это доставит радость вашему отцу. Да и вам отдых пойдет на пользу.

* * *

В тот же день Вероника села в поезд, счастливая оттого, что едет домой, пусть даже ненадолго. Яго, улыбаясь шире обычного, встретил ее на вокзале. Несмотря на возражения, она отправила Уну на заднее сиденье, а сама села рядом с ним. Она наслаждалась знакомыми видами на пути к Свитбрайару и возможностью поговорить с Яго.

– Как папа́?

– Думаю, достаточно хорошо, – сказал Яго. – Но я не могу помочь ему при приступах боли так, как это делали вы.

– Я знаю, и меня это беспокоит. Но в остальном вы справляетесь?

– По-своему. Но не так хорошо, как вы.

– А Мышонок?

– Будет рад вас видеть. Готов пуститься галопом.

– Непременно! А Инир?

– Практически без изменений.

Вероника нашла вещи там же, где их и оставила, в личных покоях. Она прошлась с отцом, посадила его пить чай в маленькой столовой, а сама отправилась в конюшню, чтобы увидеть Мышонка. Уна была вне себя от счастья, что снова вернулась в деревню, и бегала туда-сюда, облаивая белок и птиц.

Вероника стояла в стойле Мышонка, протянув ему на ладони морковку. Она прижалась щекой к его гриве, чтобы вдохнуть приятный и успокаивающий лошадиный запах.

– Он красавец, – раздалось от дверей конюшни.

Вероника вздрогнула, и Уна, которая обнюхивала угол конюшни в поисках мышей, подняла голову.

– Валери!

– Леди Véronique, – сказал он, и Вероника улыбнулась, услышав свое имя по-французски, увидев порозовевшие впалые щеки Валери и густые волосы, которые падали ему на лоб. Он опирался на трость, но лишь слегка. – Вы вернулись домой.

– У меня перерыв в… в работе, – сказала она, последний раз погладив Мышонка, и подошла к двери. – Вы хорошо выглядите.

– Достаточно хорошо. Через три дня я уезжаю.

Вероника молчала, держась за дверь рукой. Уна подбежала, почувствовав перемену в девушке, к которой начал стремительно возвращаться недавний сон.

– Вы в порядке? Выглядите усталой.

– Я в порядке, – заверила Вероника, но ее рука слегка дрогнула, когда она протянула ее для рукопожатия.

Кожа Валери была теплой и гладкой, а прикосновение его тонких пальцев вызвало у Вероники дрожь. У него было тонкое золотое кольцо на мизинце правой руки, и ее ладонь царапнул бледный камень – похоже, хризолит.

– Куда вы отправитесь?

– Куда-то, где смогу сражаться, – ответил он.

– Да, конечно…

Вероника медленно высвободила руку. Казалось, ему тоже не хотелось этого делать. Какое-то мгновение они пристально смотрели друг на друга, и вдруг между ними что-то промелькнуло – невысказанное, но глубокое. Вероника почувствовала у себя на пальце обручальное кольцо и, с трудом понимая зачем, спрятала руку в карман.

– А вы? – спросил он. – Как надолго вы здесь?

Ее сердце застучало так громко, что, казалось, он должен был его услышать.

– Как раз на три дня, – ответила она.

– В таком случае как нам повезло. Мы еще увидимся.

– Да, – выдохнула Вероника.

Валери улыбнулся, и его лицо тут же помолодело на несколько лет.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я должен был сказать, как вы прекрасны в городском наряде. Я совсем забыл о хороших манерах.

– О нет! – рассмеялась она. – Манеры военного времени включают другие правила.

– Возможно. Позвольте мне проводить вас.

Она взяла его под руку, пытаясь совладать с нервным трепетом, который возник от соприкосновения их плеч, пока они шли по лужайке к дому. Они расстались в зале: Вероника отправилась пить чай с отцом, а Валери – помогать ремонтировать инвалидную коляску. По пути в маленькую столовую она пообещала себе, что больше не станет думать о нем. Наверняка он о ней не думал.

* * *

Три дня прошли слишком быстро. В основном Вероника занималась тем, что выполняла небольшие поручения отца. Домашними делами более-менее успешно занимался Яго с помощью Ханичерча. Вероника переговорила с Кук и осталась довольна тем, как она справлялась с хозяйством в дни, когда Яго ездил за покупками.

Она проехалась на Мышонке в Хоум-фарм, Уна бежала рядом. При виде разрухи, которая царила там, Вероника совсем упала духом. Она боялась, что старый дом, где они с Томасом провели так много счастливых часов, никогда уже не будет восстановлен. При мысли об этом тоска по брату отозвалась в ней физической болью.

Время от времени она видела Валери, но издалека. Она улыбалась ему, однако никаких попыток поговорить не предпринимала. Все больничные койки были заняты. Похоже, с каждым днем работать здесь становилось все тяжелее. Вероника решила по возвращении в Лондон поговорить с королевой о дополнительной помощи, а пока была в Свитбрайаре, изо всех сил трудилась вместе с остальными. Ночью накануне последнего дня дома ей снова приснился Валери. Тот же сон о разлуке, объятиях и слезах, та же боль при пробуждении…

Рано утром, надеясь хоть немного прийти в себя, она отправилась с Уной в парк. Они уже достигли деревьев, когда Вероника увидела Валери: он вышел из коридора на террасу.

Девушка в замешательстве остановилась: на молодом человеке была форма, в которой он ей приснился.

Валери поднял голову, увидел Веронику под ветвями старого тиса и долго смотрел на нее, потом пошел навстречу. Он ходил уже без трости, его форма была чисто выстиранной. Сердце Вероники колотилось, но она оставалась на месте, словно не в силах пошевелиться.

Приблизившись, Валери взял ее за руку.

– Вы мне снились, – сказал он.

Вероника выдохнула:

– А мне вы. – И, испытывая странную слабость, прикрыла рот ладонью. – Вам подобрали форму, – продолжила она по-французски. Так ей показалось более личным, хотя, похоже, ее акцент был ужасен.

– Oui, – сказал Валери. – Прежнему хозяину она больше не понадобится.

Вероника знала, что это означает, и теперь, когда он стоял рядом, рассмотрела на куртке тщательно залатанные прорехи.

– Будьте осторожны, Валери! Пообещайте мне это.

– Я постараюсь.

Вероника взглянула на их переплетенные пальцы – почему-то они забыли разжать руки. Она знала, что они стоят слишком близко, чтобы это выглядело приличным, но не могла отстраниться. Тепло его тела встретилось с ее теплом, а его сердце билось в том же ритме, что и ее.

Вероника не стала тратить время на раздумья. На самом деле она вообще не думала. Она просто запрокинула голову…

Валери прижался к ее губам своими – сначала слегка, словно не был уверен, желанно ли это, а потом решительно притянул Веронику к себе, и они, оказавшись в объятиях друг друга, растворились в томительной страсти долгого, сладкого, невозможного поцелуя.

Даже отстранившись, вспомнив, где находятся, они долго не могли успокоиться.

– Валери… – начала Вероника, но остановилась.

Что она могла сказать?

Ей хотелось назад в его объятия. Война, помолвка, масса препятствий… Но в тот момент об этом было очень и очень сложно думать.

– Véronique, je suis désolé…[79]

– Не надо! – прошептала она, почувствовав, как комок встал в горле. – Не просите прощения! Я никогда ни о чем не пожалею.

– Это несправедливо по отношению к вашему жениху. – Вокруг глаз и рта Валери проступили страдальческие морщинки. – Он на войне, а я здесь, с вами.

– Но вы тоже будете воевать.

– Я должен. – Валери схватил руку Вероники и прижался к ее пальцам губами и щекой. – Je t’aime, Véronique[80], – очень тихо сказал он. – Toujours, je t’aime[81].

– Moi aussi[82], – прошептала в ответ Вероника.

Возможно, она сказала бы больше, но с дороги послышались приближающиеся голоса. Девушка отдернула руку, отвернулась и поспешила в парк. Уна побежала за ней.

* * *

Удовольствие, которое испытывала Вероника от пребывания дома, тем утром рассеялось. День тянулся медленно, и хотя она пыталась провести его максимально с пользой – последний раз навестила Мышонка, поболтала с Яго, пообедала и выпила чаю с отцом, – в груди все время болело.

– Вы в порядке? – спросил Яго, и ей пришлось притвориться, что все хорошо.

Любовь ли это? Если да, Вероника сомневалась, что ей это нравится.

День наконец подошел к концу. Больше она Валери не видела, что, вероятно, было к лучшему. Вечером Вероника обняла отца, договорилась с Яго, чтобы он отвез ее утром на станцию, и поднялась по лестнице в свою спальню.

Она надела ночную рубашку, выключила свет, отодвинула темные шторы и долго лежала без сна, слушая отдаленные разрывы падающих на Лондон бомб и наблюдая вспышки зенитного огня в ночном небе. Тело не давало ей покоя.

Она жаждала касаться кого-то – и чтобы ее касались тоже. Она хотела Валери! На фоне боли и смерти, разрушений и страха, лишений и волнений возникло что-то теплое, что-то обнадеживающее. И казалось ужасно несправедливым позволить этому ускользнуть.

Она пыталась вспомнить Филиппа, но это было бесполезно. Ее преследовало лицо Валери, его глубокий голос, даже мрачная решимость в его глазах. Он был здесь, в доме, всего этажом выше. Скорее всего, она никогда не увидит его снова. Упустить такой момент было выше ее сил.

В темноте Вероника встала и вытащила из шкафа для одежды корзину. Она не думала о свече, соленой воде или травах, просто развернула кристалл, положила на пол и опустилась перед ним на колени.

Уна наблюдала за ней. Ее глаза вспыхнули, когда Вероника провела руками по камню.

На этот раз ей придется справляться в одиночку. Если сила ее желания окажется недостаточной, значит, этому не суждено случиться.

Слова пришли сами – Вероника не знала, откуда они взялись. Она не остановилась, чтобы подумать над ними, просто произнесла их, возложив руки на кристалл и пристально вглядываясь в его дымчатые глубины.

Мать-Богиня, мне внемли,

Мне любимого верни.

Страхи все мы позабудем,

Только вместе пусть мы будем.

Кристалл засветился, и в нем начали летать искорки. Сначала это происходило хаотично, но затем, кружась все быстрее, они собрались в пульсирующем центре. Вероника смотрела туда не отрываясь, сердце ее трепетало. Когда раздался слабый стук в дверь, свет ослабел и исчез, словно только и ждал сигнала.

Вероника завернула кристалл и встала с колен. Убрав корзину в шкаф для одежды, она, одетая только в ночную рубашку, поспешно открыла дверь.

7

Когда Вероника вернулась в Лондон, королева была во дворце и приняла ее в личном кабинете. Девушка решила, что ее что-то тревожит, но Елизавета улыбнулась.

– Хорошо, леди Вероника, что вы вернулись. Вы привезли хрустальный шар?

– Да, мэм.

При Веронике был саквояж, в котором под двумя свитерами и ночной сорочкой лежал кристалл.

– Замечательно! – обрадовалась королева. – В моем кабинете он в полной безопасности. От двери нет ключа ни у кого, только у меня.

Елизавета повернула ключ в замке и подергала за ручку, дабы убедиться, что дверь надежно заперта.

– Роуз и Олив придут сегодня вечером, – сказала она. – Пока отдохните. Я приду за вами, как только смогу.

В королеве что-то изменилось. Вероника заметила это, но окончательно убедилась, когда Елизавета пришла в полночь: в ней чувствовалось напряжение, она двигалась быстро, как будто спешила начать работу.

Ведьмы уже ожидали в коридоре подвала, и Елизавета молча открыла дверь в комнату. Они вошли, и при свете тусклого огня королева объявила:

– Вероника принесла хрустальный шар для гадания, он здесь.

– О, как это прекрасно… – прошептала Роуз.

Олив ничего не сказала, шагнула к алтарю, сдернула с него шелковое покрывало и хмыкнула, что означало удовлетворение. Потом скрипучим низким голосом спросила:

– Кому он принадлежал?

– Не знаю, – ответила Вероника. – Полагаю, он весьма древний.

– Он великолепен!

Олив жестом попросила разрешения приблизиться к кристаллу. Девушка кивнула, и ведьма поблагодарила ее, перед тем как опустить на шар свои грубые пальцы. Потом закрыла глаза и что-то повелительно прошептала.

Воздух в сыром подвальном помещении потрескивал от прибывающей энергии, даже волоски на руках встали дыбом. Елизавета и Роуз ахнули и приблизились к алтарю, чтобы стать частью магического действа. Внутри шара вспыхнул огонек, осветив комнату, морщинистое лицо Роуз и гладкие щеки Елизаветы. Вероника застыла в изумлении.

– Покажи нам ведьм семейства Оршьер.

Вероника чуть дыша наблюдала, как шар повинуется приказу Олив. Сначала это была сплошная вереница лиц, потом они поплыли медленнее. Каждое появлялось в мерцающей дымке, останавливалось, чтобы Вероника могла рассмотреть и узнать его, и словно выцветало, уступая место следующему. Сердце Вероники дрожало при виде этого парада лиц, темных волос и глаз, гладких и морщинистых щек, всех этих предшественниц, которые были мамами, бабушками и прабабушками, но не остались в ее памяти. Процессия завершилась знакомым обликом.

– Мама… – выдохнула Вероника.

– Это Морвен? – спросила Олив.

– Да.

– Хм, хорошо…

Олив убрала руки с шара, свет в нем замелькал и погас.

– Откуда ты узнала имя моей матери?

– Я не знала наверняка. Ходили слухи… Но мы опасались, что ваш род оборвался.

– Ох… – вздохнула Вероника. – Олив, вы должны научить меня этому.

– Для этого я и пришла, – ответила старшая ведьма. – Для этого и для того, чтобы выиграть войну.

* * *

Вероника думала, что они раньше работали усердно, но теперь их труды достигли небывалого напряжения. Шабаш проходил каждую ночь, четыре ведьмы проводили ритуалы вокруг временного алтаря. Они взывали к Богине. Они вызывали предшественниц. Они молили забытых богов Британских островов, имена которых Вероника едва ли знала. Каждая ведьма выбирала заклинания из собственного гримуара и произносила их, пока остальные покачивались в ароматной дымке и пламени свечи. Уна сидела в углу, прислушиваясь к голосам женщин. Ее глаза блестели в темноте, а уши стояли торчком.

Олив объяснила Веронике, что ее предшественницы были связаны с хрустальным шаром, что они пронесли частицы себя в нем через столетия, дабы иметь портал для будущих поколений женщин, которые будут продолжать их род и учиться колдовскому ремеслу. Она разъяснила Веронике, что это ремесло является одновременно средством и обычаем, чем-то вроде религии, хотя и без традиционно сложившихся догматов; показала, как сосредоточиться и слушать; научила ее пользоваться силой, чтобы изменить судьбу и достойно принимать неудачи.

