Соболева Ульяна

Легенды о проклятых. Обреченные.

Ульяна Соболева

Легенды о проклятых. Обреченные. Книга третья

СЛОВО ОТ АВТОРА И ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ:

Это жестокая и страшная сказка. Все вы уже ее знаете, читали первые части. Но я хочу все же вернуться к предупреждениям.

Да, здесь нет ненормативной лексики, но здесь есть жестокость, самая настоящая, животная, первобытная жестокость. Под жестокостью я подразумеваю не жесть от главного героя по отношению к героине, а насилие над слабыми, как над женщинами, так и над мужчинами, кровопролитные бойни, казни, ритуалы и жертвоприношения, мистические жуткие явления и т. д. Подробных описаний нет, но все же подобные сцены присутствуют, и я бы обозначила их как 21+. Как и откровенные реалистичные сцены секса, иногда извращенного.

Жесток в целом весь мир псевдосредневековья, в котором разворачиваются события. И жесток он без преувеличения. Я предупредила если что.

Еще я бы хотела предупредить, что в данном произведении нет четкой сюжетной линии двух главных героев — здесь много линий, много героев, и все они связаны между собой, хотя, несомненно, линия Одейи и Рейна — ведущая во всей истории. Я хочу предупредить, что есть сцены фемслэша и отношения между двумя женщинами (второстепенными героинями). Хочу предупредить, что те, кто ждут на каждой странице секс, будут разочарованы, и, возможно, на книгу таких сцен будет всего ничего, хотя, мне кажется, данное произведение пропитано не только эротикой, а иногда и самой настоящей похотью как между главными героями, так и между второстепенными. Но опять же те, кто ждут истории, где всю книгу герои ищут место и способ заняться сексом и только об этом и думают, идите мимо — это не для вас, и секса будет мало. Чтоб потом не жаловались и не портили мне карму, как после "Непрощенной", где некоторым особам стало мало постельных сцен.

Ну, а те, кто любят мою страшную сказку, пристегивайтесь — мы полетели в снега Лассара и Валласа проливать кровь вместе с Рейном и страдать вместе с Одейей. В этой книге будет еще страшнее, еще больнее.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ТЕНИ

— Бади, трусливая задница, за огнем смотри, жир не застуди. Ночью мороз ударит, а жир застывает первым.

Следопыт Нант осклабился и пнул Бада в плечо кулаком, а потом попытался ущипнуть за круглую щеку указательным и средним пальцами.

— Вот сразу видно, что ты на кухне ошивался, пока тебя не вышвырнули Оду служить. Небось проворовался, да? Все запасы сжирал в крепости, а, Бади-и-и-толстая шкура? Надо было скормить тебя охранным псам, толку бы было больше.

— Да пошел ты. Умник выискался. Иди давай по дрова, да по сторонам оглядывайся. Гайлары выскочкам первым головы отгрызают.

Сказав это, Бад Уикс исподлобья посмотрел на следопыта и отшвырнул его руку в сторону.

Да ну их всех к Саанану. Он в лес так далеко не пойдет, пусть хоть трижды его трусом назовут. Мать говорила, в сумеречном баорды водятся, и тени бродят, когда луна из-за туч показывается. Пусть сами прутся — его забота за огнем присматривать и жрать им готовить.

— А-ха-ха-ха, насмешил. Гайлары? Вы это слышали? Ты, поди, дамаса перехлебал, Бади-и-и? А правду говорят, что это ты шеану Ланту после сожжения с костра вытаскивал? Может, и мясца ее горелого и печень тоже ты сожрал, м?

Бад, казалось, не слушал Нанта и помешивал тлеющие головешки в костре. Но его полная, чуть оттопыренная вперед верхняя губа слегка подрагивала, и видно было, что он нервничает, а то и злится. Кто знал Бада, удивился бы, потому что молодой стряпчий муху никогда не обидит, пауков боится и мышей и тут самому следопыту огрызнулся.

— Сожрал, конечно. А ты от зависти заживо гниешь, оттого такой тощий? Или тебя мама в детстве покормить забывала?

Нант зарычал, бросаясь на парня, который, хоть и был тучным, но даже стоя в полный рост не доставал следопыту до плеча.

— Зато тебя она отменно кормила, толстая свинья.

— Отстань от него, — сказал Шекс, поправляя широкий кожаный пояс на тулупе и вскидывая руку с топором на плечо, прядь засаленных и слипшихся седых волос выбилась из-под шапки на морщинистое, обветренное лицо главного следопыта Гарана, и он торопливо сунул ее под мех, — кто-то из местных, видать, мертвую плоть баордам продает, говорят они платят солнечными камнями за органы мадоров. Этот на такое не способен — кишка тонка, и мозги иначе работают.

— Нет, это он ее сожрал. Голодный был. Да, Бади? В армии плохо кормят, зима-сука всех косит: и людей, и зверей, а вот такие, как Бади, не пропадут — мертвечину жрать будут. Да, жирный?

— Заткнись. Отстань от него. Утром, думаю, деревню наконец-то найдем. Судя по карте, мы уже близко к Равану. Там продовольствием разживемся, весть в Лассар об эпидемии отправим и обратно пойдем. Люди нас ждут. Одна у них надежда, что мы дойдем, а вы тут друг друга сожрать готовы.

— Я слышал, в Раване можно и лошадьми разжиться, там еще их не сожрали. Такие вот, как этот…

Следопыты скрылись во мраке, а Бад прислонился к дереву и, оглядевшись по сторонам, флягу достал из-за пазухи, открутил холодными пальцами крышку, с наслаждением хлебнул огненной жидкости, поморщился, тряхнул головой и блаженно застонал. Алкоголь опалил вены, и тепло потекло по телу стряпчего цитадели Гаран, которую они покинули из-за наступивших холодов месяц назад, чтобы привезти провизии из Равана, куда приходили обозы с продовольствием. Самая северная крепость стала недоступна из-за занесенных снегом дорог и нескончаемых снежных ураганов. Люди умирали от чумы и голода, сходили с ума, теряя близких одного за другим. Над Гараном стоял вой обреченных на смерть или схоронивших свои семьи. Многие тогда в армию Ода ушли — воинов хотя бы кормят, по цитаделям провизию развозят и вещи теплые, когда совсем голодно, но только дозорным и солдатам. Бад потому и согласился стать пушечным мясом в услужении у Оды Первого — семья с голоду пухла. Сначала старшая сестра умерла, потом отец не вернулся с шахты, и тогда Бад в армию подался. Хотя, что греха таить, таскал он и зерно, и муку с лионской столовой, за это его оттуда и выгнали, но в дань памяти Уиксу-старшему, который еще с дедом лиона Фарна на охоту ходил, руки юноше не отрубили. Бад нести службу у границы с сумеречным лесом отправился. Только он оружие в руках отродясь не держал — ничего, кроме разделочного ножа и скалки для теста, когда матери помогал хлеб печь на продажу. Его в стряпчие определили — солдат кормить. По выходным Бади еду домой таскал для двух младших сестер и матери больной, она после смерти отца и старшей дочери сама не своя стала.

Бади и сейчас со следопытами пошел в надежде провизии раздобыть и домой принести…если успеет, если голод и холод не отберут у него самое дорогое что осталось — семью. За это он был готов терпеть что угодно, даже насмешки Нанта, но именно поэтому и стал таким дерганым. У него в животе уже с неделю, кроме коры с деревьев и мерзлой картошки, которую они взяли с собой, ничего не было. И то, картошку делили одну на четверых, чтоб до конца пути хватило. Одно и спасало — дамас. Этого добра было много. Иногда хотелось напиться до беспамятства и забыться. Только останавливало, что пьяные замерзают насмерть быстрее. Но Бад не смерти боялся, а того, что не успеет сестрам и матери еду принести, а он обещал о них заботиться, когда отец умер, и его чистая и светлая душа отлетела к самому Иллину в звездное небо.

Стряпчий голову вверх задрал на макушки елей посмотреть, а там в прорывах между темно-зелеными лапами — бездна рваная с бисером звезд. Красиво какой-то пугающей ледяной красотой, его всегда завораживало ночное небо. Страшно так и безумно величественно, словно сам Иллин рассыпал драгоценные камни.

Бад уютней устроился у костра и глаза закрыл, а перед ними почему-то вдруг образ Ланты возник. Неожиданно и совершенно незвано. Он ведь даже не думал о ней и не собирался вспоминать. Всегда запрещал себе. Ни одной мысли. Но они сами, как вязкая паутина, опутывали мозги и расползались внутри, заставляя погружаться в воспоминания. Ланта. Красивая девочка с разными глазами, которую только за это еще с детства называли шеаной. А ему нравились ее глаза, он смотрел то в синий, то в зеленый и чувствовал, как сердце заходится от сладкой боли. Наверное, он ее любил. Таскался везде, словно щенок преданный. А однажды увидел, как она в пруду моется. Волосы светлые распустила, и они по телу ее сочному вьются, между ног путаются и за соски алые цепляются. Бади сам не понял, как руку под мягкое, дрожащее от напряжения пузо сунул, потом под резинку штанов и нащупал отвердевший член, чтобы два раза ожесточенно его дернуть и зайтись в своем первом в жизни оргазме…Потом их будут десятки, а то и сотни и все посвящены ей — Ланте. Шеане с волосами, похожими на водоросли и белой молочной кожей. Даже сейчас Бади мгновенно ощутил, как встал его короткий член, который местная шлюха как-то издевательски назвала стручком. Но заткнулась, когда стряпчий заплатил ей за секс козьим сыром и медом.

Бад не заметил, как уснул и наклонил флягу, а из нее дамас на тулуп полился тонкой красной струйкой, впитываясь в толстый, побитый молью, мех.

Утомленное и разморенное дамасом сознание резануло видениями о Ланте, как орет, и кожа ее от языков пламени обугливается, а он смотрит и скулить хочется от жалости к ней. Они ведь выросли вместе. И девушка никогда не была шеаной. Да, ее так называли, но Бад точно знал, что Ланта не только красивая, а еще и нежная, и добрая. Любила Бада, конечно, не так, как он ее, а, скорее, по-сестрински, и хлеб приносила для них, когда старшая сестра стряпчего умерла, мать слегла, а пекарня закрылась, и семнадцатилетний мальчишка остался в семье за главного. Только злые языки болтали, что Ланта муку не из амбара цитадели брала, а приносила по ночам из леса. Не иначе, как выменивала на снадобья шеанские или душу Саанану продала, раз в голод такой еду находила. Но Бади-то знал откуда роскошь — Ланта к солда, там ходила, тело свое продавала. Он как-то проследил за ней. Не шеаной она была, а шлюхой и он ее за это презирал. Любил и ненавидел.

Никто и пикнуть не посмел, когда за ней инквизиторы пришли. Ведь таков закон — мешать святому правосудию нельзя, иначе будешь считаться пособником мадоров, и никто тебя не пощадит. Времена нынче такие: люди нечисти боятся, а зимой — особенно. Ведь легенда лассарская гласит, что однажды придут тени и поглотят весь свет на земле, а путь для них проложат в наш мир мадоры и гайлары. Вот и истребляли каждого, на кого сосед донесет. На Ланту тоже вот так донесли. Он мог ее спасти, мог перед казнью дверь открыть в чулане, ведь он там нес дозор тогда, но Бад не стал…он испугался. Не за себя, а за сестер и за мать. Никто б его не послушал, а, скорей всего, сожгли б там же рядом с ней его семью, поймав пособника…Но угрызения совести жили своей жизнью, превращаясь в злобных тварей, рыскающих по ночам в закоулках его сознания и больно вгрызающихся в душу.

Когда сожгли шеану на площади, а ее крики дикие все еще эхом разносились по крепости и сотрясали башенки по периметру цитадели, Бади боялся смотреть на костер. Ему казалось, что она голову лысую, покрытую струпьями, поднимет и прохрипит ему, что он — проклятый предатель и жалкий трус. Стряпчий помнил, как утром после казни кто-то голосил жутким голосом, что обугленный труп растерзали и все внутренности вырезали. Преступника тогда искали по всей цитадели, но так и не нашли, а она начала к нему во сне приходить страшная и обугленная.

Неожиданно Бад вдруг открыл глаза — опять эти кошмары про Ланту. Давно их не было. Все так ярко, как и наяву. Он думал, что они уже прекратились и никогда не вернутся…Напрасно думал.

Стряпчий посмотрел на потухший костер, нахмурился — что-то долго никто не возвращается. Саананщина какая-то со снами этими, даже мурашки по спине пошли, и гарью воняет мерзко и тошнотворно. С облегчением выдохнул, когда увидел, как тлеет край пустого вещевого мешка, упавший в гаснущий огонь. Пнул его ногой и подул на искры, пошевелил головешки палкой и осмотрелся по сторонам — ему показалось, что кто-то ходит неподалеку от костра за деревьями.

Он замер и прислушался, но в лесу было так тихо, что он слышал даже шелест собственного дыхания. Бад поудобней устроился у ствола ели, поднял повыше воротник, отыскивая взглядом флягу с дамасом, выругался вслух, когда потряс ею и понял, что она пуста.

Где-то вдалеке, теперь уже довольно громко треснули ветки, и опять послышался шорох то с одной стороны, то с другой. Бад вскочил на ноги и быстро осмотрелся — никого, на первый взгляд, но он был уверен, что в этот раз ему уже не показалось.

— Эй. Это вы? Выходите. У меня огонь почти погас. Где вас Саанан носил?

Ему никто не ответил, а он поежился то ли от холода, то ли от страха и схватил толстую палку с заостренным концом, которую для него изготовил Шекс вместо меча и кое-как научил ею драться. Оружия на всех не хватало, да и зачем стряпчему оружие, ведь он в отряде совсем для других целей. Баду вдруг показалось, что слева быстро промелькнула чья-то тень, он тут же обернулся, выдохнув холодный воздух, и резко направо, так как теперь ему чудилось, что кто-то прячется за деревьями. Затылок как будто сжало ледяными клещами и не отпускало, дышать стало сложнее.

— Нант. Шекс. Хватит. Я знаю, что вы здесь.

Сильнее сжал палку дрожащими пальцами и, стараясь не скрипеть по снегу толстыми подошвами сапог, двинулся в сторону деревьев. Он наподдаст этим гребаным шутникам, потому что они его разозлили и напугали, а Бади злится очень редко, но, когда злится, он может сильно ударить…как ударил мельника за то, что тот лапал их мать. И сейчас он собирался побить этих троих ублюдков, решивших подшутить над ним, особенно Нанта.

За деревьями было намного темнее, чем у костра. Там словно сгустилась вся тьма и ужас этого мира, пряча от глаз Бади нечто отвратительное и жуткое. Тяжело дыша, Бад всматривался в полумрак, и тонкие струйки пота впитывались в льняную рубаху под тулупом. Парень кожей чувствовал, как рубашка начинает прилипать к телу, так как ее тут же прихватывает холодом.

— Эй, — Тихо позвал он, заметив темную фигуру за деревом, — Я тебя вижу. Выходи.

Сам выскочил и замер, потому что увидел Нанта. Глаза стряпчего начали расширяться, а рот распахиваться в немом вопле. Точнее, он увидел сначала не следопыта, а только его голову, привязанную за длинные волосы к ветке, а тело несчастного было прислонено к стволу ели, и из раны, где голову отделили от туловища, все еще хлестала кровь какими-то монотонными толчками. Стряпчему вспомнилось, как рубил головы свиньям на бойне его отец, и как его тошнило, когда он заглядывал в раны на тушах. Бади очень хотел заорать, ему даже казалось, что он орет, но на самом деле не издал ни звука, попятился назад и на кого-то или на что-то наткнулся. Волосы зашевелились на затылке от ужаса. Это что-то было холодное и дышало льдом ему в затылок. Стряпчий медленно обернулся и зашелся в крике, когда увидел обугленное с одной стороны лицо Ланты. Она улыбалась ему половиной уцелевшего рта и, не моргая, смотрела на Бада разноцветными глазами.

— Я принесла тебе хлеб, Ба…свежий хлеб. Отдай маме.

— Я не хотел, — прохрипел и хотел кинуться обратно к костру, но вдруг заметил, что мертвого Нанта у дерева уже нет, и у Бади зашлось от страха сердце, а по телу прошла волна ледяного ужаса. Снова повернулся — Ланта стояла на прежнем месте, и теперь ее рот был испачкан в крови, и стряпчему на миг подумалось, что она пила кровь мертвого Нанта.

— Я принесла тебе хлеб, Ба…свежий хлеб. Отдай маме.

Парень бросился бежать, но отовсюду доносился ее голос, он сводил с ума и вспарывал ему мозги, долбил монотонно о черепную коробку и пульсировал в висках. Пока Бад бежал от этого мерзкого голоса, сам не понял, как споткнулся и упал в костер. Облитый дамасом тулуп вспыхнул и загорелся. Бади закричал очень громко, начал кататься по снегу, пылая словно факел инквизиторов. Он корчился от адской боли, а над ним стояла Ланта и, улыбаясь окровавленным ртом, не переставая говорила:

— Я принесла тебе хлеб, Ба…свежий хлеб. Отдай маме.

* * *

Утренние лучи зимнего солнца ослепительно играли в искрящемся снегу, заставляя его сверкать самыми разными оттенками, словно звезды, сиявшие ночью, осыпались прямо на землю.

— Как же охота запеченного на костре кабанчика сожрать или, на худой конец, кролика, — сказал один из смотрящих цитадели Раван, — последний раз я ел жареное мясо на свадьбе лиона Варна с десой Марвел.

— Молчи, аж в животе заурчало. Хорошо хоть солонина есть. Некоторые и этого не видят. Смотри за дорогой, а я пайку достану. Жрать от твоих разговоров захотелось.

— Говорят, на северо-западе Даал захватил несколько городов, и с тех пор люди там не знают голода. Ты веришь в эти сказки, Ран?

— А хрен его знает. Люди многое болтают. Так устроен мир — мы хотим верить в лучшее и верить в того, кто это лучшее обещает нам обеспечить. Даал выжигает все на своем пути. Вот что я знаю. Он — бешеный валласский пес, несущий смерть лассарам.

— Можно подумать, Од Первый лучше. Он даже не смог защитить свою дочь.

— Или не захотел. Интересно, в Храме Астры тоже жрать нечего? Или по случаю казни Одейи дес Вийяр там все же принесут в жертву жирного кабанчика и раздадут мяса людям? Саанан меня раздери, отчего я не гонец? Я б придумал повод смотаться к Храму и поглядеть, как будут сжигать красноволосую сучку, а заодно и перекусить.

— Данат — жадный ублюдок, если и зарежут кабана в жертву Иллину, то его мясо отдадут астрелям, а не людям. Ооо…ничего себе…у нас гости, Ран. Со стороны леса.

— Кто такие, видишь?

Ран раскладывал кости на каменном полу и жевал кусок жесткой солонины, запивая квасом, не торопясь встать со своего места, хотя гостей в крепости не было уже очень давно. Отряд из трех следопытов и стряпчего продвигался в сторону Равена, чьи знамена развевались на трех шпилях башен и сверкали белизной даже издалека. Отличительный знак каждой цитадели — это цвет полосы на знамени. В Равене она была зеленого цвета и располагалась четко посередине, венчала полосу корона с трехглавым орлом.

— Не знаю. Так не рассмотреть. Приблизятся, скажу точно.

— Нам только гостей не хватало, самим жрать нечего.

И откусил еще один кусок солонины, закатывая глаза от наслаждения. Из Лассара прибыл обоз с продовольствием, и на несколько недель солдаты смогут забыть, что такое голод. Од все же неплохо кормит свою армию, отбирая продовольствие у простых людей.

— Хм…похоже, они из Гарана. Вижу, как на военных плащах сверкают бело-синие гербы.

— Да ладно. В Гаране вымерли все еще три месяца назад, дороги занесло так, что ни один обоз не подобрался. Наши были там — город мертвецов. Все улицы усыпаны трупами.

— И все же они из Гарана. Иди сам глянь.

Ран встал с каменного пола и подошел к стене с затупившимися от времени серыми каменными зубьями, похожими на сколотые клыки старой собаки. И правда, на плащах гостей сверкали гербы дома Фарна. Смотрящий вглядывался в группу людей и почему-то чувствовал, как по спине пробегают странные волны холода, словно он видит что-то страшное, но пока не может понять, что именно. Потому что ничего странного в них не было. Уставшие и изможденные дорогой, они шли довольно медленно, нетвердой походкой выбившихся из сил странников, и их одежда, припорошенная снегом, так же выглядела вполне обычно. Но сердце Рана билось все быстрее и быстрее. Ему почему-то стало жутко и хотелось закричать, чтобы ворота цитадели беженцам с Гарана не открывали. А потом он понял, и в горле стало так сухо, будто он сам не шел, а бежал по снегу километры. Солнце ослепительно светило слева, и люди, они…они не отбрасывали тени. Не отбрасывали, как сами башни, как знамя Равена, развевающееся на ветру. Вот что напугало смотрящего до полусмерти.

Ран закричал, но в это время затрубил горн, возвещая о том, что за воротами посторонние люди, заглушая вопль смотрящего. Раздался грохот поднимаемых на цепях решеток. Ран оттолкнул напарника и бросился вниз. Он кричал так громко, как только мог:

— Не открывайте. Неееет. Не открывайте.

Спустился вниз, кубарем скатился по ступеням, чувствуя, что вот-вот захрустят, ломаясь, кости, и застыл, глядя на то, как в ворота входят странники. Он продолжал кричать своим, чтобы они бежали прочь, и полз назад, сгребая дрожащими пальцами снег, потому что видел, как по белому покрывалу растекаются жуткие тени, словно чудовищная паутина, как темнеет в цитадели, несмотря на то, что солнце светит вовсю.

Ран попятился в сторону повозки с лошадьми, чтобы спрятаться под ней, но лошади в ужасе стали на дыбы, заржали, шарахаясь в разные стороны, и именно в этот момент смотрящий обернулся на истошный крик. Он увидел то, что заставило его застыть и от шока погрузиться в ступор. Двое из тех, кто вошли в цитадель, набрасывались на солдат, впиваясь в них скрюченными пальцами и медленно открывая рты все шире и шире, так, что по уголкам, возле синеватых губ появлялись жуткие трещины, обнажая черное ничто, дыру под кожей. Они заглатывали головы своих жертв ртами-дырами и тела несчастных конвульсивно дергались, словно с них высасывали жизнь, а потом выплевывали на землю, чтобы через несколько секунд убитый поднялся на ноги и посмотрел на мир черными без белков и радужки глазами. Ран спрятался у самого забора, но назвать это место укромным было бы неверно, скорее, наоборот, он сидел на самом виду, и солнце светило ему прямо в лицо…возможно именно это и спасло ему жизнь, ведь твари, притворившиеся людьми, казалось не замечали его и проходили мимо, по крайней мере, он будет так рассказывать, когда доберется до дороги на Храм Астры. Его, конечно же, прозовут безумцем, потому что всем известно, от чего в Раване умирали жители и солдаты. Как и везде в других местах этой зимой — с голоду или от эпидемии чумы, но никак не от нашествия теней в облике людей из Гарана, где народ так же скосила эпидемия.

Ран со временем перестал рассказывать эти ужасы, ему все равно никто не верил, а ночи полной луны закончились. Только бывшему смотрящему казалось, что это далеко не последняя деревня, которая вымрет с "голоду" за эту зиму, и он бежал на юг. Как можно дальше от жуткого места.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДАНАТ ТРЕТИЙ

Никогда в своей жизни Данат не испытывал этой ядовитой смеси эмоций: жгучая ненависть и в то же время дикое желание удерживать рядом, ломать, унижать и заставить преклоняться, если уж не перед собой, то перед силой Иллина, а шеана упрямая не подчинялась, не становилась на колени и не принимала постриг. Ее не пугали ни угрозы, ни обещания избавления от боли душевной. За это Данату хотелось содрать с ниады одежду и хлестать ее шипованными плетьми, а потом клеймить ее тело снова и снова, чувствуя, как дергается его плоть только от одной мысли об этом, вспоминая наслаждение, которое испытал, глядя на распластанную на алтаре велиарию Лассара. Было в ней, покоренной и униженной, нечто эпичное и прекрасное. Ведь в этот момент Данат был во сто крат сильнее ее и даже самого Ода Первого, возомнившего себя таким же могущественным, как и Иллин.

И его сука-дочь, посмевшая осквернить алтарь грязной связью с валлассаром и понести от него греховный приплод, который был настолько слаб и гнилостен, что не пережил и двух лунных недель. Данат содрогался, представляя себе Одейю, извивающуюся под Рейном дас Даалом…как тогда, когда увидел ее, выгибающуюся на постели с руками, зажатыми между ног и разметавшимися по грязному матрасу красными волосами. Только в мыслях астреля над ней яростно и остервенело двигался велиар Валласса, проклятый варвар, присягнувший Саанану. Его сильные ягодицы сжимались и напрягались, вбивая чресла в красноволосую женщину, а Данат скрежетал зубами и бился потным лбом о косяк двери, проклиная обоих… и себя заодно, потому что он даже мечтать не смел о том, чтобы прикоснуться к ней хотя бы пальцем…а презренный ублюдок трахал ее, как хотел и когда хотел. Трахал, не обжигая плоть, а это значит шеана предала своего Иллина и признала хозяином валлассара. Она делала с ним то, что он, Данат, никогда сделать не сможет, потому что его плоть мертва и не знает, что значит каменеть…она лишь может дергаться от оргазма…от безумного и прекрасного по своей силе наслаждения, которое Данат познал, узрев эту сучку, и уже не мог отказаться от этого, возвращаясь мысленно снова и снова к тому моменту. Он даже пытался трогать свой член…но ни одно прикосновение к изуродованной плоти не приносило такого удовольствия, как мысли о ниаде, с раскинутыми в сторону ногами извивающейся на алтаре. У него скулы сводило от мысли о том, какова на вкус ее розовая плоть изнутри.

Грязный валлассар касался ее там? Конечно, касался. Он вбивал в нее свое семя так долго и так часто, что проклятая понесла от него. И Данат не знал, за что ненавидит их обоих больше: за то, что они это делали, или за то, что сам астрель никогда не сможет этого сделать ни с ней, ни с кем-либо другим. Впрочем, как и любой другой послушник храма Астра, вне зависимости от принадлежности к фракции*1. Астрели бесплодны, невозбудимы на плотские утехи, и их тело служит лишь сосудом для души, отданной всецело Иллину. Грязные и отвратительные мысли несвойственны им.

Когда астрель думал о том, что войско валласского пса уже почти достигло границ с землями храма, ему становилось не по себе, он все еще не верил, что тот отважится перейти озеро и обрушиться на самое святое место Лассара. Только военные астрели-гонцы приносили вести одну страшнее другой. Будто войско варварское настолько огромно, что словно саранча из манускриптов святых, покроет всю землю Лаассарскую черным облаком, оставляя после себя одни кости. Там, где прошли они, только коршуны над скелетами и черепами летают, и дым вьется над сожженными деревнями с запахом человеческого мяса. Валлассар беспощаден даже к детям и старикам.

Гонец от ублюдка с оскалом вечного смертельного веселья на изрезанном лице прибыл неожиданно, среди ночи, и астреля подняли с постели, чтобы лассарский солдат-наемник, умирая, смог передать Данату послание от проклятого самозванца, разбившего их армию у подножия горы Шартан. Данат, как и Од, не верил, что сын Амира выжил. Гонцу дали яд, который начал убивать его ровно тогда, когда он сообщил астрелю требования бывшего главного меида Лассара.

Если бы Данат не поторопился, несчастный умер бы, так и не сказав ни слова. Изувер запретил ему говорить с кем-либо, кроме верховного астреля, и обещал, что только верховный астрель сможет его спасти. Проклятый лгун — от яда баордов нет противоядия. Они добыли его, еще когда их предки влезли на скалу Жахандала и вынесли оттуда солнечные камни — несметные сокровища самих Богов, которые их за это и покарали. Ведь в живых осталась лишь горстка смердящих падальщиков — баордов и по лассарсски и по-валласски…но именно эта горстка знала, где зарыты солнечные камни и владела самым жутким ядом во всем объединенном королевстве. Жрецы баордов. Старейшины и их дети. По крайней мере, так гласила книга с легендами о проклятых, лежащая в библиотеке храма…если она существовала на самом деле. Никто ее никогда не видел. О ней лишь все говорили. Если верить ее строфам, баорды обладают несметными богатствами и самым смертоносным оружием — ядом гигантских пауков, жахадов, по старым преданиям якобы населявших скалы много веков назад. Каким — то образом этот яд попал в руки валлассара. Астрель и раньше видел, как от него умирают люди, вернувшиеся с плена баордов. Чокнутые людоеды добавляют отраву во все, что едят, чтобы носить в своей крови противоядие. На самом деле Астрель не верил, что яд баордов имеет столь дикое происхождение. Скорей всего, баордские мадоры варят его из каких-то растений, найденных в проклятом сумеречном лесу. Потому что жахадов никогда не существовало — это лишь суеверия.

Лассарский мальчишка в военной обмундировании, едва достигший возраста, позволявшего забрать его на войну, валялся в ногах Даната и корчился от адской боли в кишках, которые сжигало ядом, заставляя несчастного кричать и биться в судорогах.

— Если…если вернете красноволосую женщину, он не войдет в Храм. Пройдет мимо…о, Иллин, как же больнооо. Как мне больно…дайте мне противоядие, ваша Святость, молю вас. Он сказал, что у вас есть…что вы избавите меня от страданий.

— Что еще сказал валлассар?

Отталкивая от себя носком позолоченного ботинка истекающего кровавым потом гонца и кривя губы, спросил астрель.

— Сказал, что его войска войдут в город, и валлассары не пощадят никого. Изничтожат женщин и даже младенцев. Кольев хватит на всех.

— У вас была целая армия. Тысячи наемников со всех провинций Лассара. Как вы могли проиграть бой за дорогу на Храм? Почему не стояли до последнего?

— Это не человек — это сам Саанан. Вы не видели, как они сражаются. Они не похожи на людей. Это фанатики. Они просто убивают. Несут смерть всему живому. Он заставит эту землю содрогнутся от ужаса и зальет ее кровью лассаров. Если вы не преклоните колени перед силой его и могуществом и не отдадите то, что принадлежит ему.

— Валлассару здесь принадлежит лишь эшафот, на котором ему отрубят голову или повесят. Он не достоин даже святого костра, очищающего от грехов. Он сдохнет как псина, каковым был и его отец.

— У него…у него тысячи воинов. Они одержимы войной…они — монстры. Но самый жуткий монстр — он сам. Спасите от него людей и отправьте ему то, что он хочет. Одна лассарская шеана за тысячи жизней. Оно того стоит.

— Не тебе меня учить, что и чего стоит.

— Он придет сюда и сожжет храм. Он не человек… Поймите вы. Он — тварь из самой Преисподней. Люди, — парень захлебнулся собственной кровью и схватил Даната за обе ноги, — люди говорят, что он волком оборачивается…он слуга Саанана…он убьет нас всех.

Данату было плевать на то, что произойдет со всеми, и если грядет апокалипсис, то жалкие идиоты сами в этом и виноваты.

— Дай-те…дай-те мне противоядие.

— У меня нет противоядия. Валлассар тебя обманул.

— О…мой…Иллин…Тог-да…помолитесь обо мне. Помолитесь о моей душе.

— Иллину нет дела до продажного наемника, который пришел сюда, лишь потому что надеялся выжить. Пришел, чтобы заставить меня предать свой народ.

Астрель пошел к двери, но гонец полз следом, пытаясь схватить его за сутану.

— Отпустите мне грехи, Ваша Святость. Умоляюююю.

Астрель отвернулся и пошел прочь от харкающего кровью гонца.

— Будьте вы прокляты…он говорил…говорил, что никто не станет…молиться обо мне. Саанан живет в этих стенах, и нет здесь Иллина. Вы — слуга Саанана. Чтоб вам гореть в огненной бездне-е-е.

Данат даже не обернулся, он лишь услышал, как за ним со скрипом закрылись огромные двери залы Храма.

* * *

Он смотрел на заснеженную пустыню из окна самой высокой башни храма. Больше всего его волновала сейчас собственная шкура, и он прикидывал, каким образом можно не отдать шеану валлассару и в то же время избежать нападения и уберечься от нашествия нечисти Саананской с севера. И видел лишь один выход — красноволосую шлюху сжечь на костре и отдать храм варварам. Здесь давно не живет Иллин, это место стало рассадником порока и грехов. И всех постигнет кара Всевышнего. Но он принял это решение после того, как вышел из кельи упрямой гадины, посмевшей плюнуть ему в лицо своей грязной слюной. Он так и видел перед глазами ее бледное до синевы лицо со вздернутым подбородком и чувственными искусанными губами, скривленными в презрительной усмешке. Словно это не она стоит перед Данатом в дырявой рясе, под которой угадываются ее сочные формы, а он, Верховный Астрель, ползает в ее ногах и просит милостыню. В какой-то мере так и было. Когда он вошел в келью ниады и повесил на стену факел, его трясло от предвкушения и какого-то еденького страха, на что он способен ради этой женщины. Если бы она согласилась на его предложение…он бы отрекся даже от сана и бежал с ней за сумеречный лес, в северные земли в поместье дес Варшасов. Он бы воздвиг для нее храм прямо там и молился, и преклонялся только ей — женщине, подарившей ему наслаждение.

— Вы отречетесь от сана ради меня?

Ее голос звонко звенел под низким потолком кельи, в которой, казалось, было невыносимо душно, несмотря на холод и пар, вырывающийся изо рта ниады. Рядом с этой шеаной ему всегда становилось нечем дышать.

— Я готов ради вас на все что угодно.

Кривая усмешка, так напомнившая Данату Ода Первого и исчезнувшая так же быстро, как и появилась. Как же она красива, эта дрянь. Красива до такой степени, что рядом с ней все меркнет, бледнеет и теряет свои краски. Ее лицо и широко распахнутые, полные загадочной бирюзовой тьмы глаза смотрят на Даната, и у того мурашки ползут по коже.

— Не говорите так, Верховный Астрель. Не нужно лгать прямо в Храме. Не к лицу это такому высокопоставленному священнослужителю. Вы готовы на все что угодно не ради меня, а ради себя.

— Я спасу вас. Я дарую вам свободу от всего, что сковывало вас раньше. Я избавлю вас от клейма.

Она расхохоталась, а он весь внутреннее сжался, словно скукожился до карликовых размеров.

— На мне нет клейма — оно срезано Рейном дас Даалом. На мне теперь стоит его клеймо. И я знаю, что он идет сюда за мной. Поэтому вы решили бежать. И если бы вы были готовы ради меня на все, вы бы отдали меня ему, потому что только этого я и желаю. Но вы этого не сделаете, ведь это оскорбит ваши принципы и религиозные чувства. Отречение от сана — нет, грехопадение со мной, если бы я избавилась от тошноты, которую вызывает лишь ваш запах, и отдалась вам — об этом вы мечтаете, а вот то, что я уже не принадлежу ни вашему Иллину, ни вам — это оскорбительно.

По мере того, как она говорила, его охватывал огонь ярости от которого начало трясти все тело. Презренная шлюха. Да кем она себя возомнила?

— Вы живы лишь потому, что я так решил.

И снова хохот, а ему хочется сомкнуть руки на ее шее…но он помнит, как больно жжет яд ниады. На его пальцах все еще есть шрамы от ожогов.

— Я не жива, я мертва. Я умерла вместе с моим мальчиком, которого вы отняли у меня и даже не дали попрощаться с телом.

— На то была воля Иллина.

— Иллина, от которого вы готовы отречься ради мерзостей со мной?

— А с валлассаром это не было мерзостями? Я тебя уничтожу.

— Ты никто, чтобы уничтожить веларию Лассара. Ты не имеешь права вынести мне приговор без согласия моего отца.

— У меня есть его приказ, подписанный им лично, казнить каждую, кого заподозрю в колдовстве и пособничестве валлассарам — подданным Саанана. Там нет исключений.

— Думаешь, отец не узнает об этом и не покарает того, кто посмел тронуть его дочь?

— Я сожгу тебя, а потом спалю этот город… — сделал шаг к молодой женщине, влекомый какой-то невиданной силой, ощущая напряжение в паху и острое возбуждение лишь от мысли, что мог бы коснуться ее хотя бы в перчатках. — но если бы ты согласилась…если бы…

— Лучше сгореть на костре, чем вдыхать зловоние твоего дыхания и твоих слов. Из-за таких, как ты, грош цена вере человеческой…кто такой сам Иллин, если самый преданный слуга его лишь презренный, похотливый рукоблудник и предатель, а земля не пылает под ним, и праведный гнев Всевышнего не обрушил на него меч правосудия.

Она говорила так звонко, что каждое ее слово отдавало резонансом в висках и заставляло сердце Даната глухо биться в груди, истекая ядом.

— И сгоришь. Сгоришь как шлюха валлассара проклятого. Как шеана, приспешница Саанана.

— Лучше гореть на костре шлюхой валлассарской и ведьмой, чем быть невестой лживого бога, в которого не верит даже его верховный астрель.

* * *

Данат смотрел вниз на заснеженную ночным ураганом площадь с высоты башни огромная территория храма казалась ему маленькой и какой-то жалкой. А когда-то он счел это место величественным и особенным в своей царственной красоте. Верховный астрель позвал к себе тогда еще юного Нета дес Варшаса перед посвящением в лоно святой Астры именно здесь, в этой башне и именно зимой. Астрель помнил ту страшную ночь, когда его собственный отец привез жертву — своего предпоследнего сына в обмен на благословение Астреля Каландра Второго и вручения дес Варшасу ключей от Наргаса вместе со свитком полномочий, подписанным отцом Ода Первого собственноручно. Жизнь сына в обмен на власть в одной из жалких провинций Лассара, покровительство велиара и возможности присутствовать при дворе. Кто-нибудь знает, как принимают в астрели тех, кто не был предназначен для служения с детства и не прошел святой обряд посвящения в бесплотных и чистых мужей Астры? Данату никто об этом не рассказывал, что его ждет в первый же день прибытия в Храм, если бы рассказали, он бы от страха обмочил штаны и, скорее, удрал бы из родного дома, чем добровольно позволил с собой сделать то, что с ним сделали низшие астрели. Еще в младенчестве будущим астрелям зашивали крайнюю плоть, прорезали дырку для мочеиспускания сбоку, вставив туда тонкую трубку и подрезали семенные каналы. Ее извлекали лишь тогда, когда все заживало. Считалось, что сшитая плоть не дает астрелям испытывать сексуальное возбуждение и избавляет их от греха рукоблудства. Для семинедельного младенца данная процедура хоть и была болезненной, но проходила довольно быстро и практически не влекла за собой последствий, а вот для четырнадцатилетнего юноши это стало кошмарной пыткой, так как данная процедура была не только болезненной, но и протекала на всеобщем обозрении.

Данат не должен был стать астрелем, эта роль была отведена Сарену, младшему сыну Варшаса, но он умер от чумы, не достигнув своего десятилетия, а отец Нета не хотел терять тех привилегий, которые ему сулила родственная и кровная связь с храмом. Данату еще долго снилось, как он голый телепался на веревках, а палач наживую зашивал его плоть, склоняясь над ним с иголкой, и как презрительно кривился верховный астрель, когда Данат от боли обмочился на руки палача.

С тех пор он всегда боялся этого…недержания от страха или сильного волнения. Своего унижения и боли он не простил никому — даже самому Верховному Астрелю. Кто знает, от чего на самом деле умер Каландр. Говорят, что от старости и страшной болезни, которую подцепил в обедневших и страдающих от болезней деревнях. Но всего лишь накануне вечером астрель окроплял иллинской водой младенца и отправлял воинов на поиски ниад перед вторыми выборами на пост Верховного. Уже утром он был найден в своей келье умершим во сне, и Данат третий — идеальный и самый любимый ученик Каландра — принял правление Астрой в свои коротенькие и толстые пальцы.

Самое первое, что сделал Данат, став Верховным — отнял все земли у Варшаса и присоединил их насильно к храму, взяв провинцию отца с помощью астрелей-воинов. И когда Нет-старший стоял перед собственным сыном, преклонив колени, тот приговорил его к вечной опале, изгнанию и отлучению от храма.

Как говорили в народе, сын не простил отцу подрезанных яиц и отобрал него его собственные. Варшас был изгнан из Лассара и бежал к островам, где был пойман дикарями, оскоплен и распят на пятиконечной звезде.

Когда Данату сообщили о смерти отца, тот поставил пять свечей за упокой его души и отбыл в Тиан на свадьбу Ода Первого.

И сейчас Данат смотрел, как искрятся на солнце белоснежные курганы. Бесконечная зима — величественная красота смерти. Пугает и завораживает. Где-то там, за темной кромкой леса или за горизонтом, крадутся проклятые валласары во главе с вечно улыбающимся Саананом в человеческом обличии. Они идут в храм. Они близко. И Данат с ужасом и предвкушением думал о том, как проклятый урод в железной маске въедет в город и найдет труп своей шлюхи обугленным, а храм — сгоревшим дотла.

*1 -

Астра делилась на пять фракций.

Первая — Первый ранг. Верховный астрель.

Вторая — Второй ранг. Высшие астрели

Третья — Третий ранг. Мастера

Четвертая — Низшие.

Пятая — Астрели-воины

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ОДЕЙЯ

Мне не было страшно. Наверное, я уже так много всего потеряла, что меня уже нельзя было чем-то напугать. Точно не смертью. Я призывала ее в своих молитвах. Я ждала ее каждой ночью и по утрам, открывая глаза, долго смотрела в потолок и проклинала Иллина за то, что не берет меня к себе. По вечерам молилась ему, а по утрам ненавидела его лютой ненавистью. Иногда мне казалось, что я сошла с ума. Я слышала, как он плачет. Мой ребенок. Кричит надрывно, громко, я бежала на этот плач, прижимая руки к перевязанной груди, из которой так и не ушли еще остатки молока. Оно приливало на плач младенца. И я раскачивалась из стороны в сторону, зажимая уши руками — это его плач. Моего мальчика. Я совершенно обезумела раз слышу его наяву.

И, спотыкаясь, бежала вниз по лестнице и натыкалась на Лаис с ребенком. На какие-то мгновения я словно видела своего сына. Вейлина. Это ведь он. У него такие же крошечные пальчики, ноготки, это его голос, это его светлый пушок на голове. Я тянула руки и тут же опускала, потому что Лаис в ужасе шарахалась от меня, прижимая к себе своего сына.

Мне хотелось орать, чтоб она убиралась. Чтоб не бередила мне душу своим счастьем, чтоб не втыкала мне в глаза гвозди своего радостного материнства тогда, когда я… такая пустая, такая гнилая внутри. Сползала по стене, впиваясь пальцами в волосы, тихо скуля, глядя, как она осеняет себя звездой и пятится с малышом на руках к себе в келью.

Я хотела бы обезуметь, но с моим разумом ничего не происходило. Я была отвратительно в себе, омерзительно вменяема и прекрасно осознавала, что никто и ничто не вернет мне моего мальчика. Траурная одежда висела на мне мешком пока Данат на распорядился снять траур на что я послала его к Саанану. Никто не вправе решать сколько времени носить мне свою боль на себе.

Днем мы выезжали в деревни, отмаливать умерших от оспы и от чумы. Я смотрела на чужое горе и боль, но мне не становилось легче, скорее, я понимала, что есть потери, которые не восполнить со временем. Люди болтали о пришествии самого Зверя на землю, о приближении всадников апокалипсиса во главе с самым жутким монстром в железной маске, несущим смерть за собой. Они могли не называть имени — я знала, кто идет сюда, знала, кто ищет меня и не успокоится, пока не найдет. Мне хотелось, чтоб нашел и казнил сам. Посмотреть в его глаза волчьи, убрать волосы с затылка и склонить голову покорно у его ног. Ожидая взмаха меча. Все, как он хотел…пред ним на коленях сломанная и жалкая Одейя дес Вийяр. Отрекшаяся от Иллина. Не ставшая ему ни женой, ни любовницей, ни матерью его сыну. Меня не брала никакая хворь. Я больным молитвы читала и воду с едой подносила. Каждое утро мы брали золотые из пожертвований храму и покупали на рынке хлеб, смазанный жиром для сытности. Несли его в дома с черными тряпками на крыше, колыхающиеся от ветра или покрытые снегом и инеем. Так помечали дома, где царила зараза. Моран предостерегала меня, чтоб я не снимала перчатки и шарф с лица, а потом мыла руки и меняла одежду, но мне было все равно. Я кормила несчастных лично и сидела у их постелей, слушая предсмертные исповеди или бессвязный бред и искренне надеялась, что рано или поздно Иллин все же возьмет меня к себе.

И он меня услышал. Не так, как я представляла, и не так, как я думала. Иногда мне вообще казалось, что Иллин и Саанан — это одно и то же. Только люди не знают об этом.

Мы шли из города пешком, послушницам храма не давали лошадей — не пристало верхом ездить ниадам. Моран сопровождала меня, как и всегда. Она была единственным моим утешением, и она же мешала мне покончить со всем одним махом. Я боялась, что ее сошлют куда-то или казнят, едва она останется одна. Я даже не могла дать ей свободу. Закон Лассара запрещал освобождать валласских рабов. Их можно было только продать или убить. Но не отпустить. И пока я была жива, никто не трогал мою верную служанку. Даже несмотря на мое положение, люди все еще склоняли передо мной головы и целовали подол моей белой траурной рясы, вознося молитвы. Покаявшаяся ниада, согласная принять постриг, казалась им почти святой. Ровно до той самой минуты, пока Данат Третий не произнес свою речь с балкона храма и не отправил гонцов по всему Нахадасу с вестью о сожжении шеаны и предательницы, которая понесла от врага, которая легла с тем, кто убивал их мужей и сыновей, насиловал их женщин и дочерей. Именно поэтому земля Лассарская проклята. Великий служитель Иллина прекрасно знал, как посеять ненависть в умах фанатиков после того, как ниада отказалась возлежать с ним самим. Но все это будет позже.

Зима бушевала очередным ураганом, который кружил белоснежные смерчи и швырял в лицо ледяные крошки, твердые, как кусочки гранита. Они впивались в щеки, губы, заставляя морщиться от боли и закрывать лицо рукавом тулупа.

— Я говорила вам, моя деса, не стоит сегодня в город идти. Так и простудиться можно. У вас дырявые сапоги и тулупу уже лет двести.

— Это мой народ умирает. У людей в деревне хлеба не будет, если мы не пойдем. У матерей с голоду молоко пропадет.

— Всем бы ваше сердоболие да милосердие, и, того и гляди, войны бы закончились. Только сдается мне, не за этим вы по деревням ходите.

Я шарфом лицо обвязала, стараясь опускать голову, прячась от порывов ветра.

— За этим. Мне больше нечего искать. У меня ничего нет, Моран.

— Смерть вы там ищите. Я ее отражение в ваших глазах вижу.

Я даже не посмотрела на нее, только вперед, на виднеющиеся ворота Храма и мелькающие огоньки в башенках с дозорными. Что толку перечить, если она права? Я жаждала смерти, я ее искала по всем грязным закоулкам перекошенных изб, в пожатиях полуразложившихся несчастных больных, в их глазах, молящих об избавлении от боли.

— Только тот, кто ее ищет, никогда не находит. Смерть, она, как и любовь, приходит без спроса и уносит вашу душу.

— Тогда мне точно больше нечего терять. Души у меня уже нет.

Мы подошли к маленьким воротам с обратной стороны храма, и Моран три раза постучала. Когда мы вошли за ограду, она вдруг схватила меня за запястья поверх перчаток.

— Подождете меня? Несколько минут. Я быстро. Очень-очень быстро.

Я усмехнулась уголком рта, но вопросов не задала. Зачем спрашивать то, что тебе не хотят рассказать?

В хлеву на заднем дворе блеяли овцы, и тихо мычали коровы. Астрелям каждый день приносили молоко и сыр, а в деревнях люди умирали с голоду. Когда-нибудь, если я выберусь отсюда и встречусь с отцом, первое, что я потребую — ввести налог для храмов. И я не я буду — он это сделает. Или же лично заставлю этих жирных тварей раскошелиться.

За высокой каменной оградой из черного обожженного кирпича, ветер не дул так сильно, но он завывал в трубах и путался в знаменах, стонал в железном щите, в который били верховные астраны, извещая о радости или о беде. И посреди всей этой какофонии мне вдруг послышалось, что кто-то стонет. Мучительно, хрипло и очень тихо. Я пошла на звук, оглянувшись по сторонам, пока не уперлась в железную дверь сарая. Дернула на себя, но та оказалась запертой. Стоны из-за двери продолжали доноситься, и я заметила возле дровницы топор с щербатой подгнившей деревянной рукоятью. Взялась, а поднять сил не оказалось. Но я все же сжала его обеими руками и занесла над собой, а потом обрушила на замок. Он тут же раскололся на две части. А я отбросила топор и толкнула дверь. На промерзлом полу сарая корчился и катался от боли гонец, который прибыл с самого Туарна. Я видела по гербам на одежде еще сегодня утром, как он гнал коня во весь опор и рухнул у ступеней храма без сил. Склонилась над ним, хватая его за плечи, чтобы развернуть к себе, и едва мне удалось это сделать, как я тут же в ужасе отпрянула — лицо и руки мужчины были покрыты язвенными рытвинами. Они кровоточили, и по лицу несчастного стекали дорожки сукровицы. Он не просто стонал, он выл от дикой боли. И то, что я видела, было ни на что не похоже. Ни на одну болезнь из всех, что я знала и видела.

— Яд.

Послышался голос надо мной, и я подняла голову, взглянув на Моран, которая склонилась над гонцом, трясущимся в очередном приступе адских страданий.

— Что за яд?

— Скорей всего, баордский. От него нет противоядия.

— И мы ничего не можем сделать? — в отчаянии спросила я, все еще глядя на гербы на плаще несчастного. Туарн…Туарн, который взят Рейном несколько недель назад.

— Разве что облегчить его участь известным вам способом.

Я отрицательна качнула головой, и в этот момент умирающий распахнул веки и уставился на меня расширенными в лихорадке глазами с кровавыми прожилками на выпуклых белках. Он вдруг дернулся, хватая ртом воздух и пытаясь отползти от меня к стене, но каждое движение причиняло ему неимоверные мучения.

— Ни-а-да… — протянул ко мне дрожащую руку, указывая пальцем на прядь выбившихся из-под капюшона волос, — он говорил…говорил…отдать ни-а-ду.

— Кто он?

Я склонилась над гонцом, но он опять заметался в очередном приступе.

— Мо-о-онстр. Отдать ниаду, и все будут живы. Мо-о-онстр.

— Кому говорил? Тебе?

Склонилась еще ниже над умирающим. Тот закивал, протягивая руки и хватая меня за воротник тулупа.

— Ищет вас…за вами чудовище идет. Из-за вас уми-ра-ют люди. Из-за вас…я уми-ра-ю. Вы — проклятие лассарского народа. Исчадие саананское — вот вы кто-о-о.

— Я придушу этого ублюдка, — прорычала моя служанка, но я перехватила ее руку, заставляя замолчать и снова посмотрела на гонца.

— Где он сейчас?

— Кт-о-о?

— Монстр, как ты говоришь. Где он?

Гонец закричал, кусая губы и впиваясь ногтями в мой тулуп. Дергаясь в конвульсиях и закатывая глаза, а я вдруг вспомнила что баордка говорила, когда я просила у нее помочь умирающему Рейну — моя кровь и есть противоядие.

— Дай кинжал мне, Моран, — снова бросила взгляд на служанку, — Дай, я знаю, что у тебя есть.

— Не убивайте меня…не надо, — взмолился несчастный и снова попытался отползти от меня.

— Никто и не думает убивать. Как тебя зовут?

— Бернард…Бернард из рода Ажеронов. Матери вашей мой дед Газар в верности присягнул, еще когда та в колыбели лежала. Отец голову за вас сложил в бою при Туарне…когда супруга вашего убили валлассарские псы. — на губах гонца показалась розовая пена, и он прерывался, чтобы откашляться.

— Верный, значит, ты мне, раз отец и дед клятву давали, — а сама требовательно дернула служанку за руку.

— Верный…не режьте меня. Верный я.

Дурачок. Совсем юный и наивный дурачок. Моран неуверенно протянула мне кинжал и, когда увидела, как я полоснула по тыльной стороне ладони, сдавленно вскрикнула, а я схватила несчастного за голову, стараясь удержать и капнуть ему в рот своей кровью.

— Пей — это должно помочь, — отчетливо произнесла гонцу на ухо, но тот отрицательно качал головой, суеверно осенял себя звездами, — Пей или сдохнешь. Давай же.

— Что вы делаете, деса? Да вы с ума сошли.

— Не причитай. Помоги мне. Жми на руку, он должен проглотить мою кровь.

Едва несколько капель упали несчастному в рот, конвульсии прекратились, и он затих. Я смотрела на него, тяжело дыша и удерживая за плечи, а Моран причитая, перевязывала мою руку куском материи, оторванным от подола ее мешковатой рясы.

— Не вышло, — застонала я, и молодая женщина подняла голову, взглянула на неподвижного гонца и снова на мою руку.

— Зря только искромсали себя. Не жилец он был после баордского яда. Я вам сразу сказала.

И вдруг гонец громко втянул в себя воздух. Моран вскрикнула. А я вздрогнула и склонилась к нему, ожидая, когда тот откроет глаза…Он их открыл внезапно и очень широко, глядя остекленевшим взглядом перед собой, со вистом вдыхая и выдыхая.

— Смерть-ниада…смерть несет. Всем смерть. Он за ней идет сюда и всех уничтожит. Отдайте ему… отдайте.

Он умер, едва произнес эти слова. Просто закашлялся кровью и застыл, продолжая смотреть в никуда.

— О Иллин, шеанннннаааа. Матерь всех богов…шеана проклятая. Упаси нас Иллин…Упаси…

Я и Моран резко обернулись к старику, ухаживающему за овцами. Он быстро осенял себя звездами и что-то шептал, пятясь в двери, а потом с воплем убежал.

— Он видел, как вы дали кровь гонцу и тот умер. Уходить надо. Ненормальный растрезвонит по всему храму, это плохо закончится. Сердцем чую, моя деса. Сон такой плохой видела о вас.

— Не верь снам, Моран, не сбываются они. Ни плохие, ни хорошие. Сон — ложь и иллюзии, сон — это то, чего мы боимся или желаем. Не больше и не меньше. Только вера сильна, — поднимаясь с пола и поправляя подол рясы, глядя на несчастного гонца, отдавшего жизнь, как и его отец с дедом у ног своей десы, только деса больше не та и смерти этой не заслужила, — не в богов, а вера в себя, и когда эту веру теряешь, страшно становится, Моран. Так страшно, что, кажется, нет тебя больше и не было никогда.

Мы так и не успели выйти из сарая, нас схватила стража. Скрутили руки за спину и бросили в темницы Храма. Но в темницах я себя чувствовала лучше, чем в своей келье — я в ней не слышала плач моего ребенка. Он смолк. Перестав терзать и рвать мне душу на куски. Я ничего уже не боялась, ко мне пришло странное спокойствие и умиротворение. Говорят, ожидание смерти страшнее самой смерти, но для меня эти часы не стали тяжким бременем, я наконец-то была наедине сама с собой и своими эмоциями. Открыла для себя истину, которая заставила содрогнуться от омерзения, едва поняла, чего желает верховный астрель.

Когда плюнула ему в лицо, и он прижал ладонь к ожогу, я испытала дикое желание выдавить ему свинячьи глаза и выпустить кишки.

— Как ты смел, вонючий кабан, протянуть ко мне свои мерзкие руки? Как смел предложить свои мерзости мне — велиарии лассарской.

— Шлюхе дас Даала. Вот кому. Не велиария вы больше. Тварь развратная — вот вы кто.

— И ты решил немного разврата себе урвать? Вон пошел отсюда. Прочь. Иначе сожгу тебя живьем. Убирайся.

— Ты еще попросишь меня о пощаде, сука упрямая.

Пятясь к двери, хватая факел со стены и размахивая им, чтоб я не приблизилась.

— Молись своему Иллину, чтоб завтра я сгорела дотла, если выживу, твоя смерть будет страшнее моей.

Хлопнула железная дверь темницы, и лязгнул замок, а я истерически расхохоталась — вот и пристанище богов. Вот она — обитель святости, где Верховный астрель сжигает послушницу за то, что та не раздвинула перед ним ноги.

За что я воевала? С чьим именем на устах умирали мои воины? Я больше не знала, что есть добро, а что есть зло. Я запуталась. Больше никогда не смогу взять меч в свои руки — я не знаю, за что сражаться.

Часами стояла у зарешеченного окна, ожидая рассвета и избавления. Наслаждаясь минутами предутренней тишины.

Медленно выдыхая морозный воздух и глядя вверх. Тучи низко нависли над Нахадасом, затянув все небо так, что не видно ни одной звезды. Где он сейчас? Как далеко его войско отсюда? Сколько дней и ночей мне оставалось ждать его прихода…ведь только это ожидание и давало силы дышать. Увидеть его, молить о прощении за нашего сына и умереть от его руки. Гордый валлассар не простит меня никогда. Если бы я могла, как он, обернуться волчицей и громко взвыть, чтоб услышал через расстояние, как я плачу по нам. Я бы хотела увидеть его перед смертью хотя бы один раз. Сказать, что люблю его. Сказать, что из всего, во что я верила, у меня осталась лишь одна вера — в него. В то, что он, и правда, сражается за справедливость и за свободу. Я больше не жаждала победы Лассара.

— Деса, — тихий шепот под окном, и я схватилась руками за решетки, стараясь разглядеть, кто там прячется в темноте, — это я — Алс…астран.

Впервые он назвал мне свое имя, и я сильнее сжала решетку, чувствуя, как от волнения перехватило горло…Я слышала это имя раньше. Слышала и не раз.

— Времени мало совсем, я иду к НЕМУ. Другого шанса вас спасти нет. Дайте мне что-то ваше…чтобы я вернулся оттуда живым.

Закрыла глаза, дрожа от холода и волнения, потом раскрыла снова.

— Не стоит. Он не придет сюда ради меня.

— Я все же рискну. Я бы мог послать гонца к отцу или к брату, но у меня нет времени — валлассар ближе всех от Нахадаса.

И я вспомнила, впилась сильнее в железные прутья.

— Алс…Алс дас Гаран… — прошептала я, — но как? Астран? Почему?

— Так захотел наш отец. Я всего лишь раб его и преданный вассал, я исполняю его волю. Воля велиара — это воля народа и Иллина.

В голосе нотки того же фанатизма, который я слышала у Аниса и который был когда-то во мне самой.

— Если пойдешь к валлассару, разве не нарушишь этим волю отца?

— Может, я фанатик, но я не идиот и я жизнь отдам за каждого из моей семьи. Так меня воспитала моя мать.

— Твоя мать была хорошей женщиной.

— Лучшей из всех, — с запалом сказал юноша, — а вы — единственная женщина в нашей семье, и я не позволю астрелю совершить свое правосудие без приказа отца. Если вам нечего мне дать, я поеду и так, и тогда, скорей всего, не вернусь обратно.

Как же он похож на Аниса. Тот же запал, те же речи. Приподнялась на носочки и перебросила через решетку волосы.

— Отрежь прядь, скажи, что я отдала ему часть его одержимости. Девочка-смерть просит жизни для ее брата. Но я не обещаю, что это поможет.

— Поможет… я знаю, что поможет, иначе никогда не пошел бы просить о чем-то врага, которого без сожаления убью при другой встрече на поле боя.

Когда он растворился в темноте, я сползла по каменной стене на пол и закрыла глаза. Мне было невероятно хорошо…впервые хорошо за все эти страшные месяцы после смерти моего сына. У меня появилась надежда. Нет, не на лучшее. Не на светлое. После того, как теряешь единственного ребенка от любимого, вера в светлое, скорее, была бы похожа на помешательство. У меня появилась надежда, что я все же увижу Рейна.

С первыми лучами за мной пришла стража, они связали мне руки и потянули за собой на длинной веревке, стянув с головы капюшон и платок, отобрали тулуп и сапоги. Сколько раз за последнее время меня вот так тащили сквозь толпу, зудящую от ненависти, как саананский улей пчел? Только самое страшное, когда тебя через толпу своих тащат, когда видишь среди них знакомые лица. Астрелей, стражников и воинов, некогда служивших отцу и мне, отданных на охрану храма Одом Первым.

А сейчас они же ведут меня к эшафоту из бревен и набросанных конусом сухих веток вокруг столба. На земле очерчен круг и пятиконечная звезда. Говорят, он сдерживает злые силы, когда горит шеана. Меня подтащили к столбу и толкнули на землю, заставляя кланяться палачу в астрельской рясе и маске-колпаке с пятикнижьем в руках. Я рассмеялась так громко, что стихли разговоры.

— Какую из строф ты прочтешь, палач? Или астрель? Как можно быть тем и другим одновременно?

Он не ответил, видимо, разговоры со смертниками не входили в его обязанности, а может, боялся, что я своими речами совращу его.

— Верные и богобоязненные жители Нахадаса, страшная напасть пришла к нам, и не видно ей ни конца, ни края… — голос Даната эхом разнесся по площади, а меня схватили и поставили к столбу, выкручивая руки назад, завязывая и закручивая в тугой узел веревки. Все в толстых перчатках и боятся нечаянно меня коснуться, — На нашу землю обрушились болезни и дикий холод, голод и нищета. Обычно так наказывает Иллин грешников и отступников. "Но мы не грешили", — скажете вы. Да. Мы не грешили. Мы были верными и послушными воле Всевышнего, но в доброте нашей мы укрывали у себя под носом ересь и самый отвратительный порок под маской благодетели. Саанан проник даже в велиарскую семью и отравил нечестивым ядом душу ниады, невесты Иллина, неприкосновенной. Отравил ее душу, и стала она шеаной, во всем ему преклоняющейся, отдающей ему свое тело, когда он вселяется в валласарского монстра, убивающего наш народ, истребляющего добро. Она, — ткнул в меня пальцем, — Она творила с ним мерзости и понесла от него. Ниада позволила осквернить свое тело, и валлассар не сгорел. Что это, если не колдовство? Но ее ребенок умер. Потому что грех карается свыше. Шеана не угомонилась и убила гонца, который принес ей вести о проклятом лассаре.

Веревка впилась мне в шею и в грудь, сдавила ребра.

— Она наша велиария, — крикнул кто-то с толпы, — она не может быть шеаной.

— Она напоила его своей кровью, и бедняга умер в страшных мучениях, а она утянула его душу. Это видел Зарин своими глазами

— Да-да. Я… я видел. Истину говорит Его Святость, — крикнул старик.

Палач медленно поджег факел и покрутил в руках. Тяжело дыша, я смотрела в толпу, ища лица, искаженные от ярости и презрения, но не видела. Люди не рукоплескали Данату и не выкрикивали мне свои проклятия.

— Она носила хлеб нашим больным и молилась за наших умирающих детей. Входила туда, куда никто не мог войти.

— Кто знает зачем? — крикнул Данат, — Может, она забирала их души для Саанана? Может, она пожирала их плоть? Ведь она до сих пор не заболела. Властью, данной мне самим Одом Первым и великим Иллином, я приговариваю эту женщину к смерти через сожжение.

— Пусть Од Первый казнит ее лично. Не нам судить велиарию и ниаду Иллина.

Толпа начала зудеть снова, двигаться в сторону столба. Несколько бедняков в потертых тулупах и дырявых ботинках размахивали руками и палками. Я даже не заметила, что народа стало больше — пришли люди из деревень.

— Не дадим сжечь. Не дадим ниаду. Она сына моего выкормила молоком козьим. Жену на ноги поставила.

— И мою мать.

— И моего брата.

Я смотрела на людей и чувствовала, как учащается дыхание и слезы наворачиваются на глаза. Люди выходили на площадь, отгораживая меня от палача с факелом, закрывая собой, размахивая палками и кулаками.

— Как вы смеете мешать правосудию божьему? Перечить мне, Верховному Астрелю?

— Мы дождемся Ода Первого, пусть он приказ отдает. Она нас кормила из запасов и пожертвований Храма, тогда как вы, Ваша Святость, отдали приказ эти пожертвования с нас собрать, и мы начали умирать с голода.

— Схватить богохульника и выпороть. Двадцать плетей. Она околдовала их. Они не ведают, что говорят — поджигай, палач.

Парня, который посмел перечить Данату, схватили стражники и ударами повалили в снег к моим окоченевшим ногам. Они били несчастного тяжелыми сапогами с железными набойками, не давая подняться, и меня тошнило от звука глухих ударов и сдавленных стонов смельчака, посмевшего вступиться за свою велиарию, а потом они взяли истекающего кровью парня под руки и потащили в сторону темниц, но он успел схватиться за подол моей рясы окровавленными, сломанными пальцами и поднести материю к губам.

— Да храни вас Иллин, наша деса. На все его воля. Любит вас народ…молиться за вас будет. И я буду. Вы мать мою от голодной смерти спасли.

И по моим щекам потекли слезы…вспомнила, как песню пели воины мои, когда их казнили в Валласе. Как от баордов собой закрывали…и дышать стало легче. Жить захотелось.

Палач снова взялся за факел, как вдруг со стороны города показался всадник:

— К нам приближается войско. Скоро достигнет ворот Нахадаса.

Сердце пропустило несколько ударов и болезненно сжалось — пришел. Он пришел…с ума сойти…успел. Обессилев, повисла на веревках, всхлипывая и пытаясь сделать вздох полной грудью.

— Остановите казнь — Маагар дас Вийяр приближается к воротам и требует освободить велиарию Лассара приказом Ода Первого.

Разочарованный стон срывается с моих губ, и я вижу, как перекосилось от страха и ярости лицо Верховного Астреля. Как оно вытянулось и расширились глаза. Как перевел взгляд на меня, а потом на палача и громко отдал приказ развязать веревки. А у меня началась истерика — я хохотала, словно безумная, представляя, как Данат будет трястись перед моим отцом, пытаясь оправдаться, и как я лично сдеру с него кожу. Жирная тварь, я обещала тебе, что живого места не оставлю — Одейя дес Вийяр всегда держит свое слово. Я ему этого не сказала, но он прочел в моем взгляде, полном триумфа, когда веревки упали в снег и я спустилась с помощью людей с эшафота. Кто-то накинул мне на плечи тулуп, кто-то платок на голову, а я почувствовала, как падаю… и была уверена, что так и не упаду — они не дадут. Мой народ.

"Ваш народ вас любит…" пульсировало где-то в висках и угасало эхом в сгущающейся темноте.

ГЛАВА ЧЕВЕРТАЯ. МЛАДЕНЕЦ

Ран бродил по снежной пустыне уже несколько дней и ночей. Оказывается, память не такая уж и надежная штука. В этом проклятом мире даже она способна на предательство. Раньше он был следопытом-проводником в армии Ода Первого, не только умел распознавать следы где бы то ни было, а запоминал дорогу с невероятной точностью и вел отряд даже в кромешной тьме, тумане или в непогоду, когда видимость оставляла желать лучшего. Но, видимо, годы берут свое, и он стареет, разменял пятый десяток как-никак. Для лютых времен это почти старость, когда из-за войн мужчины не доживали и до тридцати.

От голода и усталости у смотрящего с Равана случались галлюцинации, и ему чудилось, что по снегу расползаются гигантские щупальца пауков, как в цитадели. Но потом он находил в кармане замерзшие корки хлеба и жевал их, пока они не таяли на языке. Кошмары наяву отступали, и мужчина шел дальше, опираясь на деревянную палку. После падения он так и не прекратил волочить за собой левую ногу, и без того искалеченную в прошлом. Ран знал, что нельзя съедать все сразу, так как сбился с дороги и неизвестно, наткнется ли он на поселения в ближайшие сутки. На большее Ран уже и не рассчитывал, он был слишком опытным воином, чтобы не понимать всю плачевность своего положения. Может, это и к лучшему — замерзнуть в снегах, а не быть сожранным этими тварями адскими и превратиться в одну из них. Терять ему нечего, его никто и нигде не ждет. Семья сгинула давно, пока он по военным походам ходил, а женщины своей и детей никогда у него не было. Да и откуда им взяться, если с тринадцати лет меч в руки взял и так и не выпустил, пока в бою не перерубило сухожилия на правой руке, и не стал он следопытом при дозоре? А потом, после того, как ноги обморозил, был отправлен в цитадель смотрящим на вышке, выкарабкался, научился ходить заново на отрезанных ступнях и без пальцев. Никто не знал, что грозный Ран Мазал ходит благодаря чуду…Ран не любил много разговаривать, любопытство и длинный язык позорят настоящего мужчину. Он понял это, когда его высмеивали и называли безумцем с Равана. Но его спасение оба раза было именно чудом, иначе и не назвать. Смотрящий верил, что от смерти его амулет спас, который ему на шею шеана повесила много лет назад. Он тогда отряд через болота вел после тяжелого боя с валлассарами-лазутчиками. Пробирались через трясину к своим и крики услышали о помощи. Никто в чащу леса к топям идти не захотел, сказали, что места там лютые и немало народу сгинуло. А Ран всегда сердобольным был, не мог не откликнуться, бросился один в сторону деревьев.

Он тогда впервые человеческую жестокость увидел просто так, не на войне, и ужаснулся тому, на что вообще люди способны. Несколько местных жителей из ближайшей деревни молодую женщину в разорванном окровавленном платье к стволу привязали и хворост вокруг разложили. Сжечь ее собрались. А она кричит, несчастная, бьется.

— Не троньте. Не шеана я. Дите во мне мужнино. Приходил он. От вас, нелюдей, прятался, того и не видели…ко мне приходил.

Один из мужиков кулаком ее в лицо ударил, выбивая несчастной зубы, а у Рана сердце зашлось от жалости.

— Врешь, сука саананская. Мертв мужик твой. С самим Саананом обжималась и отродье от него понесла.

Ран тогда бросился спасать несчастную. Отбил у живодеров-фанатиков, заколов двоих ножом, а третьего утопив в болоте. Повез ее в деревню. Долго вез, дожди проливные начались, всю дорогу размыли, даже лошадь не могла одолеть путь. Привалы частые делали. Он несчастную собой согревал и весь паек ей скармливал, воду на огне грел, а она хворь какую-то подхватила, и не довез Ран ее до деревни. Умерла у него на руках. А когда умирала, звездами его осеняла и молилась о нем.

— Хороший ты…добрый, спасибо тебе. Но, видно, отжила я свое уже. Да и не будет мне жизни одной. Дите умерло во мне, когда зверствовали они. Не бьется давно… Грешная была, нагуляла плод. Я три нападения пережила. Валлассары не тронули нас, а потом свои пришли, деревню отбили и меня растерзали за то, что с врагом спала. Значит, судьба такая. А ты долго жить будешь…это я тебе говорю. Доооолго. Ралана все свои жизни тебе отдаст. Не нужны они ей больше. Сил нет у нее.

Она что-то шептала, закатывая глаза, а он думал, что бредит, и лоб ее от испарины платком утирал.

— Я молиться о душе твоей буду. Нет людей грешных и негрешных. Все мы где-то и в чем-то виноваты перед кем-то. На том свете души равны, и бог один у нас, нет у него имени и не было никогда.

Она глаза открывает помутневшие, но его будто и не видит уже.

— Молись…молись, солдат. Некому обо мне молиться было. Не родился сыночек мой родненький. Ушел и меня за собой потянул. Валанкар его назвать хотела…знаю, что сына носила. Свечку за нас в храме не ставь, не верю я в Иллина. И…амулет себе забери. Беречь тебя будет от людей и нелюдей.

Он закопал ее у болот и звезду сам из веток смастерил. В изголовье поставил. Слезу скупую утер. Когда во время войны люди мрут, жаль, конечно, но когда женщины и дети вот так, из-за своих же мразей… жить страшно становится. Где зло конец берет, а где начало, не знал и сам Ран, но всегда старался по совести жить. По велению сердца. Убивал, когда выбора не было, чужое не брал никогда и лгать не умел. Может, прямолинеен и груб, но зато с чистой совестью.

На память с ее шеи снял амулет с волчьим клыком, вбитым в кусок дерева и обвязанным волчьей шерстью, сплетенной в тонкие косички с бусинами на концах. Носить не отважился, в карман спрятал, а со временем в мешок зашил и на ремень повесил. С тех пор ни одна стрела его не брала, как заговорил кто.

В озере все его люди потонули, а он выжил, как и сейчас в Раване. Может, и снежная пустыня его не одолеет. Пальцами амулет нащупал и сжал в ладони, делая последние усилия, пробираясь вперед по снегу сквозь липкие холодные комья, бьющие по лицу и закатывающиеся за воротник. Ураган начинал набирать силу, как вдруг вдали огоньки показались, и Ран усмехнулся, сильнее сжимая мешочек кожаный. Вот и добрался до деревни. Его время еще не пришло, есть, значит, у Всевышнего предназначение для Мазала, если к себе забирать не торопится.

* * *

— Ночлег мне бы и похлебку горячую, — прохрипел севшим голосом Ран, откинувшись на деревянном колченогом стуле и глядя из-под заледеневших бровей на старика-хозяина постоялого двора, разносившего кубки с квасом другим гостям.

— Нет мест. Сам сплю с тремя постояльцами. Беглецы из захваченных деревень, как саранча, налетели.

— На полу посплю в сенях. Я не привередлив. Похлебки неси, хозяин, и квасу горячего. Почем нынче роскошь такая?

— Дорого. Так как и впрямь роскошь. Квасу принесу, а похлебка ползолотого стоит.

Осмотрел путника, приподняв одну косматую бровь над сощуренным светло-голубым глазом и явно сомневаясь в платежеспособности тианца.

— Ползолотого? Ты совсем сдурел, старый пес? За ползолотого свинью жареную купить можно.

— Когда-то. Времена нынче такие. Все не дешево. Свиней в деревне не осталось, только лошади облезлые да козы. Так что похлебка сегодня велиарским блюдом зовется. А ежели с мясом, то два золотых. В сенях места нет. В хлеву могу разместить, тоже не дешево — четвертак. Не ахти какое тепло, но все ж не под голым небом. Костер разожжешь и согреешься.

— Саанан с тобой, пусть и в хлеву. И квас неси горячий. Нет у меня пол золотого на похлебку. За хлев да за квас могу заплатить и все.

— Откуда сам будешь, солдат? Не раванец часом? — спросил вдруг старик и повязку на голове цветную поправил.

— Тианец я. Но с Равана иду…нет его теперь. Померли там все.

Утер с лица растаявший лед и бросил взгляд на огонь с казанком, в котором кипело явно что-то весьма вкусное, и запах в ноздри забивался, заставляя желудок сжиматься в голодных спазмах. Хозяин оказался не скрягой и вместе с квасом принес-таки путнику похлебку и кусок хлеба.

— Брат мой в Раване службу нес…а вдруг, как ты, скитается где-то, и, может, кто накормит несчастного.

Не стал Ран говорить, что, может, и скитается, только уже не в облике человека и в еде явно не нуждается. Но лучше язык прикусить, а то выгонят на улицу.

Хозяин постелил ему овчины сверху на тюфяки с сеном и даже дамасом угостил. После съеденной похлебки и выпитого кваса разморило Рана, и он задремал, сжимая котомку руками с потрескавшейся на морозе кожей. Снилось ему лето и луга зеленые. Снилось, что горы изумрудной травой поросли и ярко-алыми цветами, пение птиц переливается в синеве неба, и журчание ручья у подножия Тиана слышно, где вырос Ран. Родные края, в которых больше чем полжизни не бывал. На деревьях листики нежные появились, и он, задрав голову, любовался красотой, пока не услышал пение где-то вдалеке среди полевых цветов. Женский голос напевал на родном наречии Рана песенку о любви девушки к воину. Когда молодой Ран раздвинул стебли цветов, он увидел ту самую Ралану с красными лентами в волосах, она младенца на руках держала, кружила, в воздухе подбрасывала и уже совсем другую песню пела…ту самую, страшную, которую вдовы поют не вернувшимся с войны воинам.

Слышишь…

Смерть по снегу…

Как зверь,

Воет вьюгой и стонет ветром.

Не вернется любимый теперь,

Для меня он всегда бессмертный.

Далеко он…на небесах,

Сердце плачет…мое…рвется.

Вкусом горечи на губах

Он ко мне никогда не вернется.

Далеко МОЙ…так далеко,

Лишь во сне мое тело ласкает.

Я к нему потянусь рукой-

Он с рассветом опять растает

Слышишь,

Смерть по снегу…

Но Ран все равно улыбался, ощущая внутри, в душе абсолютное счастье. Никогда в своей жизни он еще не был так счастлив, как в этом сне и отчего-то казалось ему, что младенец этот его и женщина его. Что любил он ее на этом самом лугу, и это о нем она жалобную песню поет. Ему так хочется закричать, что он жив и вернулся к ней.

Как вдруг тучи набежали, посреди летнего тепла повалил снег ледяной, и порывы ветра начали выкорчевывать деревья из земли. Замерзали листья, трава застывала и крошилась, разлетаясь по ветру, скручивались лепестки цветов, заледенелые птицы падали на землю замертво, а вода в озере покрывалась льдом, и Ран видел, как жутко выглядят глаза замерзающей живьем рыбы под зеркалом белой смерти. Она там все еще в поле. Он голос ее слышит сквозь порывы ветра, побежал, под ногами цветы мертвые хрустят, пока не увидел Ралану с мокрыми волосами, заледеневшими, в одном тоненьком платье, дрожащую от холода. Она медленно повернулась к нему, и он заорал, чувствуя, как от ужаса лопаются сосуды в глазах. Вместо лица у шеаны потрескавшаяся кожа с черным "ничто" под ней, в руках сверток из тряпок, а из него маленький череп белеет.

Он проснулся от громкого плача младенца. И какое-то время хватал ртом ледяной воздух, стараясь успокоиться после кошмара и унять лихорадочную дрожь во всем теле. Вначале думал, ему показалось, но потом заметил в углу мужчину и женщину с ребенком в руках. На мужчине ряса астрана высшего сана, и женщина с покрытой головой, как подобает жене священнослужителя третьего ранга.

— Почему он все время плачет? Он ведь не голодный. И ручки у него теплые. Может, он заболел? Мне так страшно… я боюсь болезни.

— На все воля Иллина, Лаис. И я не знаю, родная, почему он все время плачет. Ты нервничаешь, и он чувствует, наверное. Надо переждать ураган и добираться домой. Там вам обоим станет лучше намного, вот увидишь.

— Не хочу в Храм. Хочу, чтоб мы нашли жилье в другом месте. Она пугает меня, ниада эта. Ходит вокруг с глазами безумными и руки к моему ребенку тянет. Ненавижу ее. Когда уже казнят шеану эту? Почему твой брат тянет?

Младенец снова заплакал, и женщина попыталась его успокоить, но ей это никак не удавалось.

— Мне кажется, он меня не любит. Дети у матери успокаиваться должны, а он у меня криком заходится и от груди отказался давно. Козье молоко пьет, а мое нет. Или это наказание свыше, что у многих детей умерли, а мой живой?

— Не говори глупости, Лаис, конечно, наш сын любит тебя. Он просто крошечный еще, и страшно ему, он чувствует, что ты боишься. Успокойся и он упокоится.

— Зачем я послушалась тебя и на рынок с тобой поехала? Теперь застряли мы здесь. Предчувствие плохое у меня. Очень плохое.

Ран выглянул из-за сухого сена, разглядывая женщину с ребенком и ее мужа. Похоже, астран с семьей из самого Нахадаса здесь оказались. Они-то точно дорогу к Храму ему укажут. Рану помолиться нужно и колени преклонить, покаяться и исповедаться. Избавиться от мучающих его кошмаров. А потом он домой в Тиан поедет. Хватит скитаться по свету.

— Я есть хочу, а у тебя ни одного золотого не осталось. Если б ты не был так беспечен, то не обокрали бы тебя в Салае. Холодно, ты хоть костер разожги наконец.

— Я стараюсь. Кресало отсырело. Ни одной искры, и у меня руки замерзли.

— Ребенку холодно. Поэтому он так громко плачет. Скоро ночь, и мы окоченеем в этом хлеву.

— Скажи спасибо, что хозяин сжалился и пустил нас сюда бесплатно.

В этот момент Ран вышел из своего укрытия. Женщина вскрикнула, а астран трусливо попятился к стене сарая.

— Я такой же путник, как и вы. Спрятался здесь от непогоды. В Нахадас иду. В Храм. Позволите? — спрашивая разрешения сесть рядом.

Астран коротко кивнул, а женщина продолжала смотреть на него исподлобья, прижав орущего младенца к себе. Ран подтянул сена и хвороста, обложил камнями и полил дамасом, достал из котомки кресало. Женщина и священнослужитель смотрели, как он высекает огонь и как разгорается пламя, пожирая сухие ветки, наполняя воздух долгожданным теплом.

Ран достал остатки хлеба и протянул им.

— Все что есть. Могу поделиться с вами.

— У нас нет денег, — тихо сказал астран, рассматривая Рана с опаской, но инстинктивно придвигаясь ближе к костру.

— Я в храм иду. Просто возьмите меня с собой. Мне больше ничего не нужно.

И протянул женщине кусок хлеба. Она хотела взять, но снова закричал ребенок, и Ран увидел, как болезненно она поморщилась. Изможденная и уставшая, она совершенно не походила на счастливую мать.

— Хотите, я подержу, пока вы поедите? Я, конечно, никогда не держал детей, но я могу попробовать.

Оба отрицательно покачали головой, и он не стал настаивать.

— Я из Равана иду в Нахадас. Заблудился по дороге.

Супруги переглянулись.

— Я слышал, в Раване все мертвы, как и в Гаране. — сказал астран, отламывая хлеб и с наслаждением разжевывая его.

— Мертвы, верно. Я один выжил.

— Благодаря Иллину, он вас уберег от смерти.

И вдруг послышался оглушительный визг горна. Ран инстинктивно вскочил на ноги, хватаясь за меч.

— О, Иллин, что это? — вскрикнула женщина.

Тройной вой возвещал о нападении на деревню.

— Валласары пришли.

* * *

До этого момента Ран не знал, что такое Ад. Он всегда был в числе нападавших, среди тех, кто несет праведную кару врагу, а сейчас лишь мог глотать широко открытым ртом зловоние смерти и содрогаться в приступах ужаса и ярости, когда валлассары жгли дома и вытаскивали жителей деревни на улицу, чтобы швырять их в кучу, как хлам. Рубить на части живых и мертвых, как скот на бойне, заливая землю кровью и слезами.

Ран сражался до последнего, пока не получил сокрушительный удар чем-то тупым по затылку и не рухнул рядом с повозкой торговца тканями, который так и застыл с поводьями в руках, свесив на грудь разрубленную на две части голову. Тианец пришел в себя, когда услышал голос Даала, звучавший как из самой Преисподней — надтреснутый, зычный, пробирающий до костей.

— У вас есть выбор: стать одним из нас, поклониться Геле, отказаться от вонючего языка лассарского и присягнуть в верности мне — единственному Владыке Объединенного Королевства. Сыну Амира дас Даала, так вероломно убитого вашим проклятым велиаром. И я подарю вам жизнь. Более того, я гарантирую, что вы не будете голодать. В наших обозах еда и реки дамаса.

Всех, кто восстанет против меня и моих людей, ждет лютая смерть. И у вас нет времени на раздумья. Согласные пусть сделают шаг вперед.

Ран был среди тех, кто против, но он не мог пошевелиться, придавленный перевернутой повозкой к стене. Он силился рассмотреть того, кто сеял ужас по всему северу. Наверное, сам Саанан выглядел бы именно так, если бы появился перед людьми. Такой же измазанный сажей, со сверкающими глазами и вечно улыбающимся ртом, как пасти Жутких.

Он восседал на своем черном коне, как всадник смерти, гарцуя и выбивая из-под копыт грязь и комья подтаявшего от царящего вокруг пожара снега. Несогласных предать Ода Первого привязывали к лошадям и разрывали на части как женщин, так и мужчин, под улюлюкание солдат и низкий смех их предводителя. На покосившемся деревянном храме повесили знамя дикарей, а вокруг посадили на колья астрелей и верующих в Иллина прихожан, не пожелавших отречься от веры и снять с шеи звезды. Дома остальных несогласных сожгли дотла, а изуродованные тела подвесили вдоль дороги.

Приподняв голову, Ран смотрел, как Даал слез с коня и принялся кружить вокруг трупов, расставив широко руки. Танец смерти. Он слышал об этом когда-то. Но считал не более чем выдумкой трусливых псов, сбежавших с поля боя. От суеверного ужаса по коже тианца поползли мурашки, и каждый волосок на теле встал дыбом. Даже сами зверства валлассаров не ужаснули его до такой степени, как этот варварский танец.