Олив принесла ей книги, которые предупреждали об опасности огласки. Это были жуткие книги, содержащие ужасные иллюстрации, целью которых было показать всю неприглядность колдовского ремесла. Там было полно историй о том, как женщин, а иногда и мужчин, сжигали на костре при малейшем подозрении. Большинство жертв, как говорила Олив, не являлись ведьмами вообще. Многие были знахарями, чьи незамысловатые снадобья пугали невежественных людей.

– Они боятся нас, Вероника. Никогда не забывай об этом. Им страшно, и оттого они опасны.

– С чего бы им бояться? – спросила Вероника.

– Подумай о силе нашего ремесла. Женщины, подобные нам, могут лечить болезни, не подвластные врачам, и – чего я никому не советовала бы делать! – могут их навлечь. Мы можем стать невидимыми, если это потребуется. Можем изменить погоду или мысли человека. Мы проживаем жизнь так, как этого желаем. Нам не нужно, чтобы мужчины заботились о нас, что многие считают неестественным. Это ужасает как мужчин, так и женщин.

Олив подняла голову от алтаря, с которого сметала пепел. Загадочная улыбка расплылась по ее лицу, и она удовлетворенно добавила:

– Так они и должны думать.

Днем они изучали военные сводки, а ночью предпринимали ответные меры. Поначалу Вероника сомневалась, что их действия в подвале дают какой-либо результат, но со временем осознала, что они обладают настоящей силой.

Узнав о приближении немецких бомбардировщиков в сопровождении истребителей, Олив прошла к алтарю. Пламя свечи озарило каждую черточку ее лица, превратив его в подобие лика древних богов.

Для Олив важно было произносить заклинания трижды по три раза. Никто не мог оспаривать этот способ. Всем стала понятна ее сила, когда вражеские бомбардировщики попали под обстрел и утонули в море, так и не достигнув цели.

Гигантская бомба упала на Бристоль, но не взорвалась. Такие бомбы были особенно опасны, так как могли взорваться в любую секунду. Роуз узнала, что немцы называли их Сатаной и писали это слово на фюзеляже. Она составила заклинание на обход бомбы, и ведьмы не спали всю ночь, чтобы предотвратить взрыв. Они добились своего: бомба не взорвалась, став символом немецкого поражения и британской целеустремленности. А для ведьм это было еще и знаком надежды.

Они молили о защите городов, военных судов и самолетов. Они просили вдохновения шифровальщикам и хорошей погоды для конвоев. Они были незаметными воинами, вовлеченными в тайную битву, и боролись, мобилизовав все свои силы. Иногда, несмотря на их усилия, бомбы падали, а бои проигрывались, хотя они и старались сорвать вражеские планы. Эти потери были горестными, но терпимыми. Они не имели права сдаваться, как и те, кто были на передовой.

Происходящее не оставляло Веронике времени, чтобы тосковать по дому, отцу, Яго и Мышонку. И слишком мало времени, чтобы томиться по Валери.

Она переживала их ночь сотни раз. Она ощущала в себе появление новой магии, древней силы, о которой не подозревала. Сила дремала внутри нее, но пробудилась от поцелуев Валери, его горячего дыхания у ее щеки, его губ, ласкающих ее грудь, пальцев, трепетно сжимающих ее бедра…

Слезы хлынули из глаз Вероники при воспоминании об их последнем объятии. Все случилось так, как ей и представлялось. Девушка смотрела, как он уходил, и сердце ее болезненно трепетало, как будто Валери забрал его кусочек с собой.

В момент, когда их губы и руки отпустили друг друга, он положил ей на ладонь что-то круглое и холодное. Вероника сжала пальцы, и Валери поцеловал их перед тем, как уйти. Он не оглянулся.

Она закрыла дверь и долго стояла, упершись в нее лбом. И только потом решила взглянуть на то, что Валери оставил. Это было тонкое золотое кольцо с зеленоватым камнем, которое он носил на мизинце правой руки. Она на мгновение прижала его к сердцу, потом стиснула зубы и отправилась паковать вещи, чтобы уехать в Лондон.

В Лондоне Вероника, как и раньше, писала бодрые письма отцу и Филиппу, в которых рассказывала о веселом времяпрепровождении в обществе королевы и ее окружения, о преданных деятельности во имя победы принцессах, о храбрых жителях Лондона.

Реальное положение дел было иным. Лондонцы, конечно, были отважными, но им явно не хватало оптимизма. Принцесса Елизавета наслаждалась своей работой, а вот принцесса Маргарет жаловалась на военные ограничения и молила, чтобы ей позволили ходить за покупками, кататься на лошадях и устраивать вечеринки. Королева Елизавета улыбалась подданным и произносила перед ними речи, полные оптимизма, но, когда не была на виду у публики, позволяла себе трезво оценивать ситуацию.

Вероника не следила за датами в календаре, разве только за теми, что были связаны с военными действиями. Проснувшись в холодное, моросящее дождем мартовское утро, она подумала, что ее усталость является результатом ночных бдений, ведь и королева выглядела утомленной. Девушке было не по себе, и она, опасаясь заболеть гриппом, решила принять теплую ванну в надежде, что это принесет облегчение.

Лежа в ванне, она окинула себя взглядом и, хотя вода была теплой, почувствовала озноб. Потом села прямо, рассматривая свою изменившуюся фигуру. Не может быть, чтобы она поправилась! Нет, только не на таком питании, какое она получала в Лондоне. Ее руки до того исхудали, что она перестала носить платья без рукавов, а лодыжки были хрупкими, как у жеребенка. Но, вне всякого сомнения, вид ее тела настораживал. Ее живот едва заметно выпирал вперед, представляя собой милую, но все же предательскую выпуклость под ребрами.

Вероника задрожала. Не может быть! Это не с ней происходит! Она прижала ладони к лицу, закрывая глаза, чтобы не видеть постыдного доказательства случившегося, как будто это могло изменить реальное положение вещей.

Но даже так нельзя было спрятаться от очевидного. Множество девушек на ее месте испытывали ужас и безысходность, не понимая, что это значит и что за этим последует. Они, как и она, вынуждены были столкнуться с правдой лицом к лицу.

Вероника опустила руки, чтобы еще раз посмотреть на себя. Отчаяние охватило ее. Это несправедливо! Она потратила столько сил, чтобы работать с ведьмами, учиться ремеслу и участвовать в скрытой войне.

Она ощущала приливы то жара, то холода, как будто действительно заболела. Ее руки задрожали, и она осторожно вылезла из ванны, опасаясь, как бы ноги не подкосились.

Ее отец умер бы со стыда. Это обидело бы Филиппа. А Валери так об этом и не узнает. Но хуже всего, наверное, было то, что она предала королеву в самый ответственный момент.

Так не могло продолжаться. Нужно было принимать какие-то меры.

Леди Вероника Селвин, дочь лорда Давида Селвина, помощница королевы Елизаветы и невеста офицера королевской авиации, которого она месяцами не видела, просто не могла быть беременной.

* * *

Разбирать тексты гримуара на французском было легче, ведь она проштудировала учебник, чтобы общаться с Валери на его родном языке, а сейчас создавала заклинания для защиты или на отвлечение, требуемые для работы шабаша.

Вероника вновь и вновь пролистывала ветхие страницы гримуара, просматривая выцветшие тексты и рисунки. Она удивительно быстро справилась и нашла нужную страницу. В самом верху ее был написанный неразборчивым почерком заголовок «La fausse couche»[83]. Список трав для разных случаев оказался длинным, но в свое время Вероника заказала практически весь набор, который теперь хранился на полках подвальной комнаты. Взяв фонарик, она спустилась по лестнице и направилась туда.

Лист малины нашелся без труда. И корица тоже. Она никогда не сталкивалась с черным стеблелистом, но нашла целую пачку в глубине полки, на ней еще сохранился ярлычок с указанием канадского производителя. Мята болотная, пижма и ламинария – все это тоже там было. Вероника сложила травы в мешочек и обвязала его вокруг талии под платьем на случай, если ей встретятся слуги.

Уна наблюдала, как она смешивала ингредиенты для зелья на низком столике в своей спальне. Когда она отмеривала пижму, собака заскулила.

– Не тревожься, Уна, – сказала Вероника. – Я знаю, что это опасно.

Она истолкла в ступе листья пижмы, поломала стеблелист и добавила его. Уна, усевшись на задние лапы, тихонько завыла.

– Уна, тихо, – умоляла Вероника. – Я не хочу, чтобы кто-то пришел проверить, все ли в порядке.

Собака притихла, встряхнулась и улеглась на пол, опустив голову на лапы и пристально следя за каждым движением хозяйки. Выглядела она несчастной.

Вероника зажгла свечу, побрызгала водой и приложила руки к шару, запретив себе думать о том, что делает. Она не могла позволить себе сожалеть, печалиться или стыдиться. Она не смела этого делать. Ей нужно было выполнить работу. Ее чувства ничего не значили. Ее выбор был понятен, пусть и трагичен.

Она поместила чашу со снадобьем на стол у хрустального шара и произнесла нужное заклинание:

Мать-Богиня, мне внемли,

Коснись моря и земли,

Каждый листок благослови,

От бремени меня освободи.

Трижды по три раза она произнесла его. Когда ритуал был завершен, Вероника задула свечу, накрыла шар и, взяв чашу, в темноте поднесла ее к губам. Зелье застряло в горле, но она все же проглотила его и зажала рот рукой, чтобы сдержать приступ рвоты. Уна подскочила и, подвывая, прижалась к ее ногам.

Ко времени, как прислуга приступила к работе в коридоре, она уже ощущала спазмы, подобные родам. Уна скулила и бегала вокруг нее. Вероника легла на кровать, не раздеваясь и натянув на ноги одеяло. Собака прыгнула к ней и лежала рядом, облизывая ее руку, и, поскуливая, вторила Веронике, когда та стонала. Прислуга постучалась в дверь, и Вероника выкрикнула, что ее нехорошо. На вопрос, не нужна ли помощь врача, она ответила, что нуждается только в отдыхе.

Уна придвигалась к хозяйке все ближе, как будто хотела впитать или разделить ее боль. Иногда Вероника крепко сжимала тело собаки, упираясь лбом в ее бок. Тогда Уна поворачивала голову и облизывала ее лицо. Это было необычным видом утешения, но больше она ничего не могла предложить. Они пролежали в постели много часов. Когда же боли достигли апогея, Вероника поднялась и, пошатываясь, направилась в ванную комнату. Уна неотступно следовала за ней.

Едва все закончилось, Вероника приняла душ, оделась и спустилась в сад внутреннего двора. Уна бежала впереди нее. Вероника шла медленно, ее тело изнывало от боли. Садовник с любопытством посмотрел на нее, но подходить не стал.

Вероника села на каменные ступеньки, подставив разгоряченное лицо под ласковые лучи солнца. Только сейчас она позволила себе задуматься над серьезностью и последствиями того, что произошло. Того, что она натворила.

Она согрешила, как она полагала. Действительно, за минувшие месяцы она сделала много чего, что можно было бы назвать грехом. Прелюбодеяние. Обман. Колдовство. И наконец – аборт.

Темная туча вины сгустилась над ее душой. Вероника дрожала и размышляла, где найти силы, чтобы жить дальше. Она долго сидела, обхватив себя за плечи и пытаясь разглядеть свое будущее.

Она встрепенулась, когда Уна потерлась о ее ноги, напоминая о себе. Вероника тяжело вздохнула и поднялась. Она двигалась осторожно, ощущая боль в животе и шум в голове, но настало время взять себя в руки.

То, что произошло, было плохим, но мир переполнен такими вещами. От этого становилось грустно, но грусть и так кружила над ней. Она сделала то, что должна была. Ее не поймали на горячем. Нужно быть благодарной за это и продолжать жить.

Она должна. Если она поддастся угрызениям совести, то никогда не оправится.

Она нужна Филиппу, Томасу и отцу. Ее королева нуждалась в ней. И ее страна. Нужно было выполнять свою работу. И она не смела думать ни о чем другом.

8

Война подвергла испытанию всех. Королева Елизавета еще улыбалась на глазах у подданных, но в узком кругу была совершенно другой, постоянно уставшей и угрюмой.

Роуз и Олив уже были пожилыми на момент, когда королева призвала их к себе. Вероника полагала, что теперь им лет по семьдесят. Елизавете было сорок четыре, но выглядела она на двадцать лет старше.

Вероника считала, что и сама выглядит старше, чем следовало бы, но не тратила времени на пустые раздумья. В одном ведьмы были уверены: если Англия проиграет войну, они и им подобные окажутся в лагерях смерти для евреев и цыган. Олив увидела вероятность этого в шаре, когда они пытались сбить с правильного пути командующего бронетанковой дивизией. С ужасом на морщинистом лице она описывала то, что видела:

– Он развалился на части, словно яйцо с двумя желтками. Я никогда такого не видела. В одной стороне – победа Англии, в другой что-то идет не так. Не тот монарх на троне… – Ее голос стал тише, и от волнения кожу Вероники начало покалывать. – Это король Эдуард… и его Уоллис.

Елизавета плюнула на пол, как это сделал бы мужчина, и твердо заявила:

– Через мой труп!

– О да, – туманно продолжила Олив. – Много трупов, так много, что не счесть. И в Англии лагерь смерти. Они сжигают людей… Боже, я больше не могу на это смотреть!

Олив отскочила от камня и повернулась к алтарю спиной.

Вероника воскликнула:

– Но ведь это не обязательно случится, не так ли? Вам было два видения!

– Да, победа тоже возможна, конечно.

Плечи Олив поникли, когда она повернулась и снова посмотрела на алтарь. В находящемся там шаре виднелась зловещая грязная дымка.

– Угроза намного серьезнее, чем мы предполагали.

– Что же делать? – испуганно прошептала Роуз.

– Я расскажу вам, – ответила Елизавета. – Следующие несколько недель станут жизненно важными. Мы скоро прекратим эту войну.

– Вторжение? – спросила Олив.

– Да, – сказала Елизавета, лишь долю секунды поколебавшись.

– Наше сильнейшее средство – это заклинания погоды, мэм. Мы сможем повлиять на погоду в Ла-Манше, если будем точно знать дату, – вмешалась в разговор Вероника.

– Я все выясню. Будьте наготове. Это скоро произойдет.

* * *

Веронике было нелегко справиться с тяжелой ношей своего проступка, но она сделала все возможное, чтобы не огорчить жениха, когда он приехал на побывку. Они встретились в кафе, где были такие же парочки, которые обнимались, смеялись и болтали, как будто им все равно, что происходит в мире. Филипп тоже улыбался и поцеловал Веронику в щеку, но в их отношениях чувствовалось напряжение. Филиппу было уже за двадцать девять. Косые морщинки разбегались от его глаз, светлые волосы, подстриженные коротко и зачесанные назад, начали седеть, на лбу появились залысины.