— Отныне ваша деревня принадлежит Рейну дас Даалу. Отныне здесь запрещено говорить на лассарском. Непокорных ждет та же участь. Да здравствует велиар Лассара. Да здравствут велиар Валлассара. Да здравствует велиар Объединенных Королевств. На колени перед вашим Господином.

— Будь он проклят.

Выкрикнул кто-то в толпе и тут же был обезглавлен, остальные покорно опустились на колени и склонили головы перед монстром, который направил своего коня к постоялому двору, ступая по трупам лассаров, как по скошенной траве.

Рану удалось освободится ближе к ночи, когда дикари праздновали победу, разжигая костры и распивая дамас рядом с притихшими жителями деревни, а валлассарские мужчины хватали женщин и насиловали прямо в снегу или на голой земле у костров. Когда-то то же самое делали воины Ода Первого в деревнях Валласса. Ран помнил, как это было, еще с самого первого своего похода. Помнил, как блевал собственными кишками, когда впервые зарубил мечом валлассара, и из того посыпались внутренности. Да, он тоже убивал, но он никогда не трогал женщин и детей. Его личное табу.

Он не мог смотреть на это дикое насилие вокруг, его это сводило с ума. Пополз по снегу, стараясь не привлечь внимание к хлеву, где оставил котомку. Надо уходить из этого гиблого места, идти в Нахадас через лес, сообщить своим о том, что Даал уже близко к сердцу Лассара. Ран пробрался к сараю и замер, услышав женские крики и брань на валлассарском. Выглянул из-за открытой двери и увидел, как один из дикарей навалился на женщину, которая извивалась под ним и дергала ногами, хрипя и пытаясь сбросить с себя ублюдка, пока тот ритмично двигал задом с приспущенными штанами и бил ее кулаком в лицо и в грудь, а рядом валялся мертвый астран с развороченной топором грудиной. Тианец, неслышно ступая, подошел к трупу, не спуская глаз с насильника, выдернул топор из тела и опустил на спину валлассара. С низким хрипом тот дернулся и рухнул на женщину, придавив ее своим весом.

Ран наклонился и яростно отбросил тело подонка в сторону, с ужасом глядя на женщину — она уже была мертва. Валлассар задушил ее веревкой, концы которой теперь развевались на ветру и шуршали, цепляясь за сено. Смотрящий наклонился и прикрыл ей глаза двумя пальцами. Затем он стащил одежду с мертвого валласара и переодел его в свои одеяния, а сам натянул вещи дикаря. В плаще смотрящего из Равана далеко не уйти, когда вокруг проклятые валлассары рыскают.

Нашел свою котомку и хотел выйти из сарая, как вдруг услышал писк где-то у стены под стогом. Расшвырял сено и увидел младенца. Тот шевелил ручками и ножками, умудрившись каким-то образом размотаться. Странно. Но ребенок не плакал, он смотрел на Рана серо-зелеными глазенками и хватал сам себя за пятки.

Ран вначале попятился назад, а потом поддался какому-то порыву и, завернув ребенка обратно в тряпку, поднял на руки и прижал к себе.

— Тихо-тихо, малыш Валанкар. Никто тебя теперь не обидит. В Тиан тебя заберу. Домой к себе. Сыном мне будешь. Наверное, твоя мать этого бы хотела…

Ночью Рану удалось скрыться из осажденной деревни с помощью хозяина постоялого двора, у которого остановился монстр в железной маске. Старик провел смотрящего до самого леса и дал с собой хлеба и солонины.

— Если пойдешь, ориентируясь на большую звезду, три дня с привалами до Нахадаса идти будешь. Как истекут трое суток, выходи из леса и ищи дорогу, она прямо в город приведет. Если снегом занесло, в противоположную сторону от леса иди. Первым знаком для тебя будут разрушенные ворота старой цитадели, если к ним выйдешь, то до Нахадаса уже рукой подать. Ступай. Предупреди, что лихо пришло в наши земли.

— Да храни тебя, Иллин, добрый человек.

Быстро сказал Ран и скрылся со своим живым свертком за деревьями.

ГЛАВА ПЯТАЯ. РЕЙН. ОДЕЙЯ

Сивар опять дала мне зелье, проклятую мериду, разбавленную еще какой-то дрянью. Отвратительное жгучее пойло, от которого лопаются сосуды в глазах, а через время каждая проклятая и грязная фантазия становится явью, превращается в жаркое, сводящее с ума марево похоти и разврата, которые я так жаждал, и именно с НЕЙ, и ни разу не взял и десятой доли того, о чем выл и стонал мой голодный волк, снедаемый желанием покрывать это молочно-белое тело снова и снова. Ни одна валласская шлюха не заменяла мне ее. Я трахал их пачками, сотнями. И не насыщался. Ни на грамм. Возвращался в свои покои, обхватывал вздыбленный член и кончал, едва представлял себе ее острые удлинившиеся под моими пальцами соски или розовую плоть под своими губами, или свой член поршнем, вбивающийся в ее красные складки и блестящий от наших соков, пока она воет, стоя на четвереньках, и покорно прогибает спину под моими ударами. Проклятье какое-то. Держался неделями, вел войско, проливал реки лассарской крови, а потом срывался и упивался дамасом до полусмерти, чтобы не мерещилась мне, не снилась, не казалась. Чтоб не хотелось пальцы резать до костей, потому что тронуть не могут. Дали слал к Саанану, всех слал. В зверя превращался. Вышвыривал полумертвых шлюх за дверь и, закрыв до боли глаза, сжимал голову ладонями…пока не полз к Сивар и не просил дать мне…дать избавление от мучений. И моим наркотиком была не мерида. Старая мадорка говорила, что это связь. Связь моей крови и ее. Нечто, не поддающееся определению. Некий яд, проникший в мою кровь от ниады и заразивший ее зависимостью.

Падая на пол, я закрыл глаза, позволяя колдовству и мериде унести и меня, и ее туда, куда захочет мой разум. Я словно превратился в птицу и несся, рассекая воздух крыльями, чувствуя, как захватывает дух при взгляде на макушки елей и поблескивающую вдали Тиа…туда, где увидел ее в первый раз.

Как птица, шел на снижение, завидя ее издалека и чувствуя, как нервно начинает дрожать все тело от возбуждения. Красноволосая шеана надела наряд, идеально облегавший точеную фигурку и будивший самые грязные мысли…Всегда она будила во мне эту едкую похоть. Стоит в воде, завязав юбку на бедрах. Остановил взгляд на стройных ножках, которые видел оголенными лишь в постели, и сглотнул, представляя, как они обхватывают меня, пока я остервенело тараню ее тело…Кровь в венах побежала быстрее, начиная бурлить, расплавляя изнутри жаром необузданного желания.

Подошел к ней, расстегивая свою рубашку, и притянул ее к себе за корсет, просунув пальцы в декольте.

— ПРЯМО.СЕЙЧАС. ПРЯМО. ДОГОЛА. ГОЛОДНЫЙ.

* * *

Иногда со мной это происходило…я не знала, как это назвать, и не знала, что именно пробуждает это безумие. Оно случалось по ночам. Нет. Не во сне. А в каком-то странном полузабытьи, когда начинала кружиться голова, и я, окруженная туманом, переносилась куда-то вне граней своего разума. И я понимала…что увижу его. Понимала, что это какое-то запредельное свидание во мраке колдовства…и ждала его снова и снова, как наркоманы ждут запаха мериды.

Я оказалась в воде, как много лет назад, когда ждала его…красивого и юного без шрамов на щеках. Ждала и знала, что непременно появится. И когда взметнулся столп хрустальных брызг, внутри что-то оборвалось от предвкушения этой нереальной встречи. Увидела и закричала его имя. Громко. До звона в ушах и горького стона, застрявшего в горле.

Вот она, та грань, на которой я балансирую с ним всегда, не зная, в какой момент он столкнет меня в пропасть. И мне страшно…но остановиться уже не могу. Меня сводит с ума эта ярость в серо-зеленых глазах, расширенные зрачки, раздувающиеся ноздри, его запах. От жуткой красоты и этой искусственной улыбки захватывало дух и дрожали колени. Увидела, как он сделал несколько шагов мне навстречу, расстегивая рубашку и поднимая брызги вокруг себя, с этим страшным и в тот же момент сумасшедшим блеском в глазах, и по телу прошла волна возбуждения. Удар молнией по натянутым от тоски и напряжения нервам. Кровь застучала в висках и зашкалил адреналин.

Рейн резко рванул меня к себе. Если я скажу "нет"…что будет? Ведь уже нет лассаров за мои отказы. Ведь здесь мы никогда не воюем. Разорвет на мне к Саанану одежду? Возможно…а возможно, накажет иначе. Так, как умеет он. Раздразнив и оставив голодной сходить с ума и корчиться от желания, от дикой боли неудовлетворения во всем теле.

Сглотнула и потянула за шнурки корсажа, не разрывая зрительный контакт, облизывая пересохшие губы. Расстегнула корсет и отшвырнула в сторону, дернула завязки на юбке, и та упала в воду. Переступила через нее и резко развернулась к нему спиной, потянула за кружевные панталоны вниз, стягивая их с бедер, и намеренно плавно нагнулась, спуская их к икрам, зная, какой вид открылся ему сзади. Перешагнула через кружево и медленно повернулась обратно. Голой кожи коснулась прохлада и его горящий взгляд, заставляя соски сжаться в тугие камушки, а низ живота предательски заныл.

— Голая для тебя, Хищник. Голая здесь и сейчас.

* * *

— Им иммадан.

Выругался сквозь зубы, когда маалан мучительно медленно начала стягивать панталоны с бедер. Она призывно изогнулась, спуская их вниз, и я зарычал, когда взгляду открылась уже влажная плоть. Десна запекло от желания провести языком по поблескивавшим от влаги лепесткам…схватить ее за волнистые роскошные волосы и вонзиться одним движением в податливое тело…Без подготовки. Хотя запах ее желания уже отчетливо витал в воздухе.

Она развернулась ко мне лицом с триумфальной улыбкой на губах, понимая, как на меня действует.

Я удовлетворенно кивнул ей и поманил к себе пальцем, щелкая пряжкой ремня и расстегивая штаны. Обезумевший от предвкушения, распаленный только одним взмахом ее длинных и мокрых ресниц, раскрасневшимися щеками и заостренными сосками с застывшими на полушариях каплями воды.

— Сейчас, маалан, ты возьмешь мой член в свой сладкий ротик, по которому я зверски изголодался, — я повел рукой вперед и назад по налитому стволу, — а после, маленькая шеана, а оттрахаю тебя прямо в этой реке.

* * *

Кивнул…я бы сказала, равнодушно. Только глаза загорелись, обжигая, дразня, обещая ад. И он знал, что я хочу этот ад, жажду, дико изнываю по его аду, название которому — пытка наслаждением. Утонченными и изощренными ласками. Он поманил меня пальцем к себе, расстегивая штаны. Внизу все стало влажным и запульсировало от властного тона. Увидела вздыбленный член, по которому Рейн провел ладонью, и в горле пересохло. Невозможно быть таким идеальным во всем. Я завороженно, приоткрыв рот и тяжело дыша, смотрела на его руку, скользящую по мощной плоти с вздувшимися венами. Мысленно эта плоть уже раздирала меня изнутри под мои крики и его нетерпеливое рычание. Во рту выделилась слюна, и в горле застрял стон. Сделала шаг навстречу и медленно опустилась на колени. Прижалась губами к его пальцам, провела по ним языком, дотронулась кончиком языка до головки члена и медленно ее обвела, а потом обхватила губами, зверея от его вкуса, солоноватого и терпкого, удерживая только головку губами, начала порхать по ней языком. Зная, что он хочет большего, и намеренно дразня.

* * *

Умная, дерзкая девочка-смерть. Маалан опустилась на колени и провела языком по пальцам, державшим член. И все тело будто пронзило, им иммадан, разрядом не меньше тысячи молний, пронизавших мое тело.

Закрыл глаза, застонав, когда она медленно втянула в себя головку, начиная играть кончиком языка и не продвигаясь дальше. Дразнится, вредная девчонка. Злость за эту дерзость перемешалась с диким желанием наказать.

Я схватил ее за затылок, удерживая голову, и толкнулся бедрами вперед. Погружаясь за красные губы в мякоть рта. Одним движением и до самого горла. Пусть принимает меня всего. Так, чтобы почувствовать, как она вцепилась мне в бедра, пытаясь отстраниться. И не позволяя ей это сделать, зверея от той власти, которой сейчас обладал. На коленях передо мной. МОЯ ядовитая девочка. И я буду брать тебя, как захочу. А сегодня я возьму тебя всеми способами, маалан. Моя хрупкая, моя маленькая маалан. Совсем скоро ты будешь выть от удовольствия.

Я двигал бедрами, постепенно ускоряя движения, удерживая ее за волосы, заставляя задыхаться…И задыхаясь сам от того наслаждения, что подкрадывалось по позвоночнику, поднимаясь все выше и выше. Сердце вырывалось из грудной клетки, яйца поджимались, наполненные, готовые извергнуться.

Я знал, что еще немного, и я кончу ей в рот. Отстранил ее от себя и наклонившись, набросился на сладкие губы, сминая своими, покусывая язык, исследуя небо языком.

— Моя горячая и покорная маалан, — приподнял ее за подбородок, давая понять, чтобы встала с колен, — ты уже совсем мокрая там? — просунул ногу ей между ног и удовлетворенно хмыкнул — Даааа…ты уже течешь, — провел пальцем по румянцу на щеке, обвел распухшие губы, пальцами другой руки в этот момент проникая в ее лоно. Им иммадан, как же там узко, как там, Саанан все раздери, узкооо.

* * *

Почувствовала пальцы на затылке и резкий толчок вглубь рта. Задохнулась чувствуя его в горле, цепляясь за бедра, впиваясь в них ногтями и точно зная, что пощады не будет. В его власти, с его плотью во рту, безжалостно проникающей по самое горло. Он двигался все быстрее, впиваясь в мои волосы, не давая отстраниться, не давая вздохнуть. По щекам покатились слезы, внизу все стало невероятно мокрым. Мне казалось, что я сейчас кончу, не касаясь. Возбуждение зашкаливало. Невыносимо хотелось дотронуться до себя и взорваться. Сейчас, с его членом во рту, с его вкусом на губах.

Внезапно он оставил мой рот, наклонился и жадно впился в мокрые губы, теперь уже имея меня языком, кусая, сминая, заставляя течь, дрожать от возбуждения. Поднялась с колен, и, когда почувствовала его пальцы между ног, прикусила губу, понимая, что еще немного — и я взорвусь. Вот так, быстро и унизительно. Никакого контроля над собой. Рейн ласкал мои припухшие губы пальцем одной руки, а другой резко проник в меня, и подогнулись колени…почувствовала, как издалека приближаются спазмы оргазма…всхлипнула и впилась ногтями в его руку…жалобно прошептала:

— Я сейчас…Рейн…я сейчас…

* * *

Зарычал ей в губы, понимая, что от того жалобного шепота начинает трясти всего. Только, не сейчас, маалан. Не так быстро, маленькая.

Вытащил пальцы из нее и провел по ее губам, давая почувствовать, какая она сладкая на вкус, а после втянул их в свой рот, смакуя.

— Какая ты вкусная, моара маалан… — Посмотрел в бирюзовые глаза, понимая, что растворяюсь в этом взгляде. Каждый раз как впервые. Потянул за собой к берегу, укладывая на светло-желтый, почти белый горячий песок.

Нависая сверху, прижал к себе, руками сжимая упругие ягодицы. Намеренно сильно. Зная, что ей это нравится. Видя по вспыхнувшим глазам. Приподнял ее за бедра, проникая сразу двумя пальцами в тугую расщелину.

— Схожу с ума от того, какая ты тесная, Одейя…

Опустил голову, языком касаясь соска, а после прикусывая.

— Мммм…МОЯ сладкая девочка…моара…

* * *

Убрал руку, и я закусила губу до крови, стараясь немного успокоиться. Провел пальцами по моим губам, а потом жадно облизал их сам, и от его затуманенного пьяного взгляда кровь застучала в висках. Захлебнулась стоном, глядя на его мокрое лицо, на капли воды на смуглой коже…мокрые волосы. Он приподнял меня и резко проник пальцами внутрь, я изогнулась, вскрикнув и закатывая глаза от наслаждения. От бархатного звука его голоса внутри уже натянулась невидимая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Почувствовала губы на соске и достигла точки невозврата, вцепилась в его плечи, вращая бедрами, насаживаясь на безжалостные пальцы и взрываясь на осколки. Сама не поняла, что кричу, содрогаясь всем телом, быстро сокращаясь вокруг его пальцев, прижимая голову к груди, впиваясь в его волосы пальцами.

— Реееейн, — вместе с воплем острого наслаждения, переходящим в гортанный хриплый стон.

Как долго…как же долго я была без тебя, и пусть здесь все не настоящее, мое наслаждение остро-настоящее, обжигающе реальное. От него взрывает каждую частичку тела на куски.

* * *

Стиснул зубы, пережидая, пока она успокоится, пока прекратит сжиматься вокруг моих пальце. Жадно наблюдая, как закатываются ее глаза, как она кричит охрипшим голосом мое имя, заставляя член болезненно ныть от потребности кончить. Желание разодрать ее тут же, в воде, накрыло с головой. Чтобы кричала еще громче, чтобы ее стоны разносились по всему побережью.

Не отпуская ее и не вынимая пальцев, склонился между распахнутыми мокрыми ногами, разводя их еще шире и глядя, как прозрачная вода бьет по розовым створкам ее лона все еще с моими пальцами внутри. Сумасшедшее зрелище.

Самое прекрасное из всего, что я видел. Резко приподнял ее, погружаясь в воду и приникая губами ко все еще пульсирующему клитору. Втянул его в рот и отстранился, чтобы подуть на него, зная, какие это вызовет ощущения сейчас… Провел языком по губам и снова набросился на покрасневший бугорок между ними, слегка прикусывая, втягивая в себя. Продолжая пальцами таранить ее тело. Сменил пальцы на язык, повторяя те же движения и снова возвращая пальцы во влажную глубину. Вынырнул, вдыхая воздух и тут же набрасываясь на ее рот застонав от вкуса ее губ

— Люблю тебя, моара…дико люблю…смертельно, — прикусил нижнюю губу до крови, — Саанан бы тебя побрал, как сильно я тебя люблю…

Свободной рукой играя с твердым камушкам груди. Перекатывая его между пальцами, пощипывая. Сжимая соблазнительную округлость рукой.

А после снова опустился в воду, чтобы припасть к тому местечку, которое уже ждало меня, снова пульсируя и изнывая…

* * *

Распахнула затуманенные глаза и увидела его бледное от страсти лицо с заостренными чертами и голодный, дикий взгляд. Но он не оставлял меня, приподнял, и через секунду я почувствовала его горячие губы на своей плоти, там, под водой, все еще чувствительной после оргазма, прикосновение кончика языка заставило взвиться и вскрикнуть, изгибаясь назад, распахивая ноги, сходя с ума от утонченной ласки. По всему телу пошли мурашки. Он вылизывал мою плоть и не прекращал таранить ее пальцами, а потом пальцы сменял наглый язык, проникающий внутрь и снова выскальзывающий наружу, и волна возбуждения, не утихая, нарастала все сильнее, превращаясь в бесконечную пытку. Клитор пульсировал под натиском жадных губ, и я понимала, что готова рыдать от наслаждения. Вынырнул и набросился на мой рот, и я отдавала ему дыхание, стоны, всхлипывала, лаская его спину жадными ладонями, кусая его губы, переплетая свой язык с его языком, задыхаясь и дрожа всем телом.

От его слов сердце перестало биться, а потом, разрываясь, заколотилось о ребра. И я люблю его до безумия…до сумасшествия. Если бы он знал насколько. Мне больно от моей любви к нему. В его руках я умираю от счастья.

Рейн сжимал мои соски, снова терзая рот. Опять опустился в воду, пытка продолжалась, жадные губы вновь обхватили пульсирующий набухший комочек плоти. Жадно обхватили, одновременно с этим очень нежно посасывая и обводя кончиком языка. От каждого касания тело пронизывает тоненькой иголкой и покалывает ею же нервные окончания там…Почувствовала, как погладил пальцем между ягодиц, и внутренне напряглась, забывая, как дышать, но губы, терзающие мою плоть заставляли забыть обо всем, приближая еще один взрыв наслаждения.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. РЕЙН. ОДЕЙЯ

В очередной раз вынырнул и прижался к ее губам коротким поцелуем, а после развернул к себе спиной, целуя затылок, шею, спускаясь к спине. Рукой сжал грудь, снова раздвигая коленом ее ноги. Опустил другую руку между ее ножек и погладил, намеренно грубо задевая клитор.

Я не мог больше ждать. Мне нужно было войти в нее тут же. Именно сейчас. Иначе я бы свихнулся. Отвел назад ее руки, заставляя прогнуться вперед, а сам вцепился ладонями в вязкий песок и потерся каменным, изнывающим членом между молочных ягодиц.

Прикусил мочку уха:

— Хочу тебя… — медленно вошел в нее, — Чувствуешь, как хочу? — тут же сделал резкий выпад бедрами и застонал, — Чувствуешь?

Такая тесная моя девочка…Она настолько туго обхватывала меня изнутри, что я думал, кончу тут же…на месте. По спине прошлась первая волна наслаждения…Захотелось взять все и сразу…

Я остервенело долбился в ее тело, не сдерживая уже ни стонов, ни рычания, вырывавшегося из горла. Удерживая ее, как куклу, сходя с ума от каждого ее вскрика и вдоха. Сердце неслось вскачь, ему стало тесно в груди. По позвоночнику и по лбу градом катился пот.

Услышать ее хриплый крик стало жизненно необходимо. Намотал шелковые кроваво-красные мокрые локоны на руку, оттягивая за шею назад и проводя по горлу иссохшимися по ее коже губами, покусывая и ускоряя темп внутри ее тела.

* * *

Рейн развернул меня спиной к себе, целуя жадными губами мой затылок, шею и от каждого касания, словно я без кожи, словно обнажена до мяса, и мне больно от моего желания, меня раздирает от него на части. Каждый раз с ним безумнее предыдущего, каждое прикосновение стирает все, что были до этого, жалит, проникает под кожу. Его нетерпение сводит с ума, его голод превращает меня саму в стонущую, осатаневшую самку.

Раздвинул мне ноги коленом и провел между ними быстро рукой. Мне хотелось заорать, чтобы взял. Сейчас. Глубоко. Разорвал на части.

Увидела, как вцепился в песок, сгребая в пригоршни, как побелели костяшки его пальцев, а потом это безумно медленное проникновение огромной твердой горячей плоти в меня. Прикусил мочку уха, и по телу прошла дрожь, меня трясло от страсти, от голода неутолимого, бешеного, дикого, замешанного на зависимости, на боли от ломки за то время, пока не видела его.

Да, я чувствовала, и меня это сводило с ума, превращало в голодное животное, озверевшее от похоти и жажды по его телу. Он двигался во мне как безумный, резко, сильно, хаотично, он рычал и стонал, царапая мою спину, вбиваясь так глубоко, что у меня перехватывало дыхание и с губ срывались вопли и дикие крики.

Намотал мои волосы на руку и потянул на себя, заставляя прогнуться, проникая очень глубоко, царапая горло зубами, и я закричала:

— Даааааа. Саанан. Дааааа…люблю тебя. Рееейн, — оргазм разодрал на куски мое сознание, все тело превратилось в оголенный, замирающий от экстаза нерв. Мышцы лона быстро сокращались вокруг безжалостно таранящей меня плоти. Я кричала до хрипоты. Мне казалось, что это — агония, и от наслаждения я умру…и я согласна была умереть вот так…в его руках.

— Люблю, — вздрагивая всем телом, задыхаясь и выгибаясь навстречу, — люблю…люблю.

* * *

— Люблю, — хрипло, голос срывается, тело дрожит в моих руках, — люблю…люблю.

Она туго сжимает изнутри, сокращаясь вокруг моей плоти, заставляя выйти из нее и отстраниться от горла, чтобы не чувствовать еще и пьянящий аромат крови, бегущий по венам. Я до боли в пальцах вцепился в песок, разрезая их острыми, как лезвия, ракушками, стараясь выровнять дыхание. Сдержаться, не излиться в тесную глубину сейчас…Позже.

Я хочу заставить еще раз кричать свою девочку. Нет ничего слаще, чем держать ее подрагивающую в своих руках. Сегодня она охрипнет от криков. Пусть в этой проклятой нереальности, но охрипнет.

— Это еще не все, девочка, — прошептал, наклонившись к уху и сомневаясь, что она понимает меня сейчас.

Подхватил ее, обессилевшую, за талию и приподнял, осторожно переворачивая на спину, растянулся над ней, на миг залюбовавшись распухшими искусанными губами, затуманенными взглядом из-под полуприкрытых век под длинными пушистыми ресницами. Опираясь на руки и снова целуя губы, скулы, подбородок, опуститься к груди, играя языком с соском. Прикусил его зубами, другой рукой снова начиная дразнить ее плоть между ног.

Опускаясь все ниже и начиная ласкать языком. Там, где все солоновато-пряное и растертое мною в ней.

Одейя вцепилась в мои волосы, ероша их, впиваясь в кожу головы ногтями и выгибая спину. Вошел в нее одним пальцем, приближаясь языком к другому отверстию, просто лаская, целуя, заменяя язык губами. Облизал средний палец и слегка надавил на вход. Даааа, моя девочка…там наяву я не брал тебя так. Там я щадил твое тело. Я приучал тебя к себе…но здесь, в моей фантазии о тебе, я хочу тебя везде. Я хочу каждый девственный кусок твоего тела заклеймить собой.

Она инстинктивно напряглась, и я переключился на ее лоно, лаская твердый и пульсирующий клитор, обхватывая губами и слегка втягивая в себя, не прекращая ударять по нему кончиком языка.

Волк уже не просто рвался изнутри, он словно раздирал кожу, грозясь вырваться наружу и разодрать ее на куски, урча от удовольствия. Яйца сжались от дикой потребности оказаться в маленькой дырочке, в которую осторожно вошел палец, надавливая изнутри и пока не проходя далеко. Не вынимая пальца, потянулся вверх, к ее губам, снова целуя, проникая в нее языком.

Перевернул на живот, и маалан сама встала на четвереньки.

— Грязная маленькая красная птичка…хочет кричать? Для меня кричать? Хрипеть?

Я уже свободно двигал пальцем внутри нее.

— Тесная…Ты слишком тесная, девочка, такая крошечно тесная, — добавил второй палец и сделал пару толчков, — но я не могу ждать, мааалааан. Я голоден…мой волк голодееен по тебе.

Схватил ее за бедра и медленно начал входить. Сначала головка, и я шумно выдохнул, когда Одейя сократилась вокруг нее. Остановился, нагибаясь к спине, целуя, руками поглаживая груди, опуская одну между ног и терзая клитор. Целую саананскую вечность. В то время, как хотелось рваться вперед и двигаться, двигаться, двигаться.

* * *

Прошептал на ухо, что это еще не все, а я уже не слышала его, меня трясло после острого оргазма. Рейн уложил осторожно на песок, навис надо мной, и я захотела снова чувствовать его в себе, глядя на него обезумевшим затуманенным взглядом. Он склонился к груди, целуя соски, опускаясь ниже, скользя по животу, и снова проник в меня пальцами, прижался губами к разгоряченной плоти, нежно лаская ее языком, заставляя истерзанное тело отзываться на мучительную ласку, заставляя жалобно стонать и дрожать в его руках, изгибаться, впиваясь в его волосы. Он вылизывал меня всю, касаясь тех мест, где никогда раньше не касался, дразня языком и снова пальцами. Почувствовала проникновение между ягодиц и напряглась, кусая губы, но язык уже умело дразнил клитор, заставляя расслабиться, пропустить внутрь, в другую дырочку. Так осторожно и по-новому, так грязно и запретно сладко. Но ведь во сне можно все…и я готова позволить ему все. Что в Лассаре делают лишь с падшими женщинами.

Перевернул меня, подтягивая к себе за бедра, и я встала на четвереньки, прогибая поясницу, призывая взять, изнемогая от желания почувствовать снова в себе. Глаза закатились от наслаждения, от острых и дерзких ласк. Он уже двигал пальцем быстрее, доставляя незнакомое мне удовольствие, слишком острое и невыносимое. Щеки вспыхнули от понимания, насколько много я ему позволяю. Валласскому ублюдку…валласскому любовнику…валласскому любимому. Если не ему, то кому? Завтра меня может и не стать…И уже нет сил остановиться. Да и он не остановится. Я это знала. Мой Хищнииик.

А потом меня разорвало от боли, и я замерла в его руках, чувствуя, как огромная плоть врывается туда, где только что было так утонченно сладко, а теперь растягивая, разрывая. Он тоже замер. Почувствовала горячие губы на спине, успокаивающие ласки, касания пальцев воспаленной плоти и растертого пульсирующего клитора. Мучительно медленно он проникал глубже, и я тихо стонала…готовая вытерпеть боль и осознавая, каких усилий ему стоит не ворваться в меня на полную мощь. Какой саананской выдержки и силы воли. Зажмурилась и подалась назад, желая прекратить его пытку. Вскрикнула и до крови прокусила губу, по щекам потекли слезы. Приняла его всего.

— Давай…возьми…всю, валлассар, — двинула бедрами, — не жалей…хочу тебя.

* * *

Одейя резко подалась назад, и я выругался, почувствовав запах крови в воздухе. Моя смелая девочка… Не беспокойся, я возьму все свое.

Остановил ее движением рук, не позволяя двигать бедрам. Выжидая. Но, им иммадан, кто бы знал, чего это мне стоило.

Через несколько мгновений осторожно двинулся вперед и снова назад, стиснув зубы и сжав до посинения руки на ее бедрах. Снова вперед и назад. И так до тех пор, пока она не расслабилась. Пока не потерял последние крупицы терпения и не начал яростно вдалбливаться в узкую дырочку, сжимая челюсти от тесноты, плотно обхватившей член.

Она закричала, в голосе ясно различил слезы. Просунул руку между ног и отыскал клитор. Сжал его, осторожно потирая, погружая кончик пальца в дырочку и размазывая влагу. Дааа, это сладко, когда одновременно и осторожно. Тааак сладко, маалан.

— Тебе нравится? Нравится, маалан? — орудуя пальцами быстрее и погружая их в сочащееся лоно. Не переставая двигаться сзади, наращивая темп и замедляя, едва она вздрагивала.

* * *

Он снова остановился, продлевая агонию. Свою. Давая мне привыкнуть к своим размерам, к проникновению глубже. Рейн сжимал мои бедра с такой силой, что я точно знала — багровые следы остались бы на несколько недель, если бы это было наяву. А потом набрал темп, терзая, тараня с диким остервенением. Как зверь. И я кричала от боли наслаждения. Охрипла. С горла вырывались уже не крики, а хриплый вой и всхлипывания. Меня разрывало от боли и незнакомого удовольствия. Развращенного, яркого, утонченного. Он творил с ним немыслимое, он порабощал его и клеймил. По щекам градом катились слезы, я искусала губы чувствуя, как мой любовник терзает мой клитор, проникает пальцами в лоно одновременно с толчками члена сзади. Наполняя с двух сторон. Порочно и грязно. Как же это грязно. И меня выгнуло дугой, разорвало от наслаждения. Закричать уже не смогла, голос пропал, меня сотрясало от оргазма, я сжималась вокруг члена и пальцев, всхлипывая, заливаясь слезами наслаждения и чувствуя, как теряю от него сознание, оно отключается.

* * *

Она не закричала, но то, КАК дрожала, стоя на четвереньках, сжимая мой член мышцами и безостановочно всхлипывая, было вкуснее. Намного слаще и ценнее любых криков. Я сильнее сжал руками бедра, не давая ей опомниться, двигая ее ягодицы навстречу своим толчкам, практически насаживая мягкое, горячее тело на свой член.

Уже через мгновение взорвался сам, взвыв от сокрушительного оргазма, от которого перед глазами заплясали разноцветные точки. Впился в нежную кожу пальцами, содрогаясь всем телом и изливаясь в нее, отдавая все до последней капли.

Вышел из нее и рухнул рядом на спину, притянув Одейю на свою грудь. Поглаживая пальцами спину, поцеловал ее в губы.

— Я слишком соскучился, мааалан… я слишком хотел реальности…хотел…тебяяяя всю мне…

Марево развеялось неожиданно и оглушительно болезненно. Я поднял голову и закричал от адской боли в висках, стал на колени, обхватывая голову ладонями и рыча от безумной пытки. Шатаясь, поднялся на ноги…еще не осознавая, что я в мокрой одежде. Склонился над тазом, плеская в лицо ледяной водой. Поднялся во весь рост, упираясь ладонями в комод и глядя на свое отражение — на груди алели тонкие полосы. Вспышкой перед глазами: она, извивающаяся подо мной и впивающаяся ногтями мне в грудь. Прищурился и мрачно усмехнулся…какая бы саананщина здесь ни произошла, она произошла не только со мной. И лассарская ведьма с трудом сможет ходить и сидеть.

* * *

Я открыла глаза рано утром и приподнялась на руках, с ужасом понимая, что лежу на полу…Голая и мокрая. После бешеного сна щеки мокрые от слез, и болит в груди. С трудом поднялась на ноги и застонала вслух от боли во всем теле. Выпрямилась в полный рост, осматривая себя и дрожа от понимания — на моих бедрах проступили багровые следы от мужских пальцев, а по ногам течет его семя.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. РЕЙН

Мы приближались к Нахадасу. Все ближе и ближе. И я чувствовал, как мечется в предвкушении мой волк. Как жадно принюхивается к запаху в воздухе, понимая, что мы рядом, что меня от Маалан отделяет всего несколько суток. Я разделился с Дали у самой последней цитадели и повел войско на Храм, а она двинулась в сторону Лассара напрямую. Договорились встретиться через десять суток возле сумеречного леса и вести армию в самое сердце вражеской земли. За зиму было завоевана треть государства. Валлассарская рать продирались сквозь холод и снег. Мы нападали неожиданно и безжалостно стирали с лица земли всю лассарскую знать, украшая деревни и города нашими знаменами и головами мертвецов. Если бы Од Первый проехал главной дорогой в сторону своих северных границ, он бы увидел, как я украсил для него обочины — все его верные вассалы, насаженные на колья, ждали своего трусливого велиара, стоя на коленях со вспоротыми животами и без голов. Каждую победу я посвящал Амиру дас Даалу и моей матери. Поднимая знамя на вышку или на стены города, я смотрел в небо, вспоминая как горел Валлас, и в ушах звучал голос проклятого Ода Первого:

"Не хоронить псов валассарских. Тело Альмира сжечь, а голову на кол насадить и, как пугало, в саду велиарском воткнуть. Пусть не будет их душам покоя".

Выжившие в том аду, выкрали голову моего отца и спрятали, схоронив у стен Валласа. После моего возвращения мы нашли то место, и я похоронил череп Амира со всеми почестями, причитающимися велиару. Когда я убью Ода первого, я раздроблю его кости и расшвыряю на помойке, чтоб никто и никогда не предал эту тварь земле. То же самое я сделаю с его сыном. Насчет его дочери у меня все же иные планы, и я пока не решил, какие именно. Бывали дни, когда я мечтал разорвать ее на куски, вспарывать кинжалом ее нежную кожу и смотреть, как она истекает кровью, а бывало, я загибался от тоски по ней и готов был простить ей все, лишь бы снова иметь возможность касаться ее кожи и вдыхать запах ее волос. Девочка-смерть превратила меня в живого мертвеца, одержимого ею до такой степени, что все иное теряло свое значение.

Последняя цитадель под Нахадасом пала после нашего вторжения, и я стоял на высокой стене под собственным знаменем и смотрел на простирающуюся вдаль белую пустыню со сверкающими огнями деревень, спрятавшихся за огромными валунами с непроходимыми дорогами. Если весна не наступит в ближайший месяц и снег не начнет таять, все они будут обречены на голодную смерть. Обозы на север больше ходить не станут — Од Первый со дня на день получит мое послание и перестанет отправлять продовольствие в свои города и деревни. Я дам им поголодать с месяц, а потом сам начну снабжать едой и молоком — лассары перестанут молиться своему Иллину и начнут молиться мне.

Я видел темнеющие башни храма, мое зрение отличалось от человеческого, я даже различал трепыхание вечного пламени. Когда-то я бывал на церемонии зажжения жертвенного огня, устраиваемого каждый год за стенами Астры. Меиды обороняли храм в момент празднеств. Я посмотрел на небо, затянутое низкими мясистыми тучами с рваными черными краями, чувствуя, как внутри шевельнулся зверь в предвкушении новой луны. Скоро он получит свою долгожданную свободу. Цитадель погрузилась в сон, стихли пьяные крики моих воинов, а кое-где потрескивал огонь в догорающих домах лассаров. Внизу царил хаос смерти и страданий. Такова цена войны. Мы не тронули бедняков и рабов, которые были провозглашены свободными, едва я объявил себя господином этих земель и назначил коменданта Цитадели, но мы не пощадили никого из десов. И я равнодушно смотрел на то, как уносят растерзанных знатных женщин с площади и складывают тела умерших под моими одичавшими солдатами у сожженного здания храма. По крайней мере им есть кого хоронить. Не оправдание — скорее, зависть. Я бы отрубил по одному пальцу за возможность предать земле своих близких. Да что там, хотя бы за возможность найти их останки. Я до сих пор не знаю, в какой братской могиле лежит моя мать и не разбросаны ли ее кости по долинам Валласа. С угрызениями совести в бой не идут и земли не завоевывают. Я давно забыл, что это такое, а может, и вовсе не знал. Кровь за кровь. Только так упокоятся души невинных убиенных Одом Первым, отмщенные мною и моей сестрой. Я слишком долго ждал этих мгновений, чтобы сейчас задумываться о цене, которую пришлось принести на алтарь моего возмездия. Рубил, резал, колол, умываясь лассарской кровью, и возрождался заново.

"— Он зверь, Дали. Ты ведь обещала, что женщин пощадят. Ты поклялась мне.

— Они не согласились преклонить колени и признать его своим велиаром.

— Чем он лучше тогда Ода Первого? Чем?

— Ничем. Я не лучше его. Я хуже.

Вцепившись взглядом в девку своей сестры, чувствуя, как раздражение заполняет до краев.

— Они сложили оружие и позволили взять себя в плен. Зачем? — причитала она у тел мертвых изнасилованных женщин.

— Мои люди похоронили своих матерей, жен и сестер. Не мне рассказывать им, как мстить за смерть своих близких. Мы не тронули детей и стариков. Этого достаточно.

— А двенадцатилетние и тринадцатилетние девочки разве не дети?

— Моя мать родила меня в этом возрасте, — повернулся к Дали, — успокой свою…свою женщину, сестра. Мы на войне, а не на светских приемах, к которым она привыкла. На войне убивают и насилуют. И впредь, если решишь бросать обвинения, бросай их мне в лицо, Лориэль дес Туарн. Не бойся, тебя за это не покарают.

— Неужели? — карие глаза девчонки сверкнули, — Я ведь тоже — знать лассарская. Может, отдашь меня на забаву своим людям?

— Пока не надоешь моей сестре, ты в безопасности.

Ухмыльнулся я ее дерзости и в то же время восхитился, она мне напомнила мою девочку-смерть в моменты ярости. Бесстрашная и глупая в этом бесстрашии.

— Рейн, — голос Дали звенел от злости, но мне было плевать.

— Дали".

Это была еще одна причина, по которой Дали решила ехать сама, мы все еще не могли поладить из-за двух лассарок.

Снова поднимался ветер он путался в моих волосах и в складках длинного плаща, гудел в кольях с нанизанными мертвецами-гирляндами, украсившими дорогу от цитадели. Волк беспокойно дернулся внутри, и я вместе с ним уловил ее запах, смешанный с ароматом снега и промерзшей земли. А потом меня накрыло дикой тоской, и я впился в рукоять меча двумя руками. Все тело пронизало волной отчаянной боли. Она наполняла все мое тело. Вибрируя от затылка. Вдоль позвоночника, растекаясь в конечности и по ребрам, охватывая сердце ледяными тисками. Я словно услышал ее плач моим именем. Тряхнул головой и впился взглядом в башни Храма, напрягая зрение и слух до самых пределов возможного, позволяя зверю взять власть над моим разумом. Тело пронизало тысячами ядовитых иголок. Теперь я слышал ее голос. Не мог разобрать слов, но она меня звала, и я готов был поклясться, что слышу, как она плачет, как срывается с ее губ молитва, в которую черными нитями вплетается мое имя. Ей страшно и больно.

На горизонте занимается заря, а я прислушиваюсь к звукам и запахам в Астре, напрягаясь до такой степени, что по моему телу градом стекает пот, и я чувствую, как струится из носа и из ушей кровь. Я еще не понимаю, что там происходит, но нервные окончания натягиваются до треска. И чем светлее становится полоса горизонта, тем отчетливей я слышу молитву ее голосом…и зверь жалобно взвыл внутри, уловив прощальные нотки. Какого Саанана там происходит? О чем ты поешь, маалан? В дикое волнение вплетаются нити цвета ее волос, нити надежды, что обо мне плачет, что по мне тоскует в келье своей, меня зовет. Жалкий идиот, так отчаянно желающий верить в лживую любовь лассарской велиарии, которая только и умела врать да проклинать. Любила бы — не сбежала б от тебя.

"Все не такое, каким кажется, Даал". И я закрываю глаза, прислушиваясь к звуку ее голоса, звенящему на фоне завывающего ветра и шуршания снега. Обрывки фраз обжигают мозги кипятком, и волк начинает метаться в темнице из моего тела, он рвется на волю, чтобы спрыгнуть со стены и мчаться на запах своей самки, ему плевать на все. И на мою ярость, на мои клятвы мести, на мою гордость. Зверь хочет вдыхать ее запах и тыкаться мордой в ее руки, как жалкая псина, готовая сдохнуть за свою хозяйку, и его порывы намного сильнее моих. Он предан ей, невзирая на то, что предан ею. Ведь человеческая любовь не стоит и ломаного гроша по сравнению с обожанием волка. Затрещали кости, но я огромным усилием воли подавил порыв обратиться, продолжая слушать жадно и голодно все еще доносящиеся издалека невнятны слова и мольбы о прощении. Пока не уловил, как изменился вдруг запах ниады, как вспыхнули в нем оттенки страха и паники и не примешался к ним запах дыма с костра. Она повторяла одни и те же слова: "казнь" и "смерть". Все чаще и чаще. Внутри все сжалось и резко распрямилось, как натянутая струна арфы. Волк в ужасе ощетинился и прижал уши, а я с дрожью во всем теле старался услышать, что происходит на расстоянии двух лун от меня. Понимание хлестануло ударом плетью по обнажившимся нервам, и все струны терпения лопнули разом.

Данат. Сука. Данааааат, мать твою, проклятая тварь я буду рвать тебя клыками, если тронешь ее. Я сожру тебя живьем, и ты будешь молить своего Иллина о скорой смерти, если хотя бы один волосок на ее голове упадет в проклятый снег твоего Нахадаса. Ты будешь жрать свои собственные кишки на глазах у всех твоих астрелей.

Спрыгнул со стены вниз, приземлившись аккурат возле одного из дозорных, и тот шумно втянул в себя воздух, глядя на меня расширенными в суеверном ужасе глазами, поднял голову на стену и снова посмотрел на меня. А я бросился на постоялый двор, поднял за шиворот Саяра с тюфяка и прорычал ему в лицо:

— Труби в горн, Саяр. Поднимай людей. Мы идем на Храм сейчас. Ищи проводника, чтобы указал иную дорогу в горы. Мне нужно быть там менее чем за сутки.

— Сущее безумие. Воины не оправились от битвы. У нас много раненых. Люди утомлены тяжелой дорогой.

— Мои люди — воины. Пусть встают за моей спиной и идут за мной в бой. Поднимай даже раненых. Суку Сивар с собой тащи — пригодится. У меня нет времени. Нет даже минуты.

— Из-за нее, да? Опять из-за нее?

— Не твое дело. Мое личное больше тебя не касается. Ни одного вопроса, иначе отправишься прямиком к Саанану в пасть, Саяр. Ты все еще виноват передо мной и лишь благодаря моей хорошей памяти о твоих былых заслугах ты все еще жив. Заслужи свое прощение кровью.

— Разве я не…

— Нет. Я решаю, сколько этой крови потребуется, чтобы я смог забыть о том, что ты сделал. Выполняй приказ своего даса, командор, пока я не передумал и не поручил это кому-то другому.

Саяр тут же выпрямил спину и стиснул сильно челюсти, его дыхание участилось. Я только что вернул ему военное звание, которого лишил еще до последней кампании. Он рухнул на колени, прижимаясь губами к полам моего плаща.

— Умру за моего велиара. Умру за вас, мой дас, не раздумывая.

— Умрешь, когда Я тебе прикажу, солдат. Мне ты нужен живым, как и все мои люди. Ищи проводника. Должна быть короткая дорога к Храму.

— Я слышал краем уха, что хозяин этой богадельни бывший дозорный Лассара. Значит, он знаком с местностью.

— Тащи его сюда.

Пока ждал проклятого трактирщика, метался по помещению, чувствуя, как паника затмевает разум. Надеялся, что я слишком плохо расслышал ее на таком расстоянии, что я ошибся, и запах костра был всего лишь плодом моего воображения, или в Нахадасе отмечали какой-то праздник. Или что у меня есть время, и я могу успеть.

Старика притащили волоком и втолкнули ко мне в комнату. Он упал на подгнивший деревянный пол и проехался по нему на коленях, и я тут же схватил его за шкирку, поднимая в воздух.

— Жить хочешь, лассарская рвань?

Тот быстро-быстро закивал головой, с ужасом глядя мне в лицо.

— Дорогу на Нахадас другую знаешь?

— В Храм ведут две дороги. Одна — через лес и одна — напрямую. Через лес — двое суток пути верхом, по прямой — трое суток. Но в лесу только пешком, густой он больно, не пройдете с лошадьми.

Я сильно тряхнул лассара в воздухе.

— Мне надо быстрее, чем за двое суток. Еще дорогу.

— Нет больше дорог, мой дас. Всего две.

— Лжешь.

— Зачем мне лгать? Я жить хочу и семью свою люблю.

Я долго смотрел ему в глаза, подернутые старческой мутной пленкой. Потом отшвырнул его в сторону.

— Собери провизии мои людям в дорогу и дамаса налей побольше.

Когда он выполз за дверь, я повернулся к Саяру, напряженно смотревшему на меня и переминающемуся с ноги на ногу.

— За мной следом войско поведешь через лес. Проводником этого возьмешь и Сивар не забудь.

— Нет, — Саяр отрицательно качал головой, — Нет, мой дас. До полной луны всего пару дней. Вы можете застрять…

— У меня нет времени, — прорычал я, — ни секунды нет. Данат собрался сжечь ниаду.

Я встретился взглядом с другом и увидел, как лихорадочно блеснули его глаза.

— Это нужно мне.

И блеск потух, Саяр опустил голову.

— Я поведу армию за вами, мой дас, но заклинаю вас Гелой, не рискуйте. Гайлары не бессмертны, а инквизиция знает, как убивать священных волков.

— Пока она жива, я не умру, Саяр. Запомни это раз и навсегда. Я слишком жадный, чтобы оставить ее кому-то другому.

— Значит, я лично буду следить, чтобы лассарская шеана жила вечно.

— Если только я не казню ее сам лично.

"Если волком обернешься, две луны будешь на нее выть и сделать ничего не сможешь"

Скрипучий голос Сивар взорвал мозг, и я стиснул в ярости челюсти. Старая тварь каким-то образом смогла влезть мне в голову. Через минуту я уже стоял у ее клетки, глядя, как баордка жмется к противоположной стене, шипя от страха.

— Как? Старая сука. Как ты это сделала?

— Твои волосы…всего лишь твои волосы. Сивар спалила их, смешала со своей кровью и выпила вместе с травой ладарнис. Во мне теперь есть частичка тебя, Даал, ты можешь слышать меня… а если ты выпьешь моей крови, то я услышу тебя.

Я одним махом взломал решетку и оказался возле мадоры, стиснул ее горло пятерней и вдавил в стену, задыхаясь от исходящего от нее зловония. Старая тварь давно не питалась человечиной и начала подгнивать изнутри.

— Твою кровь омерзительно дать даже моим волкам на псарне, не то что пить самому. Я не хочу тебя слышать, старая. Только попробуй еще раз взорвать мне мозг своим паршивым голосом, и я вырву тебе язык раскаленными щипцами.

— Сиваааар спасааает твою жизнь, Даал. Сивааар заботится о тебе.

— Сивар заботится о своей шкуре прежде всего.

— Нельзя тебе обращаться перед полной луной. Ты так ниаду не спасешь. Гайлар не выстоит против войска астранов и инквизиторов.

— Они ее сожгут, — зарычал я в лицо старухе, и та оскалилась, впиваясь меня бельмами глаз и впитывая мою панику и отчаяние.

— Ты бы все равно не успел. Ты гайлар, а не птица. Как бы быстро ни бежал, раньше, чем к вечеру, не достигнешь Нахадаса. Веди за собой свою армию, Даал. Ты либо успеешь ее спасти, либо сможешь жестоко отомстить.

Я сжал пальцы на тонком горле сильнее, и Сивар выпучила глаза, цепляясь когтями за мою руку.

— Если она умрет, ты почувствуешь…Сиваааар знает, что говорит. Почувствуешь так же, как услышал ее зов сегодня.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ОД ПЕРВЫЙ

Зеркала. С недавних пор он стал их ненавидеть. А раньше любил часами стоять перед ними и разглядывать свое отражение со всех сторон. Он считал себя совершенным. Притом совершенно без преувеличения. Од Первый и был совершенством. Одним из самых красивых мужчин Лассара. Насколько красив, настолько и жесток. Но народ фанатично его любил, до какого-то невероятного исступления. Словно все пребывали в трансе и были порабощены его красотой. У Ода Первого было огромное преимущество: в отличие от всех его предшественников, он обожал свои земли и свой народ. Беспощадно жестокий с врагами, он поднял Лассар и сделал самым важным государством в объединенном королевстве. Так считал сам велиар. Он был бы очень удивлен, если бы услышал, как его проклинают на улицах городов даже дети, потому что эпидемии болезней и голод прекрасно справляются даже с самыми фанатичными патриотами, превращая их в бунтующих мятежников ради куска хлеба.

Но Од Первый не знал об этом, он считал, что оставил свои земли обоим сыновьям, которым лишь оставалось исправно отправлять обозы с продовольствием, прибывающим с островов по всему Лассару. Это было одной из его фатальных ошибок.

А в тот момент единственное, что портило Оду наслаждение собственной красотой — это стремительно бегущие вперед годы, добавляющие морщин под глазами, и отнимающие свежесть лица. Он с раздражением втирал в кожу масла и крема, которые привозили для него из самых разных уголков объединенного королевства. Велиар видел, что толку от них никакого, но продолжал выполнять неизменный ритуал утром и вечером…продолжал ровно до того времени, пока не пришел в себя с зашитыми веками выколотого глаза и покосившимся справа лицом. Осколок задел лицевой нерв, и подвижность лица одного из самых красивых правителей Лассара была полностью нарушена. Первое, что сделал он, когда пришел в себя — это попросил принести себе зеркало. Затем он разбил его и кусками стекла вырезал глаза у лекаря и его двух ассистентов. Лично. На глазах у блюющих слуг. Еще живых несчастных он приказал вывезти в море и швырнуть в воду.

У него началась страшная затяжная хандра. Он почти ничего не ел, не принимал у себя шлюх и не выходил из своего шатра, а когда вышел, приказал всех островитян лишить глаз и отправить их Лордану Мееру в сундуке, оббитом их кожей, с посланием, в котором говорилась о том, что не первая буря самая сильная, и сколько бы тот ни готовился, грядет еще одна, которая превратит острова в груды золы и отправит их под землю. Од Первый ждал своего среднего сына, чтобы вместе с ним сжечь все острова и взять Атеон. Но вместо этого ему прислали деревянный ящик с покрытой инеем головой Самирана Дас Вийяра. Велиар лично открыл ящик, какое-то время он смотрел единственным глазом на останки сына, уголок его рта слева дергался, он протянул обе руки и вытащил голову Самирана, аккуратно поставил на стол, пригладил пшеничные волосы набок, провел пальцем по бровям и прошипел:

— Жил, как идиот, и сдох бесславным идиотом… — глаз закрылся, и из-под дрожащего века скатилась единственная слеза, — Ноар. Прикажи организовать похороны велиария Лассара по всем обычаям. Приспустить наши знамена. Я объявляю траур на три дня. В эти дни запрещено петь, танцевать, драться и посещать шлюх. Всех, нарушивших запрет, я обезглавлю и схороню вместе с моим сыном. — и вдруг проорал, — Идиоты, ослушавшиеся приказа, будут покоиться с таким же проклятым идиотом. Самираааан. Мальчик мой. Я же приказал покинуть Лассар. Приказал. Приказал. Почему? Почему ты не послушался?

Од первый схватил голову за волосы и тряс ею в воздухе. Стражи незаметно осеняли себя звездами, а Ноар стоял по стойке смирно, выпрямив спину и стиснув челюсти до тех пор, пока истерика велиара не прекратилась, и он не поставил голову обратно на стол.

Похороны Самирана состоялись ровно через три дня. За это время с головой юноши приходили прощаться воины. В одном из шатров соорудили нечто вроде молельни, где два молодых астреля поддерживали огонь в свечах и молились Иллину за упокой души юного велиария. Затем останки сына Ода Первого уложили на очень широкие носилки, украшенные цветами. Перед тем, как спустить их, туда уложили головы тех, кто посмел в эти три дня нарушить траур.

Пока люди бросали в воду венки и цветы, Од Первый смотрел на носилки, спущенные на воду, не шевелясь и не издавая ни звука. Он вспоминал, как впервые взял своего сына на руки после долгого похода на север и как сам придумал ему имя и осенил звездой. Вспомнил и лицо своей жены, которое не вспоминал уже очень долгое время, а сейчас увидел совершенно отчетливо. Она смотрела на него с укоризной и шептала бледными губами, какими прощалась с ним, умирая:

"Ты не сберег нашего второго сына, Од, ты погубил нашего мальчика. Как ты мог? Как мог бросить его одного…он же самый слабый".

Махнул рукой, отдавая приказ пускать огненные стрелы в плывущее смертное ложе Самрана дес Вийяра. И ему захотелось взвыть от отчаяния — его сыновья погибли один за другим от рук валлассарского пса. От скверны, которую он лично вывел с земель объединенного королевства. От твари, которая обесчестила его дочь. От одной мысли об Одейе он сжал кулаки и стиснул челюсти до скрипа. Это было больнее смерти сыновей. Это была такая боль, от которой Оду хотелось резануть себя по горлу мечом своего отца. И лишь то, что так поступают жалкие слабаки, не давало свихнуться. Первой мыслью было убить ее лично. Отдать приказ вздернуть сучку и смотреть, как она будет дергаться на веревке. Видит Иллин, он думал об этом день за днем и ночь за ночью…пока не вспоминал ее крошечное личико, почему-то всегда, когда она маленькая, и теплые ручки, гладящие его по щекам.

"Я так скучаю по тебе, папочка, я так жду тебя всегда. Даже если все умрут, даже если земля сгорит, я всегда буду ждать, когда ты вернешься с войны ко мне. Как мама".

И он не мог…не мог отправить в Нахадас приказ уничтожить предательницу. Вместо этого он приказал Маагару везти ниаду в Тиан. Он должен знать, что она жива…должен знать, что может увидеть ее в любой момент, когда захочет. Весть о том, что Данат Третий собрался вершить правосудие самостоятельно, разозлила Ода не на шутку. Ничего, когда будет покончено с дикарями, он лично нанесет визит к Верховному Астрелю, и у них состоится весьма серьезный разговор, после которого Данат вполне может лишиться головы. А пока велиар Лассара отдал приказ окружать острова и жечь на них все живое. Уже с утра после погребения Самирана Од стоял на утесе и смотрел, как выстраиваются его уцелевшие военные корабли, собираясь в смертоносный поход. Он будет жечь их по одному, не давая ни одной островитянской твари выбраться из пекла. Атеон останется стоять в гордом одиночестве. Лордан будет велиаром кусков золы, пока не падет под натиском Ода.

* * *

— Принеси мне сюда письмо этого ублюдка.

Ноар склони голову и протянул Оду Первому письмо, свернутое свитком и запечатанное фамильной печатью Валласса, от одного вида которой Од зашипел. Даже не удивившись, что верный слуга предугадал желание своего даса мгновенно.

Развернул бумагу, и тут же его лицо начало покрываться багровыми пятнами. Они расползались по бледным щекам и по шее с дергающимся кадыком. Всегда уравновешенный и спокойный, Од вдруг начал трястись от дикой ярости, не в силах сдержать ни одной эмоции. Словно плотину вдруг прорвало с такой мощью, что даже Ноар отпрянул назад.

— Я убью его лично… я прикажу снимать с него кожу тонкими ленточками так долго, пока на нем не останется и лоскутка, а затем я начну отковыривать от его костей мясо.

Вскинул голову на Ноара, долго глядя одним глазом в глаза слуги и помощника. Тот, как всегда, опустил взгляд в пол.

— Но не сейчас…не тогда, когда этот молокосос ждет от меня реакции на провокацию.

Он быстрым шагом направился в шатер. Велиар склонился над картой, расстеленной на столе с цветными деревянными фишками по всему периметру островов. Он долго смотрел на аккуратно прорисованные очертания Большой Бездны и водил по берегам пальцем туда и обратно. Потом посмотрел на своего помощника.

— Отзывай флот обратно, мы не будем жечь острова. Назначай мирные переговоры с Лорданом Меером. Скажи, я хочу предложить ему сделку.

Даже хладнокровный и всегда спокойный Ноар вдруг закашлялся, хватаясь за горло, Од молча подал ему флягу с дамасом.

— Где сейчас Маагар с моей дочерью?

— Везет ее в Тиан, как вы приказали, мой дас. Заточить в танарский замок на вершине Тар пожизненно, без права на возвращение и получение какого-либо наследства.

— Шли к нему навстречу гонца — пусть везет ее сюда. Я отменяю приговор.

Отобрал флягу у Ноара и сделал несколько больших глотков.

— И приведи мне шлюх.

— Островитянки все…они…

— Я знаю. Найди новых.

— Мы всех…как вы приказали.

— Я хочу бабу, Ноар и мне плевать, где ты мне возьмешь дырку помоложе и посочнее.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АЛС ДАС ГАРАН

Ему уже в сотый раз казалось, что он сбился с пути, но внутренняя интуиция и прекрасное знание коварной болотистой местности не давали Алсу свернуть с дороги, поддавшись обманчивым миражам в снежной пустыне, где смерть расставила свои ловушки в виде тонкой корки льда, под которой бурлящая вонючая жижа была готова затянуть неосторожного путника в самый ад. Когда от холода и нескончаемого ослепительно-белоснежного цвета начинают мерещиться башни и знамена, и даже слышаться горн, призывающий к обедне. Проклятые места. Кто знает историю своих земель со дня их возникновения, тот никогда не сочтет пустым суеверием то, что передается из поколения в поколение. Алс дас Гаран вырос не среди знатных лионов и не при дворе своего отца, он рос в далекой и глухой горной деревне Гаран, граничащей с Валлассом и Мертвыми землями, откуда была родом покойная велиара Лассара. Рос как простолюдин и до поры до времени не знал, чьим сыном является. Мать никогда не рассказывала ему об отце и, когда он спрашивал, переводила разговор на другую тему. Но он видел, как в ее глазах появлялся страх и даже проблески тщательно скрываемой ненависти.

До определенного времени маленькому Алсу хотелось узнать побольше о своем отце. Он жадно обыскивал каждый уголок дома в поисках хоть чего-либо, что могло пролить свет на тайну его рождения или на то, кем мог быть его отец. Но у матери не было ни одного письма от отца. Словно, и правда, не существовало его никогда. Но ведь так не бывает. Иногда ему хотелось, чтоб она солгала. Рассказала ему какую-то небылицу или сказку о том, как отец погиб во время сражений, или как на него напал странный зверь и растерзал на охоте, но она молчала. В ее темно-карих глазах был все тот же страх. Когда юный дас Гаран стал подростком, он начал ненавидеть того, кто был его отцом. Он начал понимать, что мать хранит какую-то постыдную тайну и совсем недаром она молится в своей келье на странном чужом языке, а может, и вовсе шепчет проклятия. Раз в году в Гаран приезжал гонец из Лассара. Алсу никогда не давали встречаться с ним или общаться, но все знали, что находится в его котомке, и как скоро он снова уедет. Последний раз, когда Алс задал Вауле вопрос о своем отце, она подняла на сына темные глаза и тихо сказала.

— Ты скоро узнаешь. Я не могу тебе сказать. Я давала клятву молчать. Если бы я ее нарушила, тебя могли бы убить, и никто не защитил бы.

Тогда астран не понял значения этих слов, но он был слишком любопытен. Он хотел знать правду. Помчался следом за гонцом-астрелем, догнал и, приставив кинжал к горлу, заставил говорить. Конечно, тот и сам ничего толком не знал, но рассказал, что привозит в Гаран золото, которое передает в лионство сам Од Первый. Исправно в один и тот же день.

Позже, после смерти матери и приезда в Гаран самого Даната Третьего Алсу открылась вся правда. Ему не дали возможности выбирать, его поставили перед фактом, кем он теперь должен стать и чьим сыном является. Он воспротивился. Не таким юноша видел свое будущее, он грезил о сражениях. О великой армии Лассара, а не о рясе и песнопениях. А еще появилась едкая и ядовитая ненависть к своему отцу, который не соизволил не то что познакомиться с сыном или встретиться, он не соизволил даже написать ему послание лично. Данат объяснил это занятостью государя, но Алс дас Гаран не собирался исполнять волю отца, и лишь тогда его привезли в Лассар. Первая беседа с Одом Первым состоялась в обеденном зале за трапезой. Отец долго рассматривал бастарда, прежде чем пригласил его сесть. А сам мальчик не мог вымолвить ни слова от волнения. Все те длинные речи и тирады, что он заготовил, испарились из головы, и язык прилипал к пересохшему небу — отец был величественным и сильным человеком. Один его взгляд заставлял собеседника почувствовать себя маленьким и ничтожным насекомым. Не минула сия чаша и Алса, чья юношеская дерзость мгновенно испарилась под пристальным взглядом светлых глаз отца.

— Ну здравствуй, сын, — после бесконечно долгой паузы сказал Од и протянул мальчику руку для поцелуя, но тот даже не подумал склониться над ней, так же сохраняя паузу и продолжая смотреть отцу в глаза. Од Первый отпил из кубка дамас и громко расхохотался.

— А видали? Каков наглый засранец? Не то, что мой Маагар — трусливая задница и мышонок Самиран. Вот кто мог бы достойно взойти после меня на трон и править…но…всегда есть пресловутое "но", сынок. Садись. Угощайся. Там, куда ты сегодня поедешь, не будет настолько богатого стола и такой роскоши.

Алс, не торопясь, сел за дубовый стол, ломившийся от разнообразных яств.

— Так вот, "но" заключается в том, что ты, увы, ублюдок, мой малыш. И у меня есть четверо законных детей. Перебить их всех тебе вряд ли удастся, хотя я не исключаю, что это возможно…но, даже если и так, то они все должны быть бесплодны, чтоб ты мог занять трон…либо тебе придется сразиться с ними за него. Так вот, чтобы избежать всего этого, Алс, я принял решение посвятить тебя в слуги Иллина, отдать в твое распоряжение Гаран и пожизненную выплату из казны Лассара, которая сделает тебя одним из самых богатых астрелей Храма и заодно избавит от ненависти моих сыновей. Они не будут искренне рады твоему существованию, но смирятся и примут тебя после пострига.

— Я хочу быть солдатом. Я хочу сражаться и иметь право умереть за свои земли.

— Чтоб я тысячу раз сдох. Ни от одного из своих отпрысков я не слышал подобных речей. Мальчик, ты не можешь стать воином. Обычным солдатом — слишком позорно для сына Ода Первого, а полководцем невозможно, так как твоя мать была валлассарской рабыней, Алс. Моей шлюхой.

Юноша подскочил, но отец спокойно продолжил:

— Ты можешь злиться сколько угодно, но данный факт не изменится, даже если ты воткнешь вилку мне в горло. Ты навсегда останешься сыном языческой шлюхи, который по законам Лассара не имеет никаких прав, даже если и зачат от самого велиара. Поэтому я все же даю тебе возможность чего-то добиться в этой жизни, иметь положение в обществе и уважение знатных мужей Лассара. Либо ты можешь выбрать вечную ссылку на границу с мертвой землей.

— Я не рожден для молитв и песнопений, отец. Я рос с мыслью стать воином и никогда от этой мысли не откажусь, и если на то ваша воля — отослать меня подальше, значит, так тому и быть.

Од Первый в ярости ударил по столу:

— Слишком идиотское упрямство.

— Ваш сын может стать воином Иллина, мой дас, — послышался голос Верховного астреля, — он может стать астраном и сражаться за орден астры, быть инквизитором и палачом для нечисти и наводить порядок в окрестности храма.

Отец поднял на Алса взгляд, а тот долго смотрел ему в глаза и вспоминал слова матери перед смертью:

"Запомни, если перейдешь ему дорогу, он не пощадит тебя. Будь смиренным. Прими любую его волю, ибо он страшный человек. Поклянись мне, Алс…"

— Я согласен. Я приму постриг, принесу обет и стану астраном.

— Вот и славно. Чудненько. — Од опустошил кубок и указательным пальцем поманил к себе своего слугу, — Прежде чем мальчик примет постриг, я хочу сделать ему подарок. Ведь он больше никогда не коснется женщины. Приведи ему рабыню, Ноар.

Алс бросил взгляд на макушки елей и звезды, виднеющиеся между ними. Ночь в пути по топям, и он достигнет цитадели, где, по последним данным, находится войско Рейна дас Даала.

Он помнил ту девушку, что привели тогда к нему в спальню. Она была очень хрупкая, невысокого роста с черными волосами и огромными карими глазами в пол-лица. Совсем юная. Ненамного старше его самого. Очень непохожая на женщин Лассара — со смуглой кожей и чувственными красными губами. Она сбросила белоснежную тунику, и, увидев ее тело, он почувствовал, как начинает задыхаться. Она была прекрасна, насколько может быть прекрасна первая женщина для мужчины. Первая и единственная. Она боялась его, а он ее. Она жмурилась и вжимала голову в плечи, когда он поднимал руку, чтобы провести по ее черным кудрявым волосам пальцами, и он с ужасом понимал, что ее били. Той ночью он познал все радости плотской любви, а наутро умолял свою любовницу сказать ему имя. Она не сказала…а потом пришла к нему еще раз перед самым отъездом. Он любил ее роскошное смуглое тело до самого утра, пока его не увезли в Нахадас. Он знал, что больше никогда ее не увидит, и она знала, что это единственная их встреча. Ее имени он так и не узнал.

А потом Алс встретил ее спустя годы…встретил здесь, под Нахадасом. Она прислуживала его сестре, и ее звали Моран. Он каждый день вспоминал тот самый первый взгляд друг на друга и то, как оба сделали вид, что не узнали. Впрочем, это был самый лучший вариант для них обоих — астран уже не мужчина. Он воин Иллина и не может нарушить обет даже при всем своем желании. Физически.

Конь вдруг остановился и взвился на дыбы, а астран быстро осмотрелся по сторонам, прислушиваясь к шорохам леса. Рука тут же легла на рукоять меча. Он знал, что они здесь. Не видел, но точно знал. Чувствовал чутьем опытного вина и следопыта — валласары вот-вот нападут. Они прятались под насыпью веток и снега — дозор Рейна дас Даала. Человек десять, и воевать с ними бесполезно.

— Я пришел с миром, — зычно сказал на валласском, впервые произнеся его вслух. Раньше говорил на этом языке только с матерью, — Я хочу встретиться с вашим велиаром.

Поднял меч вверх, удерживая его обеими руками и показывая, что сдается.

Его выбили из седла, набросив несколько арканов, и повалили на землю, в снег. Валлассар склонился над ним и приставил нож к горлу.

— Какого Саанана я должен вести тебя, лассар, к моему Повелителю? То, что ты говоришь на нашем языке, не делает тебе чести, если не наоборот.

— У меня приказ отрезать голову каждому лассару и нести ее, как трофей, моему велиару. Только такую встречу я могу тебе с ним устроить.

— У меня для него послание от Одейи дес Вийяр.

— От красноволосой шеаны-лассарки? Так она тоже вне закона, и скоро ее саму вздернут на виселице или сожгут живьем. Как и я тебя сейчас. Эй, а ну-ка соорудите нам эшафот вооон на том дереве. Давай сюда свое послание, мразь. Я сам передам своего Повелителю.

— Мне велено из рук в руки.

— Я передам вместе с твоей отрезанной кистью. Так устроит? Точно из рук в руки. Кинь мне топорик, Гестр.

— Может, отведем его к Сайяру?

— Зачем? Убьем, обыщем. Если что найдем, отдадим сами: и враг убит, и послание доставлено. Это же астран, гляди, у него перстень и цепь со звездой золотая. Чистейшее красное золото.

— Вы можете взять себе все, но меня отведите к вашему дасу, иначе, когда он узнает, что вы этого не сделали, с плеч полетят уже ваши головы.

— Вздернуть. Никаких посланий от проклятых лассаров мой дас не ждет, — раздался голос Сайяра, и воины заржали во весь голос, — Снимайте с него золото и вешайте, как непотребу. Пусть душа его никогда не найдет покоя. И закройте ему рот, чтоб поменьше болтал и не марал наш язык.

— Что здесь происходит?

На опушку въехал всадник на вороном коне, и все склонили головы, разговоры стихли. Астран впился взглядом в человека в железной маске в длинном развевающемся плаще и с непокрытой головой. То, как он держался в седле, выдавало в нем велиарскую кровь и недюжинный опыт воина.

— Лазучик. Лассарский астран пробрался в наши земли, что-то вынюхивал. Я велел вздернуть ублюдка.

— Верно велел, Сайяр. Пленных мы не берем.

Даал даже не удостоил астрана взглядом, а Алс пытался сбросить с себя веревки, но его плечи крепко затянули арканом. Он смотрел, как забрасывают веревку на ветку дерева, силясь выплюнуть кляп изо рта. Сердце бешено билось о ребра. Он замычал, и валлассарские воины опять расхохотались.

— Ты гляди, мычит от страха.

Алс не мог пошевелить связанными руками. Пытался высвободить их из веревки, чтобы достать из-за манжета маленький сверток, пока валлассары сооружают для него виселицу. Мыча от боли астран выкручивал запястье в петле. Если дернет сильнее, оно сломается.

— Последнего желания не будет. Пусть Иллин возместит тебе потом ущерб.

Давайте. Вздерните его.

Из-под маски виден лишь подбородок и сверкающие глаза. Алс все же дернул рукой, раздался хруст, и от боли потемнело перед глазами. Сверток выскользнул из онемевших пальцев. Ну вот и конец…вот и самый нелепый конец его жизни. Он не смог спасти ни сестру, ни себя. Тот, кого назвали Сайяром, подтянул лошадь Алса за узцы под ветку с петлей, а другой накинул ее Алсу на шею.

— Стоять, — вдруг раздался настолько громкий рев, что у самого Алса сердце забилось в горле.

— Да будь я проклят, но из рук этого ублюдка кровь льется в снег.

— Что это за саананщина…

В эту секунду Алса стянули с коня, и он распахнул глаза, глядя в жуткие прорези железной маски. Валласар выдернул изо рта Алса кляп.

— Отвечай, откуда это у тебя, иначе твоя смерть станет самой жуткой за всю историю объединенных королевств. Где ты взял ее волосы? Я лично вскрою тебе живот и буду кормить тебя твоими же кишками, если тронул ее хоть пальцем, мразь.

— Она моя сестра…Одейя дес Вийяр моя сводная сестра. Прямо сейчас Данат Третий выносит ей приговор на главной площади Нахадаса.

— Лжешь.

— Она велела передать, что отдает вам часть вашей одержимости. Девочка-смерть просит жизни для своего брата.

Даал сдернул с головы Алса тонкий шерстяной капюшон и светлые волосы астрана бросило ему в лицо порывом ледяного ветра.

— Она надеется только на вашу помощь…семья приговорила ее к смерти. — тихо добавил Алс, — из-за вас, дас Даал.

Алсу показалось, или монстр глухо и надрывно застонал.

— До проклятого Нахадаса двое суток пути. Жирный ублюдок успеет привести приговор в исполнение.

— Я отвезу вас кратчайшей дорогой — к утру будем там.

Секунда молчания. Ровно секунда. Затем с Алса сдернули веревку и поставили его на ноги.

— Это может быть ловушка, — зашептал своему повелителю Сайяр, — волосы ничего не значат. За шесть часов попасть в Нахадас невозможно.

— Возможно, если я отведу вас по замерзшим топям. Эту дорогу знаем только мы — астраны.

— Веди меня к ней, астран… и, если ты нас обманул, ты будешь молить о смерти, но для тебя она не наступит. Я продлю твою агонию на десятилетия. Отдайте ему коня. Мы едем в Нахадас сейчас. Трубите в горн. Собирайте войско.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ДАЛИЯ И ЛОРИЭЛЬ

Я ехала, не спеша, отпустив поводья. В лагерь возвращаться не хотелось. Обход территории вдоль кромки леса ничего не дал — ни один обоз не проезжал здесь за последние сутки. Я осталась следить за дорогой. Дозор Лассара объезжает все окрестные дороги раз в сутки. Боятся твари. Знают, что мы скоро придем. Мы ждали Рейна уже несколько дней, без него двигаться в центр было совершенно бесполезно. А он решил вначале наведаться в Нахадас. Все из-за проклятой красноволосой суки, которая приворожила его к себе неизвестно чем. Как кость в горле застряла, как заноза железная глубоко под кожей. Сейчас бы уже были в городе, так нет — он вначале к ней. Итак постоянно все замыкается на ней. Я ее ненавидела…наши родители из-за нее погибли. Кто знает, как бы все обернулось, будь в ту ночь Рейн рядом с отцом. Когда из Туарна уезжала, он все еще со мной не разговаривал. И, Саанан его раздери, я понять не могла, почему он взъелся на Лори. Он считал, что она моя любовница…но на самом деле после того единственного раза между нами больше ничего не было. А то, что она всегда была рядом со мной, говорило лишь о том, что так я могла обеспечить ее безопасность. Пока не стало совершенно невыносимым находиться рядом с ней так близко, и я не отдалилась настолько, чтобы этот соблазн не маячил у меня перед носом.

Последнее время мне было все тяжелее и тяжелее смотреть на нее, видеть призыв в прозрачно-карих глазах, то светлых, то непомерно темных. Две заводи с осенними листьями, колыхающимися на поверхности опасной бездны с коварным течением. То золотистые, то насыщенно коричневые, бархатные.

Как же это невыносимо — видеть в них боль и непонимание, отталкивать снова и снова, когда хочется сдавить до хруста и не разжимать рук никогда. Избегать и ранить циничностью, держать в рамках и подальше от себя. Смотреть на нее изо дня в день и с ума сходить от желания касаться шелковистых волос, втягивать запах бархатной кожи, жадно, исступленно целовать ее губы и пожирать рваное дыхание, слушать, как растягивает мое имя с лассарским акцентом, видеть, как смотрит на меня. Никто и никогда не смотрел именно вот так. Словно я центр ее вселенной, источник боли и счастья. И меня тянет послать к Саанану клятву, данную себе, послать туда и Рейна, и всех других, кто осудил бы нас с ней. Да, вот так устроен мир: убивать детей, насиловать женщин, вспарывать им животы и отрезать головы, жечь и сажать на кол…все это — в порядке вещей, является неотъемлемой частью нашей повседневности и даже грехом-то не является, если ты на чужую землю войной пришел. А вот любовь однополая — это уже грех смертный. Ересь, скверна и мерзота. Признак связи с Саананом и одержимости им. В Лассаре нас бы ждала смертная казнь. Но мне было плевать…я привыкла делать то, что я хочу, и чужое мнение вертела на кончике своего меча вместе с языком того, кто его пытается мне навязать.

Только в голове постоянно пульсирует голос проклятой уродливой мадоры.

"— Смерть ты ей принесешь. Смееерть. Подальше держись…если любишь. Тени вокруг вас кроваво-красные.

— Молчи старая, я сумею ее защитить даже от самого Саанана.

— А от себя? От себя тоже сможешь? Ты убьешь ее. Тыыыы…

— Бред. Молчи, тварь. Ты нарочно мне это говоришь, язык отрежу суке.

Схватить за жесткую засаленную седую шевелюру и в воздух на одной руке поднять. Глаза твари сверкают разноцветными огнями, как в топи болотной морок. Уродливая настолько, что от омерзения мурашки по спине волнами. Убить хочется, раздавить, как гниль последнюю. Только Рейну нужна она. И я не посмею тронуть его провидицу…которая может вовсе и не провидица, а шарлатанка.

— Сивар всего лишь картинки видит…Сивар может и ошибаться. Дело Сивар — предупредить беду и помочь".

Трусливая лицемерная погань. Специально гадость сказала, а теперь шкуру свою вонючую спасает. Но с того момента как отрезало. Права она в чем-то, ведьма проклятая. У Лори будущее впереди, она из знатного рода. Замуж ей надо и детей рожать. А что я могу ей предложить? Связь позорную, седло и вечную дорогу? Проклятия людей?

И я дамасом заливалась изо дня в день. Девок в шатер таскала, и ни хрена не возбуждают меня. Ни с одной кончить не могу. Только она перед глазами.

Отселила ее. А как увижу, и сердце выворачивает так, что выть хочется. Мужики наши пронюхали, что не с ней я, и начали заигрывать, а меня от ревности дикой так ведет, что пару раз срывалась и полосовала слишком настырных. Вот и не хотелось ехать…знала, что там костер развели, ужинают наши. И она сидит у огня, волосы ее шелковые снегом припорошены… в любой момент моей может стать, а я запрещаю себе, и от запрета этого с ума схожу. И снова мне воевать с собой насмерть. Пальцы сжимать до хруста, пить, а потом растирать себя между ног, представляя…о да…всего лишь ее маленькие груди с острыми сосками.

Конь сам дорогу к лагерю нашел, а я вдруг заметила вдалеке между деревьями чью-то фигуру… и сердце несколько раз болезненно дернулось. Оно сразу узнало. ОНА ждет. Вышла навстречу…

* * *

Одному Иллину известно, почему я все еще стояла на тропе, ведущей в наш лагерь, и, слушая заунывный вой ветра, ждала, стискивая окоченевшие пальцы. Странно, я чувствовала холод, но шел он не снаружи, а изнутри. Оттуда, где с каждой пройденной минутой ожидания обрывалась надежда. Глупая, такая глупая — стоять тут и покорно ждать, когда появится Дали, ушедшая в разведку еще утром. Стоять и смотреть, как скрывают облака последние лучи солнца, а ее все нет и нет. Разведка. Кто знает, куда она отправилась после нее? Разве отчитывается кому-то Дали дес Даал, предводительница разбойников? О, я даже мечтать о подобном не смела. Мои грезы…за короткий период я поняла, что они приносят только несчастья, а не радость, и научилась скрывать их даже от себя самой. Да и не распространялись они так далеко.

Но касались ее. Да простит меня Иллин, сейчас — только ее. Тягучие, фантастические, эти грезы приходили каждую ночь, чтобы жестоко прерваться с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь отверстия в моей новой палатке…в палатке, в которую Дали отправила меня. Вышвырнула, да, скорее, вышвырнула, из той, нашей общей. Иначе как можно назвать, когда вы обнаруживаете свои нехитрые пожитки собранными в небольшую котомку на земле у выхода из шатра. И ведь она даже не стала объяснять ничего. Да и зачем что-то говорить, если в эту же ночь Дали демонстративно танцевала и целовалась с одной из женщин. Одной из своих любовниц. Смешно…совсем недавно такая картина вызывала у меня лишь непонимание и осуждение, а сейчас…сейчас я сходила с ума от желания оказаться на их месте. На месте любой из тех, кого она тянула за собой в нашу…нет, теперь уже в свою палатку. Сейчас я знала, не просто догадывалась, а понимала, что именно получали эти девушки. Понимала и ненавидела за это их. И ее.

Но ведь и я не спросила. Ни разу. Гордая слишком, чтобы вымаливать внимание, просить дать ответы ту, которая за последние дни ни разу даже не взглянула на меня.

Вот только гордость эта подтачивалась изнутри ревностью. Страшной, черной ревностью, расползавшейся в душе темным пятном и ржавыми когтями полосовавшей душу на части. Каждый день молчания как очередная вечность, пока не поняла, что однажды эта вечность может окончиться. Однажды Дали может не вернуться. И тогда я буду ненавидеть уже себя.

И я решила, что получу ответы на свои вопросы, даже если ради этого придется стоять на пронизывающем ветру всю ночь напролет.

А потом увидела ее на лошади верхом, и все остальное перестало иметь значение. Волосы темные, собранные в хвост, покачиваются в такт ходу лошади, длинные пальцы поводья крепко сжимают. И непрошеным воспоминанием то, каково ощущать эти пальцы…о, Иллин…

Сделать несколько шагов навстречу ей, становясь прямо на пути коня и глядя в глаза Дали. Страшно…как же страшно, что мимо пройдет, заморозит взглядом своим темным, безразличным, и снова мимо меня, утягивая очередную распутную девку за собой.

Вздернула вверх подбородок, собираясь с силами, и руку протянула к морде лошади, не отводя взгляда от Дали.

— С возвращением тебя, Дали.

* * *

Каждый раз видеть ее — это как глотать большими глотками само солнце. Обжигает красотой возвышенной и непостижимой в свой светлой чистоте. Меня это поразило еще в ту нашу первую встречу на дороге, как отталкивается от нее грязь, как не прилипает к ней скверна и любая мерзость. Она всегда выше, на невидимом пьедестале. Моя маленькая велиария Туарна. Внутри меня происходила адская борьба, и одна половина меня, иссыхая от дикой любви к этой девушке, заставляла в самом эгоистичном порыве сделать ее только своей, а другая…другая все еще была Далией дес Даал и понимала, что, если так безумно люблю эту девочку, должна отпустить. Вернуть ей Туарн и пожелать счастья, а то и поспособствовать ему, охраняя стены ее замка до последнего вздоха. Но Дали уже давно перестала быть благородной…и сейчас, глядя на нее, я чувствовала, как сильно сжимается сердце в такт каждому ее слову. В глубоких темных глазах бездна боли и отчаянного ожидания, а ведь меня никто и никогда не ждал…никто вот так не выходил на дорогу встречать. Всем по сути было плевать, вернусь я или нет. Всем, кроме Буна и пары воинов.

Я медленно втянула морозный воздух, глядя на нежное раскрасневшееся на морозе лицо и блестящие медовые глаза, на выбившиеся из узла на затылке волосы, и перед глазами непрошено — эти роскошные косы рассыпаны на ковре, а глаза закрыты в наслаждении…бьется подо мной белой птицей, кричит и стонет. И все тело пронизало острейшим возбуждением на грани с агонией. Так сильно, что я пальцы в кулаки сжала.

— Случилось что-то? обидел кто?

* * *

Отталкивает от себя. Я знаю, что намеренно грубо отвечает, чтобы ушла. Не знаю только почему. Но до боли, до тянущей в самом сердце боли хочу узнать. В глазах ее ответ увидеть. Вот сейчас, так близко, когда вокруг нет никого. Когда нет нужды надевать на себя маски ни ей, ни мне. И все же сердце в груди забилось болезненно. Потому что поняла вдруг, что и Дали ответа ждет, жадно его ждет. Сощурившись, пряча интерес, затаившийся на дне потемневших глаз. Пускай. Пускай отталкивает от себя. Наивная. Неужели не заметила, как проросла в меня крепкой нитью? Сама свила ее и прямо с сердцем сплела конец, а теперь пытается оттолкнуть?

— Случилось, — глядя прямо на нее, — обидели. Защитишь?

Потом. Потом я буду задавать те вопросы, которые мучили все это время. Вопросы, не дававшие ни спать спокойно по ночам, ни вздыхать полной грудью, когда проходила рядом, даже ни разу не посмотрев в мою сторону. Сейчас хотелось совершенно иного. Я боялась признаться самой себе, что до одури желала сейчас не разговоров.