Никто не заговаривал о предстоящем вторжении, но все знали, что этому суждено произойти. Страна просто не переживет еще одного года бомбежек, потерь, недостатка еды и медикаментов. Даже у американцев ресурсы были на исходе.

Они сели за столик в углу, где было относительно тихо, Филипп помог Веронике снять пальто. Она сказала:

– Ты такой худой, Филипп.

– Мы все такие. – Он положил фуражку на стол. – Но это скоро закончится.

Филипп говорил с деланой уверенностью, но усталость буквально исходила от него, как стойкий запах одеколона.

Вероника почувствовала это и вздохнула:

– Даже не верится, что ты до сих пор летаешь на боевые задания. Ты уже отработал свое.

Филипп напряженно улыбнулся и накрыл ее руку своей.

– Я чаще занимаюсь инструктажем, – сказал он, сжимая ее пальцы.

– Ты так говоришь, чтобы я не волновалась.

– Нет смысла волноваться.

– Я знаю.

Она все-таки волновалась, особенно после того, как узнала ужасные новости о Томасе.

Вероника не ждала вестей от Валери: перед расставанием они договорились, что не будут писать друг другу. И все же она не могла не мечтать о нем по ночам, когда ее самоконтроль, необходимый в дневное время, дремал. Она просыпалась, терзаясь виной и стыдом. Иногда она подумывала о том, чтобы отдать кому-нибудь его кольцо или закопать там, где больше не сможет его найти, но не могла заставить себя это сделать. Вероника спрятала его в шелковый мешочек вместе со своими скромными украшениями. Иногда в поисках сережек ее пальцы случайно нащупывали кольцо, и тогда тело вздрагивало от воспоминаний.

Филипп Пэкстон был ее другом на всю жизнь. Хотя Вероника не испытывала к нему такой страсти, как к Валери, но и не была равнодушна. Она не хотела говорить о брате, но должна была. Она не стала ничего сообщать Филиппу в письме и теперь, оказавшись с ним лицом к лицу, жалела, что не сделала этого.

– Несколько недель назад, – начала она, – королева отправила меня домой, чтобы оправиться от легкого недомогания.

– Очень разумно с ее стороны.

– Да, она очень добра. – Вероника колебалась, вертя в руках кольцо. – И хорошо, что я была там, потому как мы получили ужасные новости.

– Нет, только не Томас…

Вероника опустила голову:

– Мы сидели за обедом. Телеграмму принесла служанка, как обычную почту, на подносе.

– Полагаю, она всегда так делала.

– Да, конечно. Отец побледнел так, что я испугалась, как бы он не лишился чувств, и дрожащими руками никак не мог ее распечатать.

Филипп положил свою руку на ее, и Вероника благодарно сжала ее.

– Мне пришлось читать ему, и он чуть не упал в обморок. Я не знала, что делать, и вызвала врача… Это был худший день в моей жизни, Филипп.

– Конечно, бедняжка.

Она не рассказала ему, что видение смерти Томаса преследовало ее задолго до того, как все произошло. Вероника точно знала, как умер ее брат, – она много раз это видела. Однажды она даже заговорила об этом с Олив. Они тогда поднимались по лестнице и переговаривались шепотом, чтобы не разбудить прислугу. Вероника спросила:

– У вас бывают видения, Олив, или предчувствия?

– Естественно. У всех ведьм, которые занимаются своим ремеслом, они бывают.

– Пропадут ли они, если перестать колдовать?

Олив искоса взглянула на нее:

– А ты хотела бы?

– Иногда. Иногда я не хочу знать, что произойдет. Это ни к чему, не так ли? Особенно если я ничего не могу сделать, чтобы предотвратить это.

– Боюсь, это часть нашего естества. – Голос Олив звучал теплее, чем обычно. – Нельзя подавлять в себе такое. Ведь это – часть нашего дара.

– И тяжелая ноша, – вздохнула Вероника.

– Да, сила – это ноша. Такова наша плата за нее.

Это, решила Вероника, разглядывая измученное войной лицо Филиппа, ужасная плата. Ее сердце ныло, к глазам подступили слезы. Она заморгала, чтобы их сдержать. Нельзя показывать свои чувства. Это было бы предательством. Все, мирные жители и военные, девушки и мужчины в этом кафе – все усердно пытались создать видимость уверенности. Они не боялись. Они были горды. Они шутили, смеялись и танцевали, отрицая возможные ужасы будущего.

Вероника воспрянула духом:

– Филипп, давай поженимся. И как можно скорее!

Он удивленно приподнял брови и засмеялся:

– Серьезно? С чего бы это?

– Я знаю, ты хочешь, чтобы наша свадьба состоялась в вашей фамильной церкви, чтобы присутствовали твои сестры и родители. Но война затянулась на пять лет. Наша помолвка кажется такой далекой.

Филипп снова засмеялся, уже не так напряженно:

– Это сумасбродное предложение.

– Почему? Все так делают! – воскликнула она. – Нам даже не нужно тратиться на сахар для торта или на фатин для платья.

– Возможно, ты права. Но я хотел бы, чтобы это была свадьба мечты.

– Я не мечтаю о роскошной свадьбе, Филипп. И никогда не мечтала.

– Но моя мать мечтала! Полагаю, сейчас неподходящее время для свадьбы. К тому же мы так долго ждали…

А время идет…

Но Вероника не сказала этого вслух. Она даже не была уверена, что однажды это случится, и пожалела, что эта мысль вообще пришла ей в голову.

* * *

Леди Вероника Селвин вышла замуж за командующего эскадроном Филиппа Пэкстона. Церемония была короткая и сухая – даже регистратор брака, казалось, была под влиянием спешки военного времени. Они не рассказали об этом никому, даже семье. Филипп надел тонкое золотое обручальное кольцо на палец Вероники, поцеловал ее перед тем, как они подписали документы, и пожал руку регистратору и свидетелям.

Все казалось обыденным, пока они не добрались до отеля «Пелис», где Филипп забронировал номер на последний день своей побывки. Они как раз дошли до него, когда услышали сигнал воздушной тревоги, и, держась за руки, бросились в укрытие под отелем. Когда послышался свист падающей бомбы, Филипп обнял Веронику и поцеловал ее в лоб.

– Вот он, наш свадебный оргáн, – сказал он.

– И фейерверк, – ответила она с кривой улыбкой. – Прямо как на королевской церемонии!

Они были в окружении офицеров, девушек и работников отеля. Все переговаривались и шутили, как будто пришли сюда на вечеринку. Никто не испытывал страха, и, по правде говоря, бомбы уже почти не достигали города.

Филипп склонил голову, прислушиваясь к шуму.

– Это истребители, – сказал он.

Вероника закрыла глаза, пытаясь различить английские и немецкие самолеты, но не смогла этого сделать. Она ощущала напряженность Филиппа, который замер, мысленно следя за сражением.

Тревога закончилась около полуночи, и все покинули укрытие. Филипп провел Веронику по лестнице в вестибюль к переполненному лифту. Когда они уже поднялись до своего этажа, она поняла, что не хочет оставаться наедине с мужем и выполнять то, что полагается в первую брачную ночь. Пришлось заставить себя поспешить по ковровому покрытию к номеру, чтобы показать, что ей это так же желанно, как и ему.

Вероника была поражена, когда, открыв дверь, увидела бутылку шампанского и букет белых роз на туалетном столике.

– Сюрприз! – засмеялся Филипп.

– Как… Как это у тебя получилось?

– Американцы могут претворять мечты в действительность. И я попросил их об одолжении.

Он откупорил бутылку, и они выпили по бокалу шампанского. Вероника поставила цветы в стакан для зубных щеток, открыла свой саквояж и достала ночную сорочку и сумочку с туалетными принадлежностями. Приняв душ и переодевшись, она обнаружила, что кровать уже расстелена, свет приглушен, а Филипп ожидает ее.

Это оказалось нелегко. Не было болезненного притяжения, как с Валери, не было желания, которое позволило бы ей наслаждаться каждым прикосновением, каждым мгновением, каждым бесценным ощущением близости. Но теперь Филипп был не только другом, он стал ее мужем. Он был героем, был добрым и смелым. Она любила его так же, как королеву и свою страну.

Вероника обняла Филиппа и прижалась к нему. Она не могла отдаться ему страстно, как Валери, но старалась изо всех сил. И втайне надеялась, что Филипп не заметит этого. Он заслуживает всего, что она может ему предложить, и даже большего.

* * *

Слухи о грядущем вторжении витали в Лондоне. Воздушные атаки сошли на нет. Немцы направились в Северную Африку, а союзники взяли Италию. Хотя жители Лондона не знали точных дат и масштабов военных планов, но ощущение чего-то важного наполняло каждую площадь, каждый магазин, каждую улицу.

Король вверял свои тайны королеве, а она несла их в подвал Виндзорского замка, где четыре ведьмы планировали свои, особые битвы.

Это занимало много времени, порой длилось всю ночь. Олив вызывала шторм на Ла-Манше, штиль на морях, который длился как раз столько, сколько нужно было судам, чтобы достичь берега. Роуз добавила заклятие на заблуждение Гитлера. Елизавета придумала заклинание, запутавшее метеорологов врага, и еще одно – чтобы ученые союзников были начеку. Веронике выпала задача пролить свет защиты над солдатами и пилотами, и, выполняя ее, она осознавала, насколько сложным было это дело, слишком сложным для шабаша четырех ведьм.

Но они достигли успеха во многом. Им удалось запутать немецких синоптиков и заставить их поверить, что буря над Ла-Маншем будет длиться не меньше месяца. Гитлер был убежден, что нужно ожидать нападения со стороны Кале, а не Нормандии. Союзники верили, что их десантные суда смогут достичь берега, потому что погода изменится к лучшему.

Ведьмы сжигали травы корзинами и свечи упаковками. Все начало июня они часами стояли в задымленной комнате и бормотали заклинания. Они делали перерыв на сон и обед, только если уже не могли без них обходиться. Они были настолько изможденными, что с трудом поднимались по лестнице.

Тогда Елизавета решила пренебречь предосторожностями и пригласила трех ведьм в свой личный кабинет, чтобы угостить их лучшим завтраком, какой только могли приготовить на королевской кухне. Они сидели слишком утомленные, чтобы разговаривать, и в покорной усталости смотрели друг на друга. Больше они ничего не могли делать.

Они, как и остальные мирные жители, ожидали новостей о вторжении союзников и вовремя узнали, что погодные условия, хотя были отнюдь не благоприятными, оказались достаточно комфортными для того, чтобы союзные войска высадились на Юта-Бич и Омаха-Бич, а также захватили Пуэнт-дю-Ок. Они слышали истории о том, что немецкие главнокомандующие пировали, распивая французское вино, будучи уверены в том, что вторжение союзников отменяется. Позже они узнали, что Гитлер, цитадель абсолютного зла, позволил себе проспать в предполагаемый день начала операции высадки десанта противника, что послужило зловещим предзнаменованием.

Вероника была потрясена количеством пострадавших. Ей казалось, что она расстраивает остальных, что ее усилия менее успешны, а сила не настолько действенна, как у других. Человеческие потери ужасали ее. Елизавета напомнила ей, что, хотя этот день был полон жестокости, он стал поворотным пунктом на пути к победе. Вероника изо всех сил пыталась принять ободрение монаршей особы, но ее сердце разрывалось под тяжестью всенародной печали и вскоре, как она и опасалась, под грузом личного горя.

Командующий эскадроном Филипп Пэкстон направлялся из Омаха-Бич во внутреннюю часть страны, когда его «Бристоль Бофорт» был сбит прямым попаданием из «Хейнкель Хе-51». Филипп умер еще до падения самолета. Вероника, пробыв его женой всего три недели, стала вдовой.

9

Война для Вероники закончилась в день высадки союзных войск в Европе, 6 июня 1944 года. Когда пришла весть о смерти Филиппа, Елизавета отправила ее домой, в Свитбрайар.

– Вы храбро служили нам, моя дорогая. Мы с королем благодарны вам.

Хрупкая королева держалась прямо, как всегда, хотя на ее лицо легла тень усталости, а глаза окружали новые морщины, тонкие, как жилки на дубовом листке. Вероника пыталась протестовать, но слабо:

– Мэм, разве я не буду нужна вам?

– Мы сможем справиться с оставшейся работой. Вы понесли ужасную потерю и должны быть со своей семьей.

Вероника слишком устала, чтобы спорить. Хотя битва за Францию продолжалась, она собрала свои вещи и попрощалась с ведьмами. Роуз пожала ей руку. Олив внимательно посмотрела на нее и сказала:

– Не отворачивайтесь от колдовства, Вероника.

– Я решила, что оставлю это теперь, когда наша работа выполнена.

– Вам это никогда не удастся.

– Что вы имеете в виду?

– Со временем узнаете. И я надеюсь, что вам будет кого обучить. Дочь, которая продолжила бы ваш род. Нас слишком мало.

Вероника кивнула, и Олив заключила ее в крепкие объятия, которые ознаменовали конец их совместной службы королеве.

С корзиной, небольшим чемоданом и Уной Вероника села в поезд на Черинг-кросс. Из окна купе она видела, как остаются позади развалины Лондона…

Яго встретил ее на железнодорожной станции Стэмфорд. Он настаивал на том, чтобы взять у нее из рук корзину, пока они шли к «даймлеру», но Вероника возразила, что она слишком тяжелая.

– Просто вы думаете, что это я слишком стар, – благодушно ответил Яго.

– Конечно же нет, – ответила Вероника.

И все же она нашла, что Яго постарел. Его волосы побелели и стали тоньше: Вероника видела розовую кожу головы, просвечивающую сквозь серебристые пряди. Он ходил чуть согнувшись и неловко, как будто у него болели ноги. Девушке хотелось взять его под руку, пока они шли через станцию к автостоянке, но она сдержалась. Положив вещи в багажник, Вероника открыла заднюю дверь «даймлера» для Уны, а сама устроилась рядом с Яго.

– Лучше бы вам сесть сзади, – сказал он.

– Кто теперь знает, что лучше… Война изменила все даже в Букингемском дворце.

Яго согласно кивнул.

– Как дела в Свитбрайаре? – спросила Вероника.

– Он изменился.

– Говорят, скоро все закончится.

– Никогда бы не подумал, что это так долго продлится.

Вероника взглянула на Яго сбоку и с грустью заметила, как обвисли его щеки и подбородок, какой жилистой и морщинистой стала шея. Вероника не знала, сколько ему лет, и не решилась спросить. Вместо этого она выпалила:

– А мы знаем, сколько лет Иниру?

Рот Яго скривился в ухмылке, и Вероника от смущения заерзала на месте. Он, похоже, понял, как она додумалась до этого вопроса.

– Ну, – добродушно начал он, – Иниру необычайно много лет, как для коня. Ему было два года, когда он попал в Морган-холл с вашей бабушкой. Значит, ему больше пятидесяти.