* * *

Мгновенная ярость. Адская и ослепительная настолько, что вдоль позвоночника словно из хребта шерсть гайларская пробилась. Убью тварей. Головы зубами отгрызу.

— Кто?

И спешилась, к себе ее рванула, стараясь рассмотреть на лице следы от побоев и чувствуя, как больно о ребра сердце колотится от близости ее и от вскипевшего адреналина. Сжимая скулы пальцами и вглядываясь в огромные глаза, чувствуя, как потянуло на самое дно. Как цепь на шею набросила и дернула вниз к себе.

— Кто посмел? Рыжий ублюдок?

* * *

Застыла, не ожидая такой реакции. Не ожидая и в то же время радостно, со странным неверием впитывая ее в себя. И снова страх всколыхнулся где-то внутри. Что если мне кажется это все? Что если нет в этом вопросе, заданном с такой испепеляющей яростью, ничего, кроме желания держать порядок в своем лагере? К Саанану…Мои мысли давно уже ведут меня прямо к нему. Так пусть у него будет причина мучить мою душу вечность весомее, чем просто мысли.

— И что ты сделаешь обидчику, Дали?

Приблизившись так близко, что, если податься вперед, можно коснуться ее губ.

* * *

Вглядываюсь в глаза ее и начинаю понимать, что маленькая шеана вовсе не за помощью пришла, и не трогал ее никто…ко мне пришла. И от этого понимания рокот злости сменяется волной ярости на себя за то, что пальцы на ее скулах разжать не могу, и взгляд сам на губы ее сочные, приоткрытые опускается. Резко стало нечем дышать, и я зависла, не могу оторваться от ее рта. От этого манящего изгиба, похожего на сердце. Сама не поняла, как зубами стащила с пальцев перчатку и большим пальцем повела по верхней. Если губами к ее губам прикоснусь, сдохну на месте… и если не прикоснусь — тоже сдохну.

— А что ты хочешь, — выдохнула в ее губы и услышала тихий стон, от которого судорожно глотнула воздух, мне кажется, или, вместо морозного, он стал кипятком? — чтобы я с ним сделала?

Непроизвольно скользнуть на затылок, сдергивая ленту и позволяя ее волосам рассыпаться по плечам. Мучительно застонать, почувствовав их запах и пропустив между пальцами…

— Как мне его наказать…Лориэль?

* * *

Выдохнула резко, закрывая глаза и отдаваясь ощущению ее пальцев на своей коже и на волосах. Иллин…как же я соскучилась по нему. И тело затрепетало от этой близости, от голоса ее тихого, сменившего тембр и теперь ласкавшего кожу тихим звучанием. Сглотнула разочарованно, облизнув губы, которых она так и не коснулась своими. И глаза распахнула, чтобы охнуть, встретившись с горящей тьмой взгляда Дали. Тьмой глубокой, черной, и меня той самой веревкой в нее тянет, и я даже чувствую, как эта веревка натягивается, и больно…так больно в груди, если не сократить расстояние, если не прижаться рывком к ее телу так, что оцепенели обе.

— Позволь мне ее наказать, Дали…

И поцелуем в ее губы, застонав от наслаждения, тут же отстранившись, чтобы увидеть, как тьма заполыхала саананским пламенем, и от нее тени расползаются по всему дну взгляда.

* * *

Без слов вцепиться в ее затылок обеими руками и наброситься на ее рот, задыхаясь от бешеной жажды, от голода, который затмил все остальное. К Саанану сучьи пророчества. Все к такой-то матери. Сил нет больше. Жадно языком в глубину ее рта, подхватывая под руки, сжимая так сильно, что слышу, как хрустят ее кости, как выдыхает сладкими рваными стонами мне в губы, как за плечи мои хватается и лицо сжимает холодными ладошками. Девочка моя…как же меня так затянуло в тебя, в нас…так что сил никаких нет больше отталкивать.

— Я наказывала, — в перерывах между голодными поцелуями, — я ее наказывала каждый день, — сжимая волосы обеими руками, заставляя запрокинуть голову, обездвиживая, бешено покрывая лицо поцелуями, — каждый саананский день она подыхала от боли…так ей и надо.

* * *

Словно плотину прорвало. И волны друг за другом бьются, одна на другую обрушиваясь, разрушая отчуждение из черного, испещренного страхом камня, позволяя смотреть, как разлетаются в стороны щепки от этого холода, которым меня все эти дни морозила.

И ответной волной исступленной страсти вцепиться в ее плечи, подставляя шею, лицо, губы, содрогаясь от каждого прикосновения влажного языка, постанывая в такт ее сбивчивым словам. Дыхание обжигает, поджигая волны, бушующие под кожей, заставляя их гореть ярким пламенем. Дернула головой в сторону, освобождаясь от захвата, и сама ко рту ее…алчно пальцами исследуя смуглое лицо, вспоминая каждую черту вот так, прикосновениями. Обводя каждый маленький, еле заметный шрам, изгиб бровей, губ, носа.

— Тогда достаточно…достаточно ее мучить… — и снова поцелуем, бесстыжим, голодным, — достаточно ее боли.

Пальцами трясущимися потянуться к завязкам своего плаща, позволяя ему упасть к ногам.

— Достаточно меня мучить, Далииии.

* * *

Удерживать ее за шею, всматриваясь в глаза сумасшедшие, такие же сумасшедшие, как у меня сейчас, и от поцелуев ее кожа горит. Сильнее шею пальцами сжать, осматривая жадно растрепанные волосы, искусанные мною губы. Отпустила резко и с усмешкой смотрю, как расширяются ее глаза, как загораются ненавистью зрачки…Прыгнула в седло, продолжая смотреть на нее, чувствуя, как между ног жестоко пульсирует дикая похоть…Подняла коня на дыбы и резко опустила, протянула руку, предлагая опереться и вскочить ко мне в седло.

— Не здесь, маленькая шеана…я буду трахать тебя не здесь.

* * *

Разочарование вперемешку со злостью. С отчаянной, неуправляемой злостью, когда отстранилась и ухмыльнулась…словно кинжалом в живот ударила, и я согнулась неосознанно, думая о том, что, если оставит, если снова оттолкнет вот так, не прощу. Ей не прощу и себе. Унижения этого. И еле крик протеста сдержала, глядя, как она коня оседлала и на дыбы подняла, готовясь уехать. А внутри ярость зазмеилась ледяная…и тут же лед на тысячи осколков, когда руку протянула свою. Ни мгновения на сомнения, нагибаясь, чтобы поднять плащ, и, схватившись за протянутую ладонь, вскочить на коня, прижимаясь к ее спине грудью. Руками талию тонкую обхватила, ощущая, как вибрирует напряжение под кожей отголосками ее слов…грубых…чистый грех. Искушающий, испепеляющий, влечет погрузиться, утонуть в нем с головой.

Теснее вжиматься в женское тело, сильнее стискивая плоский живот своими руками, пока несется на своей лошади вперед.

Не глядя на дорогу, но пьянея, с ума сойти, пьянея от запаха ее волос. Стянула резинку с ее головы под предупреждающее шипение, и с наслаждением уткнулась в затылок, втягивая в себя аромат ее кожи.

Так порочно…так нагло, но позволить себе проводить ладонями по упругому животу, напряженно подрагивающему. И поцелуями быстрыми по волосам, по шее, смакуя собственную свободу. Зная…и предвкушая, как она отнимет ее у меня, безжалостно выдерет из рук, чтобы погрузить в плен своей власти.

* * *

Сжимает меня, мнет ладошками, а меня трясти начинает, как в лихорадке и что-то обрывается внутри. Ведь не касался никто. Уже много лет. А она сильно живот сжимает, и у меня пульсация нарастает между ног с такой силой, что кажется, я взорвусь в этом седле. Чувствуя, как грудью к спине прижимается, как волосы целует. И это не только похоть…это нечто сумасшедшее, сжирающее нас обоих. В лагерь примчались: у костра уже угли тлеют, все по шатрам разбрелись. Только дозорные дремлют, прислонившись спинами к деревьям. С лошади спрыгнула и ее рывком стянула, тут же набрасываясь на ее рот, практически втаскивая в шатер, приподняв, спотыкаясь, наступая на свой плащ, выдергивая из ее рук накидку. На секунду оторваться от сладкого рта, чтобы, громко застонав от нетерпения, обеими руками разорвать к Саанану ее рубаху. Им иммадан при виде тонкой сорочки, облепившей упругую грудь и мелкие тугие комочки сосков, клитор дернуло сладкой болью.

Разодрала и сорочку, обнажая до дрожи желанное тело. Обхватила ее грудь обеими руками, жадно вбирая в рот соски, чувствуя, как хватает меня за волосы. В голодной лихорадке приподняла Лори и швырнула на шкуры, нависая сверху, снова впиваясь в ее рот, в нетерпении сдирая с нее штаны вместе с сапогами.

Сердце колотится прямо в горле, когда осматриваю ее голую, тяжело дышащую и распластанную передо мной на черных шкурах. Матово-золотистая кожа и это тело…само совершенство. У меня по вискам капли пота стекают, и вена бьется на лбу.

Скинула плащ в спешке, стянула с себя через голову рубаху и жадно Лори к себе прижала. Застонала почувствовав, как ее грудь по моей заскользила, как острый сосок за мой зацепился, заставляя заскрежетать зубами. Лицо ее пятерней обхватила.

— Моей сегодня станешь…полностью моей. Женщиной моей. Хочешь, Лори…хочешь стать моей?

Большими пальцами по соскам, и глаза закатываются от наслаждения прикасаться к ней. Такая податливая в моих руках, плавится как горячий воск, отзывается на каждую ласку протяжным стонами, выгибается, бесстыже подставляя грудь моим ладоням.

* * *

О, Иллин…как сдержать крики, чтобы не перебудить всех в лагере? От одного ее взгляда захотелось закричать. Сколько мужчин смотрели на меня. Кто-то с похотью, кто-то с восхищением, кто-то словно мысленно раздевая…но никто, никто и никогда не прикасался взглядом так, чтобы я чувствовала эти прикосновения на своей кожи. И соски сжимаются в комочки, изнывая в желании ощутить ее пальцы на них. Не думая о том, что стою практически обнаженная перед женщиной, ступая обеими ногами на путь, ведущий прямо в бездну к Саанану…не думая ни о чем вообще, кроме нее. Кроме ее жадного взгляда, голодного, всепоглощающего…а после и вовсе лишиться способности мыслить, когда все тело пронзило острой вспышкой наслаждения. Судорожно прижимать ее голову к своей груди, подставляясь наглым, умелым губам. И чувствуя тот же голод, с которым она посасывает мою грудь. А после в спешке поднимать бедра, помогая стянуть эти проклятые штаны, не отводя взгляда от ее напряженного лица с заострившимися, словно хищными чертами. Нависает надо мной, трется своей обнаженной грудью, а у меня кончики пальцев покалывает от потребности сжать ее, и тело выгибает от невероятного, такого неестественного удовольствия ощущать ее обнаженную кожу своей.

И кажется, что на всем свете нет ничего более правильного, чем лежать вот так, под ней, обвивая своими ногами ее ноги и вдыхая в себя дыхание ее слов. Закатывая глаза в наслаждении, стискивать пальцы в ладонях, чтобы не коснуться ее самой…молясь Иллину о том, чтобы хватило сил…

— Давно твоя…Давно, Дали. Ты просто свое не брала. Возьми сейчас.

* * *

— Возьму, девочка, все возьму. Жадная я…по-звериному жадная.

И снова поцелуями голодными к ее рту, скользя жадными руками по груди, сжимая соски, опускаясь ниже, к бешено вздымающемуся животу, раздвигая ей ноги коленом и накрывая пальцами ее промежность, вздрагивая от жара, который обжег меня, и, надавливая пальцем, скользить между складками, рыча ей в рот, разрываясь от желания кончить немедленно и сдерживаясь изо всех сил. Я оргазмы и девственность ее хочу. Все хочу. Моя девочка. В бездну все сомнения. МОЯ ОНА.

Раздвигая лепестки, отыскать набухший узелок, потирая его вверх-вниз не отпуская ее рот, насилуя языком, опуская пальцы к крошечной дырочке между распахнутых ног, медленно проталкивая в нее средний палец, сатанея от влажности и выскальзывая, чтобы обвести клитор влажной подушечкой и сожрать ее всхлип. Готовая, такая готовая для моих ласк, такая податливая и чувственная.

Скользить широко открытым ртом по ее шее, вниз к ключицам, к бурно вздымающейся груди, растирая клитор несильно, едва касаясь и кусая кончики сосков, втягивая в рот и выпуская снова. От бешеного желания так же втянуть в рот ее пульсирующий бугорок и проникнуть в дырочку языком сводит скулы.

Вниз поцелуями-укусами, заставляя ее дрожать, еще ниже к животу, вылизывая, оставляя мокрые дорожки на коже, ныряя в маленький пупок и трепеща там, заставляя ее выгнутся подо мной с громкими стонами.

— Сладкая, — хриплю, не прекращая целовать, — твое тело слаще патоки, Лорииии.

Развела ноги в стороны и выдохнула сквозь стиснутые зубы, увидев ее нежно-розовую плоть. Лори резко свела ноги вместе, а я так же рывком развела обратно и тут же приникла ртом к ее лону, зарычав от ее вкуса, от того, как он взорвался у меня во рту дичайшим удовольствием, как оскалилась внутри меня волчица. Раздвинуть лепестки в стороны, провести кончиком языка вверх и вниз к сочащейся влагой дырочке. Нежно сжимаю и разжимаю клитор под громкие всхлипы, переходящие в короткие вскрикивания.

И тут же наброситься на него ртом, втягивая в себя, чтобы отпустить и начать нежно обводить кругами, то задевая самую вершинку, то дразня рядом и, обхватив губами, осторожно посасывать.

Какая же она вкусная, настолько вкусная, что я не могу ни на секунду оторваться от нее, поглаживая девственный вход пальцем, но не входя, а другой рукой дергая ремень на штанах чтобы проникнуть под них и сильно сжать себя ладонью, унимая адское желание разорваться на куски не на секунду не прекращая ласкать Лори языком и постепенно погружать палец все глубже и глубже. Тесно и так узко. Клитор под моими губами пульсирует все сильнее, и я больше не дразню я начинаю жестко и сильно растирать его языком в одном и том же ритме…давай маленькая кричи для меня…

* * *

Пальцами негнущимися, непослушными впиваться в ее волосы, всхлипывая, хватая открытым ртом раскаленный, такой раскаленный в палатке воздух. Должно же быть холодно…должно пробирать до костей от мороза, а меня трясет от дикого жара. Словно солнца касаюсь, и его тепло разливается прямо под кожу. Дразнит языком, сплетая его с моим, целуя с каким-то бешеным отчаянием и сводя с ума своими пальцами. Отвечать ее губам, прикусывая кончик языка, когда дерзкая ладонь начинает ласкать между ног, и судороги удовольствия прокатываются по телу.

Меня колотит…меня трясет в огненной лихорадке так, что кажется, может разорвать…совсем скоро. Разорвать, как тогда. Но теперь…теперь ощущения намного острее. Потому что она близко. Так близко. Еще ближе, чем в тот раз. Но мне мало. Мне кажется, расстояние между нашими телами слишком большим. Инстинктивно выгибаться, чтобы сократить его, чтобы не оставить между нами даже воздуха…и закричать в ее губы, потому что словно молнией пронзило по позвоночнику, когда прикусила сосок, продолжая сводить с ума пальцами.

И единственное что позволить себе — зарываться в волосы ладонью, прижимая ее голову к своей груди, к животу…

А после сжимать ноги, испугавшись того, что во взгляде ее прочла. Испугавшись и отчаянно захотев в то же время. Но Дали не дает больше выбора. И через секунду меня уже лихорадит от такой постыдной, такой порочной…и такой сладкой ласки. В низу живота бешено пульсирует наслаждение, отчаянно, ритмично движениям ее губ и языка. Безумие…чистейшее безумие разливается по венам, оно бьется в них, запертое, запечатанное, требуя свободы. Что-то темное…что-то притягательное темное вибрирует под кожей, обжигает веки, заставляя зажмуриться, когда скользнула в меня пальцем.

А когда распахнула глаза и увидела, как Дали рукой своей себя ласкает, словно потеряв контроль…оно выплеснулось наружу, подобно огненной лаве. Обрушилось горячими волнами на голову, расщепляя на сотни пульсирующих от наслаждения частей. Громким, неудержимым криком. Спазмами, быстрыми, жадными, голодными.

* * *

Зарычать от ее крика, содрогнуться всем телом в оглушительном наслаждении от ее экстаза и от судорожных спазм, сжимающих мой палец, резко подняться наверх к губам ее и мощным движением заполнить ее сразу тремя, увидеть, как распахнулись от боли ее глаза, как в них засверкали слезы неожиданности, и тут же накрыть губы своими губами, не двигая пальцами, дрожать от судорожных сжатий ее узкого лона, так туго чувствуя ее изнутри. Моя малышка…Да, я взяла у тебя то, что берут у своих любовниц и жен мужчины…теперь ты моя женщина, и я хотела полное ощущение этого для тебя и для себя. Я лишила тебя невинности, и ты принадлежишь мне.

Языком скользить по ее языку, лаская, успокаивая, и, отрываясь на секунды от поцелуя, шептать:

— Маленькая…такая маленькая…сладкая Лори…Слышишь? Посмотри на меня. Ты такая сладкая, моя девочка. Я так хочу тебя…бешено хочу.

Первыми толчками глубже, шевеля пальцами, дразня ее изнутри и терзая дрожащий рот, и снова вторую руку к себе между ног, проталкивая внутрь пальцы и не вынимая своих из нее.

— Моя? Скажи, что ты моя. Громко скажи…маленькая.

Сильнее вбивая в себя пальцы и закатывая глаза от приближающегося оргазма, но очень медленно, двигая пальцами второй руки в ней, сгорая от невероятного ощущения тесноты и влаги. Придет время, и я буду остервенело трахать эту узкую дырочку всеми мыслимыми и немыслимыми способами, а пока что я хочу, чтобы она сказала мне, что она моя. Сказала, проорала, простонала, и меня раздерет от наслаждения под звуки ее голоса.

— Давай, Лори…скажи мнеее, им иммадан, скажии, — все быстрее и быстрее двигая рукой, рыча в ее губы, срываясь на гортанные стоны.

* * *

Не позволила опьянеть окончательно. Словно вырвала флягу с дамасом из рук, наполнив тело острой болью, от которой слезы выступили на глазах и закричать захотелось. Но она заменяет вкус этой боли вкусом своих губ, нежно целуя, переключая внимание. И слова…эти откровения срывающимся хриплым от страсти голосом хлеще любой самой страстной ласки. И ощущение ее дрожи. Да, Иллин, я чувствую, как она дрожит, нависая надо мной…и это…это словно самое искреннее признание. Осторожными движениями пальцев во мне, разгоняя боль, отмечая свою территорию, подобно хищной волчице.

— Твоя, — тихо, отвечая на ее требовательные поцелуи, — твоя, — смакуя ощущение собственной власти, глядя, как все яростнее двигает рукой у себя между ног, — твоя, Далииии, — дернуться вперед, накрывая ее губы своими и осторожно касаясь кончиками пальцев ее округлой груди.

* * *

И меня разорвало, едва она коснулась кончиками пальцев моих сосков. Остро, безжалостно разодрало на осколки разрушительного взрыва. Настолько сильно, что я закричала, сжимая коленями свою руку и ощущая, как нежные пальцы трогают соски, а мне каждое прикосновение отдается судорогой оргазма непрекращающейся агонии. И пот по спине градом катится… и мне впервые не противно от прикосновений впервые хочется, чтоб касалась…Задыхаться ей в рот, закатив глаза и содрогаясь всем телом, позволяя жадно целовать себя, продлевая мое наслаждение. И рухнуть рядом, запрокинув голову стараясь унять бешеное сердцебиение… а потом медленно распахнуть веки и потянуть ее к себе, укладывая сверху, вдыхая запах ее волос.

— Дерзкая девочка… — усмехаясь уголком рта, — им иммадан, какая дерзкая.

Приподняла, заставляя смотреть себе в глаза.

— Нарушила все запреты, — поднесла ее руку ко рту и обцеловала тонкие пальцы, — не отпущу теперь…убью, но никому не отдам, слышишь, велиария Туарна? До самой смерти со мной будешь.

Сплела пальцы с ее пальцами и сжала до хруста.

— Поняла?

* * *

Вздрогнула от ощущения триумфа, прокатившегося по позвоночнику, когда Дали закричала…Закричала со мной и для меня. Словно мир на цветные стекла разбился. На мириады осколков, и каждый из них в небо взлетел, разукрашивая его, делая ослепительным свет солнца и заставляя искриться сам воздух. Ее наслаждение оказалось не менее сладким, не менее потрясающим, чем свое собственное.

А когда сплела свои пальцы с моими, требовательно ожидая ответа, мне пришлось тряхнуть головой, чтобы скинуть с себя оцепенение и улыбнуться, засмеяться тихо от того счастья, которое затопило все тело.

Поднесла ее руку вместе со своей к губам и коснулась ими костяшек ее пальцев, глядя во все еще темный взгляд.

— Разве смеет велиария Туарна ослушаться велиарию Лассара и самого свирепого разбойника на островах?

— Моара лаана… — укладывая меня обратно к себе на грудь, и я закрываю глаза, чувствуя, как от счастья дух захватывает. От счастья и от какой-то безумной любви к ней. Моя женщина, моя любовница, моя вселенная. Хочу жить для тебя и умереть рядом с тобой.

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ. РЕЙН

Мы шли через замерзшее болото, которое всегда обходили десятой дорогой дозорные Валласса. Слишком много людей здесь погибло. Пошли через топь и не вернулись. Даже зимой коварная жижа местами замерзала, а местами покрывалась тоненькой коркой, и стоило ступить на нее ногой, как тут же вязкая грязь засасывала свою жертву на дно. И чем глубже несчастные погружались под воду, тем горячее она была. Когда трясина смыкалась над утопленником, очень часто в этом месте возникали клубы пара — несчастные варились живьем в адском котле Мерцающего болота, которое когда-то было одним из самых красивых водоемов северных земель.

Староверы поговаривали, что руки утопленников тянут к себе живых, дабы высосать с них души и утолить жажду мести. Ведь несколько сотен лет тому назад, когда земля принадлежала не только трем главным королевствам, но и мелким лионствам с маленькой численностью населения, имевшим суверенитет и иногда весьма прибыльное и выгодное месторасположение, Рамстан Третий, прадед Ода Первого, захватил северное королевство Суманжи и всех его жителей, включая стариков и детей. Их согнали на Мерцающее озеро и, привязав камни на шеи, утопили.

Инквизиция Лассара утверждала, что все они — приспешники саананские, мадоры, нагоняющие напасти и хворь на людей, оборачивающиеся зверьми дикими и поклоняющиеся идолам. На месте руин города Суман все еще оставались высеченные из камня фигуры богов. Вязкая грязь добралась и до них, и теперь они торчали из воды, как жуткие призраки прошлого, погубившие тех, кто в них верил.

На самом деле Рамстан присвоил себе плодородные земли у горячего источника с залежами драгоценных камней в горах у самой кромки воды. Но земля Суманжей была словно проклята. Урожаи горели, как в засуху, оползень похоронил под собой все рудники вместе с лассарскими рабочими-рабами, а потом и само озеро начало наполняться горячей грязью, превращаясь в лютое место, где по ночам слышались крики мертвых людей, плач младенцев и проклятия суманжских женщин, погребенных в заводи вместе со своими детьми.

Рамстан не поверил, сам приехал на рудники и…все его войско пошло ко дну при переходе через заводь по узкому мостику, а сам велиар вернулся в лагерь бледный как смерть. С тех пор он тронулся умом, и на трон взошел его брат.

Лассары бросил Суманж, и никто из них больше никогда не приближался к этому гиблому месту. Здесь не рыскали даже баорды, а валласский дозор и подавно обходил это место стороной. Но Алс дас Гаран прав: это место было стратегически идеальным для нападения на Нахадас в самые кратчайшие сроки.

Мои люди наотрез отказывались идти, пока я не пригрозил лично утопить самых трусливых в Мерцающем. Сивар притихла и вцепилась в прутья своей клетки, глядя вдаль белыми глазами. Я ничего у нее не спрашивал, потому что не хотел слышать ответов — они бы не изменили моего твердого намерения идти в Нахадас именно этой дорогой. У меня не было выбора.

Да и я не суеверен. Смешно верить в потустороннее, когда прекрасно знаешь, какая на самом деле тварь живет внутри тебя и что ты человек лишь условно с огромными оговорками. Мне было плевать на россказни перешептывающихся воинов. Самое страшное, что нас здесь ожидало — это вероломство астрана и мое обманутое доверие. Моя рука ни на секунду не отпускала рукоять меча. В любое мгновение я был готов разрубить на куски ублюдка Ода Первого, который походил на него как две капли воды…как, впрочем, и на Одейю. Каждый раз, когда я смотрел на его спину и на развевающиеся белые волосы, мне хотелось снести ему голову мечом и посмотреть, как она покатится по припорошенной снегом грязи и как уйдет под булькающую воду. Но у меня в висках пульсировали его слова, что она меня ждет. Да, умом понимал почему: я — ее единственная надежда выжить, а сердце, оно, проклятое, дергалось и агонизировало от какого-то идиотского счастья и предвкушения встречи. Я лишь панически боялся не успеть. Боялся, что Данат казнит ее. Саананский сукин сын перестал бояться даже Ода Первого. И я хотел понять почему. Что именно заставляло эту подлую тварь не трястись за свой жирный зад? Кто обещал Астрелю прикрыть его…кто-то хотел, чтоб он казнил Одейю? И в ту же секунду меня словно било ножом под дых, и я с трудом сдерживал стон. Идиот. Жалкий идиот. Какая разница, кто и зачем? Разве ты сам не за тем идешь по ее следам, чтоб лично казнить красноволосую суку? ЛИЧНО. Именно. Лично и никак иначе. Только мне решать, как, где и когда. И ни одна тварь не имеет права даже пальцем ее коснуться, не так посмотреть или оскорбить хотя бы словом. Чтобы ни натворила эта шеана, она моя женщина. И ничто этого не изменит, даже ее смерть. Астран вдруг осадил коня, и я поднял руку, давая знать отряду, что мы не двигаемся дальше. Спустя секунду мы поняли, почему он остановился — в темноте по всей поверхности болота вспыхивали огоньки, словно из-под вонючей жижи вырывались языки пламени.

— Он ведет нас в пекло — это лассарский лазутчик. Мы все здесь умрем.

Я резко обернулся к одному из воинов.

— И ты будешь первым, если еще хотя бы слово вырвется из твоей пасти.

Посмотрел на астрана — он удерживал коня, глядя на огни, словно впал в оцепенение, и вдруг повернулся ко мне и с отчаянием в глазах простонал:

— Оно нас не пускает…Началось время мерцания.

— И что это значит? — спросил я, глядя астрану в глаза, такие же цветом, как и у Одейи.

— Это значит, что вода внутри горит. И огонь прорывается даже через корку льда. Там под землей проснулись вулканы, в недрах земли из самого пекла саананского, и несколько раз в году это пекло вырывается наружу.

— И как ты собирался нас провести через это место, если повсюду трясина и эта огненная дрянь?

— Под водой есть каменная гряда, она разделяла озеро на две части. Я точно знаю, где она проходит…

— Тогда в чем дело? Чего мы ждем? Или ты завел нас в ловушку? — выдернул меч из ножен наполовину, — Отвечай, лассар.

Он даже не взглянул на мой меч, а его глаза лихорадочно блестели. Он был взволнован до такой степени, что, несмотря на холод, на его лбу выступили капли пота.

— Дело в том, что камни нагрелись и могут начать проваливаться глубже…вы все можете пойти ко дну, — сказал он и стиснул челюсти до хруста, — или сгореть живьем.

— Могут или начнут?

— Я не знаю, как давно началось мерцание. Где и как часто вспыхнет огонь. Многие из вас могут погибнуть. Я должен был сказать вам об этом… а вы решайте, что делать дальше. Но если повернем, в Нахадасе будем не раньше, чем через двое суток.

Он давал мне право выбора — рискнуть своими людьми или рискнуть жизнью Одейи. Благородно, Саанан его раздер… Слишком благородно для лассарскго ублюдка. Впрочем, речи его отца тоже звучали благородно, когда он рассказывал моему о мирном соглашении и заручался его поддержкой, а потом вероломно отнял наши земли и вырезал как скот наших людей. Я встретил напряженный взгляд Сайяра, а потом посмотрел на своих людей. Я больше не мог рисковать ими. Не мог заставлять проливать кровь ради дочери их лютого врага. В Нахадасе только моя война. И если никто из них не пойдет за мной, я сделаю это один.

— Лассар говорит, что дальше идти опасно и все мы можем погибнуть. Но это единственная быстрая дорога в Нахадас. Половину пути мы уже прошли. И враг не ожидает, что мы выйдем с этой стороны — наша победа может быть сокрушительной и быстрой. Но ее может и не быть вовсе. Каждый из вас волен решать, куда он идет дальше и на что готов пойти ради Валласа и своего велиара. Я собираюсь идти через это болото и возьму с собой лишь тех, кто готов рискнуть вместе со мной. Кто не готов, может вернуться назад и идти в Нахадас безопасной дорогой, чтобы поспеть нам на помощь через несколько суток. Выбор за вами. Вас за него не осудят и не казнят.

Люди молчали, а у меня холодок пополз вдоль позвоночника, и в горле как кость застряла — вот он момент истины: не тогда, когда в страхе падают ниц и целуют руки. Настоящая преданность проявляется тогда, когда есть возможность ее вовсе не проявлять.

— Кто готов идти со мной, поднимите ваш меч.

Первым вздернул руку Сайяр. Лезвие сверкнуло красным, отражая вспыхивающее пламя. А у меня дыхание участилось… "ну что, Рейн Дас Даал, вот ты и посмотришь, кто и правда готов с тобой умереть, а кто боялся все это время за свою шкуру".

— Я за вас хоть в пасть к Саанану, если вам это нужно. Я присягнул вам в верности, еще когда вы в люльке лежали и палец сосали. Я с вашим отцом три войны прошел.

Фарнан поднял руку с мечом. И седые волосы волной упали ему на лицо. Здоровенный детина, с косичками у висков и длинной седой бородой. Меч в его огромном кулаке казался детской игрушкой.

— На смерть за Даала. В пекло.

— На смерть за Даала.

И еще несколько рук… и еще. А у меня кость в горле превращается в горький ком, от которого глаза жжет и желваки на скулах туда-сюда двигаются. Все. Чтоб я сдох. ВСЕ. Никто не остался. Им иммадан. Я поверить не мог. И гордость крыльями за спиной вспорхнула, удесятеряя силы.

Заорал, поднимаясь на стременах с мечом, направленным в черное небо:

— За Валлас. За Амира дас Даала. За нашу землю — смерть врагам.

— За нашего велиара — смерть врагам.

Мы обливались ледяной грязью, чтобы дать одежде намокнуть, чтоб пламя не сразу начало пожирать нас. Прятали волосы под шлемами и капюшонами, обматывали руки мокрыми тряпками.

И ринулись в самое пекло, за астраном, который вел нас вперед, такой же черный и страшный, как и каждый из нас. Казалось, мы попали в самый ад. Огонь словно учуял нас, он вспыхивал возле отряда с разных сторон, иногда посередине, прямо под ногами, камни шатались из стороны в сторону, готовые сбросить нас вниз, в вонючую жижу. Первым загорелся Фарнан. Мы облили его грязью, сбивая пламя, но следом за ним, словно факелы, вспыхнули еще двое, а затем под ними проваливались камни. Дорога превратилась в бойню со стихией. И я был бессилен что-либо сделать, я лишь скрежетал зубами, когда кто-то из них с всплеском падал в грязь и с диким воплем и невыносимо жалостливым конским ржанием шел на дно вместе со своим верным скакуном. Впереди виднелся берег, но, казалось, до него не несколько метров, а целые сотни миль, без конца и без края. Огонь, самая страшная стихия из всех, не оставляет ни малейшего шанса.

Я смотрел, как астран ловко объезжает вспыхивающие огни, и к восхищению примешивалась едкая валлассакая ненависть к лассару. Он оставался жив, а мои люди гибли, и я не мог им помочь, не мог ничего изменить. Только считать свои потери про себя и болезненно морщиться. И опять ради нее. Они ведь сейчас умирали не за победу над Нахадасом, ее можно было добыть и через три дня, идя другой дорогой, они гибли сейчас ради того, чтобы я успел вырвать из лап Даната Одейю дес Вийяр. Дочь того, кто отнял у них отцов, матерей, сыновей, отнял свободу на долгие годы. Вот ради чего я вел их на смерть, и я ненавидел себя за это намного сильнее, чем ее. Я ненавидел себя за эту губительную страсть, за эту одержимость и невозможность сказать этой суке "НЕТ".

Когда лошадь Алса оступилась и шагнула прямо в языки пламени, а его плащ занялся огнем, я даже не пошевелился. Это были секунды, когда мне ужасно хотелось, чтобы он сгорел живьем. На моих и на их глазах. Корчился проклятый бастард, чтоб пылала Одовская кровь, чтоб послать подлому мерзавцу голову еще одного сына.

"Девочка-смерть просит жизни для своего брата". И перед глазами фигурка ее во всем белом стоит на подоконнике, руки, как птичка, раскинула, чтоб вслед за братом своим старшим лететь…а я тогда понял — не станет ее, и никого не станет. Валласс рухнет. Потому что в эту секунду не станет меня. Обречен я любить ее, женщину-смерть с волосами цвета крови, а она обречена принадлежать мне до самой смерти.

Набросил на плечи Алса свой плащ, сбивая пламя, и молча принял благодарность, но мы оба знали, что мне она не нужна. Будь это при иных обстоятельствах я бы с него кожу срезал валласским кинжалом, как с сырой картошки кожуру.

Отряд выбрался на берег, и я с дикой болью в груди пересчитал, сколько нас осталось — мы потеряли почти половину. Все молча сидели на своих конях и смотрели друг на друга, кто-то стонал от ожогов, и я кивнул на клетку Сивар:

— Эй, старая, нужна мазь от ожогов.

— Лучше б ты спросил у Сивар, прежде чем идти дорогой огненной смерти.

— Сивар — последняя, у кого я что-то спрошу. Давай, выполняй свои обязанности, лечи их. И не болтай много, а то сброшу, как мешок, в болото и смотреть буду, как ко дну пойдешь.

— Не сбросииишь, нужна я тебе.

Сука старая испытывает меня. А мне сейчас не до испытаний, меня на клочки раздирает от боли и от понимания, что в очередной раз людей своих потерял. Воинов верных. Они на смерть за меня, а я…а я на смерть за нее.

Сгреб баордку в охапку и к воде потащил. Над самыми языками пламени, как мешок, поднял.

— Ну что? Баорды молятся или они дохнут молча?

— Ннннне…нененене. Не надооо. Сивар все сделает. Сивар молчать будет. Сивар… Сивар мериду Дасу даст. Много мериды. Чтоб Ниаду трогать мог как наяву. Бесплатно даст.

Я тряхнул ее несколько раз, с презрением глядя, как вращает глазами, омерзительно, словно насекомое, ногами дергает и руками.

— Дашь, когда надо будет. А пока свое дело делай. Чтоб на ноги их подняла за считанные минуты. Нам идти надо.

— Поздно уже, — пробормотала, а я пальцы чуть не разжал.

— Что поздно, им иммадан?

— Лечить поздно — ожоги от мерцающего пламени сами пройдут через время.

— Лечи. У нас этого времени нет.

Швырнул ее на землю и дамас к губам прижал, сильными глотками осушил флягу так, что горло перехватило. Астран со мной поравнялся.

— Идти надо. Рассвет скоро.

— Где ее держат?

— В темнице под крепостью. На рассвете поведут на казнь. Вчера приговор оглашали и сутки дали на очищение. С первыми петухами сначала в ледяную воду опустят, а потом на костер.

Я смотрел на грязное, покрытое налипшими комьями и сажей лицо астрана и думал о том, что не будь он лассаром я бы сейчас пожал ему руку. Он вел нас через это пекло один и ни разу не свернул и не остановился.

— А где ее старший брат?

— Где-то в окрестностях бродит, но… но мне кажется, все происходит с его молчаливого согласия.

— У вас не семейка, а змеиное гнездо.

— Возможно. Но не у всех.

— Возможно, не у всех.

Он смотрел мне в глаза, а потом вдруг сказал:

— А она говорила, что вы меня казните на месте…

— Да? Что еще она говорила?

— Ничего больше…она не разговорчивая. Да и не знаем мы друг друга почти. Когда я ее ребен…

— Рейн. Впереди отряд дозорных. Нападаем или…

— Нападаем. Отберем еду и лошадей, наши выбились из сил. — повернулся к астрану, — Я бы казнил, если бы она не попросила не убивать тебя. Но я убью тебя позже, лассар. В честном бою. А сейчас ты либо беги отсюда, либо тебе придется бить своих.

— Алс дас Гаран никогда не бежит с поля боя. И вам без меня не взять площадь, полную астранов и охраны. Что до своих, пока моей сестре угрожает опасность и исходит она от них, они для меня враги.

— Ты точно лассар и сын Ода?

Расхохотался и пришпорил коня:

— Вперед. Надерем задницы ублюдкам. Снимем с них шкуру.

— Валлассары напали. Беги в Нахадас. Валлассары. Пусть в горн трубят.

Один из дозорных спрыгнул с коня и побежал в сторону города. Я выхватил лук из-за спины и хотел выстрелить, но на меня надвигался здоровенный верзила с мечом наголо.

С дозором мы разделались довольно быстро, сменили лошадей и, переодевшись в форму лассарских воинов, двинулись на Нахадас. Остальные пошли окружной дорогой, чтобы выскочить нам на помощь со стороны центра города. Когда мы въехали на площадь, там уже тлели угли, и полностью сгорел хворост. Я расширенными глазами осматривал толпу, потом повернулся к Алсу, меня затрясло, как в мгновенной сильнейшей лихорадке. Я даже голос на несколько секунд потерял:

— Где? — сипло, почти не слыша себя самого, — ГДЕ, ИМ ИММАДАН. ГДЕ ОНА?

Спешился и бросился к костру, с ужасом различая в золе человеческие останки. Упал на колени, ероша пепел и обугленные кости. Дрожа всем телом и чувствуя, как оно немеет. Как паника охватывает с ног до головы, лишая на какие-то мгновения рассудка.

— Казнили шеану, туда ей, сучке, и дорога, — сказал кто-то из лассаров, и я, резко поднявшись с колена, свернул ему голову с тихим хрустом. Повернулся из стороны в сторону, не понимая, что происходит и куда идти, где и кого искать. Растерянный, размазанный по земле:

— ГДЕ? — рев разнесся эхом по площади, и люди начали показывать на меня пальцами. Пятиться назад. Ветер сорвал с меня капюшон, и некоторые в ужасе принялись осенять себя звездами.

— Монстр. Валлассарский зверь.

— Смеющийся убийца. О, спаси нас Иллин. Мы все умрем.

В ту же секунду взревел горн, а я все еще не мог отдышаться. Я вертел головой, я тряс ею, не веря глазам… не веря тому, что они говорили. Искал взглядом Сивар, но не нашел.

— Данааааат. Убью суку. Убью, если тронул.

Оттолкнул Алса и выдернул меч, замечая, как расступается народ, как бежит с площади врассыпную и как скачут на лошадях астраны в черных сутанах с мечами за спиной.

Это была самая жестокая бойня за всю историю моего сопротивления и наступления на Лассар. Астраны дрались на смерть. Мои парни озверели, как и я, мы рвали их голыми руками, резали головы и вспарывали животы. Прорывали оборону города, как могли, и двигались к Храму. Их было много, они походили на черную саранчу, выскакивающую стаями и бросающуюся на нас с короткими мечами. Мясорубка, где кровь лилась ручьями по белому снегу, и раненые лассары уползали в сторону города, волоча за собой собственные кишки, безногие и безрукие люди-обрубки. Мы не щадили их. Рубили на куски и кололи, как свиней. Каждый из нас вспоминал, как они ворвались в наши города и убивали наших женщин и детей. И я еще не готов был думать о том, что там…там были ее останки. Я не верил. Я бы почувствовал, что она мертва. Так говорила баордка. Мы связаны с ней кровью.

Когда вонзил меч одному из астранов в глаз и провернул острие, рядом со мной раздался голос Алса:

— Теперь я знаю, почему о тебе говорят, что ты чудовище.

Я схватил его пятерней за лицо и приставил меч к его горлу.

— Ты говорил на рассвете. Ты, им иммадан. Ты говорил, что мы успеем.

— Это не она, — пробормотал он, — Не Одейя. Быть не может… не она это.

Бормочет, и глаза расширились от панического ужаса, а я сам заорать хочу и не могу. Только сильнее в горло его впиваюсь.

— Где Данат прячется?

— В Храме…о-о-он в храме. Только там.

Толкнул его в снег и, сжимая меч в окровавленных руках, пошел к огромному зданию навстречу ледяному веру.

— Не она это, — кричал мне вслед Астран.

Я и сам знал, что не она, и я собирался узнать, где мне искать ее теперь. А еще я желал расчленить Даната Третьего и усыпать его мясом алтарь его проклятого Иллина.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

Когда я увидела Маагара, мне захотелось расплакаться от счастья, я закричала его имя на всю площадь, и сердце радостно забилось, затрепыхалось. Брат. Он приехал спасти меня. А значит, и отец все знает. От облегчения по щекам покатились слезы, впервые с момента, как меня привязали к столбу и подожгли факел. Впервые с момента, как поняла, что сгорю сегодня на площади перед храмом, где иной стала и проклятой…умру, так и не увидев ЕГО, умру, так и не сказав, что у него…что у нас сын родился. А когда Нахадас возьмут и храм разрушат, кто на могилу мертвому малышу цветы носить будет? Я только рядом с Рейном согласна глаза навечно закрыть, только от его рук, от его меча. Никто не вправе больше казнить меня.

Маагар зычно рыкнул, чтоб костер погасили… а я ждала, когда от отдаст приказ рубить на части жирного борова Даната, ждала, когда тот пустится наутек или упадет в ноги моему старшему брату и будет молить о пощаде. Но ничего этого не произошло. Ни Данат не пал ниц, ни Маагар не приказал его взять под стражу. Какое-то время они о чем-то говорили, а меня не торопились отвязывать от столба. Я так и стояла босая на снегу, с посиневшими руками и приросшая ступнями к обледенелым веткам. Постепенно радость сменялась оседающей на легкие горечью, облаком черного пепла падала мне на сердце, заставляя его биться все медленнее и медленнее, иссушая слезы и наполняя глаза чернотой понимания…Он не пришел меня спасти, здесь происходит нечто иное. И это понимание заставило губы в кровь кусать, в мясо. Мой брат старший…моя кровь и плоть. Частичка меня самой. Как отец нас учил — всегда вместе в трудную минуту.

Разочаровываться больно. А в близких и любимых больно втройне. И я вдруг словно калейдоскоп повернула, а картинка складывается уродливая, отвратительная. Мне бы проморгаться или проснуться. Только не сплю я, наяву все происходит, и мешочек с золотом Маагар вовсе не в мареве кошмара в ладонь Даната кладет, а по-настоящему. И я вдруг ясно понимаю, что брат все знал, и я должна была сегодня умереть…только что-то помешало, их планы поменялись, или вмешался отец. Нахмурившись, смотрела, как Данат засуетился, к Храму побежал, а брат наконец-то перевел взгляд на меня и презрительно скривился.

— Валлассары близко. Валлассары в город прорываются.

— Отвязать, взять под стражу. Мы покидаем Нахадас прямо сейчас. Вели Данату астранов своих собрать, мне войско нужно.

— А как же город? Останется без охраны? — советник Маагара, Чезар, капюшон скинул и бороду светлую ладонью пригладил. Чезара отец к Маагару приставил еще в юности. Бастард благородного лиона, он был предан дому Вийяров как сторожевой пес. Не раз брата собой в боях закрывал, за что лишился трех пальцев и уха, когда в плен к валлассарам попал.

— Оставьте с десяток, остальных с собой забираем и уходим. Кто знает, каким войском нас валлассары преследовать будут.

— Можно бой дать, мой дас. Позиция у нас выгодная, и войско большое. По нашим данным…

— Плевал я на ваши данные. По моим данным тысячное войско у него. Я своими воинами рисковать не стану. В прошлый раз отец мне таких потерь не простил. Уходим.

— Куда направляемся, мой дас? Что мне астранам сказать?

— В Тиан едем. Суку эту в башню повезем.

В Тианскую башню. И сердце грохнулось вниз…разбилось вдребезги еще раз, потому что это означало смерть. С Тианской башни никто не выходил на свободу. Именно там мой прадед по отцовской линии запер свою жену, и она зачахла в каменном мешке, пока он развлекался с фаворитками и растил бастардов. Тюрьма для высокородных преступников, неугодных властителю, но слишком знатных или родных, чтобы подняться на плаху или быть заточенными с обычными узниками. Оттуда выходят лишь в гробу.

— Маагар, — закричала изо всех сил, — Брат. Маагар. Нееет. Отцу напишиии. Пусть он решит, Маагар.

— Это он и решил. Скажи спасибо, что не отдал приказ сжечь шлюху валлассарскую. Я бы сжег…но я пока не велиар. Езжай в Тиан и молись, чтобы я пришел к власти не так скоро. Не сестра ты мне, а подстилка вражеская.

Крикнул мне и даже не обернулся. В груди нарастало рыдание. Огненный шар сжигал грудную клетку, и нет сил слово вымолвить, нет сил просить о чем-то. Враги мы теперь с братом родным и с отцом. Усмехнулась потрескавшимися губами — выжила в плену, потеряла людей своих, ни разу от родины не отреклась, а вернулась и, оказывается, все отреклись от меня. Пока воины веревки срезали, смотрела вслед всаднику со светлыми волосами… и перед глазами он, совсем мальчик, через ручей меня на руках переносит и вот так же брезгливо кривится, а потом руки разжал, и я прямо в воду упала, а он злорадно хохочет, подбоченясь:

— Утопить тебя надо было, когда родилась.

— За что? — шепотом, пытаясь встать в полный рост, и, сбиваемая быстрым течением, путаюсь в длинных юбках, а ветер волосы в лицо мокрые швыряет.

— За то, что мать нашу убила, и за то, что шеана ты. Люди говорят будем все мы прокляты из-за тебя.

Все это забывается с годами. В детстве часто говоришь обидные слова, ранишь, бьешь близких и родных, потом со временем сожалеешь. Мне не вспоминалось об этом, я помнила совсем другое. Помнила, что он мне брат родной. Я б за него жизнь, не раздумывая, отдала…даже если бы предателем стал. Кровь и плоть он моя. Семья. Отец бы ни от одного своего дитя не отвернулся и от семьи никогда не отворачивался. Деспот он и тиран, но своя кровь для него важнее всего остального.

Я думала, меня отведут в келью сменить одежду, но вместо этого мне на плечи набросили накидку и усадили в седло. Я не чувствовала своих ног, не могла даже пальцами пошевелить от дикого холода, но никого это не волновало. Я лихорадочно глазами Моран искала, неужели Данат и ее не пощадил, неужели ее казнили или заперли в подвалах?

А потом увидела, как Верховный астрель из ворот храма на вороном жеребце выехал в сопровождении войска, с ним рядом повозка, сундуками заваленная и мешками. И перед глазами моими от ненависти потемнело. Сволочь. Трусливая тварь бросал Храм и людей ради собственной шкуры. Бежал, как крыса с тонущего корабля. Уводил астранов, которые должны людей защитить. Все они крысы. Они могли Рейну отпор дать, их больше, и народ бы поднялся, ополчился против врага… а они бегут.

Когда с площади выехали, я женский крик услышала и встрепенулась от радости. Узнала — Моран моя. Моя верная девочка. Она бросилась к коню Маагаровскому под ноги, и тот резко на дыбы встал. Сумасшедшая. Что творит.

— Совсем ополоумела. Жить надоело? — Рявкнул Маагар, а она тут же вцепилась в его поводья.

— Позвольте сапоги ей надеть, ноги синие. Отнимутся. Позвольте, мой дас. Будьте великодушны к сестре вашей, как бы она ни провинилась. Иллином заклинаю.

Короткие минуты молчания, смотрит на Моран, не моргая. А мне тот взгляд не нравится. Знаю я его. Похотливая тварь, животное. Как-то брали мы с ним одну из деревень, этот нелюдь сам женщин насиловал наравне со своими солдатами, у меня на глазах. И тогда у него именно такой взгляд был.

— Маленькая рабыня-валлассарка? Преданная дикарочка с томными глазами…Помню-помню, как тебя по ночам к Самирану водили в надежде, что у него встанет на девочку, а не на юных пажей государевых…Жаль не ко мне. Ну что ж, надень на свою десу сапоги. А я потом с тобой поговорю, как привал сделаем.

Концом плетки ее лицо за подбородок поднял.

— И смотри, мне без фокусов своих. Побыстрее. Нет у нас времени.

Конечно, нет, ведь ты трусливая псина Рейна боишься. Моран бросилась ко мне, хватая мои посиневшие ступни в ладони, затянутые перчатками, дуя на них, растирая, прижимая к груди по очереди.

— Сейчас. Сейчас отогрею вас, моя деса. Еле вырвалась от стражников. Воспользовалась моментом, когда сборы начались, и сбежала. Меня хряк жирный в подвале закрыл, но астраны сжалились, зная, что город оставляют, выпустили пленников.

Моран, пока говорит, дамас льет на тряпку и ноги мне растирает, причитая то на лассарском, то на валлассарском. Только страшно мне, чтоб она со мной ехала. Страшно после взгляда Маагара и от того, что защитить, как раньше, не смогу.

— Беги, Моран. Возвращайся в храм. Валлассары тебя не тронут — ты своя. Опасно здесь…ты его не знаешь. А я знаю, он глаз на тебя положил.

— Я вас не оставлю. Дорога длинная и опасная на Тиан. За вами присматривать надо. И в башне кто утешит вас? Мы попробуем сбежать. Я что-то придумаю. Вот увидите. Не отчаивайтесь.

— Мне страшно, что храм разрушат и кладбище…могилу сына осквернят… я только об этом и думаю, и нет мне покоя, Моран.

А сама ступни мои кутает в материю и сапоги натягивает.

— Валлассары не варвары, они мертвых чтят и никогда могилы не тронут. Мертвый враг всегда заслуживает уважения.

— К сыну хочу…душа болит уезжать. Не могу его одного, холодно ему там…страшно.

— Тсссс. Вот так, моя деса, сейчас согреетесь. Выпейте дамаса, вам легче станет. Вы еще вернетесь сюда, вот увидите. А сын ваш не под холодными плитами, там только косточки, а он вот здесь.

Пальцем мне в грудь ткнула.

— Он в вашем сердце живет, и, куда бы вы ни отправились, он с вами останется. Пока вы его помните.

— Живее там. — крикнул кто-то из командиров.

— Маагар, мой дас, валлассары приближаются. Срочно уезжать надо.

И снова сердце забилось быстрее от понимания, насколько Рейн близок ко мне… Насколько рядом. Почти нашел. Мне бы бежать от брата…только как? Руки связаны, стража по обе стороны. А Моран бессильна что-либо сделать.

Мы проскакали несколько миль на юг, огибая кромку леса, но не выезжая на большую дорогу, чтобы не быть замеченными валлассарскими лазутчиками. Смешно…они так боятся Рейна, что готовы несколько дней крутиться по заснеженным дорогам и идти через горы, лишь бы не столкнуться в бою с ним. Когда люди и лошади из сил выбились, Чезар вывел нас к полуразрушенной цитадели. Ее разбили еще при первой войне с Валласом, до правления моего отца. Так и осталась она полуразвалившейся стоять, как призрак, у южной дороги, а через сотню миль новую возвели с высокой башней и мощной оградой. Маагар решил на ночлег здесь остановиться, и это было верное решение — людям нужно было отдохнуть. Наверняка, его принял Чезар и никак не мой брат. Мы расположились в правой части цитадели, которая не просто уцелела, а еще и хранила в своих подвалах запасы продовольствия. Я слышала, как довольно вопили солдаты, отыскав солонину и дамас. Рабов и меня вместе с ними согнали в солдатский барак. Мужики прямо там костер разожгли.

Пока у костра руки и ноги грела, внимание на пожилого воина обратила, он в руках сверток держал. Бережно так, словно в нем что-то драгоценное лежало.

Никто его не замечал в общей суматохе, а я глаз не сводила, потому что странным он мне казался: военный тулуп с нашивками иными, не цветов дома Маагара Вийяра. Не иначе как он здесь, еще до прихода отряда прятался. Не говорил ни с кем, в стену вжался и исподлобья на солдат поглядывал, а иногда шикал на них, когда громко разговаривали.

Как стемнело, все соломы натаскали со старой конюшни, вокруг костров разложили и улеглись. Разговоры стихали постепенно, а я лежала и в черный потолок смотрела. Последние дни свободы. В башне я света белого не увижу, только через оконце под потолком. Видимо, я все же задремала, утомленная долгой дорогой. Как вдруг посреди ночи меня словно подбросило на соломе — я резкий крик младенца услышала… как в моих кошмарах…и голос так на сына похож, что сердце болезненно стиснуло клещами ледяными, и на глаза слезы навернулись. Озиралась по сторонам в поисках источника звука, пока не увидела, как сверток того воина шевелится. А его самого нет на месте. И у меня внутри все оборвалось, ноги сами туда понесли, а руки к ребенку потянулись. Подняла и к груди прижала, всматриваясь в сморщенное личико…как же он на Вейлина моего похож…на секунды даже показалось, что это он и есть. Только волосики отросли уже светлые, и глаза стали большими как пуговки. Я сама не поняла, как колыбельную ему запела, укачивая и прохаживаясь между спящими воинами и рабами. Только цепь на ноге не давала далеко отойти. Звоном своим малыша будила, и я на месте стала, качая его и напевая очень тихо, поглаживая маленькие бровки и кулачки, сжатые у самого личика.

На душе вдруг светлеть стало. Словно черная пелена растворялась, и отчаяние дикое, в лед сковавшее душу и сердце, оттаивать начало. Если бы жив был мой малыш, я бы с ним никогда не рассталась… я бы к Рейну сама пошла и в ногах валялась, чтобы сына нашего признал.

— Ой ты ж. Проснулся все же.

Я резко голову вскинула и воина того самого увидела.

— Проснулся. Плакал.

— О, Иллин, а я пока молока козьего на кухне допросился…

— Сын ваш?

Воин брови седые нахмурил.

— Не сын. Валлассары семью убили в цитадели под Нахадасом, а он один в сарае лежать остался, я и подобрал. С Равена иду домой. Бумагу от самого велиара получил, что могу вернуться к жизни мирской после тяжелого ранения.

— Какой вы благородный человек. А дальше куда?

— Дальше в деревню свою пойду. С утра в дорогу отправлюсь. Чтоб до темна до первой деревни горной дойти. Домик у меня остался и хозяйство. Малыша с собой заберу. Сыном мне будет. Валанкаром его назову.

Он на цепь на ноге моей посмотрел. Но ничего не сказал и не спросил. Не думаю, что узнал. Голова моя платком покрыта всегда, волосы никто не видит.

— А тебя как зовут, доблестный воин?

— Раном меня звать, моя деса. Ран сын Молоха из Радана, что у подножия горы Рада. Горное местечко, небольшое. Еще говорят, что, если яблони дикие под Радой по весне все зацветут, лето плодородным будет. Может, слыхали?

— Нет. Не слыхала, — а сама глаз от малыша отвести не могу, и сердце так сладко сжимается, невольно запах у макушки мягкой втягиваю, и слезы по щекам катятся.

— Ты гляди, заснул, успокоился. У меня засыпает, когда вдоволь наорется. Женщину учуял. С детства уже на женской груди засыпать любит.

Я улыбнулась и пальцем по щечке провела.

— Может, поможете накормить? Я намучился за эти дни. Он, паршивец, палец мой сосет, а с бутылки никак не хочет. Я ему уже что-то в виде поила соорудил.

Я вспомнила, как Вейлина кормила, когда молоко от голода пропадало. Как Моран козье приносила, и я отпаивала его с ложечки. Вначале фыркал, плакал, а потом привык. И я его все время докармливала.

— Можно с ложки попробовать.

Накормила маленького и перепеленала, вручила старику, а малыш раскричался, и тот мне его обратно протянул.

— С характером растет. Дамский угодник. Да еще и переборчивый; у матери своей тоже кричал, а у велиарии притих.

Вскинула голову и взглядом встретилась с цепкими колючими глазами под косматыми седыми бровями. Такие глаза только у тех бывают, кто смерть не раз видел лицом к лицу. Кому она в губы своим смрадом дышала.

— Как же, чтоб я велиарию нашу не признал? Я под знаменами Аниса перед Равеном сражался. Добрый малый был, упокой Иллин его душу.

Снова на цепь посмотрел…

— Зло в этот мир пришло. Брат на брата войной. Ничего святого не осталось. Но люди остановят бесчинства рано или поздно, помяните слово мое.

Я кивнула и тихо спросила.

— Хочешь, я с ним посижу, а ты поспишь перед дорогой?

— Мне-то все равно. А вот шельмец точно вас хочет.

Улыбнулась и рядом с собой малыша положила, как с Вейлином спала когда-то в келье. Его на подушку у самого лица, чтоб дыханьем моим дышал и согревался. И впервые крепким сном заснула. Без сновидений и слез, без мыслей о завтрашнем дне… а когда глаза открыла, никого рядом не оказалось. Ни малыша, ни Рана. А я еще долго рыдала, уткнувшись лицом в то место, где сверток лежал и так сладко молоком пахло. Моран меня по голове гладила…давая выплакаться. И сама слезы украдкой вытирала.

— Не убивайтесь так, моя деса. Дадут вам боги еще ребенка. Обязательно дадут. Все хорошо будет. Вот увидите.

— Не хочу другого… я своего малыша хочу. Почему, Моран? За что? Неужели я такой жуткой грешницей была, что Иллин отнял у меня самое дорогое? Неужели, чтоб я прокляла и его возненавидела? Неужели за любовь кару несут…такую лютую?

— Сердце из-за вас разрывается. Нельзя так…нельзя. Вы покоя ему там не даете. Душу бередите. И вам самой он мерещится везде.

Я беззвучно рыдала, спрятав голову у нее на коленях, пока стража Маагара не пришла, и не увели меня в саму башню. Велиарий Маагар дас Вийяр велел пленную привести.

* * *

— Да, в Тианскую башню отец велел отправить тебя. Пока война не закончится. И это лучшее, что с тобой может произойти. И мне не о чем со шлюхой болтать. Шлюх либо трахать, либо на плаху.

Я отрицательно качала головой, глядя на брата, на то, как он наливает в кубок дамас и поглаживает длинными пальцами свою собаку между ушей. Когда-то отец нам трех щенков привез. Псина Маагара загрыз своих брата и сестру и остался один. Весь в своего хозяина. И внутри ярость поднимается черная-пречерная, как тот пепел, что на сердце осел. Не брат он мне и не был им никогда. И кровь в нас разная течет.

— Так зачем позвал? Да и что толку трахать, если пустояйцевый велиарий у нас, — ухмыльнулась и дамас с горлышка хлебнула, вытирая рот тыльной стороной ладони, — трусливый шакал ты, Маагар. О чести тут говоришь и достоинстве, утерянном мною. Что ж ты храм оставил и людей? Что ж ты бой валлассарскому ублюдку не дал? А ноги уносил оттуда так, что пятки сверкали? Отцу, небось, донесешь, что валлассар тысячным войском напал?

Смотрит на меня исподлобья, сильнее кубок сжимая. Мог бы — руками бы своими придушил, но, видать, не может пока. Указания другие получил.

— Что? Рад бы был от меня один пепел увидеть? А не вышло. Отца ведь мы тоже боимся, да? Еще больше, чем Рейна дас Даала.

— Я тебе шею свернуть могу. Ты пленница моя. Не сестра и не велиария более. Отец лишил тебя титула. Девка безродная. Вот ты кто теперь. Еще одно слово поперек скажешь — рот зашить велю.

— Конечно, можешь, я ведь безоружная. А ты меч мне дай и в честном бою победи.

— Я тебе не Анис. Я с бабами не дерусь.

— А с кем ты дерешься? С детьми и со стариками в пустых деревнях?

Резко встал с кресла, и пес с ним вместе, тихо на меня зарычал.

— Я тебя позвал не затем, чтоб соревноваться в остроумии.

— А ты бы и здесь проиграл, и ты об этом знаешь. Невезучий ты, Маагар, или глупый.

Швырнул в меня кубок, но я увернулась, продолжая смотреть ему в глаза. Подлая тварь, а ведь он что-то затевает, не зря Даната к себе приблизил. Два хитрых шакала. Неужели отец не видит ничего и не понимает?

— Зачем позвал? Эго свое потешить? Посмотреть, как низко меня опустил Од Первый? Насладиться своей властью?

Внезапно его взгляд потух, и он сел обратно в кресло. Словно фитиль перегорел. Так не похож внешне на отца и так похож на него изнутри. И то лишь коварством и тщеславием. Умом до отца не дорос и вряд ли дорастет. Но вместе с Данатом они составят прекрасную партию и могут перевернуть историю Объединенных королевств. Если отца не станет, по праву наследия Маагар взойдет на престол.

— Позвал предложение тебе сделать, сестра.

— Неужели уже сестра? Минуту назад не ты ли шлюхой валлассарской называл?

— А ты и так шлюха…но я мог бы дать тебе возможность искупить твои грехи.

— Разве в Тианскую башню ты меня везешь не за этим?

— Ты можешь избежать заточения…

— Но я должна что-то сделать взамен, верно? И это отвратительная гнусность, судя по блеску в твоих глазах.

— Верно — уехать с Верховным астрелем, принять постриг и новое клеймо ниады, тогда ты станешь неприкосновенна для кары земной.

Я расхохоталась истерически громко. Так, что захлебываться начала этим смехом. Надо было ожидать чего-то подобного. Что ж тебе Данат пообещал за это, раз ты готов нарушить приказ отца?

— Куда поехать? В руины храма в Нахадасе?

— Нет, в Храм Астры на юге. Данат готов забрать тебя прямо сейчас, а я скажу отцу что, когда приехал, вас уже в городе не было. Соглашайся — это прекрасная сделка.

Я перестала смеяться и подалась вперед, облокачиваясь ладонями о деревянную столешницу:

— Какое интересное предложение…заманчивое, чистое и выгодное. Только я лучше буду заперта в башне Тиана, как шлюха валлассарская, чем приму постриг и стану шлюхой Астры и вашего проклятого Иллина. Не видать им меня. Я лучше горло себе перережу, но Данат меня не получит никогда. А ты, тварь продажная, за сколько астрелю меня продал? Что тебе пообещал жирный хряк в обмен на твою сестру? И что скажет отец, если я расскажу ему об этом?

— Сука, — он ударил меня по щеке, и я отлетела назад к двери, — дрянь. Соглашайся. Иначе сгниешь живьем.

— Лучше сгнить живьем. Я больше не принадлежу Астре, я принадлежу Рейну дас Даалу. И я лучше сдохну, чем позволю Верховному Астрелю ко мне прикоснуться.

— Упрямая тварь. Уведите.

— А ты не брат мне больше. Мразь ты дешевая. Шакал. Никогда тебе не быть на месте отца. В подметки ты ему не годишься. Слабая, трусливая и безвольная крыса.

Маагар сгреб меня за шкирку и ударил кулаком в лицо так, что кровь из носа и изо рта брызнула, а перед глазами круги пошли. Дверь залы приоткрылась, впуская стражников с пиками.

— Отпусти меня, Маагар. Отпусти. Оставь меня ему. Зачем я тебе? Оставь…он сам меня казнит, а ты избавишься. Слышишь? Он все равно меня найдет. По пятам за вами идти будет, пока не отыщет. Ты не знаешь его — он зверь.

— Уведите с-с-суку такую. На хлеб и воду ее, в подвал цитадели.

— Подвал разрушен, мой дас.

— Закройте ее в сарае.

— А там холодно.

— Плевать. Пусть замерзает шлюха саананская.

— Заклинаю всем дорогим, что у тебя есть. Матерью нашей заклинаю. Мы же брат и сестра единоутробные. Оставь меня в лесу, Маагар. Отдай ему. Я в Нахадас пойду на могилу сына. Не услышишь обо мне ничего…

— Ты ее убила… не заклинай. Ты, ведьминское отродье, в чрево ее гадюкой пролезла. Не дочь ты ей. Глянь на волосы свои…нет таких волос в семье нашей. От Саанана ты. Шеана проклятая. И выродка своего ублюдошного не вспоминай при мне. Отец узнал бы, лично б его на части разодрал. Он Самирану голову отрубил, а ты ноги перед ним раздвигала, шлюха. Увести я сказал. И рот зашить, если орать будет.

* * *

Меня заперли в каменном мешке аж до следующего утра, а на рассвете Маагар сам ко мне пришел и тулуп теплый принес.

— Я подумал и решил, что права ты. Сестра моя. Плоть и кровь моя. Отпущу тебя. Пару стражников дам и иди восвояси. Через горы безопасней всего. Дорога узкая, напасть отряды не смогут. А там к развилке выедешь, и сама решишь, куда дальше.

Я глазам и ушам своим не верила, нахмурившись, смотрела на него и понять не могла…неужели озарение? Или совесть проснулась?

— Знаю… странно звучит, но мне остыть надо было и подумать. Нет у меня никого больше. Одна ты и осталась. А в Тиане страшная участь ждет тебя. Отпущу, и совесть чиста будет.

— Спасибо, — прошептала я и руки его сжала холодными ладонями, — я молиться за тебя буду, Маагар. Спасибооо.

Рывком обняла, но ответных объятий не последовало. Меня вместе с Моран и еще двумя воинами вывели из цитадели, погрузив на повозку с одной лошадью, отправили по узкой дороге в сторону леса. И я от счастья расхохоталась, обняв Моран за плечи.

— Чудо, не иначе. Это я Геле всю ночь молилась, и он услышал меня.

— Думаю, в Маагаре совесть проснулась.

— Эй, а ты куда везешь нас? Разве нам нужно сворачивать в лес?

— Так путь короче, прямо к ущелью ведет и оттуда — к развилке. Сможем на Нахадас опять повернуть.

Мы с Моран выпили вместе дамаса и легли, укрывшись теплым тулупом, под мерное цокание копыт обе задремали, пока вдруг не услышали тревожное ржание нашего коня и не почувствовали, как он ходу прибавил… Я голову приподняла.

— В чем дело? Где мы?

— В ущелье въехали, и конь затревожился, словно зверя почуял. Он давно уже шарахается. Сдается, за нами кто-то скачет…

Я обернулась, всматриваясь в заснеженные деревья, растянувшиеся вдоль узкого скалистого коридора, пока сама не заметила вдалеке облако снега. Да, нас преследовали…и, кажется, я знала кто. Сильно сжала руки Моран и всхлипнула от отчаянного предвкушения встречи и от понимания, что…что ОН нашел. Нашел наш след и скоро догонит. Конь бросался из стороны в сторону, а я, тяжело дыша, держала Моран за руки, смотрела ей в глаза обезумевшим взглядом…

— Нашел…он нашел меня. Это он. Я сердцем чувствую. ОН.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

Повозка мчалась все быстрее, набирая скорость, и ее заносило на поворотах. Казалось, она вот-вот перевернется. Доски скрипели, и вещевой мешок катался из стороны в сторону, вместе с нами обеими. Возница словно обезумел, несся прямо в узкий проход между скалами. Воины, сопровождавшие нас, куда-то испарились, словно растаяли в белом снежном мареве. Такие же трусы, как и их велиар. И метель метет во всю. Мягкий снег, как пух, на губы разбитые оседает и тает, облегчая боль из-за ссадин, которые остались после кулака Маагара.

— Разобьемся. Останови. А если обрыв там? Ты хоть местность знаешь? — кричит Моран, и мы с трудом равновесие в грохочущей телеге удерживаем, падая на колени и на четвереньки.

— Останови, им иммадан. Десу зашибешь, с тебя три шкуры спустят. Идиот.

Но нас словно не слышат, а позади отряд валлассарский догоняет, и дорога все уже и уже. Пока в тупик не уткнулись. Скалы соединились и вверх одной громадиной ушли. Пиком в самое марево туманно-рваное уткнулись, вспарывая сплошную тучу, из которой сыпал снег, как пепел. Лошадь заржала и на дыбы, а повозка в бок съехала, о скалу ударилась, колесо с грохотом по снегу покатилось, и телега на бок завалилась. Приподнимаясь на руках, осмотрелась — по бокам на камнях деревья ветками заснеженными шуршат, и я вдруг понимаю, что здесь что-то не так. Что-то совсем не так. Неужели возница дороги не знал? Ведь Маагар сам говорил, куда ехать. Так уверенно. Или он в панике в тупик нас завел? Топот копыт все ближе и ближе эхом разносится и звенит у меня в ушах нарастающей пульсацией, я всматриваюсь вдаль, ожидая, когда всадники валлассарские появятся во главе со своим велиаром. Близко. Он уже невероятно близко ко мне и даже если смерть мне несет, то я умру с его отражением в глазах. Сил больше нет без него. Из последних эти секунды держусь, а потом в ноги к нему. Нет, не о прощении молить, а просто в ноги и за колени обнимать, потому что там мое место, потому что он единственный настоящим оказался.

Вокруг тишина воцарилась гробовая, даже ветер не слышно, и снег беззвучно кружит и оседает на повозку и нам на лица, на плечи и на руки в толстых варежках. Я голову вверх подняла, глядя на величественные могучие ели с темно-синими лапами, покрытыми толстым слоем снега. Красота невероятная, окутанная мягкими перьями, падающими с неба. И вдруг за ветками что-то справа блеснуло и еще. И теперь с левого бока. Я Моран в руку вцепилась, оборачиваясь резко то в одну, то в другую стороны, пока не поняла — это мечи и шлемы сверкают. Лассарские. За деревьями весь отряд наш стоит. Притаились. Ждут. Ловушка это.

О, Боги. Это ловушка… валлассаров в ущелье заманивают. Рейна. Знали, что по моему следу пойдут. Не отпустил меня Маагар. Он из меня приманку сделал.

— Ублюдок. Тварь. Ублюдоооок.

Тяжело, со свистом дыша, спрыгнула с повозки, и перед глазами деревья кружатся, а позади топот копыт гулом раздается. Сколько их войдет в ущелье? Рейн не повел за собой все свое войско, потому что видел, что со мной нет охраны. Он смерть свою здесь встретит. Его затянули в капкан. На живца. На меня.

Подхватила юбки и по снегу побежала, навстречу с криком, разрывающим горло:

— Уходите. Это ловушка. У-хо-ди-те.

Руками размахиваю, а голос мой вверх уносит к макушкам елей и возле уха стрела просвистела и прямо в снег воткнулась — предупреждение, чтоб молчала. Плевать. Я споткнулась, упала, снова вскочила с земли. Чтобы бежать, утопая в сугробах. Ноги в рваных сапогах промокли, и снег везде забился, обдавая холодом все тело, а я не чувствую, меня от панического страха в жар кинуло, в кипяток.

— Одейя. Деса.

— Ухо-ди-те. Ре-йн.

А он прямо на меня несется, и черный плащ позади него шлейфом развевается. Без шлема и без маски, волосы по плечам плетьми черными бьют, и у меня душа разрывается…Кусками, обрывками мучительной разлуки и ожидания, обрывками надежды и веры, обрывками счастья, потому что не надеялась увидеть. Потому что рыдать больше некому, потому что кричать до хрипоты о потерях тоже больше некому. Единственный он у меня. Никому я не нужна больше…только этому безумцу с лицом Саанана, готовому меня вытащить из пекла, чтобы отправить туда самому.

Ре-е-е-е-йн. Как же я истосковалась. По силуэту его. По этой мощи и силе дикой, влитой в седло, по ощущению, что рядом с ним не страшно…рядом с ним только его бояться можно, а все стальное — мусор и пыль под его ногами. Заметил меня, коня на дыбы поднял и тут же осадил, спрыгнул с седла, а я бегу, задыхаюсь. И кричу, срывая горло:

— У-хо-ди-те-е-е. Ухо-ди-теееее.

Что же он делает, сумасшедший? Меч в сторону швырнул и ко мне быстрым широким шагом.

— Рееейн, — с рыданием ему в объятия, глядя в глаза страшные, считывая новые шрамы на обветренном загрубевшем лице, а он подхватил под руки и приподнял, к себе прижимая. Сильно, осатанело, рывком. Так, что все внутри сдавило и дышать стало нечем. Я не просто истосковалась, я и не жила все это время без него. Не могу сдержаться, трясет всю. Мооой, какой же он мой. Каждая точка, шрам, родинка — все мое. И глаза серо-зеленые, как у сына нашего…были. Как бы мне успеть насмотреться на тебя за эти секунды, ведь времени ничтожно мало, и скоро ад здесь начнется…из-за меня. Я заманила тебя в Ад.

— Уходите. Ловушка это. Маагар все подстроил, — шепчу, а он смотрит и щеки мои, лоб, шею ладонями огромными гладит. Все лицо, как от боли, исказилось, и дышит сквозь зубы рвано, быстро-быстро, словно задыхается. Ссадину потрогал у моего глаза, разбитую переносицу и к себе опять прижал, зарываясь лицом в мои волосы.

— Красивая…моя мааалан, какая же ты красивая, даже глаза изголодались по тебе. Пальцы изголодались. Не дышал без запаха твоего проклятого. Слышишь, ведьма? Убивать тебя шел…и не могуууу, маалан, не могуууу.

— Ловуушкаа, — стону я, — уходииии. Они убьют вас. Маагар убьет. Беги, Рейн.

Сбоку раздался сдавленный стон, и стрелы сверху градом посыпались. Рейн со мной вместе кубарем к деревьям и собой накрыл. Вздрагивает, и я знаю, почему — стрелы ему в плечи и в спину впиваются.

— Их много, — всхлипывая и касаясь его лица, — они заманили тебя в капкан…простиии.

— Иллин твой простит, если я позволю тебе с ним встретиться. В лес беги. Никто не пойдет за тобой. Беги. Мои воины остались за ущельем. Сайяр тебя встретит, уговор у нас такой. Поняла?

— Неееет…не пойду без тебя.

— Пойдешь.

— Не пойду…находилась я без тебя, Рейн. Не могу больше.

В глаза мне смотрит, и я вижу, как сузились зрачки, как дернулся кадык на шее.

— Лжееешь…но как красиво лжешь.

Приподнялась поцеловать его в губы потрескавшиеся, но он меня за горло обратно в снег вдавил. И в ту же секунду стрела у моего виска в щель между камнями встряла. Рейн рывком вскочил на ноги, зарычал, ринулся за мечом, и как обезьяна по скале наверх прямо в кодло лассарских воинов. Несколько голов тут же в снег упали, окрашивая его в ржаво-алый. И кубарем вниз, вместе с лассарами и их лошадьми. Воины брата спрыгивали вниз, как саранча, по десять на одного. Мясорубка началась жуткая, кровь брызгами в снег капает, смешивается с ним, превращая в кроваво грязное месиво, и я знаю, что не победит он…не осилит, слишком их много. Если бы только волком стал, но до обращения еще несколько недель. Что я натворила? Зачем Маагару поверила? Как не поняла? Это я Рейна и людей его на смерть привела.

— Эй. Лассарский велиарий, выходи драться. Чего за деревьями прячешься? Или меч в руках держать не умеешь? А может, ты только женщин бьешь?

Голову подняла и брата увидела, восседающего на коне с невозмутимостью самого Бога или идола каменного. Рядом с ним войско с копьями. Вниз смотрят. И Маагар ухмыляется уголком рта. Знает, тварь, что сражение выиграно.

— Сдавайся, валлассарская псина, и тогда твоя смерть быстрой будет.

— Валлассары не лассары, они не бегут и не сдаются. Выйди и попробуй заставь меня, Маагар дас Вийяр.

Кричит, продолжая драться, разрубая на части нападающих на него солдат, раскидывая в стороны, как крыс. И я с ужасом вижу, что все остальные его воины мертвы уже давно. И он сам весь кровью залит, сломанные стрелы из плеча торчат. И держится, какой-то невероятной нечеловеческой силой держится.

— Никто ты, чтоб я с тобой дрался. Отбрось меч и стань на колени, тогда, может, я пощажу тебя, валлассарская погань.

— Валлассары на колени не становятся запомни, малыш.

Маагар махнул рукой и вниз спрыгнули еще десять воинов. Тяжело дыша, я встала со снега, глядя, как Рейн с легкостью сворачивает головы и рубит противников, а они идут и идут. А он уже шатается, с трудом на ногах стоит. И я понимаю, чего хочет мой брат — он хочет поставить его на колени. Тщеславный ублюдок. Он ведь мог давно приказать взять Рейна, но он хочет его сломать и ради этого не жалеет и своих людей. Только он одного не понимает — не сдастся он. Скорее, умрет, но не сдастся. И постепенно ухмылка с лица Маагара исчезает, и он нервно дергает поводья. Потери растут. А валлассар шатается, но не сдается. Убивает каждого, кто спускается к нему вниз. Падает и снова поднимается.

— Не становятся, значит? А так?

Я только вскрикнуть успела, когда два астрана спрыгнули рядом со мной и схватили под руки. Маагар поднялся в стременах и лук из-за спины достал.

— Так что ты выберешь, Рейн дас Даал, свою гордость или ее жизнь? Я самый лучший стрелок Лассара. Ты, бывший меид, это прекрасно знаешь. Через секунду она будет мертва, а ты все равно взят в плен.

Рейн метнул взгляд в мою сторону и снова перевел его на моего брата.

— Только лассарская псина может на кон поставить жизнь сестры, чтобы потешить свое эго.

— Ты к моей совести взываешь, убийца младенцев? Жуткая тварь саананская? — взвизгнул Маагар, — На колени. Или шлюха твоя сдохнет прямо сейчас.

Натянул тетиву, прицеливаясь, и я заскулила, как раненое животное, когда Рейн отшвырнул меч и медленно опустился на колени. Сначала на одно, потом на другое. Я взгляд на Маагара подняла, чувствуя, как от ненависти все внутри горит и плавится, как выворачивает наизнанку от желания убить подлеца.

Пока Рейна вязали солдаты, я смотрела на ублюдка и понимала, что когда-нибудь убью его лично. Его и жирную тварь Даната. Это он все придумал. Маагару бы мозгов не хватило. Рейна протащили мимо меня

"Даахи…моар, бадаахи ма".

Теперь просила ждать я. На валлассарском. И взгляд под заплывшими веками сверкнул так, что по сердцу словно ножом полоснуло.

Обратно нас везли уже верхом. Его, связанного по пояс, и меня рядом. Все это время я смотрела ему в глаза, а он мне. Жаль, никто из нас не умел читать мысли другого, никто не мог разговаривать про себя. Я сквозь пелену слез, а он упрямо исподлобья…только я не его связанного вижу, а тот момент, когда ради меня перед Маагаром на колени стал. Снова и снова, как в снег опускается. В разорванной окровавленной рубахе и с перепачканным лицом. И не будет в этом мире больше ни одного признания в любви сильнее, чем это…Я растворялась в его взгляде, погружаясь в него все глубже и глубже, как в колосья пшеницы, по которым он бежал за мной когда-то в юности. Утягивает за собой в воспоминания, где мы беззаботно смеемся и, говоря на разных языках, понимаем друг друга. Как я шепчу ему о любви, притягивая к себе, опрокинутая навзничь с расшнурованным корсажем и задранным подолом, извиваюсь под его пальцами, а он шепчет мне на ухо "маалан моара…моара". И резкий окрик стражника выдергивает из прошлого, ударом сапога Рейна сбрасывают с повозки в снег и тут же за цепь дергают вверх, заставляя встать. Мы уже в цитадели. Люди осеняют себя звездами и шарахаются в разные стороны, пока Рейна тащат в подвал башни.

— Я поймал тварь, — эхом прокатился по площади голос Маагара, — Теперь наш народ будет спать спокойно. Завтра его повесят и оставят гнить на виселице, чтоб прах никогда не был предан ни земле, ни воде и не нашел покоя ни в мире живых, ни в мире мертвых. На него будет наложено проклятие Храма вплоть до десятого колена, если у монстра имелись родственники. А после мы вернемся и освободим Нахадас.

— Дааааа, — вторили ему воины, взбодренные обещанным праздником и казнью того, кого они все смертельно боялись. Рейна толкали копьями сзади, заставляя идти быстрее мимо рокочущей толпы. А он даже спину не прогнул, ступает размеренным шагом, и стража виснет на цепи, силясь заставить его идти быстрее. Смотрит по сторонам, и кто-то от ужаса глаза закрывает, а матери детей отворачивают.

— Жуткий, как сама смерть. Спрячьте его рожу.

И у меня внутри все содрогается от боли за него…от боли, на которую он обрек себя из-за меня. На это адское унижение.

— Урод. Какой же он страшный. Не смотри на нас, валлассарское чудовище.

— Он смеется. О, Иллин. Это жутко.

И он, и правда, смеется, заходится саананским хохотом. Который запускает мурашки ужаса по коже. Толпа стихает и пятится назад. Им страшно… и мне страшно. Они его не пощадят. Никто из них. Страх порождает еще больше ненависти, чем зависть. От него нет спасения. И хочется уничтожить то, что нас пугает. Страх хаотичен и неуправляем. В страхе предают даже детей своих и родителей. Нет ничего ужаснее человеческого страха.

* * *

— Браво. А я недооценил тебя. Думал, ты возомнила о себе невесть что про своего валлассарского любовника. Женщины склонны преувеличивать.

Маагар обходил меня кругами, потягивая курительную трубку и звеня шпорами.

— Маагар, спасибоооо, брааат.

Изображая мой голос и заливаясь мерзким смехом.

— Как забавно было видеть твои кривляния.

— Мразь.

— Умная мразь. Уточняй, сестренка. Я обвел вокруг пальца и тебя, и валлассарское чудище.

Теперь усмехнулась уже я.

— Ты или Данат? Тебе бы ума не хватило…но ты очень любишь присваивать чужие заслуги.

Маагар резко остановился напротив меня.

— Я бы выбирал слова, сестренка. Вы у меня оба теперь вот где.

Показал мне сжатый кулак.

— А ведь чудовище, и правда, одержимо тобой настолько, что влез в ловушку так легко. Я до последнего поверить не мог, насколько просто это будет. Всего лишь предложить зверю добычу — тебя. И он клюнул. Так по-идиотски клюнул.

Снова обошел меня вокруг.

— Завтра его повесят. У тебя на глазах. Валлассарского монстра вздернут, как голодранца, на маленькой площади разрушенной цитадели и оставят здесь висеть до самой весны, пока не сгниет его тело.

Тяжело дыша, смотрю на ублюдка, сжимая руки в кулаки.

— Чего ты хочешь? Ты ведь чего-то хочешь?

— Нет. Чтоб ты мне ни предложила, я не оставлю в живых проклятого ублюдка. Он умрет завтра.

Я повернулась к Маагару.

— Зачем тебе его смерть? Заточи его в темницу, в башню.

— А зачем мне его жизнь?

— Что если я соглашусь с Данатом уйти? Пощадишь его?

— Пощадить? Убийцу твоих двух братьев? Да ты, я смотрю, рехнулась? У него член из золота или язык как змей-искуситель? Чем он тебя так околдовал, сука ты похотливая.

— Тебе никогда этого не понять.

— Дрянь. Знал бы отец, какая ты дрянь.

— Если б он знал, какой ты трус, это его разозлило бы в разы больше. Я женщина. Я имею право на эмоции… а ты… ты тряпка. Пощади Рейна, я сделаю все, что захочешь.

— Нет.

Я закрыла глаза и сжала кулаки еще сильнее.

— Но я мог бы отсрочить казнь. Например, на сутки, позволил бы тебе с ним пообщаться. Это дорогого стоит, сестрица. Сутки… а ты уезжаешь с Данатом на юг.

Распахнула глаза и посмотрела на Маагара.

— Я согласна.

— Вы оба — два одержимых безумца. Все, чего он пожелал перед смертью — это увидеть тебя. Вечером, когда пир будет в самом разгаре, за тобой придут и отведут вниз. И заберут на рассвете. С первыми лучами солнца ты уедешь с Астрелем. А валласара казнят.

— Уеду. Слово велиарии.

— Сколько пафоса. Не велиария ты больше, и слово твое гроша ломаного не стоит. Я и так знаю, что уедешь, лишь бы ублюдок пожил подольше.