Вероника повернулась, ошеломленно глядя на него:

– Яго, это невозможно!

– Думаете, мне память отшибло?

– Нет, но…

– Долгая жизнь, – спокойно сказал Яго. – Возможно, вы понимаете, почему это.

– Он был фамильяром моей матери.

– А Уна – ваш.

Вероника глубоко вздохнула и откинула голову на спинку сиденья.

– Ты второй человек, который говорит это.

– Это же очевидно.

Уна гавкнула с заднего сиденья. Вероника и Яго рассмеялись.

– Я не знала, что бывают подобные вещи. Так много всего, о чем я не знала…

– Зато сейчас знаете.

– Да. Но, Яго, знание – это не всегда благословение.

– Это тяжело. Некоторых вещей лучше не знать.

* * *

Вероника вздохнула с облегчением, увидев отца, который, хоть и был теперь прикован к инвалидному креслу, в остальном не изменился. Кресло отчасти облегчало его состояние, и он был очень рад возвращению дочери, хотя мало говорил об этом.

В маленькой столовой он устроил место памяти Томаса: поставил его армейский портрет, разложил ленты и медали и повесил на стене в рамочке его патент на офицерский чин. Вероника, прежде чем отправиться в свою комнату, задержалась там. Лорд Давид присоединился к ней.

– Томас был прекрасным мальчиком. Хорошим сыном. Он мог бы стать викарием или ученым.

– Это разбивает мне сердце, папа́.

– И мне.

Лорд Давид взял ее руку, некоторое время подержал и поднес к губам. Вероника удивленно взглянула на него и увидела в его глазах непролитые слезы.

Ей хотелось опуститься рядом с отцом на колени, обнять его за плечи, поцеловать в лоб. Но ничего этого она не сделала. Он никогда бы не простил себе, если бы выказал слабость, поэтому она только сказала:

– Я отнесу свои вещи, а потом не выпить ли нам хересу в память о Томасе? И ты расскажешь, как обстоят дела с госпиталем.

Лорд Давид кивнул, не поднимая глаз. Она понимала, что он не доверяет своему голосу. И они до сих пор еще не говорили о Филиппе…

Она тяжело поднималась по лестнице, чувствуя себя так, словно за те четыре года, что провела вдали от дома, постарела на двадцать лет.

Вероника не была готова к воспоминаниям, которые обрушились на нее, когда она открыла дверь в свою старую спальню. Она вошла и поставила чемодан и корзину на пол. Уна, наклонив голову набок, смотрела, как Вероника подошла к кровати и села, как погладила покрывало, вспоминая, что чувствовала в ту далекую ночь.

Так много случилось с тех пор, как они с Валери лежали здесь, пока бомбы падали на Лондон, а мир, который они знали, превращался в руины. Так много людей пострадало. Слишком много погибло. И на ее счету было много хороших поступков – и один ужасный.

И все же она помнила, что чувствовала, когда была молодой, невинной, полюбившей впервые. Она помнила, какими сильными были руки Валери и какими сладкими – его прикосновения. Ее тело таяло от его тепла и бунтовало, если она отстранялась от него.

Бедный Филипп ничего не знал о такой страсти и теперь уже не узнает…

Она была не единственной молодой англичанкой с перспективой пожизненного вдовства, и в этом виделось некое утешение. Они, вдовы военных, могли бы стать сестрами. Они бы узнавали друг друга при встрече, знали, сколько среди них бездетных и одиноких, сколько проживает в деревнях и городах. Они бы вместе искали занятия, позволяющие скоротать годы одиночества, например обучение чужих детей.

Вероника вздохнула, встала и разгладила покрывало. Она обещала выпить хересу с отцом и осмотреть госпиталь. Ее ждала работа. Война не закончилась. И Веронике было о чем подумать.

* * *

Яго умер той же ночью – как будто только и ждал ее возвращения. Инир, огромный конь, который давно прожил обычный срок жизни, в это же самое время лег в своем стойле и вздохнул в последний раз. Веронике выпало обнаружить их обоих.

Именно Уна подсказала ей, что что-то не так. Вероника пила кофе в маленькой столовой у кухни, а лорд Давид читал газету, когда Уна начала протяжно выть. По спине Вероники побежали мурашки, и, отставив чашку, она поспешила на улицу. Сначала она не поняла, где собака, но потом увидела ее: размытое черно-коричневое пятно металось между конюшней и гаражом.

– Уна! Уна, тихо! – воскликнула Вероника.

Яго отказался переехать в большой дом и жил в маленькой квартире над гаражом. С все нарастающим беспокойством Вероника бросилась вверх по лестнице.

Несмотря на опыт сестринского дела в госпитале Свитбрайара, для нее было ужасным потрясением найти Яго, неподвижного и холодного, в постели. Его безжизненные глаза смотрели на что-то, чего она не могла видеть. Не меньшим шоком было обнаружить, что Инир последовал за ним.

Когда Вероника закрыла Яго глаза и задернула шторы на окне, Уна отвела ее в конюшню. Там она нашла большого коня, все еще красивого, со шкурой в яблоках и блестящей гривой, лежащим на боку. Его глаза были открыты и, несмотря на все ее усилия, не закрывались.

Вероника выпрямилась, разгладила юбку и направилась в дом сообщить отцу о двух смертях, чтобы начать необходимые приготовления. Для Яго, конечно, требовался гробовщик и служба. А для Инира…

Внезапно она, развернувшись, побежала в конюшню, упала на колени и обвила его шею рукой. Уна крутилась рядом, пыталась слизать слезы с ее лица. Второй рукой Вероника прижала к себе собаку. Долгое время она оставалась там, выплакивая скорбь и боль от непоправимого факта смерти.

* * *

Казалось невозможным, чтобы жизнь в Свитбрайаре продолжалась своим чередом, но все же так и было. Вероника убедила отца разрешить ей занять место Яго и взять на себя бóльшую часть обязанностей по управлению домом и госпиталем. И то и другое требовало поставок медикаментов, продовольствия и персонала. Сам дом начал приходить в негодность, но не было никого, кто умел бы красить, штукатурить или заменять упавшие кирпичи. Сады нуждались в уходе. Требовалось отвечать на почту и звонки по телефону. Работе не было конца и края. Вероника, помня сдержанную улыбку королевы Елизаветы, каждое утро надевала ее на себя, выходя из спальни, и старалась сохранять, пока не закрывала дверь на ночь.

Робкая надежда оживила атмосферу в Свитбрайаре. Всех подбадривали новости из Европы. Прибывало все меньше раненых, и количество пациентов госпиталя стало сокращаться. Медсестры принесли в главную палату радиоприемник, чтобы те, кто был прикован к постели, могли слушать заявления короля и премьер-министра. Хрупкое чувство облегчения окрепло к моменту, когда осенние листья начали кружиться на дороге, но Вероника этого не чувствовала.

Когда у нее было время или силы на то, чтобы что-то чувствовать, она испытывала грусть и замешательство. Она боролась с ощущением, что все ее потери – Валери, крошечная жизнь, которая могла быть ее дочерью, ее короткий брак, бедный Филипп, милый Томас – не имели никакого смысла.

Когда она лежала в постели, глядя в потолок, и безутешные слезы текли по ее щекам, Уна подбегала, чтобы лечь рядом с ней. Если она прогоняла собаку, Уна тут же вскакивала на кровать и делала это до тех пор, пока Вероника не сдавалась. В конце концов она позволяла Уне сворачиваться в клубок у своих ног и засыпала, удивленная утешением, который ей это давало. Дыхание Уны успокаивало, напоминая Веронике, что, хотя ей и одиноко, она не одна, а преданность делала ярче долгую вереницу темных дней, когда девушка боролась с мыслью, что в двадцать четыре года ее жизнь закончилась.

10

Лорд Давид Селвин, искалеченный в Первой мировой войне, умер в день, когда в Европе закончилась Вторая. Премьер-министр выступил с речью, во время которой все в госпитале собрались вокруг радиоприемника, и их радостные крики отдавались эхом в стенах Свитбрайара.

Лорд Давид остался в своей комнате: он был слишком болен, чтобы спуститься вниз, но не позволил Ханичерчу вызвать врача. Вероника сидела с ним в комнате с задернутыми занавесками, но открытой дверью: чтобы можно было слушать новости.

Когда началось всеобщее ликование, она погладила руку отца:

– Все закончилось, папа́. Немцы сдались.

Не открывая глаз, он пробормотал:

– Снова.

– Да.

Лорд Давид протяжно, с шумом втянул воздух. Вероника затаила дыхание.

– Япония… – прохрипел он.

– Да, я знаю, папа́. Но у нас, в Европе, мир. Япония капитулирует.

Его пальцы слабо шевельнулись, и она сжала их. Он сделал еще один шумный, неглубокий вдох и произнес:

– Морвен?

– Нет, папа́, это я, Верони…

– Морвен… – повторил лорд Давид, и его голос прозвучал громче, чем был в эти дни.

Его глаза на мгновение остановились на двери в спальню. Вероника повернулась, чтобы увидеть, на что он смотрит…

И ничего не увидела. Она по-прежнему держала его за руку и внезапно испытала странное ощущение, словно по ее пальцам стекла вода. Вздохнув, она обернулась. Глаза лорда Давида все еще смотрели на дверной проем, но свет в них – свет осознания, свет жизни – погас. Он умер.

В течение часа или более Вероника сидела, не проронив ни слезинки, рядом с телом отца. Она держала его за руку, хотя и знала, что он уже не чувствует ее прикосновение. Она представляла себе, что мама пришла забрать его. У них была настоящая любовь, крепкая. Гораздо сильнее, чем привязанность, которую она испытывала к Филиппу.

Вероника огляделась в спартанской спальне отца. Его протез собирал пыль в углу. Инвалидная коляска со сложенным шерстяным одеялом стояла у кровати. Его туалетный столик был практически пуст, за исключением миниатюры ее матери, которую он не позволял никому трогать. Все выглядело заброшенным. Пустым.

Кто теперь будет спать в этой комнате? Со смертью отца она становилась хозяйкой Свитбрайара, но не могла себе представить, что переедет в эту комнату с кроватью с балдахином и высокими окнами, которые выходили в парк. Эта комната не была предназначена для одинокой женщины. Она бы в ней потерялась.

Вероника отпустила руку отца и положила ему на грудь. Она закрыла ему глаза и подтянула одеяло к подбородку, хотя теперь это вряд ли имело значение. Его лицо было спокойным, со слабой улыбкой на губах. Прежде чем выйти и сообщить прислуге о смерти хозяина, Вероника наклонилась и поцеловала его в холодный лоб.

– Ты был хорошим человеком, папа́, – сказала она. – Ты был прекрасным мужем, добрым отцом и храбрым солдатом. Я горжусь тобой.

Давиду Селвину повезло, что он так и не узнал, кем были его жена и дочь. Это, подумала Вероника, закрывая дверь в его спальню, было особой милостью.

Следующей ночью жители Свитбрайара собрались на южной террасе, чтобы посмотреть на Лондон в огне, но на этот раз не от разрывов бомб, а от фейерверков, салютов, вспышек красных и зеленых сигнальных ракет, сброшенных тремя «ланкастерами», парящими над городом. Король обратился к народу. Диктор по радио описывал, как королевская семья показалась на балконе Букингемского дворца и как ликующая толпа размахивала государственными британскими флагами и танцевала на улицах.

Вероника провела безрадостный день, занимаясь организацией похорон и приемом соболезнований. Она не вышла на террасу и смотрела фейерверк из окна спальни. Она представляла себе Елизавету, приветливо улыбающуюся своему народу. Олив и Роуз, вероятно, стояли в толпе, глядя на королеву и втайне разделяя ее триумф.

Вероника тоже хотела бы чувствовать себя победительницей, но не могла вызвать это ощущение. Ей придется довольствоваться облегчением.

Она задалась вопросом – правда, без особой надежды, – есть ли вероятность, что Валери пережил войну. Она сомневалась, что когда-нибудь узнает об этом.

* * *

В ночном небе еще расцветали фейерверки, когда Вероника, свернувшись на кровати рядом с Уной, провалилась в глубокий сон. Когда она проснулась, начинало светлеть, но на фоне меркнущих звезд еще тянулись ленты дыма. Она сонно смотрела на них и гадала, что ее разбудило.

Она перевернулась на спину и поняла, что Уны больше нет на кровати. Она села, потирая глаза, и огляделась. Уна стояла перед шкафом и скулила. Внутри его, пронизывая сумрак комнаты, мерцал свет, словно там горела лампа.

Вероника встала с постели и только тут поняла, что никакой лампы в шкафу нет. Это кристалл! Камень месяцами лежал забытый в корзине и сейчас пытался привлечь ее внимание.

Олив на прощание сказала: «Вам это никогда не удастся». И добавила: «Узнаете». Должно быть, именно это она имела в виду. У Олив не было камня, но она происходила из древнего рода, ведьмы которого знали и передавали свою историю от поколения к поколению. Она знала, о чем говорила.

Вероника опустилась на колени рядом с собакой и открыла дверцы шкафа.

Свет, который лился из-под крышки корзины, не был ни мягким, ни нежным. Он был холодным, белым и сердито пульсировал сквозь одежду, поблескивая в глазах Уны.

Поскуливание собаки превратилось в протяжное рычание, напоминающее отдаленный гул.

– Все в порядке, Уна, – сказала Вероника. – Я знаю, что надо делать.

Она поставила корзину на пол, и Уна вскочила, наблюдая, как хозяйка подняла крышку и начала разворачивать шелк.

– Похоже, Уна, Олив была права. Мне не стоило сомневаться. У колдовства своя сила.

* * *

Ритуал в этом случае не потребовался. В то же мгновение, как кристалл был освобожден от покрывала, в нем возникло изображение. Это было смешение сцен с мерцающими огнями и размытыми тенями, которые проплывали с такой головокружительной скоростью, что Вероника вынуждена была присесть, чтобы не упасть.

На нее, сменяясь, смотрели лица – темноглазые, со смуглой кожей, порой с черными волосами, иногда с седыми, а одно было даже обрамлено серебристыми локонами. Лица появлялись, уступали место другим, снова появлялись и исчезали… И Вероника была связана с ними.

Она ничего не понимала, когда видела эти лица раньше, но теперь благодаря наставлениям Олив знала, кем они были и почему явились ей. Это были ее прародительницы, предшественницы в колдовском деле. Она стала преемницей. Она научилась слушать. Ей нужно было только смотреть и ждать.

Она опустилась на колени рядом с корзиной, не замечая, что за окном светает и дом начинает просыпаться. Ее тело и душу пронзала энергия. Она с радостью приветствовала давнюю боль, которая говорила о возвращении утраченной силы.

От возбуждения она забыла об одном из важных уроков Олив и Яго. Она забыла об опасности, которая грозила ведьме любого возраста. Она забыла запереть дверь.

Спустя какое-то время вереница лиц замедлила движение и слилась в одно колеблющееся изображение. Вероника наклонилась, чтобы рассмотреть, что это, и увидела ряды кроватей с белыми простынями и людей на них. Спящие люди? Нет, не спящие, больные! Это больничные койки, вся комната заставлена ими. Все это очень напоминало госпиталь Свитбрайар в разгар войны, но это был не Свитбрайар. Стены и потолок были другого цвета, кровати стояли очень плотно, и между ними едва хватало место, чтобы пройти.

На них лежали мужчины – одни в бинтах, другие с гипсовыми повязками, некоторые с закрытыми глазами, как будто ждали смерти, которая освободила бы их. И один…

Вероника наклонилась еще ниже. У него были черные волосы. Его лицо было наполовину закрыто повязкой. Он повернул голову в ее сторону, как будто что-то почувствовал. Она видела только один глаз, изящный прямой нос, острый подбородок…

Валери!

Вероника крепче сжала кристалл. Валери был тяжело ранен, но жив. Она не могла разобрать деталей, однако видела, как он поднял руку, как отбросил прядь волос со лба. Он был жив!

В тот миг, когда она это осознала, в дверь спальни постучали, и через секунду она открылась.

Вероника стояла на коленях, положив руки на магический кристалл, который светился ярко, будто горел. Огонь, должно быть, отражался на ее лице, сиял в зеркале. Она вздрогнула, когда поняла, что наступило утро.

– Леди Вероника! – позвал Ханичерч. – Кук хочет знать…

Конечно! Сегодня же день похорон лорда Давида.

Дверь открылась шире. Вероника поднялась на ноги. Корзина была от нее на расстоянии вытянутой руки. Даже если бы она успела дотянуться до нее, свет камня был бы виден через плетение. Дюжина способов спрятать его мгновенно пронеслась в голове Вероники, но ни один из них не был достаточно надежным.

Уна внезапно принялась неистово лаять и бросилась к двери. Ханичерч испуганно вскрикнул и отступил назад.

– Уна… – беспомощно произнес он, а она принялась трепать его брюки, лая и рыча так, словно перед ней был сам дьявол. Дворецкий прислонился к стене, размахивая пустым подносом, который держал в руках. – Уна, что с тобой? В чем дело?

Вероника вышла в коридор, крепко заперла за собой дверь и разыграла целое представление, схватив Уну за шиворот и отругав ее.

Как только дверь была закрыта и камень оказался вне пределов видимости Ханичерча, Уна замолчала, уселась рядом с Вероникой и принялась вилять хвостом, как воспитанная собака.

– Прошу прощения, – сказала Вероника. – Ума не приложу, что с ней случилось.

Дворецкий нахмурился:

– Терьеры непредсказуемы. Мне всегда были больше по душе спаниели.

– Да, я знаю, но она была подарком от Яго. Я не могу с ней расстаться.

Вероника погладила собаку, и та улеглась, добродушно глядя на Ханичерча.

Пульс Вероники отбивал сумасшедший ритм, но голос, как она с радостью отметила, ее не выдал.

– Столько шума… – небрежно заметила она. – Так что хотела узнать Кук?

* * *

Вероника редко использовала свой титул и не планировала афишировать дружеские отношения с королевой, тем не менее сейчас это было необходимо. Она написала тайное послание Ее Величеству и вскоре получила ответ. Она съездила на один день в Лондон и была удостоена конфиденциальной беседы с Елизаветой, которая пообещала ей свою помощь. На выходе из Букингемского дворца Вероника встретила короля и присела перед ним в реверансе.

– А-а, – благодушно сказал он, – леди Вероника, не так ли? Помощница моей супруги во время войны. Я б-благодарю вас за особую помощь. Королева говорит, она была б-бесценной.

– Это большая честь для меня, Ваше Величество, – искренне ответила Вероника.

Король очаровательно улыбнулся и пошел дальше, ничего, похоже, не зная об истинной службе, которую она сослужила своей стране. Вероника поспешила вниз по лестнице к боковой двери и снова села в поезд, желая поскорее оказаться в Свитбрайаре.

Елизавета ее не подвела. Через два дня из дворца пришло сообщение, в котором были перечислены несколько госпиталей, в которых, согласно информации Военного министерства, лечились раненые американские солдаты, а также французские и британские подданные. Королева закончила послание словами «Удачной охоты».

Вероника, не теряя времени, упаковала небольшой чемоданчик, хотя и не знала, как долго ее может не быть. Если она сразу попадет в нужное место, то быстро вернется домой. Если же придется объехать их все, это могло занять достаточно времени.

Когда Ханичерч узнал о ее намерении отправиться во Францию, то так распереживался, что пришлось его успокаивать.

– Ханичерч, – твердо сказала Вероника, – в Европе сейчас мир. Война закончилась.

– Миледи, опасность еще есть, – возразил он. – Мины. Военнопленные. Неразорвавшиеся бомбы.

– Все это есть и у нас, в Англии, – ответила Вероника.

Дворецкий признал эту горькую правду, но протестовать не перестал:

– По крайней мере возьмите с собой кого-нибудь.

– Кого? Никого нет.

– У вас нет друзей в Лондоне? Может быть, во дворце?

– Со мной все будет хорошо, – заверила Вероника. – Мой французский язык значительно улучшился. Мне нужно, чтобы ты следил за домом, пока меня не будет.

– Леди Вероника, мне это не нравится. Вы наследница Свитбрайара. Вам следует быть здесь.

– Я вернусь, Ханичерч. Пожалуйста, не волнуйся!

На всякий случай она написала распоряжение и оставила его на своем столе, но решила, что лучше об этом не говорить. Она не рассказала Ханичерчу, зачем едет за границу, упомянула только, что в госпитале лежит ее старый друг, но имени не называла.

Казалось странным, что никто не мог запретить ей поехать. Она была хозяйкой Свитбрайара, последней в своем роду. Если по какой-то причине она не вернется, Свитбрайар перейдет к внуку брата ее отца. Она не могла вспомнить его имени, по крайней мере его фамилия была Селвин.

Вероника задалась вопросом, кого бы озаботило, если бы она вернула себе девичью фамилию. Она не считала, что это имело бы большое значение. Аристократия доживала свои дни, девушка была в этом уверена. Первая мировая война нанесла ей почти смертельную рану. Вторая сразила наповал.

* * *

В ночь перед отъездом Вероника заперла дверь, открыла шкаф и вытащила оттуда корзину. Она достала кристалл и поставила его на маленький стол с новой свечой, букетом из трав, которые собрала в парке Свитбрайара, и флаконом соленой воды. Теперь у нее было больше уверенности в ритуале, и она начала с того, что молча поблагодарила своих наставниц – Елизавету, Олив и Роуз – за науку.

Мать-Богиня, мне внемли,

Что меня ждет, покажи.

Это была простая и понятная молитва, как и учила ее Олив. А вот ответ мог быть непонятным. Это могло быть предупреждением. Или речь могла идти об опасности. Вероника заранее решила, что если камень покажет какую-то угрозу, то она сделает все, что сможет, чтобы лучше к ней подготовиться, но от своего решения не отступит. Ребенок Валери стал одним из миллионов жертв войны, и Вероника не хотела, чтобы его отец тоже оказался в этом списке.

Она опустилась на колени перед камнем своих прародительниц. Вокруг ее головы вился ароматный дымок, дрожащее пламя свечи плясало на поверхности кристалла. Она повторила молитву трижды по три раза.

Вереница лиц была ей знакома – как в повторяющемся сне. Изображения, скрытые дымкой времени, по очереди смотрели на Веронику. Поначалу они двигались быстро, и она не могла разобрать конкретных людей. Через какое-то время череда лиц начала замедляться, их черты стали отчетливее. Там была пожилая женщина в длинном бесформенном наряде. Была та, с облаком серебристых волос. Последней оказалась ее мать.

Дымка впервые развеялась настолько, что Вероника смогла ясно рассмотреть лицо Морвен. Это было лицо с портрета – и все же не совсем. Портретист потрудился, чтобы сделать ее красивее: нос поизящнее, подбородок помягче, глаза пошире, щеки – порозовее.

Лицо, которое видела Вероника, было немного иным. Оно было лучше. Это лицо принадлежало личности. Глаза, меньшие, чем на портрете, были чуть раскосыми и, казалось, готовыми рассмеяться. Нос длиннее и острее, чем показал художник, подбородок – более выраженный. Вероника наклонилась, обхватила камень ладонями и прошептала, глядя в глаза матери:

– Мама, ты можешь показать мне…

Улыбка Морвен была такой, что ни один художник не смог бы ее воспроизвести. Она казалась сотканной из любви и тайны. Это было полное нежности лицо матери, которая смотрит на своего ребенка. Оно быстро исчезло, и изображение растворилось в дымке, как будто Морвен сделала шаг назад, чтобы освободить место для кого-то другого.

В последние годы Вероника была слишком занята, чтобы заботиться о своей внешности, и крайне редко смотрелась в зеркало. Она коротко обрезала волосы, когда началась война, и не вспоминала о косметике, разве что пользовалась помадой, да и то от случая к случаю. Поэтому когда она увидела собственное лицо в кристалле, то не сразу узнала его.

А потом ее внимание привлек младенец, которого стройная темноглазая девушка держала на руках. Изображение дрожало перед ней несколько секунд. Девушка – она сама, как поняла Вероника, – не смотрела на нее. Она была поглощена ребенком. Своим ребенком.

Дочь, конечно. Девочка, которая продолжит колдовское дело.

Беспокойство Вероники исчезло. Что бы ни случилось в следующие дни и недели, ей дан ответ. У нее есть будущее, и в нем будет ребенок.

Воодушевленная, она вытащила гримуар и начала перелистывать его.

11

Медсестра-американка, одетая в брюки цвета хаки и свободную футболку, шла впереди Вероники по деревянной лестнице, ступеньки которой опасно скрипели. Госпиталь в Миркуре был когда-то психиатрической больницей, но Двадцать первый общий госпиталь армии Соединенных Штатов превратил его в самое большое в своем роде медицинское учреждение в зоне военных действий. Вход стал приемным отделением, но сейчас там было тихо. Каждая комната, которую видела Вероника, была заставлена рядами больничных коек.

– Большинство наших пациентов уже отправлены домой, миссис Пэкстон, – сказала медсестра через плечо. – Но к нам еще поступают люди с ранениями или инфекциями. Иногда взрываются оставленные боеприпасы…

Они миновали второй этаж и направились к третьему. Лестница стала круче и скрипела еще громче.

– Здесь раньше был чердак, а сейчас расположено отделение для долгосрочных случаев. Эти пациенты ждут, пока выяснится, куда их отправлять.

– Никто не знает, откуда они?

Медсестра вздохнула. Она была коренастой, с короткими каштановыми волосами и широкими плечами.

– Здесь лежат не американцы. Есть двое, которые вообще не могут говорить, а их личные знаки пропали. Я думаю, что они русские, однако определить трудно. Это печально, но они, похоже, не выживут. Есть несколько французских солдат, состояние которых достаточно тяжелое, чтобы они могли самостоятельно вернуться домой. Некоторые из них не уверены, что у них еще есть дом.

– Это ужасно!

Они добрались до верхнего этажа, и у облезлой двери медсестра остановилась.

– Наверное, вам, англичанам, досталось больше всех. Бомбардировки и все прочее.

– Не больше, чем французам.

– Возможно.

– А еще были лагеря.

Американка вздрогнула.

– Я не могу смотреть на эти фотографии, – сказала она. – Я здесь и так достаточно вижу, чтобы смотреть еще на те ужасы.

Она потянулась к дверной ручке, но остановилась, с сомнением глядя на Веронику.

– Вид этих людей может напугать вас.

– Мой дом был переоборудован в госпиталь. Я выхаживала раненых солдат.

– Ох, простите. Просто вы так говорите…

– И как же?

Вероника хотела, чтобы она просто открыла дверь.

Медсестра усмехнулась:

– Вы говорите, как королева! Я слушаю ее по радио. Трудно себе представить, чтобы она выхаживала пациентов, правда?

Вероника улыбнулась, преодолевая соблазн оттолкнуть медсестру и открыть дверь.

Поездка была жаркой и тяжелой. Летний шторм усложнил переезд. Путешествие на поезде было долгим, с частыми остановками. Вероника приехала в Миркур, запланировав, если Валери здесь не окажется, посетить еще несколько госпиталей. Они были разбросаны по всей Франции, что означало продолжение изнуряющего путешествия и постоянный страх опоздать.

Вероника превратила маленький шелковый мешочек, в котором хранила кольцо Валери, в своеобразный талисман. Она насыпала в него освященной соли, иголочек розмарина и положила кусочек шелка от покрывала магического кристалла. Она носила мешочек на ленточке на шее и, прежде чем войти в палату, прикоснулась к нему.

Это была довольно темная комната с наклонным потолком и балками, которые перекрывали ее наполовину. Как и в других палатах, здесь выстроились больничные койки. Около дюжины пациентов сидели или полулежали в них. Медсестра в дальнем углу комнаты подняла голову и, встав из-за стола, встретила посетителей. Вероника протянула ей руку просто из вежливости. Она смотрела мимо медсестер, разглядывая мужчин в бинтах и повязках.

Она ждала этого момента несколько дней. Ее воображение рисовало тревожные варианты развития событий. Конечно, она опасалась, что может посетить каждый госпиталь в списке, но так и не найти Валери. Или может найти нужное место, но окажется, что он был выписан и отправился неизвестно куда. Она знала, что он мог умереть, но старалась не позволять этой мысли задерживаться в голове. А еще она боялась, что, увидев его, может не узнать. Прошло больше четырех лет. Она очень изменилась, и, возможно, он не узнает ее. Но он, наверное, изменился еще больше. Он был дважды ранен, и, если камень показал правду, его лицо было наполовину закрыто бинтами.

Она извинилась перед медсестрами и медленно пошла по комнате, вглядываясь в каждого раненого.

Когда Вероника увидела его, ее ноги задрожали так, что пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. Если после Дюнкерка он был худым, то теперь напоминал скелет. Морщинки от смеха вокруг его рта и глаз казались серыми по сравнению с темным оттенком кожи. Даже его волосы стали другими: местами с проседью, кое-где выбритыми, чтобы раны лучше заживали. Только его руки с изящными пальцами выглядели как когда-то. И все же она узнала его. Она узнала в нем избранника своего сердца. Он был рожден для нее. Послан ей. Спасен ради нее.

Вероника смотрела на него, сжав руки. Он открыл глаза и долго разглядывал ее, не произнося ни слова.

Она сказала очень тихо:

– Valéry, est-ce que tu me reconnais?[84]

Какое-то мгновение он не отвечал, но когда медсестры подошли, готовые вмешаться, у него дрогнул в улыбке уголок рта. Его голос был хриплым, но она вспомнила его глубокий тембр и замедленную речь.