— Конечно, знаешь…ведь ты умен и прозорлив, Маагар дас Вийяр. Будущий велиар Лассара.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

Я не помню, как вышла из комнаты Маагара. Помню лишь, как смотрела в глаза стражнику, сжимающему копье и не пропускающему меня вниз одну. Твари. Как быстро твои приказы теряют силу, едва лишь с твоей головы сбивают корону, и ты уже ничто и никто, а те, кто целовали тебе руки, с триумфальной радостью ломают их, дробя твои кости сапогами. И я чувствовала, как хрустят мои кости, пока смотрела в чисто выбритую рожу плебея, у которого вдруг оказалось чуть больше власти, чем у сторожевой собаки. Плебея, который раньше побоялся бы произнести вслух мое имя и не заикнуться, давясь собственным языком.

Не сводя с него презрительного взгляда, сняла с ушей серьги из красного золота с огромными бирюзовыми оксанитами. Целое состояние стоили они и достались от матери. Фамильная драгоценность, оставшаяся ей от моей бабки, которую я и не знала никогда. Вложила в ладонь ублюдка.

— За это можно купить титул и земли с владениями, включая людей и скот. Взамен ты с места не сдвинешься от этой двери, пока я не выйду от заключенного. До первых лучей солнца ты будешь сторожить эту дверь так, будто здесь сокровищница мира.

Стражник опустил взгляд, и от удивления с его нижней губы на кожаную перчатку медленно, как на ниточке, упала капля слюны. Он резко поднял голову и снова перевел взгляд на серьги. А потом быстро закивал, лихорадочно снимая с кольца ключ и отпирая железную дверь подвала.

— Смотри, одно неверное движение или слово, и эти серьги принесут тебе не богатство, а смерть. Стоит мне лишь сказать брату, что ты украл их у меня. И каким бы шатким ни было мое положение на данный момент, поверят мне, а не тебе.

Я спустилась по отбитым и полуразрушенным ступеням вниз, слыша, как скрипнула наверху дверь и с лязгом захлопнулась. В ноздри ударил запах сырости и холода, даже стены покрылись инеем, под которым просвечивала грязь и замерзший мох. Но меня обжигало предвкушением встречи, диким страхом потерять его и ужасом от понимания, что мною заманили его в ловушку. В жуткий капкан, из которого нет никакого выхода. И если это, то к чему мы пришли с ним, то я останусь в этой ловушке вместе с ним.

Рейн стоял там, прислонившись спиной к каменной стене. Смотрел на меня исподлобья, из-под растрепанных нечесаных темных волос, упавших ему на лицо. И не было ничего красноречивее этого взгляда. Мне не нужно было слышать ни слова, только видеть это голодное отчаяние, этот загнанный лихорадочный блеск и адскую радость от того, что пришла. Настолько всепоглощающую, что я ее ощутила каждой клеточкой своего тела. Она просочилась мне через одежду, под кожу, обволакивая и заражая ответной больной радостью видеть его. Просто видеть. Просто касаться его лица взглядом, сжирать им каждую черточку, каждый новый шрам. Каждую морщинку у глаз. И убивающим пониманием — мы оба знаем, что это, может быть, в последний раз. Только от этой мысли начинало давить грудную клетку камнем бессильной необратимости. Стискивать грудную клетку стальными обручами с шипами от каждой раны на его лице и кровоподтеков. Его били. Не просто били, а, скорей всего, пытали, и от понимания этого меня начало тошнить до головокружения и удушья.

Я сделала несколько шагов медленно, а потом, как ненормальная, бросилась к массивным толстым прутьям. И он — мне навстречу, впиваясь в клетку израненными пальцами, накрывая ими мои. А я из-за слез не вижу его лица. Смахиваю их. А они катятся и катятся из глаз. Проклятые, дайте насмотреться за все эти страшные месяцы разлуки. Губами к костяшкам, сбитым до мяса, прижалась и захлебнулась трепетом по всему телу. Даже руки его целовать — это счастье. Мало… как же мало надо, чтоб снова себя живой ощутить. Я так зверски по нему соскучилась, что вся дрожу только от одного взгляда на него, только от одного присутствия рядом и запаха.

— На тебя больно смотреть…на тебя невозможно смотреть и не хотеть умереть от тоски по тебе. Рееейн…мой Реееейн. Дышать без тебя больно было. Прости меня…прости.

Да, пусть простит меня, пусть простит за все, что сделала я и отец мой с братьями, пусть простит за то, что только боль принесла нам обоим, и пусть простит за то, чего не знает.

— Молчи, — рыком, и ладонью мне рот закрывает, а я ее ловлю ртом, прижимаю к своему лицу, чтоб запах его кожи вдыхать и глаза закатывать от удовольствия, — ни слова, маалан. Ни слова.

И лишь руку отнял, голодно через прутья губы его ловить в дикой лихорадке. Ударяться скулами о железо, чувствуя, как сильно его руки сжали мои волосы, и как пожирает мой рот и мое дыхание. Дрожит всем телом, и эта дрожь мне передается.

— Мааалан… — между поцелуями, — маалан…им иммадан, какого Саанана пришла? Душу вытравить, сердце изрезать на куски? Нет его больше — у тебя оно, проклятая. Ты рада?

И нет больше имени. Только его хриплое "маалан" с тонной боли и горечи. Меня давит ею, дробит кости так, что они разрывают меня осколками на части.

Сжимает мой затылок, целуя широко открытым ртом мои щеки, подбородок шею. Отрывает от себя и в глаза смотрит, ищет в них что-то, высматривает, стискивая челюсти и, тяжело дыша, притянув к себе так, что грудью до боли в решетку вжалась.

— Скажиии, — отрываясь от его губ, — скажи, как мне вытащить тебя? К кому идти? Где люди твои? Я найду их…я все сделаю, Рееейн…казнят они тебя. Понимаешь?

И взгляд вдруг его потух, и губы изогнуло горечью. Еще непонятной мне. Он меня будто не слышит, на губы мои смотрит, не моргая, щурясь, а потом взгляд на грудь опустил и неожиданно рванул шнуровку платья вниз, отдирая петли, лихорадочно опуская материю, обнажая мою грудь.

— Им…иммадан. — провел пальцами по груди до самого соска и, зазвенев кандалами, прижал за поясницу к клетке, наклоняясь вниз и захватывая грудь губами через проем. Широко открытым голодным ртом вместе с соском, кусая кожу и заставляя всхлипнуть от мгновенного острого возбуждения, сплетенного с горечью и безумной тоской по нему, — Дай глоток, раз пришла…жажда измучила, адская жажда. Иссох весь.

Схватил за затылок, вдавливая в решетку.

— Хочу тебя…голодный. Такой голодный по тебе. Сдохну завтра…время проклятое…

Говорит невпопад и сильно грудь сжимает, сдавливая соски с хриплыми стонами, с болезненным выражением в глаза мне смотрит, словно обезумел. Но не просит…нет. Тянет к себе и берет. Даже если бы "нет" сказала, не отпустил бы. Я эту похоть необратимую в его расширенных зрачках вижу, и меня от нее ведет, как от дамаса.

— С твоим запахом на себе подыхать хочу, маалаааан.

И я киваю быстро, проводя пальцами по его лицу изрезанному, по ссадинам на скулах, и мне больно…так больно от каждой раны, словно все они мои.

— Сейчас, — целуя его пересохшие губы, — сейчас.

С громким стоном ответила на поцелуй, сплетая язык с его языком, ударяясь об него в лихорадке безумия, скользя и судорожно впиваясь одной рукой ему в затылок, сгребая волосы жадными пальцами, а другой рукой лихорадочно расстегивая ремень, чтобы уже через секунду сжать ладонью член под его громкий рык и всхлипнуть, проведя по нему дрожащими пальцами. Все исчезло в это мгновение. Все перестало иметь значение. Все стало неважным и мелким, кроме вот этих секунд и минут в его объятиях, когда отключается мозг, чтобы не думать о том, что будет потом. Потом вообще может ничего не быть, и я хочу, чтоб он любил меня. Вот этот последний раз…наш очередной последний, спустя столько времени после ночи страсти в той крепости, из которой я бежала от него… Как же мало у нас было этих разов. Ничтожное ничто. Но еще никогда я не хотела его настолько убийственно, как сейчас в этой грязной ледяной клетке, в которой мне было жарко, как в Преисподней. Мне больше нечего терять. Ничего не осталось, кроме любви к нему…все растеряла. А может, и не было у меня никогда ничего, кроме страсти моего врага кровного, которая оказалась искренней любви собственных братьев и отца.

И я знала, что не верит мне. Видела в его глазах, наполненных болью и похотью на грани с дикостью звериной. Только он умел смотреть на меня так, словно я последний глоток воздуха на земле. И давать это почувствовать. Она заразительна, его страсть бешеная. Она за собой в бездну утягивает.

О, Иллин, мне необходимо прикосновение к нему, мне необходимо почувствовать его во мне. Порочное я и жалкое существо, погрязшее в разврате и не жалеющее об этом. И нет никакого Иллина…мне только одному богу с лицом Саанана молиться хочется, нет у меня богов больше. Разве не он мне жизнь спасал? Хочу почувствовать нас настоящими. НАС. Не его где-то там, по ту сторону пропасти и решетки закрытой на несколько замков, и себя почувствовать хочу, готовую ради него предать его самого. Что угодно. Его пальцы, его язык…мне мало этих поцелуев, мало сжимать его плоть и слышать, как он заскрежетал зубами и впился в прутья.

— Не двигай рукой…не двигай, им иммадан, маалан. Вкус твой хочу…запах твой. Рассвет скоро. Мне надо…слышишь, будь ты проклята, мне тебя надо. Ты понимаешь это? Дрянь ты. Девочка-смерть, какая же ты дрянь.

И нет…не оскорбил…потому что боль в его словах. Потому что дрянь я для него, и он прав. Все мое тело простреливает диким возбуждением, и по спине катится пот, по груди, я смотрю на него, на то, как выгибается и дергает цепями, на то, как скрипит зубами и как натягивается кожа на его сжатых скулах и на напряженной мощной шее. Жадно целую ее, от уха вверх к подбородку, ныряя языком к нему в рот, извиваясь им у него во рту со стонами и всхлипами. Я такая же обезумевшая, как и он. Такая же пересохшая и мертвая без него. Это он — мой последний глоток воздуха на земле. Разве я дышала до этого момента? Неужели он не чувствует моего безумия?

Все еще сжимая горячий каменный член, толкающийся мне в ладонь…представляя в себе его язык, и от мысли об этом набухает клитор, болезненно пульсирует, жжет, дергается в адском безумном предвкушении, как и пустота внутри невыносимая, зверское желание быть наполненной им. Невыносимо. Эта пытка превращается в агонию, и я чувствую, как меня трясет от сумасшедшего желания.

— И мне тебя надо, — шепчу, задыхаясь от страсти, — тебя надо везде во мне. Оставь следы…заклейми собой, Рейн, заклеймиии.

Его взгляд вспыхнул пламенем, адским огненным смерчем в зрачках. Схватил за талию и вверх поднял, заставляя вцепиться в железную перекладину под каменным потолком. Задирает подол платья, рвет его вверх, царапая мои бедра, сдирая нижнее белье зубами, с нетрепливым рычанием ставя мои ноги коленями себе на плечи через проемы между прутьями.

Первое касание, и меня подбрасывает, как от удара плетью, подставляю плоть тянущим касаниям мягких шершавых горячих губ и острого языка. Двигается все быстрее, слизывая влагу, задевая острый комок плоти, который разрывает от голода, проникает внутрь задевая клитор уже губами, и я слышу фоном лязг его цепей, но я уже там… в точке невозврата, когда все эмоции сосредоточились на кончике его языка и на жадных сосущих движениях, когда невольно двигаешь бедрами навстречу. Проникает опять языком внутрь, и… я до боли хочу разломать проклятую клетку, которая не дает прижаться к нему, не дает раствориться в нем полностью, не дает отдаться ему.

От дикого желания оказаться под ним, ощутить тяжесть тела на себе ломит кости, и мышцы сводит в нетерпении, в животном остервенении трусь лоном о его рот, о подбородок и щетину, закатывая глаза и запрокидывая голову, сжимая перекладину до хруста в суставах. Язык выписывает круги на набухшем узелке и внутри. С голодным и таким развратно-греховным чавканьем… а мне это кажется самым лучшим и прекрасным звуком…звук его насыщения мною. Цепи трещат и звенят, а мне уже наплевать. Наплевать, что слышит там проклятый стражник и о чем будет потом болтать своим дружкам. Ниже уже падать некуда. Правильно сказал Маагар: не велиария я больше. Я — девка валлассара. И я наслаждаюсь этой принадлежностью своему чудовищу.

Рейн ласкает меня с утробными стонами, впиваясь в плоть голодным ртом, рыча и создавая рычанием вибрацию, от которой подбрасывает все тело, пока не закричала, когда проник в меня пальцами, сильно нажимая костяшками на перевозбужденный и заласканный бугорок, от резкого трения и от наполненности меня тут же сорвало в оргазм, оглушительный и такой мощный. Меня затрясло в экстазе, и руки упали с перекладины, чтобы впиться в его волосы, но сильные мужские руки удержали под ягодицы, не давая соскользнуть с его плеч, тараня пальцами и обхватывая уже пульсирующий в оргазме клитор губами. Зашлась стонами, задыхаясь и содрогаясь всем телом, извиваясь и выгибаясь назад, вздрагивая с каждым сладким спазмом, сильно сокращаясь вокруг его пальцев с рыданием от облегчения…и протяжным "моаааар Рейн…моааар…люблююю…тебя".

И не дает опомниться, срывает вниз и, развернув к себе спиной, накидывает цепь на горло, прижимая к клетке и к своему вздыбленному члену, о который я в нетерпении трусь голыми ягодицами.

— Вкуснооо…вся твоя ложь такая же вкусная, как и твои оргазмы, о которых я грезил все это время. Ты так убийственно кончаешь, девочка…так убийственно прекрасно дрожишь и кричишь. Я буду вспоминать об этих криках в аду, проклиная тебя на костре.

Пристраиваясь сзади и толкаясь членом между моих ягодиц, не ослабляя хватку на шее, и я слышу в его голосе голодную и отчаянную злость.

— Любишь? — рывком вошел и закричал так оглушительно, что у меня заложило уши, и снова задрожало все тело от этого голодного вопля ярости и похоти, когда доведен до грани и сейчас сорвется, чтобы рвать меня на части за все…за все, что причинила нам обоим.

Давит цепью на шее до спазмов в груди от нехватки кислорода и боли в горле. Натягивает на себя, вынуждая прогнуться и ощутить прутья лопатками. Сжимает клитор до острой боли, заставляя распахнуть широко глаза от адской чувствительности и сократиться как от ударов током несколько раз, ощущая, как вбился внутрь членом до самого основания, и я сжимаю его в судорогах агонии.

Кричит снова, теряя контроль…и этот хриплый крик отдает внизу живота новым всплеском звериной похоти. Не дает дышать, натягивая цепь, заставляя схватиться за кольца руками и оглушая сильными беспрерывными толчками. Стиснул мои скулы, а в голые ягодицы впились до синяков прутья клетки,

— Ммммм…им иммадан…как я изголодался по твоей… — толчок внутри еще глубже и резче, как удар, — ты не умеешь любить…нееет, не умеешь.

Он даже не представляет, как меня возбуждает сейчас его голодная ярость, возбуждает извращенно, до слез, вперемешку с нирваной от понимания, насколько хотел все это время, и он не скрывает, шепчет мне об этом на ухо наперебой с грязными ругательствами на валлассарском.

Тянет на себя, выгибая еще сильнее и захлестывая звенья на горле крепче, и перед глазами плывут разноцветные точки. Возбуждение не становится слабее, а выходит на иной уровень. Мне кажется, я способна позволить ему что угодно и даже умереть в его руках.

— Ты любила кого угодно, — хрипя, впиваюсь в звенья, ломая ногти, чувствуя, как удушье переплетается с извращенным неожиданно накатывающим наслаждением, — но не меня. Себяяяя, в первую очередь. Ох, как же ты любила себя. Велиарию…им иммадан, Лассара.

Двигается сильнее, мощнее, а я падаю…падаю…падаю…в горячую бездну, наполненную углями, и горю живьем.

— И семью свою продажную…и народ…но не меня…нет. Меня ты, сука такая, ненавидела и презирала. Же-но-й стать могла и не стала…а подыхать моей шлюхой будешь, и никогда, — толкнулся внутри так сильно, что я глаза закатила, — никогда тебе от этого клейма не избавиться.

Слышу его…слышу и от боли, разрывающей сердце, кричать не могу. От его боли в каждом сказанном мне слове.

— Ты хотела ею быть…как последняя течная сука хотела меня… и ненавидела за это. Кончай, девочка-смееерть, кончай громко…пусть все знают, зачем ты пришла сюдаааа.

Но тело содрогается от каждого удара его члена, взрываюсь в темноте ослепительно ярко, и меня вскидывает наверх в диких судорогах с хрипами и беззвучным протяжным криком, закрыв глаза, дрожу всем телом в накатывающих волнах невыносимо острого экстаза, от которого, кажется, рассыпается все тело в пепел.

Он захрипел в унисон мне, вжимая в решетку с такой силой, что от боли потемнело перед глазами, и я почувствовала, как под мои спазмы растекается его семя внутри.

— А моей, — задыхаясь, шепчет мне в затылок, — а моей любви хватало на нас обоих…хватало, маалан…ее б на десятерых хватило. Но я не идиот.

Дернулся, вздрогнул последний раз и ослабил давление цепи, давая наконец-то вздохнуть.

— Если это благодарность за спасение, то я ее принял. Оно того стоило. А теперь убирайся. Вон пошла… — отрезвляя словно ледяной водой, — и брату своему скажи, что моих людей он не получит. Мы не лассары, мы своих не предаем. Напрасно он подложил тебя под меня.

Толкнул в спину, и я упала на пол на колени, сжимая израненную шею, а он отошел к стене, застегивая штаны и ремень, усаживаясь на каменный пол, ухмыляясь и закрывая глаза. Такой далекий и чужой…так похожий на того меида, которого я встретила в сумеречном лесу.

Поднялась на ноги, шатаясь, чувствуя, как по бедрам стекает его семя, и в глазах дрожат слезы. Бьет. Больно бьет. Наотмашь и до крови каждым словом. Так, что захожусь от удара каждого. Но мне плевать…нет у меня больше гордости лассарской. Нет во мне норова и дерзости.

— Я не боюсь умирать, Рейн. Никогда не боялась отправиться к Саанану…И все же знаешь, почему так жутко встретить смерть? Ведь ТАМ, за чертой, уже не будет тебя. Я боюсь остаться…без тебя.

Он засмеялся, но глаза так и не открыл.

— Ты могла бы играть в театре…не будь ты велиарией, ты бы стала прекрасной актрисой, девочка-смерть. Когда-то я готов был душу Саанану заложить лишь за один твой взгляд и за одно слово любви для меня… а сейчас…сейчас я понимаю, что лучше бы ты молчала, как раньше. Это было и вполовину не так больно, мать твою.

Резко повернулся ко мне.

— Я тоже не боюсь смерти. Смерть — ничто. Переход из одной реальности в другую. Мне жаль, что я сдохну из-за тебя… и я ненавижу себя за то, что не поступил бы иначе.

Эта ненависть, я чувствую ее кожей, чувствую каждой порой на своем теле, и мне хочется кричать от боли всякий раз, как я вижу всплески агонии в его глазах. Обоих — в кипящее масло и держит там, видя, как обугливаемся вместе.

Впилась в решетку дрожащими руками.

— Возможно…возможно, я не любила тебя тогда, в самом начале, тогда, когда ты этого ждал…возможно, я была не такой, как ты хотел или придумал меня себе. Но я тебе не лгала…ни разу не солгала, Рейн. Мое тело не умеет лгать. Оно искренней с тобой, чем любое мое слово. Когда я ненавидела, и оно ненавидело. На тебе есть следы этой ненависти…

— Они и вполовину так не болят, как следы твоей лживой любви под кожей. Молчи…молчи, Одейя дес Вийяр. Не играй со мной снова. Проигравший трижды уже не попадется в ту же ловушку.

Не смотрит на меня, и эта горечь в его голосе отравляет меня смертельным ядом. Это и есть смерть. Потому что если у меня не останется его любви, то я стану никем и ничем. У меня больше никого нет, кроме него.

— Иногда тело не созвучно с душой… У тебя есть душа, девочка-смерть? Что-то там, под твоей кожей и костями…что-то, где есть нечто святое? Что-то, что ты не сожгла в своей слепой ненависти и фанатизме? Что-то для меня там есть? — взревел и обернулся ко мне с жутким оскалом.

Я открыла рот, чтобы сказать о сыне…и не смогла. Не смогла. Только в груди заболело сильнее… так сильно, что воздух ртом поймала, а он обжег все внутри. Что я скажу…что было от него и для него, а я не сберегла? Если ненависть может быть сильнее, то он возненавидит еще больше.

— Уходи, маалан.

— Не уйду.

И тряхнула прутья.

— Не уйду. Без тебя не уйду…Скажи мне…скажи, кого можно привести. Я тебя не оставлю. Дай мне спасти тебя, Рейн.

— Никого. Ты — последняя, кому я бы здесь доверился, — меня пополам согнуло от понимания, что он готов умереть, но не сказать мне, где его отряд, и это было сильнее, чем если бы он ударил наотмашь по лицу, — а знаешь… в лесу, когда понял, что ты меня в ловушку заманила, убить тебя хотел и не смог. Шею твою руками обхватить и голову развернуть до хруста и…не смог. Мои люди там подыхали из-за тебя. Всего лишь движение рук, и все бы живы остались. Каждый раз не смог на твой каждый, когда ты смогла.

Пока он говорил, я пятилась к двери спиной, пока не наткнулась на стеклянный кувшин на полу и с хрустом не раздавила, чувствуя, как осколок вспорол пятку. Вспорол…вспорол пятку. Его голос начал теряться где-то на фоне нарастающего гула, на фоне ускользающего детского плача и воплей смерти. На фоне его другого голоса, который шептал мне о любви когда-то давно. Наклонилась и схватила дрожащими пальцами осколок, поднесла к горлу и вдавила острием ровно посередине.

— Мне больше нечего терять, Рейн дас Даал. Я потеряла все. У меня ничего и никого не осталось, кроме тебя. И если ты выбираешь смерть, то только вместе со мной.

Сквозь туман видеть, как метнулся к решетке, впиваясь в нее пальцами.

— Брось стекло, маалан. Брось. Дура.

— Или скажешь, куда бежать и кого звать…или я перережу себе горло. Жизни нет без тебя и не было никогда.

Он дергает решетку и что-то орет, а я веду краем стекла по шее, и кровь течет мне за пазуху за разорванный корсаж и рубаху под ним.

— Далия дас Даал…слышишь? Далия дас Даал ожидает меня на развилке. Бросай стекло…бросай, твою мать, бросай.

И сползает на колени, дергая решетку и захлебываясь хриплым "бросаааай".

Подползла к нему на коленях и прижала к себе через клетку за голову, а его трясет всего.

— Где на развилке, где?

А он за волосы меня схватил и в глаза мне смотрит, дрожит, весь покрытый потом, и кровь по шее моей размазывает.

А потом к себе рывком.

— Ты что творишь, маалан…что же ты творишь со мной?

— Где? — шепчу и целую его шею с бешено бьющейся веной.

— У леса возле старой дороги, где на развилке, там указатель сломанный. Туда прийти она должна утром сегодня…ты все равно не успеешь, маалан. Поздно уже.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

Самым сложным было выбраться из цитадели, окруженной воинами Маагара, готовыми в любой момент к вторжению валласаров. Самоуверенный велиар, единственный законный наследник Ода Первого, всегда был тупым болваном и, если считал, что ему удалось поставить меня на колени, он ошибался. Отец всегда говорил, что ум его дети поделили поровну, как и другие благодетели. Говорил, что ума больше всего досталось Анису. Меня он в учет не брал никогда. Но то, что Маагару достались лишь жалкие крохи, знали все, и именно поэтому рядом с братом всегда ошивался его хромоногий и горбатый советник — Харам. Никто не воспринимал всерьез уродца-шута, а на самом деле это отец приставил к брату одного из умнейших людей во всех объединенных королевствах. Вот кого стоило бояться по-настоящему. Только Харама ранили, и сейчас он отлеживался в лазарете при часовне. Без сознания. Поэтому для Маагара настало время собственных решений. И я рассчитывала, что он проведет его своим привычным образом — трахая очередную девку.

Ближе к утру Алс привел ко мне Моран якобы за тем, чтобы переодеть свою десу и передать принадлежности туалета. Мы все продумали до мелочей. Когда Моран спустилась ко мне, я надела ее одежду, а она мою. Алс вывел меня из подвала и так же сопроводил к самым воротам, где его братья по вере, слепо доверяя своему командиру, выпустили меня за ворота под видом поездки в ближайшую деревню за молоком для десы. Больше всего я боялась, что меня обыщут. Либо что Маагар не выдержит и придет позлорадствовать в темницу к Рейну или назначит время казни раньше. Просто потому что ему захотелось досадить мне или увидеть мои слезы. У меня было не просто мало времени — у меня было его ничтожно мало. У ворот, когда их распахнули передо мной, я вдруг услышала высокий голос горбуна:

— Досматривать каждого, кто покидает пределы цитадели.

О, боги. Он же еще вчера валялся без сознания…Я натянула капюшон пониже, быстро отвернувшись от урода, который, как мне показалось, смотрел именно на меня.

— Этих пропустить. Бабы нам не интересны.

А еще…еще мне было страшно, что она не поверит, и у меня нет ничего, кроме цепочки Рейна с изображением волка и его слов на валласском именно для нее. Что-то их личное из детства. Но это не могло убедить Далию дес Даал ни в чем. Потому что ее брат мог быть откровенен со мной, когда я была его любовницей. Когда-то моя кормилица говорила, что страшнее всего — это ненависть свекрови. Нет, она ошибалась. Ненависть сестры намного страшнее. Я по себе знаю. Повстречай я убийцу Аниса, я бы не пощадила ни жены его, ни детей. Пришпорив лошадь и наслаждаясь удобством одежды Моран, я гнала во весь опор к развилке, глядя на проклятое небо и моля природу отсрочить восход на сколько это возможно. Отсрочить, чтоб мы успели. Когда мой конь, почти выбившись из сил, остановился у сломанного ураганом указателя, присыпанного снегом, там никого, не оказалось. Я спешилась, оглядываясь по сторонам, тяжело дыша и изнывая от отчаяния. Каждая минута ожидания приближает Рейна к смерти. И перед глазами его лицо с пронзительным взглядом, полным боли, взглядом, проникающим мне в самую душу. Там, в грязной темнице, разделенная с ним решетками, обессиленная слезами и обреченностью, я поняла, как безумно и отчаянно люблю его. Если бы я могла стать у столба вместо него и принять смерть, я бы так и сделала. И самое страшное — я понимала, что это не только его казнь, это наша казнь. Едва палач выбьет скамью из-под ног Рейна, я толкну табурет в своей келье ровно в это же секунду. Я обещала, что никогда его не оставлю…пусть с опозданием, но я исполню свою клятву. Я никогда их не нарушала. Мне незачем жить дальше. У меня никого не осталось. Я предана всеми, кому верила и кого любила всю свою сознательную жизнь. А тех, кто был и правда предан мне, предала я сама. Все они мертвы и ждут меня за чертой иного мира. И у меня больше нет ни одной причины не последовать туда. Я боялась, что выйду из подвала и не успею. Выйду и больше никогда его не увижу. Я испытывала первобытный ужас от мысли снова пройти через адские муки потери.

Он не шептал мне о любви, когда брал мое тело через прутья клетки. Каждое его признание было ударом плетки по незакрытым ранам. И я знала, они никогда не затянутся. Они будут кровоточить во мне вечно. Но его ненависть ко мне была намного красноречивей любых слов. Она клокотала в нем ураганом сумасшествия, и я бы точно перерезала себе горло, если бы не знала и не была уверена, что это убьет его так же, как и меня. Сам Рейн и был для меня олицетворением любви. Одержимой, бешеной и дикой, как меид в железной маске. И я бы уже никогда не смогла принять от него меньше. Я бы почувствовала малейшую фальшь в его вздохе, не то что в слове. Но он дышал для меня. Он орал мне каждым стоном о своем безумии мною, каждым прикосновением горячего рта к ранке от осколка на шее.

"Маалан…зачем? Зачем? Там так нежно…там пахнет любовью, девочка. Ты вся пахнешь моей любовью. И здесь, где бьется твоя жилка, у самой мочки уха ты пахнешь ею сильнее всего…соленый шелк. Больше не смей. Никогда не смей портить то, что принадлежит мне. Не смей, иначе я отрежу тебе пальцы, маалан…отрублю их, спрячу и стану сам твоими пальцами. Я не позволю тебя трогать даже тебе самой".

Лихорадочно, прямо в ухо, стискивая мою спину, сминая губами кожу. По коже пробегали мурашки суеверного страха — разве можно так любить? Наверное, за это мы с ним настолько прокляты и обречены на вечное расставание. Нельзя любить вот так. Неправильно это. Не по-человечески.

"Нет…нет…нет…успею. Я успею, или это будет и моя смерть, Рейн, и моя. Отпусти".

Качает головой и вжимает в себя с диким отчаянием.

"— Боюсь, маалан, боюсь, что больше не прикоснусь. Ликуй, девочка-смерть, монстр так повернут на тебе, что готов вцепиться и водраться в тебя клыками, лишь бы сдохнуть с твоим вкусом на губах, но он не может позволить умереть тебе.

А я смотрела на него, алчно целовала шрамы на его скулах. Целовала жуткую вечную улыбку.

— Я люблю тебя. Ничего не изменится с твоей смертью, маалан. Пытка не закончится. Для меня — никогда…а твоя… Я бы лучше перерезал себе глотку, чем прекратил твои мучения. Мы будем гореть в этом аду только вместе, Одейя Вийяр. Только вдвоем. — увидела удивление в серо-зеленых волчьих глазах, — Я помню все, что ты мне говорил. Моар, Рейн…моааааар.

Рывком привлек к себе на грудь.

— Хитрая, какая же ты хитрая. Маалан. Бить противника его же оружием…больно бить. В самое сердце.

— Я найду твою сестру, Рейн, и мы вытащим тебя отсюда".

В эту секунду на меня набросились сзади, и горло обожгла ледяная сталь кинжала.

— Где наш велиар? Ты кто? Лассарка? Отвечай.

Замерев от страха и от понимания, что одно неверное движение — и мне резанут глотку, не задумываясь.

— Я должна поговорить с Далией лично. У меня послание от Рейна.

Удар по коленях сзади, и я уже в снегу, смотрю, как он искрится в тусклом свете месяца, и вижу тень мужчины с топором в руке и луком за спиной.

— Рейн дас Даал. Прикуси язык, сучка лассарская, прежде чем называть нашего Повелителя по имени.

— Кончай ее, да и все. Шлюха какая-то.

Дернул за плечо и толкнул глубже в снег.

— Я кончу в нее. Потом придушу и закопаю в снегу. Оттопырь попку, шлюшка. Сейчас ты узнаешь, что такое валлассарские члены.

Выдохнула, прикусив губу. Ублюдки. Почему всегда и все так сложно.

— Не люблю сзади. Смотреть тебе в глаза хочу, валлассар, когда сравнивать буду.

Раздалось довольное ржание двух идиотов. Один из них рывком развернул меня к себе лицом, и это была самая страшная ошибка в его жизни. Потому что уже через секунду я воткнула пальцы ему в глаза, и они дымились и горели, а он орал, как резаный кабан на скотобойне, пока его товарищ стоял рядом, оцепеневший от дикого ужаса.

— Лишится глаз не самое страшное, валлассар. Страшно лишиться души.

Я отобрала у него кинжал и ткнула острием в его яремную вену, прихватив за волосы и оттянув голову тупого похотливого ублюдка назад. Порыв ветра сдернул с моей головы капюшон, и глаза второго разбойника расширились еще больше.

— Шеааааана. О, Гела.

— Веди меня к своей десе, валлассар, иначе и ты останешься без глаз.

А у самой по спине мурашки ужаса и ненависти к мразям за то, что время мое воруют. Драгоценное время на вес красного золота. Пнула слепого скулящего рыжего идиота между лопатками.

— Что еще тебе сжечь, а? Выбирай. Может быть, ухо? А может, твой член валлассарский? Великое чудо объединенных королевств?

— Отведи ее… отведи к Дали, пусть она убьет суку эту, пусть выколет ей за меня глаза.

Он так уверено это сказал, что у меня пробежал холодок по коже.

— Веди. Иначе я его изуродую. Клянусь.

Мы пробирались через самую чащу между густо растущими стволами елей, и тот, что шел впереди, вел под узцы моего коня.

— Шевелись, валлассар. Времени мало. Твоего велиара казнят на рассвете. И если Далия дес Даал узнает о том, что в этом виновен ты, то я даже дважды не стану отгадывать, кому из нас первому она выколет глаза.

Внезапно конь заржал и встал на дыбы. А мы замерли. Тот, что шел впереди, выдернул топор из-за пояса.

— Он что-то учуял. Тише, милый, тише.

Позже учуяли и мы все — вонь. Медвежье сало и еще какая-то дрянь, которой вняли баорды.

— Тшшшш. Мы не знаем, сколько их и как далеко они от нас. Конь чует исходящий от них запах мертвечины.

Вдалеке послышался вопль мужским голосом и детский плач, от которого мороз побежал по коже.

— Они далеко. Нас не слышат и не чуют. Они кого-то загоняют к своим берлогам.

— Значит, вперед. Хватит стоять.

Снова послышался младенческий плач, что-то внутри тоскливо сжалось с такой силой, что мне вдруг стало не по себе.

— Там младенец.

— И что? Может, они его уже жрут по частям. Мы не поможем. Но ты можешь попробовать сама. Давай вали, сука.

— Заткнись, — сильнее впилась кинжалом ему в горло, — я засуну пальцы тебе в рот через сожженные губы и выжгу твой язык и твою глотку.

Теперь мы пробирались еще осторожней и еще тише, пока вдруг не раздался странный свист, и со всех сторон не высыпали люди в меховых жилетах, вооруженные до зубов. Меня тут же сбили с ног и скрутили мне руки.

— Убейте тварь. Уничтожьте сукуууууу. Она меня без глаза оставила.

Он подошел ко мне и изо всех сил ударил меня кулаком в живот, заставив согнуться пополам от боли, а потом по лицу, да так, что кровь тут же брызнула в рот из разбитой губы, и я упала на колени, вздрогнув от еще одного удара по животу.

— Сейчас мы пустим тебя по кругу.

— Прекратить. Прекратить. Мать твою.

Женский голос ударил по вискам волной. Зычный и хрипловатый, словно сорванный когда-то.

Меня рывком подняли на ноги, и я, вскинув голову, встретилась с синими глазами сестры Рейна, а она дернулась всем телом, когда посмотрела мне в лицо. Красивое лицо, изрезанное с одной стороны шрамами, искривила ухмылка.

— За смертью пришла, Одейя дес Вийяр? Велиария-самоубийца?

— Брата твоего казнят на рассвете. Маагар отдал приказ.

Побледнела мгновенно. Все краски с лица пропали, и рука тут же взметнулась к кинжалу. Еще мгновение, и лезвие впилось мне в грудь.

— Лжешь, шеана проклятая. Я — не Рейн. Мне не так-то просто запудрить мозги.

А в глазах бездна ужаса и паники расплескивается вместе с ненавистью ко мне.

— Повесят. Как безродного. Меньше двух часов осталось. Если ты войдешь в цитадель со всей армией, у него появится шанс.

— Лжешь, сука. Мой брат не дал бы себя схватить.

Сжала пятерней мои скулы до боли.

— Дал бы…из-за меня.

Наши взгляды скрестились.

— Зачем мне лгать? Зачем идти к тебе?

— Ты не просто лассарская сучка, ты воин и стратег. Да, я знаю о тебе все. И не только от него. Ты могла все рассчитать. Уничтожить наше войско.

Я схватила ее за запястье и прижала к своей груди сильнее.

— Ты можешь отдать приказ убить меня прямо здесь.

— Это было бы слишком просто для такой шлюхи, как ты. Пожалуй, единственный раз в жизни я бы сделала исключение и разрешила своим мальчикам пустить тебя по кругу. Я бы даже насладилась этим зрелищем.

Наклонилась к моему уху.

— Думаешь, я благородна, велиария? Думаешь, я не поступлю с тобой так? Лассары насиловали меня рукоятями своих мечей, раскаленными на огне, чтобы оставить внутри меня клеймо вашей вонючей расы. Когда я смотрю на тебя, мне хочется выжечь клеймо во всех отверстиях твоего тела за все, что произошло с моей семьей из-за тебя, дрянь. Из-за тебя погибли мои мать и отец, а меня продали твоим сородичам.

Несмотря на то, что в ее словах клокотала ненависть, в них так же, клокотала и боль. Я ее ощутила собственной кожей.

— Чтоб ты поняла, что значит терять, сука. Чтоб ты выла от боли. Чтоб хотя бы физически познала все ее грани.

И я схватила ее за запястье, и, когда она дернулась, я сжала ее руку сильнее, видя, как психопатка так же, как и ее брат, и не думает одернуть руку.

— Я выла от нее. Выла каждый день моей жизни, когда ко мне не могли прикоснуться самые близкие люди. Выла, когда смотрела на себя в зеркало и видела цвет волос, за который отправляют на костер. Тебе ли не знать, что людям плевать, кто ты, если ты хоть чем-то отличаешься физически от них — они беспощадны.

— С твоей смазливой физиономией и роскошным телом только и говорить о внешности.

Но я ее не слушала.

— Я знаю, что такое терять. Знаю, Саанан тебя раздери. Потеряла любимого. Я ждала его до последнего, но он не пришел за мной, и меня выдали замуж. Я потеряла брата, которого растерзали валлассары. Я потеряла всю свою семью при жизни. Они все отвернулись от меня…за любовь к твоему брату.

— Как трогательно. Это твоя история, шеана? Сравнить со мной, кто и сколько потерял? Мне насрать на твои потери. Мне плевать на твои слезы. Ты обвела вокруг пальца моего брата, но я вижу тебя насквозь.

— Я люблю твоего брата. Люблю как сумасшедшая психопатка…люблю одержимо настолько, что бежала к тебе, рискуя жизнью…

Она расхохоталась.

— Не смеши меня. Чем ты там рисковала? Жизнью? Твоя, родня никогда б тебя не тронула. Не трать мое время. Тебе меня не разжалобить. Эй, Бун. Уведите сучку. Скажи парням, что сегодня будет нарушен закон нашего отряда — им дадут на растерзание лассарское велиарское мясо.

И в глазах ледяная ненависть. Злоба. На такую ярость способны только женщины с выжженной душой. И я поняла, что у меня почти нет шансов, чтобы она поверила мне.

— Моя родня меня ненавидит…они приговорили меня к пожизненному заточению, а верховный астрель приказал сжечь на костре. За то, что я… за то, что родила сына от валласара. Сына от Рейна.

Голос дрогнул, и я почувствовала, как мое лицо исказило гримасой боли, как наполнились горло и глаза ядовитыми слезами. Как скрючило всю под грузом утраты.

— Он…он умер от оспы…умер у меня на руках, — вскинула голову, глядя сквозь слезы на застывшее лицо предводительницы мятежников, — и нет потери страшнее в этом мире, чем потерять ребенка…нет люти страшнее, чем хоронить его своими руками под плитой каменной и носить ему туда цветы…чем петь неспетые колыбельные и рассказывать нерассказанные сказки, отсчитывая месяц за месяцем его луны и солнца…и зная, что больше никогда не возьму его на руки. Чем слышать по ночам его плач и видеть его в каждом младенце. Вот он — ад на земле. Все остальное и горем назвать нельзя.

Она смотрела мне в глаза, и ее лицо скривилось в такой же гримасе, как и мое. А нож выпал из рук.

— Если Рейна казнят, то не имеет значения, что ты сделаешь со мной. Меня и так нет. Я наполовину мертвая.

— Бун. Поднимай людей, мы идем, куда она скажет. — подняла на меня синие, полные слез, пронзительные глаза, — Мне жаль твоего сына, Одейя дес Вийяр. Я буду его оплакивать вместе с тобой.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

Я ехала сзади и наблюдала за ней. Они невероятно похожи с Рейном. Та же фанатичная преданность своему народу, та же Дааловская гордость на грани с абсурдом. Когда выезжали из лагеря, я увидела, как она подхватила за талию очень хрупкую девушку с длинными каштановыми волосами и алчно поцеловала в губы, сминая в объятиях. Как мужчина. Я тут же отвернулась. Конечно, я слышала об этом…о такой любви. Иногда даже видела тех, кого за нее покарали. Законы Лассара запрещали такие аморальные отношения. Инквизиция преследовала этих бедняг не меньше, чем шеан, мадоров и всех, кто так или иначе связан с нечистью. Люди любят ставить клеймо на тех, кто не похож на них. Они любят причислять их к врагам и с чистой совестью поднимать на них оружие.

Я помнила, как хлестали плетью моего покойного брата Самирана, когда он был еще подростком. Кто-то увидел его сношающимся с нашим молодым помощником казначея Ставогом. Отец приказал казнить любовника велиария и отрезал ему член прямо на площади и скормил псам, при этом стража удерживала рыдающего Сами за руки, а у меня сердце кровью обливалось от той боли, что я видела в его глазах, когда голова помощника казначея Лассара покатилась к его ногам, и Сами упал без чувств на руки своим пажам. Это была самая первая чудовищная жестокость, которую я увидела от отца. Но тогда я еще не смела его осуждать. Я считала, что он действует во благо Самирана, и это нечистая сила заставила моего брата вожделеть не женщину, а мужчину.