– Bien sûr, – ответил он. – Bien sûr. Tu es Véronique. La belle dame de Sweetbriar[85].

* * *

Убедить американцев передать Валери Ширака на попечение Вероники Пэкстон оказалось удивительно легко. Для этого ей не понадобилась магия. Она подозревала, что офицер, ответственный за госпиталь, был рад, что его бремя полегчало хотя бы на одного человека.

Валери, тяжело опираясь на трость, с трудом преодолел небольшое расстояние от двери госпиталя до такси, которое прибыло, чтобы отвезти их на вокзал Нанси. Сев рядом, Вероника почувствовала, как он дрожит. Ей хотелось взять его за руку, поддержать, но он уже дал понять, что не позволит этого.

– Я справлюсь, – повторял он, когда она пыталась помочь ему спуститься по лестнице, или подавала трость, если она выскальзывала из его руки, или собиралась поднести небольшой мешочек с вещами, которые собрали для него медсестры.

Она решила, что Валери уснул, но спустя несколько минут тряски по разбитой дороге он сказал:

– Надеюсь, ты не пожалеешь об этом, Вероника.

– Не пожалею.

Она погладила его по руке. Его правая рука, фактически вся правая сторона, осталась относительно невредимой. А вот левая, которую зацепило взорвавшейся гранатой, была вся в ранах.

– Разве я могу пожалеть о том, что нашла тебя, Валери? Мне это кажется чудом!

Вероника никогда бы не призналась в том, что в глубине души терзалась сомнениями, которые подрывали ее веру в себя и в будущее. Она боялась, что он, возможно, никогда не восстановится. Беспокоилась, что Ханичерч, Кук и остальные в Свитбрайаре могут не принять его. Она не знала, что может потребоваться для лечения человека, который никогда не сможет видеть левым глазом, чья левая рука и левая нога были разорваны чуть ли не в клочья, а сердце и рассудок потрясены ужасами, свидетелем которых он стал.

Было чудом, что у него еще осталась воля к жизни.

Было столько всего, чего она не знала о Валери Шираке. Она не знала его происхождения. Она понятия не имела, не ждала ли его где-то девушка. Она не знала, где он учился или был ли у него какой-то капитал.

Такси неслось по сельской местности, где живые изгороди то и дело сменялись полями, некогда зелеными и пышными, а теперь перепаханными танками, грузовиками и ногами солдат Третьей армии США. Летнее солнце заливало светом пастбища, которые в этом году, а возможно, и в следующем, останутся пустыми. Страна была в ранах, как и мужчина, который сидел рядом с ней.

Вероника прижала руку к груди и через платье нащупала мешочек с талисманом. Оттуда ей в руку хлынуло тепло, и она облегченно вздохнула.

– Ты носишь амулет? – спросил Валери, не поворачивая головы.

– Что? – переспросила Вероника и замерла. Она никогда не слышала слова, которое он произнес, amulette, но поняла его и испугалась. – Что ты имеешь в виду?

Уголок его рта, на котором не было бинтов, изогнулся в давно знакомой очаровательной манере, которую она помнила. В это мгновение Валери снова стал молодым офицером, каким был, когда она полюбила его.

– Вероника, – пробормотал он. – Ты знаешь, что я из Бретани. Мой народ – бродяги. Gitans.

Это слово Вероника знала. «Gitans» означало «цыгане». Она смотрела на Валери и пыталась догадаться, о чем он говорит. Спросить она не осмеливалась.

Он закрыл глаза, словно разговор утомил его. Опасаясь за него, за себя, осознавая, что таксист слушает их разговор, Вероника повернулась к окну, разглядывая дорогу, ведущую на станцию. Они проехали мимо разрушенного бомбой дома, от которого остались дымоход и часть крыши, хотя в нескольких метрах стоял неповрежденный сарай. Наконец показалась каменная церковь, а затем и деревня с множеством домов разной степени разрушения.

Как много времени займет восстановление страны? А ее собственного края? Вероника планировала восстановить Хоум-фарм, сделать ее такой, какой она была для Яго и для них с Томасом, но этот план приходилось отложить до тех пор, пока не удастся достать стройматериалы.

Она вздрогнула, преисполненная отвращения к войне и к тем, кто ее вел.

Валери пошевелился и открыл глаза:

– С тобой все в порядке, Вероника?

– Я до смерти устала, – ответила она и лишь спустя мгновение поняла, что говорит по-английски.

– Non, ma chérie, – сказал он. Он нашел ее руку и сжал. – Мы живы, – медленно произнес он по-английски, – и должны быть рады этому.

Она вздохнула и пожала его руку в ответ:

– Да, я знаю.

– Мы еще поговорим об этом, – сказал он, отпустил ее руку и снова закрыл глаза.

Вероника повернула голову и взглянула на него. Разумеется, она видела Валери в больнице, но не так близко. Теперь, когда его лицо было всего лишь в нескольких дюймах от нее, она принялась искать в нем черты мужчины, которого знала. Будет ли она снова любить его? Будет ли он любить ее? Она не могла этого предсказать.

Они больше не были полными идеализма юными влюбленными. Они были достаточно молоды, но травмированы войной и случившимися трагедиями. А вдруг они не сумеют вновь разжечь романтические чувства?

Это не меняло намерений Вероники. Она заставит его вернуться к жизни, насколько ей это под силу. Свитбрайар станет его домом, если он этого захочет. Если романтическая любовь, которую она помнила, умерла, возможно, так суждено.

Вероника снова коснулась своего шелкового мешочка и почувствовала там кольцо – в гнездышке из трав, соли и шелка. Может быть, следует вернуть его? Возможно, молодого человека, который его дарил, и молодой женщины, которая его приняла, больше не существует.

12

Путешествие в Англию забрало последние силы Валери. Когда они добрались до Саутгемптона, Вероника тотчас же отправила его в больницу, где он оставался несколько дней, пока врачи не решили, что он достаточно окреп для поездки на поезде в Стэмфорд. Она заранее отправила телеграмму в Свитбрайар, чтобы объяснить ситуацию, и Ханичерч прислал «даймлер», чтобы забрать их со станции. Поддерживая Валери под руки, они помогли ему подняться по лестнице в комнату лорда Давида, откуда открывался вид на парк и лес за ним. Больше месяца он не выходил из этой комнаты и не говорил ни с кем, кроме Вероники, Ханичерча и доктора Маунтджой. Он не мог есть ничего более существенного, чем мясной бульон Кук. Казалось, ему уже некуда было худеть, но он таял на глазах.

В течение этого месяца Вероника каждую ночь закрывала свою спальню на ключ и ставила кристалл на стол, который стал ее алтарем. Она прибегала к помощи гримуара в вопросах того, какие травы использовать, брала свечи в кладовке, когда Кук не видела, и собирала чистейшую дождевую воду в банку, которая стояла на подоконнике. Но Валери становился все слабее и слабее. Вероника чувствовала себя беспомощной и продолжила ночные ритуалы только потому, что не знала, что еще сделать.

Июль тянулся чередой жарких безветренных дней. Изучая гримуар, Вероника наткнулась на описание ритуала на Ламмас[86]. О нем никогда не упоминала Олив, эта церемония уходила корнями в средневековые времена. Вероника видела, что эта страница гримуара написана очень давно. Значительная ее часть потускнела, но можно было разобрать достаточно, чтобы понять, что речь идет о чем-то под названием «хлеб Ламмаса», который должен быть разломлен на четыре части и разложен в нескольких местах. После ритуала эти кусочки получают особую силу, благословляются как первые плоды, предназначенные для питания и укрепления общины на грядущую зиму.

По крайней мере Вероника надеялась, что на странице говорится именно об этом. Конкретный вид хлеба не упоминался, но она предположила, что любой испеченный Кук хлеб сгодится. Накануне Ламмаса она дождалась, пока будет готова утренняя выпечка, и, проскользнув в кухню, стащила небольшую буханку.

В ту ночь она проявила большую осторожность, соблюдая каждую традицию, каждый ритуальный обычай, которому ее научили. Уна наблюдала за происходящим.

Четыре куска хлеба были разложены на алтаре, и Вероника протяжно произнесла простую молитву из гримуара:

Работу сделали,

Урожай собрали,

Благословенны те,

Кто устали.

Она сочла, что эти слова идеально подходят для Валери. Конечно, работа, которую он проделал, которой отдал так много, была достойна благословения. Трижды по три раза она прочла молитву, как всегда делала Олив, и после полуночи прокралась по коридору с тремя кусками хлеба Ламмаса в руках. Стараясь сделать это незаметно, она спрятала один кусочек в коридоре у двери Валери, а второй в гардеробной около его спальни. По другую сторону спальни была гостиная, и она положила еще кусок освященного хлеба там. Последний кусок она сунула в корзину вместе с кристаллом, предварительно отщипнув кусочек, чтобы положить его в свой мешочек с амулетом.

К тому времени, как она легла в постель, уже светлело. Уна заскочила следом, и, засыпая, Вероника коснулась ее лохматой морды.

– Думаю, я сделала все, что могла, – прошептала она. – Но как бы хотелось позвать весь шабаш!

Уна облизнула ее пальцы, немного покрутилась и со вздохом легла рядом.

Обе спали, пока не пришла горничная с утренним чаем. Вероника поспешила одеться и отправилась в комнату Валери. Она была так потрясена, увидев его сидящим в постели и уплетающим завтрак, состоявший из хлеба с маслом, помидора и вареного яйца, что громко рассмеялась. И была вознаграждена улыбкой, которая смягчила его изможденное лицо. Голос у Валери был слабый, но веселый.

– J’ai faim![87]

Вероника подошла к его постели:

– Ты выглядишь намного лучше, даже верится с трудом.

Он доел яйцо и откинулся на подушку:

– Сегодня встану.

– Может быть. Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать.

Он снова улыбнулся – на этот раз шире:

– Я чувствую, что мне хочется встать!

* * *

После этого выздоровление пошло настолько стремительно, что Вероника беспокоилась, как бы доктор Маунтджой чего не заподозрил. Как оказалось, волноваться не было причин. Врач считал происходящее своей заслугой, и она не возражала. Он снял все повязки, кроме той, что была на левом глазу Валери, и поощрял своего пациента вставать с постели. Поначалу Валери было разрешено выходить на южную террасу и сидеть там, наслаждаясь солнечным светом. К середине августа, опираясь на трость, он уже гулял по парку и лесу с Вероникой. Уна ходила за ними следом, обнюхивая кучи листьев и роясь под корнями деревьев в поисках мелких зверьков.

Валери помогал в саду и проводил долгие часы в огороде. Как-то Вероника сказала:

– Тебе не надо заниматься этим. Наши садовники вернулись, и остальной персонал тоже.

– Я не люблю праздности, – ответил он. – Мне нравится прикасаться к земле. Я привык работать в саду матери.

Они сидели на террасе, наблюдая за красным диском солнца в сезон уборки урожая, и Вероника мягко спросила:

– Хочешь поговорить о своей матери?

Валери несколько минут смотрел перед собой, прежде чем ответить:

– Я боюсь говорить о ней, Вероника.

Она собиралась спросить почему, но увидела, как он закусил нижнюю губу, и поняла, что он подбирает слова с осторожностью, – так человек с больной ногой ходит, опасаясь наступать на нее, чтобы не вызвать новую боль.

Наконец Валери нерешительно начал:

– После Свитбрайара я отправился к себе домой. Соседи рассказали мне…

Он замолчал, и в темноте Вероника увидела, как заблестели его глаза.

Поскольку он уже не лежал в постели, она прикасалась к нему только во время прогулок. Но теперь она, хотя до конца не была уверена, желанно ли это, обхватила его руку ладонями и так держала. На нее нахлынули воспоминания о ночи перед их расставанием, и так же, как в ту ночь, он повернул руку, и их пальцы переплелись.

Хриплым от боли голосом Валери продолжил:

– Когда я спросил, есть ли вести от моей матери, они ответили, что нет. Мою тетю тоже забрали… – Он больно сжал руку Вероники. – Они были простыми, милыми женщинами, которые любили готовить, петь и смеяться. Они никогда никого не обидели…

Вероника не пыталась подыскать слова утешения. Что она могла сказать? Глубину жестокости и боли, которая постигла его семью, да и весь мир, нельзя измерить словами.

Они сидели рядом, рука в руке, а вокруг сгущалась ночь. Звезды прорезывали темноту, и Веронике казалось, что время разлуки, одиночества и страха рассеялось, как туман, в теплом осеннем воздухе. Она не знала, чувствовал ли Валери, что она сделала, и не узнала об этом, пока они не пообедали, не почитали какое-то время у камина в гостиной и не поднялись по лестнице. Валери по-прежнему пользовался бывшей комнатой лорда Давида. Когда они достигли площадки, где должны были разойтись по своим спальням, он поймал Веронику за руку и развернул к себе лицом.

– Вероника, когда мы прощались, я сказал, что буду любить тебя вечно.

Ее губы раскрылись, а в горле защекотало, словно от взмаха крыльев бабочки. Она посмотрела ему в глаза.

– Валери, я…

Он наклонился еще до того, как Вероника смогла закончить фразу, и поцеловал таким долгим поцелуем, что ей пришлось отстраниться, чтобы перевести дыхание. Потом он мягко прижал ее голову к своей груди. От него чудесно пахло солнцем, сладкой землей и портвейном, который он выпил после обеда.

– Я говорил искренне тогда, – прошептал он, – и сейчас тоже.

Должно быть, Вероника ответила ему, хотя позже не могла вспомнить, что именно. Она также не могла вспомнить, как оказалась в его спальне, потом в его постели. Уна сидела перед закрытой дверью, где Вероника нашла ее промозглым ранним утром. Она спешила в свою комнату, боясь быть замеченной горничными, и Уна неслышно последовала за ней.

* * *

Они поженились в декабре. В свадебном приглашении указывалось «Рождественское время», но для Вероники, хотя она никому не могла такого сказать, это был Йоль. Со времени войны свадьбы праздновали скромно, даже среди аристократии, поэтому Вероника была приятно удивлена тем, как много соседей и гостей из Лондона приехали их поздравить. Олив и Роуз подарили им отрез вышитой ткани. Вероника притворилась, что это скатерть для стола, но знала ее истинное предназначение – стать покрытием для алтаря. Из вежливости она отправила приглашение во дворец, хотя и не ожидала, что Елизавета появится. В ответ королева прислала красивый серебряный подсвечник – еще одно дополнение к ее алтарю – с пожеланиями, написанными собственноручно.

– Это действительно от королевы Елизаветы? – спросил Валери, когда увидел его.

– Я работала… на нее. Во время войны.

Валери приподнял брови:

– Мне придется беседовать с особой королевской крови? Боюсь, я разочарую лордов и дам.

Вероника рассмеялась:

– Не думаю, что это случится, Валери. Хотя она понравилась бы тебе. И никто не мог бы сказать, что разочарован в тебе.

Он покачал головой, посмеиваясь.

После свадьбы они занялись восстановлением дома и окрестностей Свитбрайара. Они взяли назад всех своих слуг, которые отправились на войну, а теперь хотели занять старую должность, даже пострадавших настолько, что выполнять какие-либо обязанности практически не могли. Вероника проводила дни, наводя порядок в комнатах и залах, наблюдая за реставрацией поцарапанной и растрескавшейся мебели, за ремонтом сломанных светильников и стиркой ковров. Валери проводил так много времени на фермах, что Вероника шутила, что он передумал и сбежал от нее в Бретань.

Она не дотрагивалась до камня с тех пор, как Валери выздоровел, но то, что он рядом, успокаивало, и Вероника просто хорошо спрятала его в гардеробе. Валери переехал к ней в спальню, поскольку Вероника сказала, что не сможет спать с мужем в комнате, которая прежде принадлежала ее отцу. Они поставили здесь дополнительный шкаф и большую кровать. Ночью они смотрели через окно на тихое звездное небо и вспоминали, как когда-то оно полыхало отсветами взрывов.

Единственным, что говорило о том, что Валери все еще думает о своей семье и своем старом доме, было то, что он постоянно читал французскую газету, которую приносили каждое утро. Ханичерч клал ее рядом с тарелкой, и Валери внимательно просматривал страницу за страницей.

Однажды Вероника спросила:

– Дорогой, ты ищешь своих учеников? Может, съездим туда?

– Нет смысла, Вероника.

– Как ты можешь быть уверен?

В качестве ответа он положил свою загорелую руку на сердце и покачал головой. Так как Вероника и сама знала ответ на вопрос, то не стала настаивать, а просто подошла и поцеловала его в щеку.

– Столько потерь… – пробормотала она. – Полагаю, мы всегда будем скорбеть.

– Ты все еще горюешь по Филиппу?

Они очень мало говорили о ее коротком браке. Вероника положила руку Валери на плечо и посмотрела в окно, вспоминая мать Филиппа, которая со слезами на глазах показала ей фотографию и кольцо сына. А потом обняла Веронику и пожелала ей счастья. В горле у девушки встал комок, и она смогла только поцеловать ее в ответ…

– Я скорблю о Филиппе, – сказала она Валери – Я скорблю о нем, как и о многих погибших друзьях. Как о брате и отце.

Фотография Томаса и его медали находились там же, где их оставил лорд Давид. Так и будет – по крайней мере, пока Вероника живет в Свитбрайаре.

– Я бы хотела, – грустно сказала она, – чтобы у нас была фотография твоей семьи.

– Дом был разрушен до основания. Сгорел дотла.

– Хотела бы я увидеть твою мать.

Он погладил ее руку:

– Как и я.

Их жизнь была наполнена событиями, и они жаждали только одного. Но это все не случалось и не случалось, и Вероника чувствовала, что это наказание. Однажды Валери осторожно спросил:

– Ты хочешь ребенка, Вероника?

Она не рассказала ему о том, что сделала. Она не могла. Она знала, что это причинит ему боль. Поэтому просто обняла Валери и прижалась щекой к его сильному плечу.

– Я хочу ребенка! – яростно прошептала она. – Конечно хочу!

Но желанная беременность не наступала.

Проблема заключалась не в отсутствии страсти. Несмотря на долгие часы ежедневной работы, они с нетерпением отправлялись в постель, впрочем, оставаясь в гостиной после ужина достаточно долго, чтобы не смущать прислугу. Они занимались любовью почти каждую ночь и спали обнявшись – их тела соприкасались, словно не желая разлучаться.

Им нравилось наблюдать, как со сменой времен года меняется все вокруг. Они наслаждались первой весенней зеленью. Они вдыхали аромат цветов летом. Они восхищались красками осени – золотыми, красными, ржавыми. Они с грустью смотрели, как становятся серыми поля зимой.

Колесо года прокрутилось один, два, три раза. Они были счастливы.

Ясной зимней ночью, когда на темном небе сверкали звезды и окна были подернуты коркой льда, Вероника вздрогнула от холода и Валери тут же выскользнул из-под одеяла.

– Принесу тебе что-нибудь надеть.

– Мой халат висит сразу за дверцей.

Вероника зарылась глубже под одеяло, ожидая его возвращения. Когда прошла минута, а Валери не вернулся, она села на постели.

Он стоял перед гардеробом, створки которого были открыты. Ломающимся от страха голосом она спросила:

– Ты не можешь найти его? Он должен быть прямо…

– Вероника, что это?

Валери отошел в сторону, поэтому она могла видеть все сама.

Свет, просачивающийся из плетеной корзины, был слабым, но в темноте зимней ночи хорошо заметен. Вероника застыла на месте. Валери отодвинул платья и пальто в сторону и увидел корзину. Он наклонился, чтобы вытащить ее.

– Валери, не надо… – начала Вероника и замолчала. Что она могла сказать? Кристалл говорил сам. Своей силой.

Валери поднял крышку корзины, и свет усилился. Он развернул шелковое покрывало и, увидев камень, присел на корточки, глядя в него. Вероника откинула одеяло, подошла и опустилась на колени рядом с мужем. Теперь она дрожала не только от холода, но еще и от страха. Валери удивил ее, обняв за плечи.

Вероника прислонилась к нему. Они вместе смотрели на старинный кристалл, круглый и гладкий сверху, зубчатый и грубый у основания. Внутри камня мелькали огоньки – золотые, бронзовые и цвета слоновой кости. Вероника не могла ничего придумать, чтобы как-то объяснить происходящее. Она ждала, что скажет Валери.

– Я знаю, что это, – произнес он по-французски.

Вероника вздрогнула и повернулась к нему. Глядя на сверкающие внутри кристалла огни, он тихо сказал:

– У тебя, должно быть, очень большая сила, если она просыпается сама по себе.

– Валери… – выдохнула Вероника.

– У моей тети был похожий. Он достался ей от прапрабабушки… Не знаю, насколько далеко это прослеживается. Но выглядел он немного по-другому. Он был маленький и гладкий, почти идеальный шар. Я видел его только раз. Тетя заставила меня пообещать никому не рассказывать об этом.

– Что с ним случилось?

– Наверное, нацисты забрали, они хватали все, что видели. Это была единственная ценность нашей семьи. Мы, похоже, никогда не узнаем, что с ним стало. – Валери перевел на нее взгляд своих темных цыганских глаз, его веки были тяжелыми от беспокойства. – Ты используешь его, Вероника?

– Он просто у меня есть, – сказала она так тихо, что не была уверена, услышал ли ее Валери.

Он снова завернул камень, положил его в корзину и опустил крышку. Когда он сделал это, свет начал гаснуть и наконец исчез. Сейчас спальню освещали только звезды. Вероника дрожала уже не на шутку, сцепив зубы, чтобы они не стучали. Валери поднялся и снял с крючка ее халат.

Когда он закутывал ее, Вероника взглянула ему в лицо и даже в темноте увидела, что его рот напряженно сжат.

Она тоже поднялась и сунула ноги в тапочки, стоявшие возле кровати. Валери по-прежнему не говорил ни слова. Она подошла к окну и, сжавшись от холода, посмотрела на улицу.

– Я тоже поклялась никому не говорить… – начала она. – Но тебе я скажу, Валери. Мой кристалл, который принадлежал моей бабушке, а до нее ее бабушке, и так далее… так же, как в твоей семье… мой кристалл был особым оружием на войне. И поэтому мне не стыдно.

– Ты думаешь, я хочу, чтобы ты чувствовала стыд?

Она повернулась спиной к холодному стеклу и посмотрела на него:

– Похоже, ты злишься.

Тремя широкими шагами он пересек комнату и, обняв ее, прижал к себе.

– Нет, моя дорогая, нет! Я не сержусь, я… я боюсь!

– Валери! – Она обхватила его за шею. – Но почему?

– Если кто-нибудь найдет это… Если кто-то узнает…

Он еще крепче прижал Веронику к себе, зарывшись лицом в ее волосы.

– Валери, я храню свою тайну. – Ее голос звучал приглушенно. – Никто, кроме тебя, никогда не узнает.

Он взял ее за подбородок и осторожно приподнял его, чтобы взглянуть ей в глаза.

– Вероника, ты должна выслушать меня. Ты, моя тетя, наши бабушки – все они были женщинами, обладающими силой. Мужчины боятся таких женщин. Они не могут сжечь вас, как делали когда-то, но обязательно найдут способ сделать вашу жизнь невыносимой.

Вероника закрыла глаза, вспомнив, что Елизавета говорила то же самое.

– Ты можешь потерять Свитбрайар.

– Я никому не позволю увидеть камень.

– Любой может найти его, – стоял на своем Валери. – Горничная, дворецкий… Это небезопасно для тебя. Пообещай, что не будешь снова его использовать. Вероника, война окончена. Нет никакой необходимости…

– Валери, сегодня он позвал меня по какой-то причине.

– Какая причина может быть? Пообещай мне. Пожалуйста!

Она ответила ему самым честным взглядом, на какой только была способна, и, хотя ее сердце дрогнуло от беспокойства, прошептала:

– Хорошо, Валери. Обещаю.

Он вздохнул и поцеловал ее в лоб:

– Спасибо, дорогая. Мы уберем шар туда, где его не так легко будет найти.

– Договорились. D’accord.

Но после того, как Вероника пообещала это, в ней что-то шевельнулось, словно уголек затухающего костра. Она не собиралась лгать Валери, но какая-то часть ее – какая-то тайная часть ее души – сопротивлялась. Вероника подумала, что это ее сила. Ее сила, от которой она не откажется.

Когда он отвел ее в постель и снова заключил в объятия, она изо всех сил пыталась не признаться себе, что за ее покорностью скрывается мятежный дух.

13

Уна куда-то пропала. В этот день Веронике и самой хотелось бы спрятаться где-нибудь. Солнце сыпало осенним золотом, косо падая между желтеющих листьев на скошенный газон Хоум-фарм.

Она остановилась на размеченной флажками дорожке, глядя на дом, который строили очень быстро. За сараем Валери обнаружил сваленные грудой камни. Их собрал один из фермеров, пока Вероника была в Лондоне. Местные ничего не знали об этих камнях или же им было не до развалин поместья. Их хватило, чтобы возвести стены. Они решили сделать деревянный пол, а еще Валери предложил установить центральное отопление. Вероника согласилась при условии, что камин, у которого она любила сидеть с Томасом и Яго, останется на месте.

Рабочий в комбинезоне подошел к ней и почтительно снял кепку.

– Леди Вероника, – сказал он, – не угодно ли посмотреть, как продвигается стройка?

– Уже посмотрела, мистер Лонгстрит. Удачная погода для работы, не так ли?

– Да, миледи. Просто идеальная. – Он повернулся и указал на дом: – Он будет выглядеть так же, как во времена его светлости.

– Это замечательно! Вы можете гордиться своей работой.

– О да! – улыбнулся тот и надел кепку. – Приятно видеть, как возрождается старинное здание.

– Как ваша дочь? Фиби, так ее, кажется, зовут? Уже, наверное, пошла в школу?

– Да, спасибо, миледи. Она учится в деревенской школе и очень довольна. А как она любит книги!

– Правда? Великолепно! Передайте девочке, чтобы она приходила за книгами в библиотеку Свитбрайара.

– Вы очень добры, леди Вероника. Правда, правда. Моя жена оценит это. – Он снова указал в сторону дома. – Если вы ищете мужа, то он где-то там, разбирает доски, которые нам привезли.

– Благодарю, мистер Лонгстрит. Продолжайте в том же духе.

– Рад стараться, миледи.

Сопровождаемая Уной, Вероника обошла груды древесины и камня возле дома. На месте, где когда-то был сарай, остался только фундамент. Она подумала, что, может быть, они и его отстроят. Давно уже не было в живых тяжеловоза, отчего сарай казался не таким уж необходимым, но, может быть, они решат завести лошадей снова.

– Вероника!

От глубокого голоса Валери ее сердце забилось чаще. Но у нее были для него печальные известия. Он сдвинул потрепанную шляпу на затылок, чтобы очень осторожно поцеловать ее, потому что был весь в пыли и, похоже, в штукатурке. Его теплые губы коснулись ее щеки.

Она вытерла грязь на его подбородке.

– А вы здорово продвинулись в работе, – сказала она. – Просто невероятно, как быстро все получается!

– У нас же есть рабочие, – ответил Валери.

Его английский был почти идеальным, но имел легкий французский налет, который Веронике нравился, особенно коверканье гласных и своеобразный ритм. Он понемногу прибавлял в весе, совершенно не нуждался в сладостях, а также наотрез отказался от маргарина, в чем Вероника его поддержала: им и их рабочим хватало фермерского масла и хлеба, который повариха пекла ежедневно. Так как Валери постоянно работал на открытом воздухе, его кожа загорела дочерна. Его иссиня-черные волосы переливались на солнце, а на висках поблескивала седина.

С одеждой уже не было напряженно, но поскольку они редко ездили в Лондон и на светские мероприятия, то не особенно заботились об этом. Вероника носила твидовую юбку, оставшуюся еще со школьных времен, и старенький свитер, Валери – комбинезон, как у мистера Лонгстрита. Но мистеру Лонгстриту он шел больше: лодыжки Валери виднелись между короткими штанами и рабочими ботинками. Повязка на его глазу была такой же пыльной, как и он сам, и Вероника подумала, что надо бы ее заменить.

– Какой ты смешной, Валери!

Он коснулся полей шляпы и кивнул ей:

– Миледи…

– Да ладно!

Вероника ткнула в Валери пальцем, а он ее обнял.

Особо забавным был тот факт, что все называли Веронику «миледи», но никто не знал, как обращаться к Валери. Конечно же, не «ваша светлость». «Сэр» звучало слишком по-королевски. Он даже не был мистером Селвином, Вероника вернула себе девичью фамилию, дабы отдать дань истории Свитбрайара. Многие благородные семьи имели двойную фамилию, но Ширак-Селвин или Селвин-Ширак было неудобно выговаривать. Вообще-то Валери был мистером Шираком, но он никогда не слышал, чтобы его так называли. Прислуга называла его мистером Валери. Большинство людей в окрестностях не обращались к нему по имени вообще.

– Я принесла сэндвичи, – сказала Вероника, легонько отталкивая его и открывая сумку.

Уна тут же начала тереться о ноги Вероники и вилять хвостом. Валери, похоже, тоже был не прочь перекусить.

– Может, угостим мистера Лонгстрита?

– Конечно.

Валери устроился на доске, лежавшей на двух камнях. Вероника дала ему сэндвич и, опасаясь заноз, аккуратно присела рядом. Она тоже взяла сэндвич, отломила от него кусочек и дала Уне.

Валери откусил от сэндвича с сыром и ветчиной приличный кусок и начал с аппетитом жевать, как мужчина, который хорошо потрудился.

– Мне нужно кое-что сказать тебе.

На коленях Вероники остался нетронутый сэндвич, не считая того, что она дала Уне, которая теперь настойчиво пыталась выманить остаток.

– Что такое? – с полным ртом спросил Валери.

– Я ходила к мистеру Маунтджою сегодня утром.

Валери посмотрел на нее. Его брови вопросительно приподнялись.

– Что он сказал?

– Он сказал… – Вероника замолчала, так как ей было неприятно это говорить. – Он сказал, – сделала она еще одну попытку, – что со мной что-то не так. Что я, возможно, никогда не смогу иметь ребенка.

Рука Валери с недоеденным сэндвичем опустилась на колено. Он отвел взгляд, и Вероника поняла, что он пытается скрыть разочарование.

– Мне очень жаль, Валери. Je suis désolée[88].

Он ответил по-английски, как делал всегда, стараясь скрыть свои чувства.

– Это не твоя вина, – сказал он и, отложив сэндвич, прижал ее к себе.

Но это была ее вина. Вероника прекрасно знала это. То, что она сделала во время войны… Она причинила себе вред, и ее тело так и не оправилось от этого. Она чуть отстранилась, чтобы он не почувствовал ее боли.

Валери выпустил ее из своих объятий.

– Мы есть друг у друга, Вероника.

– Да, но я знаю, как сильно ты хочешь ребенка.

– Я много чего хочу. – Он наклонился и поцеловал ее в лоб. – Ты не должна волноваться. Возможно, этому просто не суждено случиться.

И Валери снова принялся за сэндвич, но уже не с таким энтузиазмом – похоже, его аппетит поутих.

Но ведь это случилось! Тогда, впервые. Это произошло, но очень некстати. У нее не было другого выбора.

А теперь…

Вероника поднялась, так и не съев свой сэндвич.

– Пойдем, Уна, – сказала она, – отнесем сэндвич мистеру Лонгстриту. А потом…

Она взглянула на Валери. Он хотел что-то сказать, но Вероника покачала головой:

– Нет, увидимся за ужином.

– Вероника…

Она махнула рукой и отвернулась, чтобы Валери не увидел, что ее глаза блестят от слез.

Когда они отошли, она заметила, что Уна больше не бежит вприпрыжку. Хвост собаки волочился по земле, а сама она еле тащилась за хозяйкой. Вероника подумала, что если бы у нее был хвост, то он бы волочился точно так же.

* * *

Вероника выскользнула из теплой постели, когда звезды подсказали ей, что уже полночь. Уставший Валери крепко спал и даже не пошевельнулся, когда она вышла из спальни и пробралась по коридору к лестнице на чердак. Уна последовала за ней. Комнаты для прислуги находились на первом этаже в дальней части дома, что давало им доступ к саду, гаражу и кухне. Только у Ханичерча была комната на втором этаже, но она находилась там же, чтобы тот мог присматривать за слугами.

По просьбе Валери Вероника спрятала корзину на чердаке среди сундуков, перевязанных шпагатом картонных коробок, старой мебели и потертых саквояжей. Сейчас она поднялась по ступенькам и не включала свет, пока собака тоже не оказалась в комнате. Заперев дверь, Вероника дернула за шнур, который вел к обычной лампочке. Она зажглась, осветив пыльное, захламленное пространство. На всякий случай Вероника подставила стул к двери и достала корзину из тайника. Уна наблюдала за ней из тени.

У нее не было ничего, чтобы наложить заклятие: ни воды, ни трав, ни соли, ни свечей. Вероника не осмеливалась собирать подобные вещи после того, как дала обещание Валери. Она уже долгое время не соблюдала саббатов – ни больших, ни малых. Она не заглядывала в хрустальный шар с того момента, как Валери его нашел.

Шар мог дать или не дать ответ, но нужно было хотя бы попытаться.

Вероника развернула его и положила на деревянный пол. Потом опустилась на колени, обхватила его руками и негромко заговорила:

Богиня-Мать, ты внемли мольбе,

Пусть вина предается забвению,

Ниспошли малыша в утешение мне,

Твоему я вверяюсь велению.

Вглядываясь в шар, она произнесла это заклинание трижды по три раза.

Ничего. Шар, который раньше оживал, когда она находилась поблизости, иногда сам по себе теплился светом, привлекая ее внимание, показывал ей души предков, управлял ее робкими шагами, когда не у кого было спросить совета, теперь не откликался. Его поверхность выглядела потускневшей и мутной, и ничего не сияло внутри.

Вероника ждала, с грустью глядя на шар.

– Я не хотела отказываться от колдовства, – бормотала она, – но Валери умолял меня… У него было так много потерь, столько боли… Я подумала, что нужно поддержать его. Он так беспокоился…

Ее тихий шепот, казалось, пронизывал пыльный чердак. Вероника не знала, к кому она обращается. Наверное, ко всем женщинам, когда-либо владевшим шаром, взывавшим к нему, надеявшимся на него.

Она вспомнила Олив, Роуз и Елизавету и то, как на шабаше шар буквально пылал внутри. Конечно, тогда у них были травы, соль, свечи и все, что предписывалось гримуаром.

Вероника не знала, что делать. Конечно, в гримуаре должно быть заклинание плодородия, но его трудно читать даже при хорошем освещении, а на чердаке об этом не могло быть и речи. Она не осмелится принести книгу в спальню или куда-то еще, где Валери заметил бы ее и понял, что она нарушила обещание.

Она мельком взглянула на слуховое окно в сводчатой крыше чердака. Звезды уже угасали. Скоро взойдет солнце. Валери может проснуться и начать ее искать. Похоже, она тратила время впустую, сидя здесь, но опустить руки было мучительно тяжело.

– Возможно, – печально обратилась она к Уне, – мне не суждено иметь детей. Может быть, видение, посланное маман, было не обо мне. Я, наверное, конец своего рода, последняя из Оршьер. Род Валери уже оборвался, и если ни одна из племянниц королевы не унаследовала способность к ремеслу, то и род Гламис тоже канет в Лету.

Вероника вздохнула и поднялась, отряхивая колени от пыли. Потом нагнулась, чтобы положить шар на место. Когда она опустила крышку корзины, ее ладонь на мгновение задержалась на ней. Она закрыла глаза. Это было окончательное и бесповоротное прощание. Кто же наткнется на корзину в будущем и откроет ее из любопытства?

– Ну что ж, Уна, – сказала она, – полагаю, я совершила ужасную ошибку. Но я сделала это ради любви, ты же знаешь. Я все только ради нее и делаю.

Это было правдой, думала Вероника, пробираясь через груды сундуков и коробок к двери. Любовь к семье, к друзьям, к стране, к королеве, к дому, к мужу – только она имела значение. И если сейчас пришел конец ее мастерству как ведьмы, то она, по крайней мере, должна быть довольна тем, что старалась изо всех сил.

Она уже протянула руку, чтобы выключить свет, как вдруг Уна пронзительно тявкнула. Вероника повернулась, приложив палец к губам, чтобы утихомирить собаку… И замерла.

Корзина озарилась светом, и на сводчатом потолке появились решетчатые тени. Камень ожил.

Вскрикнув, Вероника бросилась назад. Сундук оцарапал ей ногу, она чуть не упала, споткнувшись о сломанный торшер, но через мгновение, отбросив крышку корзины и вытащив кристалл из шелка, вновь склонилась над ним.

Они были там, все эти лица, блуждающие в дымке внутри хрустального шара. Это было как во сне: старуха с камнем в руках, пожилая женщина с растрепанными седыми волосами… И самая красивая. Ее мать, Морвен.

– Мама, – прошептала Вероника, и вереница лиц исчезла.

Морвен глядела на нее, едва заметно улыбаясь. Вероника слышала голос матери у себя в голове: «Все будет так, как предначертано. У тебя уже есть величайший дар. Люби его. Позволь себе быть любимой. Больше ничто не имеет значения».

Через мгновение она исчезла. Другие лица заменили ее: смеющиеся, любопытные, нахмуренные… Вероника не двигалась с места, улыбаясь даже самым сердитым. Небо уже порозовело, когда она покинула чердак и поспешила вниз по лестнице, по коридору, ведущему в спальню.

Она открыла дверь как можно тише. Заспанный Валери сидел на кровати, когда она вошла.

– Где ты была?

Она ответила, ничуть не испытывая стыда:

– Уну нужно было выгулять.

Зевнув, Валери поправил простыню.

– Тебе, должно быть, холодно.

– Да.

Вероника скользнула под одеяло и прильнула к Валери. Он обнял ее, а она уткнулась головой ему в шею, прямо под подбородком.

– Я тут думал, Вероника… – начал он, и она щекой ощущала гул его голоса. – Мало ли что там сказал le docteur[89]. Нам нужно продолжать попытки.

Вероника повернулась и поцеловала его в щеку. Бабочки затрепыхали крылышками в груди, и она засмеялась.

– Ты правда так думаешь, дорогой?

– Ah, oui[90].

Валери долго и жадно поцеловал ее в губы, а потом повернулся на бок, прижал ее к себе и потерся носом о ее шею.

– По крайней мере, моя дорогая, это будет весело.

Благодарности

За создание этой весьма непростой книги я в долгу перед множеством талантливых и щедрых людей. Независимый редактор Мишель Уайтхед обеспечивала критическую оценку, когда она требовалась; моя верная подруга Кэтрин Уайтхед давала советы по поводу французского языка; непревзойденная писательница Розмари Эджхилл подробно консультировала меня по вопросам современного язычества; мои великолепные подруги и замечательные коллеги Кей Кеньон и Шерон Шинн поддерживали, направляли и очень часто вдохновляли меня.

Нет предела моей благодарности Линдси Холл, редактору в Redhook/Orbit, за ее проницательность, внимание к деталям и кропотливый редакторский труд. Питер Руби, мой агент в литературной дирекции FinePrint, заслуживает бесконечной благодарности за энергичную поддержку книги и меня, ее автора.

Дух матери пребывал со мной во время работы над этой книгой, и я глубоко признательна за ее влияние.

И весь процесс создания «Ведьм. Запретной магии» был волшебным.

Сноски

1

Бабушка (фр.). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Тихо, тихо (фр.).

3

Моя малышка (фр.).

4

Да, хорошо (фр.).

5

Цикл праздников Колеса Года у последователей Викки и язычников.

6

Священник (фр.).

7

Мне очень жаль (фр.).

8

Спокойной ночи (фр.).

9

Подождите (фр.).

10

Почему? (фр.)

11

Подумаешь! (выражение презрения) (фр.).

12

Праздник окончания уборки урожая, начала нового года и почитания мертвых в Викке.

13

Сегодня (фр.).

14

Сегодня? Почему? (фр.)

15

Да-да (фр.).

16

Мама (фр.).

17

Пряные травы (фр.).

18

Праздник равновесия, весеннего равноденствия в Викке.

19

Девочка, девушка (ирл.).

20

Ну что ж (фр.).

21

Конечно (фр.).

22

До свидания, Мишель (фр.).

23

Нет (фр.).

24

Это неправда (фр.).

25

Праздник начала лета в Викке.

26

Моя дорогая (фр.).

27

Праздник зимнего солнцестояния в Викке.

28

Конечно нет (фр.).

29

Спасибо (фр.).

30

Мадемуазель (фр.).

31

Сейчас, сейчас! (фр.).

32

Тетя (фр.).

33

Вот (фр.).

34

Доченька (фр.).

35

Тише, тише, моя девочка (фр.).

36

О боже, девочка моя! (фр.).

37

Колдовство (фр.).

38

Это важно (фр.).

39

Может, молока с медом, тетушка Флеретт? (фр.).

40

Для меня никогда (фр.).

41

Один из четырех основных праздников ирландского календаря, праздник очищения и возрождения после зимы в Викке.

42

Ну что ж (фр.).

43

Спасибо, дочка (фр.).

44

Мама, что это такое? (фр.).

45

Ладно (фр.).

46

Добрый день, мадемуазель (фр.).

47

«Мадам», обращение к замужней женщине (фр.).

48

Да, месье, конечно (фр.).

49

Вот, месье (фр.).

50

Меня зовут Себастьен (фр.).

51

Тотчас, сейчас же (фр.).

52

Конечно же стану (фр.).

53

Тише, тише, дорогая (фр.).

54

Модное в 1870–1880-х годах приспособление в виде подушечки, которая подкладывалась дамами сзади под платье ниже талии для придания пышности фигуре.

55

Кельтский праздник осеннего равноденствия, символизирующий освобождение от всего отжившего в жизни.

56

Категорически нет (фр.).

57

Тсс… (фр.).

58

Девушки Гибсона – идеал женской красоты, созданный американским иллюстратором Чарлзом Дана Гибсоном на рубеже XIX и XX ст.

59

Удачи, дочка (фр.).

60

Спасибо, до свидания (фр.).

61

Прощай (фр.).

62

Добрый вечер (фр.).

63

Время от времени (фр.).

64

Идите сюда! (фр.).

65

Да. Конечно, внученька моя (фр.).

66

Это правда (фр.).

67

Моя внученька! (фр.).

68

Состоялась 1–26 июня 1918 года при Весеннем наступлении германской армии в Первой мировой войне, в лесу Белло, недалеко от реки Марна во Франции.

69

Хрустальная ночь, или Ночь разбитых витрин – погром против евреев во всей нацистской Германии, части Австрии и в Судетской области 9–10 ноября 1938 г., осуществленный военизированными отрядами СА и гражданскими лицами.

70

Колдовство (фр.).

71

Не за что (фр.).

72

Хорошо (фр.).

73

Трудовой лагерь (фр.).

74

Да, музыки (фр.).

75

Евреев, маленьких евреев (фр.).

76

Премного благодарен (фр.).

77

Не стоит благодарностей (фр.).

78

Известный лозунг времен Первой и Второй мировых войн, призывавший гражданское население засаживать фруктовыми и овощными культурами частные усадьбы и городские парки в целях предотвращения голода.

79

Вероника, простите… (фр.).

80

Я люблю вас, Вероника (фр.).

81

Я люблю вас навеки (фр.).

82

Я тоже (фр.).

83

Выкидыш (фр.).

84

Валери, ты узнаешь меня? (фр.).

85

Конечно. Конечно. Ты Вероника. Прекрасная леди из Свитбрайара (фр.).

86

Название месяца август, кельтский языческий праздник начала осени.

87

Я голоден! (фр.).

88

Мне жаль (фр.).

89

Врач (фр.).

90

О да (фр.).

Content

Луиза Морган
Ведьмы. Запретная магия

Книга Нанетт

1

2

3

4

5

Книга Урсулы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Книга Ирэн

1

2

3

4

5

6

7

8

Книга Морвен

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Книга Вероники

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Благодарности

Сноски