Самое смешное, что отец наивно верил, что подобное наказание возымеет должный эффект, и Сами начнет любить женщин… он сам и был женщиной с членом. Через полгода у него появился новый любовник, а потом еще и еще, и отец отправил его подальше со двора вместе с армией. Чтоб не позорил его. А еще сказал, если открыто с мужиками крутить будет, отрежет член и ему, да в астрели отдаст, Иллину служить и грехи замаливать. Тогда мне эта кара казалась справедливой. Пока на своей шкуре не испытаешь, что значит любить не того, кого нужно и угодно, а кого-то совершенного чуждого и народу, и вере твоей, людскому пониманию… и ничего с этим не поделать, не изменить, невольно осуждаешь наряду со всеми. И вот уже плевать на веру, плевать на все, лишь бы рядом быть с тем, кого сердце выбрало. Разум орет, корчится в муках, совесть горит и струпьями исходится, а сердце дергается в сладкой агонии и плевать оно хотело на разум с совестью вместе взятыми. Наверное, вот так самые страшные предательства свершаются, самые жуткие убийства и войны. Я предавала свой народ, своего брата, отца и трижды предала бы их всех снова, лишь бы мой мужчина жив остался, лишь бы в небо синее смотрел, как и я иногда, лишь бы те же звезды, что и я, видел. Ловила на себе презрительные взгляды валласаров и понимала — правы они в какой-то мере. Есть за что презирать дочь, предавшую отца своего. Но и они не вправе осуждать меня.

Кони впереди громко заржали и на дыбы взвились, остановился отряд, вслушиваясь в предрассветную тишину. Бун — тучный мужик, лет сорока с раскрасневшимся лицом и испариной на лбу, подъехал к Дали.

— Баорды, моя деса, какого-то несчастного растерзали. Около часа назад здесь прошли. Видать, твари рыщут и путников выслеживают. Совсем оборзели и страх потеряли.

Дали пришпорила коня, а я за ней, но она обернулась ко мне:

— Не для слабонервных зрелище. Оставайся на месте.

Я усмехнулась.

— Я этими руками колола и резала, после меня оставались зрелища и похуже.

Вздернула черную тонкую бровь и спрыгнула с коня, склоняясь над растерзанным мертвецом. Я тоже взгляд опустила и челюсти сильно сжала, до боли, так что свело их и захрустело во рту. Гулко-гулко забилось под ребрами сердце — узнала я его. Сама с лошади спрыгнула и над трупом склонилась. Только баордские твари могли такое сделать. Только они. Живьем его жрали. Ран с горного поселения. Тот, что с младенцем домой шел. Половина тела от него осталась. Обглодали твари его до костей. Я склонилась к нему, покачиваясь на коленях, и глаза ему закрыла, смотрящие застывшим упреком на макушки елей. Я ведь слышала его и ребеночка слышала. На помощь не пришла. Потянула из-за пазухи дозорного кружевной чепец и пальцы невольно сжались, за рукав себе сунула. Сердце сжалось с такой силой, что, казалось, в камень превратилось. А ноздри младенческий запах защекотал. Так отчетливо вспомнила малыша Валанкара у себя на руках, как улыбался мне, какие волосики у него шелковистые…как на сыночка моего покойного похож. Тряхнула головой, отгоняя мысли. Стараясь справиться с болью невыносимой, прожигающей изнутри ядом извечного мучения только от мысли о ребенке.

— Сжечь его надо, чтоб душа покой обрела.

Далия смотрела на солдата. Потом на меня взгляд перевела.

— Что мне за дело до трупов лассарских? Плевать, что с душой этого пса будет. Он, думаешь, каждого хоронил, кого меч его рубил? Или кому засаживал, разрывая внутренности, ошалев от власти и вседозволенности?

Вскинула голову, глядя в глаза синие. Непроницаемые и страшные. Такие же, как и у Рейна, когда ненавистью ослеплен.

— Он давно не солдат. Встретились с ним в цитадели. Давно в дозорные перевели его, крепость сторожить. Он с Равана домой шел, младенца по дороге чужого подобрал, себе взял, нянчился, молоком козьим кормил. Хороший был человек. Добрый. Далекий от зла и ненависти.

Далия схватила меня под руку и дернула вверх, заставляя подняться с колен.

— Время идет. — рыкнула мне в лицо, — Не ты ли скулила мне здесь о времени, о любви своей дикой к брату моему, а теперь над дохлым стариком убиваешься? Все. Не нужны ему ни отпевания, ни костер поминальный.

— Чужую смерть уважать надо. Даже смерть врага.

Ухмыльнулась как-то мимолетно.

— Уважать? Когда твой отец на моих глазах, голову моему отцу отрезал и на кол насадил, а мать его солдаты насиловали вместе со мной в траве по очереди, сильно ли он уважал врагов своих? Неужто за это мой брат от тебя все мозги растерял? Ты ему часом, когда ноги раздвигала, о благородстве не пела и святую из себя не корчила? Смотрю на тебя и думаю, каким медом между твоих ног помазано? Чем ты его, шлюшка, приворожила?

Я дернулась в ее сторону, но она выдернула меч и ткнула мне в горло, слегка царапая кожу, синие глаза странно блеснули. Но уже не ненавистью.

— Если бы не рассказ твой жалобный и не жизнь моего брата, я б тебя рядом с этим лассаром уложила в том же виде.

— Если б у меня время было, я б каждое из твоих слов тебе в глотку затолкала и проглотить заставила.

— Вот так-то лучше. — Далия вскочила на коня, — А то развела тут слюни-сопли. Если встретимся еще раз, я предоставлю тебе такую возможность и сама ею воспользуюсь с наслаждением.

Едва я вскочила в седло, она отдала приказ.

— Эрас и Жеран, задержитесь — сожгите тело этого воина и догоняйте нас. Валлассары уважают своих врагов. Если они того заслужили.

Бросила на меня насмешливый взгляд и пришпорила своего коня. Я последовала за ней. Противоречивая дрянь. Вся в своего психопата-братца.

Это были последние мгновения, когда у меня оставалась надежда. Последние секунды, когда я все еще верила в возможность быть счастливой… с Рейном. Да, я глупо и отчаянно в это верила, я надеялась всем своим существом, что случится какое-то особое чудо, восторжествует какая-то аномальная справедливость, и я смогу быть счастлива…хотя бы немножко, хотя бы чуть-чуть совсем. Но этого не произошло. Потому что едва мы выехали из-за кромки леса к дороге, как на нас напали люди моего брата под предводительством горбуна Харама. Целый отряд. Я видела взгляд, который бросила на меня Дали…видела эту пронзительную огненную ярость, которая сожгла меня мгновенно в пепел, в тлен, в ничто. И в эту секунду я поняла — а ведь валлассарка мне поверила. Искренне и по-настоящему поверила. И она убеждена, что ее предали. Я предала. И мне никогда не доказать обратного, никогда не отмыться от этой грязи, в которую меня только что толкнул Маагар.

Широко раскрыв рот, я глотала ледяной воздух и кричала, орала, как сумасшедшая, как бьющееся в агонии животное. Смотрела, как лассары режут ее людей и не могла замолчать. Выдернула меч у одного из мертвых воинов и бросилась на своих же с диким воплем. Нет, лгу, они больше не были своими, они превратились во врагов. Когда сердце перешло через границу на другую сторону баррикад и разбилось там вдребезги, на этой стороне больше нет друзей, отныне — только враги. Потому что когда они перепрыгнут через границу, они раздавят осколки твоего сердца своими грязными сапогами…ведь и ты для них теперь враг.

В снег брызгала моросью кровь, разлетались в сторону комья грязи, и дикий ор оглушал и рвал виски. На Дали набросились несколько лассаров, но она отчаянно рубила мечом, кроша противника в куски. Отчаянная храбрость, вызывающая невольное восхищение. Если бы мне не было сейчас так страшно и больно…

А она заорала хриплым, сорванным голосом:

— Буууун. Уводи людей. Уводи, им иммадан, сейчас же. Ты знаешь куда. Давай. Даваааай. Я вырвусь. Я вернусь. Уводиииииии. За Лори яйцами отвечаешь.

И продолжает драться, а у меня руки опустились, и меч выпал, когда ей в плечо стрела впилась, и лассар мечом щеку рассек. Дали руки вскинула с мечом, на меня оглядываясь с этим нескончаемым гордым презрением и упреком в глазах. Они набросились на нее, раненую, сворой, как псы…а я смотрела, чувствуя, как с лошади стаскивают, руки за спину выкручивают, и понимала, что это не лассарское войско. Песья стая, вот кто это. Маагар мог только шакалами управлять.

Окровавленную Дали поперек седла Харама перекинули, а меня на мою лошадь верхом усадили. Горбун со мной поравнялся и ухмыльнулся ртом-прорезью с тончайшими мерзкими губами, обнажая желтые пеньки зубов. Следы злоупотребления меридой.

— Мое глубочайшее почтение, деса.

Твааарь. Ублюдошный урод. Он все подстроил. Он понял, куда я иду. Понял, и стражник подслушивал нас по его приказу. А он сделал вид, что лежит в лазарете. Вот кто надоумил Маагара встречу разрешить. Вот почему и правда впустили, вот почему дали до утра пробыть. Брат хотел знать, где прячется сестра Рейна, и я… я привела его к ней.

— Вам разрешили поприсутствовать на казни их обоих, а затем вы поедете с Верховным Астрелем…Хотя, я на месте вашего брата казнил бы вас вместе с ними.

Я засмеялась в его уродливое лицо:

— Ты никогда не будешь на месте моего брата, проклятый горбун. Но свое место я тебе обязательно уступлю. На эшафоте. Клянусь.

Плюнула ему в лицо и увидела, как он дернулся, и зашипела, обгорая, землистая кожа. Заревел, с ненавистью глядя на меня и прикрывая щеку ладонью в кожаной перчатке.

— Если бы ты был мужчиной, я бы сказала, что шрамы украшают мужчин, а ты просто урод, а уродов они всего лишь не портят.

Я лгала…впервые я бросила клятву на ветер. Потому что сегодня на рассвете не станет и меня тоже.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. РЕЙН

Ее бросили ко мне в клетку полумертвой. Измучанной, избитой и изрезанной мечами. Бросили подыхать. Чтоб я видел, как она умирает.

И с того самого момента я сам разлагался мучительно и невыносимо. Агония началась мгновенно. Моя жизнь оборвалась, сделала пропуск пунктирной линией, я снова открыл глаза, ощущая себя уже чем-то иным. Это не было болью. Я испытал достаточно боли, чтобы понимать, что я сейчас чувствую. Следующая ступень — это полное омертвение. Судорога нескончаемой агонии, растянувшейся на вечность пока не превращусь в замерзший кусок окоченевшей плоти без души и без сердца.

Оказывается, я проиграл. Глупо, бездарно проиграл и свою жизнь, и жизнь Дали. Стражи втащили ее и швырнули на тюфяки, тут же ретировались обратно, держа мечи наготове потому что чувствовали звериную ярость, витавшую в каждой молекуле воздуха. Моя сущность не могла вырваться наружу, но она просачивалась сквозь поры кожи и им воняло зверем. Я видел по глазам, полным суеверного страха. Трусливые лассарские псы поджимали хвосты оказавшись рядом с волком.

Склонился над Дали, с рычанием рывком прижимая сестру к себе. Моя маленькая девочка. Отважная смелая. Что эта сука сказала тебе, что ты поверила?.. Ладно я поверил. Саанан со мной. Я идиот, помешанный на ней и больной ею как смертельной лихорадкой, от которой она же и яд, и спасение. Но ты…как ты не почувствовала ее ложь? Ты, всегда такая проницательная. Чем эта шеана приворожила и тебя, Далиии? Я бы простил ей себя. Я прощал ей сотни раз, я прощал ей все. Мне было плевать сколько лезвий она провернет в моем сердце. Я любил ее как божество, я закрывал глаза. Но не Дали. Я никогда не прощу ей ни одной раны, которую лассары нанесли ей. Я вернусь с того света и выверну велиарию лассара наизнанку. Выпотрошу ее грудину и десертной ложкой буду есть ее проклятое черное сердце пока она будет трепыхаться в судорогах адской боли. Я гладил длинные волосы, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди. Я превратился в сгусток отмирающих тканей. Меня корежило и скручивало в приступах. Словно струпьями слазил кожный покров и падала на пол окровавленными ошметками веры. Потому что я верил. Она заставила меня поверить и предала. Снова. И я избавлялся от шелухи иллюзий, а под ними блестела влажная, окровавленная поверхность моей души. Она трескалась, выпуская на воли всех исчадий Саанана, которая томились в ее подвалах пока я изо всех сил старался быть человеком отвергая свою сущность и мечтая о ее исчезновении. Они лезли из меня голодные, дикие, алчные до чужих страданий и боли. Они жаждали мести и крови. Много лассарской крови. Так много чтобы жрать и лопаться от ее количества. Я слышал, как воет во мне зверь. Как истошно вопит не на луну, а на запах крови. Он жаждет выдрать себе путь на свободу. Он вожделеет причинить как можно больше боли, пытать и рвать на части, клеймить и обгладывать кости. Но он был обречен умереть вместе со мной…и вместе с волчицей Дали. Я убил даже их. Ради чего? Ради своей слабости… я оказался настолько ничтожным слабаком, что позволил уничтожить даже тех, кто любил меня и верил мне.

Полоснул по вене ногтем и приложил к синеватым губам Дали, помогая вернуться из небытия и начать восстанавливаться. Сивар говорила, что мы друг для друга священное лекарство, поднимающее из мертвых.

Пока перебирал ее волосы и гладил пальцами ссадины на шее и скулах, вспоминал как мы играли с ней в водоемах Валласса, как ходили вместе на рыбалку, и я воровал с ее ведра жирных серебряных карпов, пока она целилась в снующую под ногами стайку, я выпускал их обратно в реку, чтоб в моем ведре было больше рыбы. А когда она поняла, что я ее дурю поколотила меня острогой. Я позволил ей себя поколотить, и она обиделась на меня. Такая смешная. Обиделась не за то, что я украл и выпустил ее улов, а за то, что посмел думать, что она слабее и унизил ее этим. Больше я никогда не поддавался своей младшей сестре. Мы дрались на равных и свои первые шрамы — вот эти за ухом и на затылке она получила от меня. Я посмотрел на жуткую рану на щеке и тяжело выдохнул — нет у меня ни иголки, ни дамаса.

— Давай сестренка, просыпайся. На улице толпа собралась посмотреть, как мы сдохнем. Я хотя бы пару слов скажу тебе перед смертью.

Она выныривала из небытия и снова в него погружалась. А я считал гребаные минуты до прихода стражи и ненавидел себя с каждой секундой все больше и больше. Меня переполнял этот черный мрак, которому не было выходы изнутри моего тела, он метался внутри и бился о стены с жутким воем. Пока я не услышал у себя в голове голос Сивар…вначале думал с ума схожу, думал мне кажется от голода и этого постоянного отмирания тканей. Я продолжал разлагаться. Меня не отпускало не на секунду.

"Ты должен отдать ему душу, и он даст тебе силы на обращение…клятву Рейн дас Даал, клятву быть его верным псом и прийти по первому зову…или ты сегодня умреееешшшь"

Я гнал ее голос гнал его из себя всеми силами.

"И она умрет…Далия деса Даал умрет из-за тебя…"

"Значит такова наша участь, старая сука, Рейн дас Даал никогда не был чьим-то рабом".

"Дурак…ты дурак, Рейн…идиот…"

"Я еще не сдох, прикуси язык, гнилая тварь, я могу вернуться по твою душу и вырезать ее из тебя тупым лезвием… а могу отпустить тебя. Дать свободу. Если скажешь как выпустить волка…без клятв".

"Свобдааааа…лжешь, меид, лжешь…не лги старой Сивар, Сивар всегда знает когда ей лгут"

"Рейн дас Даал никогда не лжет. Клятва Даалов священна".

"Не кричи о святости, гайлар, на твоих руках и клыках столько крови, что она рекой простирается от долины смерти до островов. А с ее дна к тебе тянут костлявые лапы, те, кто жаждут заграбстать своего убийцу…когда ты сдохнешь ты попадешь прямиком к ним".

"Вместе с тобой, мадора, только с тобой…так как? Свобода или смерть? Когда меня и Дали не станет никто не будет кормить и щадить вонючую баордскую падаль".

Вдали слышался топот ног и бряцанье щитов и копий. Выстраиваются на площади. Еще бы, твари, такой праздник. Стиснув зубы ударил кулаками по стене. Взывая к старой мадорке, проклиная ее молчание и обещая ей все муки ада. Но она молчала. Молчала старая тварь. Зло с тобой в мире лишь тогда, когда ему есть от тебя что взять…едва лишь ты спотыкаешься и падаешь вниз оно подталкивает тебя грязным ботинком прямо в пекло. Ведь последнее, что у тебя осталось — это душа. Просто ни мадорка ни Саанан не знали, что моя душа не принадлежит ни мне. Не им, ни кому бы то ни было. Она отдано красноволосой девочке с дырой вместо сердца, и моя Маалан играет с ней в куклы. Не в те, в которые играют маленькие девочки. Нееет, моя Маалан играет в иные игры. Она распяла эту душу на своих умопомрачительных коленях и тыкает в нее иголками и чем больше та исходится кровью, тем веселее моей девочке. Да, Маалан? Тебе весело? Где ты, сука? Где? Ты ведь придешь посмотреть на свою победу? А? Я хочу умирать, видя твое лицо…Да, я настолько безумен, что хочу смотреть на тебя в момент своей смерти и проклинать. И если из ада возвращаются — я вернусь за тобой.

Дали открыла глаза в момент, когда лязгнул замок на железной двери и послышался топот ног вниз по ступеням. Увидела меня, встрепенулась, а я к себе прижал.

— Прости, моя родная, прости, если сможешь.

Оттолкнула, в глаза смотрит, сжимает мое лицо связанными ладонями.

— Мне не за что тебя прощать. Любовь и страсть лишают разума. Ты безумен и болен. И нет тебе излечения, может быть вот оно — наше избавление? А брат?

Я скривился от боли и придавил ее изо всех сил к себе. Без слов. Она так же вжалась в меня и спрятала лицо у меня на груди. Как когда-то в детстве.

Нас растащили в разные стороны и, надев мешки на головы, поволокли наружу, по ступеням, как мешки с ветошью. Но прежде чем вывели наружу мне преградил дорогу Маагар.

— И какого это было сидеть за решеткой, как зверь, ожидая своей смерти?

Спросил он, прислоняясь опираясь о стену спросил он, откусывая с хрустом зеленое яблоко.

— Примерно так же, как и сидеть вне ее, зная, что скоро сдохнешь. Разницы никакой.

— Как тебе мое благодушие? Роскошный подарок. Велиарский, я бы сказал.

— Ты о своей шлюхе-сестре? И всем своим узникам ты делаешь такие подарки?

— Только тебе. Цени мое великодушие. Я пришел тебя огорчить, но я не стану присутствовать на твоей казни меня ждут великие дела — собирать людей и ехать на отдых в Валласс, в мой любимый Валласс. Я сожгу его дотла, а потом отстрою заново на костях твоих подданных.

Я ухмыльнулся ему в лицо.

— Плохая попытка, Мааг, дешевая, как и ты сам. Валлассы сами сожгут город, лишь бы тебя в него не впустить и на костях лассаров отстроят новый.

У него дернулся глаз, и он дернулся ко мне, но я оскалился и зарычал по-звериному, заставив его отпрянуть.

— Не приближайся я отгрызу тебе все до чего дотянусь.

— Десять плетей. И я все же при этом поприсутствую.

Вот оно избавление от разложения, вот она сильнейшая анестезия — вист плети и разрывающие кожу удары, от которых рот раздирает в оскале и все меркнет перед глазами, но именно в эти моменты я не думаю о ней…о своей смерти с красными волосами. Я вкушаю боль всеми фибрами мертвеющей души и жду ее последних конвульсий.

— Довольно. Мне он нужен живым. Люди должны видеть, что Лассар непобедим и что Маагар уничтожил врага. Поймал самого Санана и повесил как вонючего вора или сутенера вместе с его шлюхой сестрицей.

Это заняло ровно мгновение я бросился вперед и вцепился зубами в скулу Маагара. Клацнули челюсти и в горло брызнула вонючая лассарская кровь. Под дикий вопль велиария я проглотил кусок его щеки и расхохотался, видя, как задрожали от ужаса стражники.

— Я же обещал, — облизывая окровавленные губы и скалясь на стражу, — страшно?

Меня швырнули на землю под вой и улюлюканье бешеной толпы, под матерные приветствия лассаров и бьющие в грудь, и в голову комья грязи и камней.

— Смерть псине валласской. Смерть собаке. Бесславный, вонючий ублюдок. Повесить его и суку эту.

Музыка для ушей их ненависть, искренняя неразбавленная ярость, без примеси фальши. И я радовался, что им есть за что, я радовался, что каждая мразь потеряла кого-то в войне с Валлассом. В той войне, которую начали они сами и так и не смогли выиграть. Жаль я не могу утянуть с собой еще парочку.

С меня содрали мешок, затем его стянули и с Дали. Нас поставили спиной к друг другу на два табурета. Я смотрел, как жирная мерзота Данат Третий водрузил свою рыхлую тушу на пьедестал, чтобы толкнуть очередную пафосную дрянь.

— Она сказала, что у вас был сын…

И голос Даната взорвался красным маревом адской боли в висках. Если бы мне сейчас разрезали живот и вывернули кишки боль была б не столь оглушительной.

— Он умер от оспы у нее на руках и похоронен в Нахадасе при Храме.

Я стиснул челюсти так что захрустели зубы. Меня слепило кровавыми вспышками, сжигая внутренности ядовитой кислотой, и я чувствовал смрад своего горящего мяса.

— Ложь… — едва выдавил и закрыл глаза.

— Она просила спасти его отца и клялась в безумной любви к тебе…ее горе было искренним. Я видела безумие матерей, потерявших младенцев. И ее безумие плескалось у нее в глазах…Отпечаток смерти после которой частица женщины умирает…Может она и не лгала…но именно поэтому я пошла за ней. Мне казалось, что предать отца своего мертвого сын она просто не способна.

Дали усмехнулась и ее смех отозвался во мне еще одной сквозной раной в груди.

— Я ошиблась…как я могу винить в этих ошибках тебя? Если даже я поверила лживым речам твоей шеаны?

— Ложь…у нее не могло быть сына…не могло я бы почувствовал, я бы знал.

— Иногда, когда люди трахаются, Рейн, у женщин рождаются дети. Они могут быть нежеланны и ненавистны, но они все же появляются на свет.

— Я уже давно не человек. Как и ты. И я не верю этой сказке. Придуманной для того чтобы ты сжалилась над ней и поверила.

Вот и конец битве. Нелепый беспощадно глупый конец. Я был слишком одержим ею, чтобы не набросится на пиршество, которое принесли мне прямо в темницу и подсунули под нос. Изысканное лакомство, о котором грезил долгие месяцы. Манящий аромат мериды в таком количестве, как я захочу. И я набросился на него, теряя остатки разума. Я, оголодавший до безумия за столько времени обрек себя на смерть этой жадной дикой трапезой. А ведь я подумал, что именно с этого мгновения мы с ней будем жить…Я посмел мечтать о счастье. Урод с обезображенной рожей грезил о девочке с лицом ангела. Она скормила мне не только свое роскошное велиарское тело, но и надежду. Ту самую развязную подлую дрянь, которую я давно вышвырнул из своего дома и отправил раздвигать ляжки перед другими идиотами…Она преподнесла мне ее под кружевами своего платья, между полушариями груди и под шелковыми панталонами, которые я рвал зубами, чтобы глотать эту надежду похотливыми глотками и обманываться снова и снова ее лживыми стонами наслаждения. Я травился ею и не понимал, что сама смерть извивается в моих объятиях. Хотя сам и дал ей это имя.

Я вознес их обеих на пьедестал святости… ведь только стоило разыграть передо мной спектакль со стеклом, как я поверил еще больше. Ведь она была так искренна. Так прекрасна и невинна с этим хрусталем, покрывающим нежнейшую бирюзу, с этими слезами на белых щеках. Прозрачный яд лжи. Красивый, безумно красивый яд. Какой же я идиот…Я продолжал умирать и гнить даже сейчас. Стоя с веревкой на шее и глядя в толпу…алчно ища ее в ней и сходя с ума от дикого ужаса, что не найду. Потому что я все равно упрямо до жгучего бессилия любил красноволосую тварь. Давааай девочка-смерть, покажись?

— Мааалаааан. Выходиии, — заорал и получил удар по лицу, сплюнул кровью, — Выходи. Маалан, выходи твоя мечта сбылааась. Меня казнят. Ты тааак хотела это виде… — еще удар и я захлебываюсь кровью с рассеченных губ.

— Посмотриии, проклятая, как я буду подыхаааать. Где ты? Я хочу видеть твои, — еще несколько ударов и перед глазами стоит черная пелена, — глазаааа.

— По-ве-си-ть. По-ве-си-ть.

Скандирует толпа и Дали сжимает мои пальцы.

— Заткнись. Не зови ее. Не унижайся. Она не достойна видеть твою смерть.

"Ты знааал, — голос Сивар заставил вскинуть голову, на которую палач накинул петлю, — я сказала тебе что он в нееей…сказалааа сказалааа…Вскрой волчице вену и себе, смешай вашу кровь и призови луну…Призови ее взять твое тело и дать взамен волчье. И она…пусть сделает то же самое. Зови Луну, волк, зови и она придет. Зови владычицу теней, обещай ей сотни окровавленных тел взамен на возможность обратиться…и помни каждое обращение отнимает кусок твоей души и отдает ее ему".

— Во имя Всевышнего нашего Иллина, мы приговариваем этих…

Я стиснул руку Дали и повел по ее запястью ногтем, нажимая все сильнее.

— Им иммадан, ахала сан фар. Ты что творишь?

— Терпи. Взывай к луне, Дали. Взывай всем существом. Это все что у нас есть. Давааай, выпускай свою волчицу.

Надкусил свое уже вскрытое запястье и прижал к ее. Под монотонный голос Даната. Вглядываясь в лица лассаров и ощущая, как чернота начинает трансформироваться в нечто живое и шевелящееся, обрастающее шерстью.

Дали вскрикнула, и я триумфально усмехнулся, приветствуя владычицу боль. По венам потекла ржавая ртуть, и они вспыхнули адским пламенем. Захрустели вытягивающиеся сухожилия и под кожей зашевелились тысячу песчинок. Адски больно лопался каждый сосуд под стоны Дали и крики толпы. Мы превращались у них на глазах, вызвав ступор и оцепенение. Когда захрустели кости и мышцы лица затрещали от разрывов, вытягиваясь в пасть, палач осенил себя звездой, отступая назад.

Я не вспомнил потом его лица — я помнил какими на вкус были его мозги. Я чувствовал волчицу Дали, она утробно рычала приветствуя моего зверя. Мы больше не были людьми, мы были голодной тьмой, которая пришла пожрать то что ей задолжали. И мы жрали. Мы жрали все что попадалось нам под клыки, раздирали все, что попадалось нам под лапы. Я не искал Маалан там…мой волк знал, что ее нет здесь. Он не различал ее запах среди вони разодранных тел и пряного запаха крови, которой мы напились вдосыть. Я обыскал каждый угол крепости, обнюхал каждый камень…ее даже сюда не привозили. Последний раз Одейя была здесь в ночь нашей последней встречи.

Я мог бы мчаться следом, как и всегда. И скорей всего я бы догнал обоз, но я больше этого не хотел. Я найду ее. Позже. Залижу все раны. Окончательно сгнию и найду ее. Но вначале Лассар станет моим.

В вареве мяса и крови, задрав окровавленные морды мы взвыли триумфальную песню и бросились прочь из цитадели, оставив позади себя гору мертвецов. Мы не видели, как по снегу поползли тени, как окружила мгла и черный туман цитадель…

Баордка Сивар только что стала свободной…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. ДАЛИ. ЛОРИЭЛЬ

Я ее не услышала. Я ее почувствовала. Почувствовала ровно за мгновение до того, как голос услышала ее невдалеке. Вскочила со стула и на середину шатра встала, чувствуя, как сердце заколотилось от радости и от ожидания. Не хочу выходить. Не хочу на глазах у всех обнимать, несмотря на то, что от нетерпения пальцы покалывает, от желания увидеть ее наконец. Взглядом окинуть, убедиться, что с ней все в порядке. Дали…моя Дали. Прикусила палец, ощущая, как стягивает горло предвкушением. На шею кинуться. Обнять. Почувствовать тепло дыхания на своей коже. Прошептать, как ждала. Как боялась. Всю неделю эту. День за днем. Час за часом. Считая мгновения без нее. Молилась одновременно Иллину и Саанану, чтобы вернули ее мне живой. Вера. Я почти потеряла веру в то, что увижу ее вновь. Иногда срывалась. Срывалась в истерику, чувствуя, как прожигают слезы плоть. За ней порывалась ехать. Неважно куда. Боги, мне было все равно. Куда-нибудь. Куда угодно, только бы унять эту грызущую тоску по ней. Мне казалось, я чувствую, как она поедает меня заживо. Неизвестность. Дали и раньше отлучалась. И нет, к этому нельзя привыкнуть. Нельзя привыкнуть к мысли, что можешь потерять человека. Ее можно гнать беспощадно, просиживая дни и ночи у красной реки, вспоминая каждое слово, произнесенное ею когда-то. Но не принять.

Да, я собиралась идти на ее поиски. Собиралась найти ее и достать, если понадобится, из самой Преисподней, потому что чувствовала, как эта Преисподняя разгорается внутри меня. Но мне не дали. Один из ее воинов, Бун, удержал меня, когда увидел, как я вывожу ночью под уздцы коня. Сказал, что Дали оскопит его тупым кинжалом, если со мной что-то случится. А мне было все равно. Я билась в истерике, отталкивала его, колотила кулаками по мощной груди, чувствуя, как накрывает паникой понимания — не пустит.

И сейчас…сейчас я ощущала, как медленно возвращается эта паника. Как окутывает все тело, потому что я понимаю — Дали не вошла в наш шатер. После семи дней отсутствия, после семи ночей моего сумасшествия эта несносная валлассарская сучка нашла дела важнее, чем прийти ко мне. Дела, важнее, чем позволить убедиться, что с ней все в порядке. Позволить обнять себя…в конце концов, самой сделать то же самой.

Выскочила из шатра и остановилась посреди поляны, пытаясь разглядеть ее высокую стройную фигуру и темные волосы, чернеющие на фоне снега. Нету. Ее нет нигде. И страх тонкими паутинами сомнений оплетает горло, охватывает все тело, покрывая кожу. Страх, что могла войти в другую палатку.

— К речке она пошла, — густой мужской бас Буна возвращает в реальность, заставляет снова трепыхаться замершее сердце.

Кинулась вниз, через лес к самой речке. К той самой, возле которой она обнимала меня за плечи, успокаивая после смерти отца.

А когда, скользя по стоптанному снегу, к берегу подбежала и увидела стройную женскую фигуру в самой воде…темное пятно в незамерзающих потоках крови, то ощутила, как изнутри злость поднимается. Неконтролируемая. Непривычная. Такая непривычная с ней.

— Далия дес Даал.

Позвала тихо, и ее спина напряглась, выпрямившись. Но она не поворачивается ко мне, и злость поднимается еще выше, бьет в виски.

Вошла в реку. Прямо в одежде, глядя только на ее спину, чувствуя, как закричать хочется. Громко закричать. Потребовать ответить, почему такое пренебрежение? Я ее в своей голове убила семь раз и семь раз же умерла рядом с ней, чтобы, воскреснув от одного звука ее голоса, чувствовать, как начинает нести мертвечиной. Откуда-то изнутри. Оттуда, где еще недавно уверенность была в том, что нужна ей.

* * *

Рейн зашил меня еще в лесу после того, как раздобыл нам одежду. Наша после обращения осталась там, где трескающиеся кости и сухожилия ее разорвали в клочья. У самой виселицы, где теперь воронье живилось развороченным мясом лассаров. Я не любила вспоминать, что именно творила моя волчица, иногда меня долго тошнило после обращения в человека, и еще какое-то время преследовал запах человеческого мяса и крови.

— Ну что, Далия дес Даал, теперь ты похожа на меня в полной мере.

Я засмеялась, а внутри что-то перекрутилось тройным узлом. Мне было бы насрать. Да, насрать год назад. Полгода назад. Даже несколько месяцев назад. Но не сейчас…не сейчас, когда эта безумно красивая нимфа с божественным телом и ослепительно красивым лицом ждала меня…ждала Далию, а не жалкое подобие с рассеченной щекой, багровыми кровоподтеками по всему телу, похожее на пугало.

— Да ладно, сестренка. Поверь, заживет, останется тонкий шрам. Я знаю толк в шрамах. Лассарский меч тонкий и режет глубоко, но не рвет мясо. Посмотри на мою улыбку — она весьма аккуратная.

Я потрогала пальцами свой рубец и ужаснулась — узловатые края и швы на ощупь огромные. Саанан раздери этих лассарских шакалов. Представила, как моя женщина ужаснется, и ударила от злости сбитыми костяшками по стволу ели.

— Если она тебя любит, ей будет наплевать на твои шрамы и на их количество.

— Твоей…было наплевать? Так наплевать, что она от тебя сваливала каждый раз при первой же возможности?

Ударила…знаю, больно ударила. Он промолчал. Просто отвернулся… а потом услышала его надтреснутый голос.

— Я сказал, если любит, Далия. Если. Мне было бы наплевать, сколько шрамов на ее теле, и даже если бы Саанан изуродовал ей лицо, я бы обожал ее не меньше, чем сейчас.

— Ты безумен, Рейн дас Даал. Я молю Гелу, чтобы твоя шеана быстрее сдохла, и эти чары с тебя спали.

Он даже не усмехнулся, накинул плащ и затянул воротник.

— Когда она сдохнет, сдохну и я. В ней моя смерть. Запомни, Далия. В этой красноволосой дряни хранится моя погибель.

— Хуже, в ней хранится погибель всего Валласса. Найди и таскай ее за собой на цепи, если она тебе так нужна. Нам всем будет спокойней.

Рейн медленно повернул ко мне голову и, увидев его взгляд, я вздрогнула:

— Я найду ее и каждую секунду существования превращу в пытку. Но вначале поедем в Нахадас. Найдем могилу моего сына. Если был сын…

* * *

Когда в лагерь вернулись, я не пошла к Лори. Соскучилась до ломоты в костях, до вывороченной наизнанку грудины, так, что кости сводило словно льдом без нее, но не пошла. Все чаще думала о том, что отпустить ее надо…отпустить, им иммадан, и жизнь не калечить. Только эгоизм, он, сука, такой…он жрет изнутри, он душу наматывает на раскаленное лезвие и тянет, разрезая на куски. Моя. Не отдам. Не отпущу. Голову сверну, но не отдам никому…Ко всему ее ревновала. Даже к лежаку ее, к корсету и к кружевным панталонам. Ели из мужиков кто не так глянет в сторону уводила и напоминала ему, что лучше иметь яйца, чем не иметь. Меня обычно понимали с полувзгляда. Красивая она, моя Лори. Я их понимала, всех этих мужланов. Они смотрели на нее, и их колошматило от похоти. Она расцвела за эти месяцы, откормилась, румянец появился, грудь округлилась, и волосы напоминали андалинский мех, переливались на солнце, искрились. Я вплетала в них тонкие золотые ленты. Я любила ее расчесывать, мыть, одевать… а еще больше любила раздевать и слушать ее стоны. Легкие, нежные, такие нежные и жалобные. От желания вылизать ее сводило скулы сутками напролет. Ловила ее у реки с тазом с бельем, прижимала к дереву и сладко трахала, глядя, как кончает, кусая пухлые губы и закатывая бархатные глаза, как шепчет "Еще…не останавливайся…дааа, Далиии, дааа". Или, сунув панталоны ей в рот и поставив на четвереньки, грязно имела сзади, удерживая за волосы, под ее мычание и хрипы. С ума меня сводила. Всем. И телом, и душой. Душа у нее была настоящая, светлая, она меня из мрака тянула, она меня заставляла жить и улыбаться. Она мне подарила "завтра". Я просыпалась, вдыхала запах ее волос и аромат теплой кожи и стонала от наслаждения. Я могла за нее убивать…и я могла бы за нее умереть. И самое дикое… я могла за нее предать кого угодно. Смотрела на брата и понимала — мы оба безумны. Мы не умеем любить по-другому.

К реке пошла смыть копоть, кровь и пот и заодно на рожу свою посмотреть. Глянула и кулаком со всей дури по воде, расплескивая брызги. От уголка рта до виска — толстый рубец. Может, и заживет, а сейчас даже самой смотреть тошно. Узловатый, багровый. С полосками ниток. Я бы не вернулась в лагерь. Обосновалась бы в пещере за кровавой рекой…

Но Лори сама пришла… я ее издалека услышала — и дыхание, и шаги. Волчица, точнее. Встрепенулась вся, хвостом завиляла, как сучка. Дура.

Я в лицо воды плеснула и напряглась, когда лассарка сзади подошла.

— Иди в лагерь, лаана. Я приду скоро и поговорим.

* * *

— Ждать? Ты предлагаешь мне снова ждать, Дали?

Ступила вперед, готовая закричать, завопить, если это потребуется, чтобы она обернулась ко мне. Потому что мне не нравилось, что она не смотрит. Что отсылает меня с глаз долой…как ненужную, как лишнюю сейчас.

— Или, может, ты ждала кого-то другого здесь? Тогда я тебя огорчу, — еще один шаг вперед, позволяя быстрым волнам реки биться о ноги, — я не сдвинусь с этого места. Хочешь, чтобы я ушла? Унеси меня.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ДАЛИ. ЛОРИЭЛЬ

Усмехаюсь, и вода по лицу стекает солоноватая с привкусом крови. Упрямая. Такая упрямая маленькая шеана. Ревнивая маленькая шеана. Она просто не знает, что к ней вернулось, не знает, что и сюда может прийти отряд, что нам бежать надо как можно скорее, не знает, что мои люди все казнены. Все те, кто были взяты вместе со мной… И не знает, что я, как психопатка, люблю ее. И чем сильнее люблю, тем больше понимаю, что ей не место рядом со мной. И тем больше понимаю, что отпущу и сдохну без нее. Ни трон не нужен станет, ни война эта бесконечная, ни месть, которой пресытилась.

Резко обернулась, взметнув ворох брызг, окатив ими и ее тоже.

Стоит позади меня, слезы в прекрасных глазах блестят, и тут же они распахнулись шире. Увидела.

— К этому подарку от лассаров надо привыкнуть, Лаана. Меня он тоже ужаснул. Как и тебя. Все еще считаешь, что я ждала здесь кого-то другого?

* * *

— Далииии…

Невольно для себя самой. На выдохе. Приложив ладонь ко рту и чувствуя, как жгут слезы глаза. Не расплакаться, не позволить им пролиться, она ведь не поймет. Моя любимая…моя такая гордая и такая глупая в своей гордости женщина. Она ведь не поймет.

А сердце рухнуло. Вниз покатилось. В реку. На самое дно. Провалилось в мягком песке, покрытое толщей красных вод.

Когда увидела ее лицо…когда увидела, что сделали с ней. С моей Дали…и впервые, Иллин…она думала, я испугаюсь и убегу? А я впервые захотела убить. Найти и растерзать собственными руками ту тварь, что это сделала с ней. И внутри боль ее разливается. Та, которую она прячет за усмешкой, та, которая в газах ее глубоко спрятана. Им иммадаааан…К ней подошла на негнущихся ногах, ощущая, как острые лезвия ее боли вспарывают изнутри мою плоть. Рваными ударами снизу вверх. Руку протянула, чтобы коснуться рубца, и вздрогнула, когда она голову отвела и запястье мое обхватила пальцами. А я глаз отвести не могу от ее лица. Но вижу, представляю, как она получала эту рану, как истекала кровью и какую адскую боль испытывала в этот момент.

— Меня ужасает не твое лицо, а твои мысли, Дали.

Дернула руку на себя…но она держит крепко, а я пальцы в кулак стискиваю от боли…боли от желания коснуться ее

* * *

Я забыла, что значит искренность. Я ее никогда не видела, если и видела, то не помню. Со мной искренен только мой брат и то не всегда. А вот сейчас, глядя в эти огромные карие глаза, наполненные жидким хрусталем, на эти подрагивающие губы, я вдруг ощутила искренность на физическом уровне. Глотает слезы и держится изо всех сил, чтобы не расплакаться…потому что знает я не приму ее жалости. Но это не жалость.

Я не знаю, как называется эта аномальная болезнь, от которой скрутило и связало, спрессовало нас с друг другом. Любовь? Мы слишком грязные для нее. Похоть? Мы слишком чистые для нее, ибо не ею единой дышим. Я не знаю, что это, но меня рвет на ошметки только от желания просто быть рядом с ней, волосы ее трогать, брови гладить, губы целовать жадно кусая или нежно облизывая, волосы ее в косы плести и расплетать, спать с ней в одной постели, сплетая руки и ноги, беречь ее и заботиться о ней.

Сдавила ее руку, а другой к себе привлекла, и в горле сохнет от тоски по ней, от адской потребности касаться, телом эту искренность почувствовать. Лбом к ее лбу прижалась.

— Они саму меня пугают…слишком много о тебе…слишком.

И губами ее губ, едва касаясь, чтобы судорожно выдохнуть и зарыться в ее волосы на затылке, чувствуя, как сжимаются от возбуждения соски и твердеет клитор. Как окатывает жгучей потребностью взять ее прямо сейчас.

И хрипло ей в губы, сильнее вдавливая в себя.

— Я голодная…слышишь, лаана? Я дико голодная.

Раздирая пуговицы на ее жакете, дергая шнурки на блузке и жадно впиваясь в ее губы со стоном, вбивая язык ей в рот и стискивая одной рукой упругие ягодицы, вдавить ее в себя, ногой между ее ног, а ее между моих и зарычать ей в губы от трения об острое колено.

Лихорадочно сдирая мокрые вещи, чтобы с громким воплем обхватить маленькие груди жадными ладонями и сжать соски, вылизывая ее рот, не целуя…потому что не могу, потому что больно, им иммадан, и швы расходятся.

* * *

Стон облегчения в ее губы, потому что поверила. Если бы нет, если бы заколебалась хотя бы еще мгновение, я бы закричала. А вместо этого сейчас стонала, прижимаясь к ее телу, отдавая свои губы во власть ее…и я умирала от тоски по этой ее власти над собой.

Слова…каждое из них дается ей с трудом. И меня рвет. Рвет на части от смести дикого возбуждения, которое пробуждают ее жадные движения, и от той боли, что раздирает уже ее. Физической боли. Сплетая язык с ее языком, лаская его, прижимаясь…Иллин, вжимаясь в нее так крепко, что сердцу тесно в груди. Лихорадочными движениями ищущих рук стискивать ее талию, спину, плечи…когда начала сдирать свою одежду. Когда стиснула грудь, а позвоночник прострелило разрядом молнии. Закатывать глаза от наслаждения ощущать ее язык на своих губах, пока не пришло осознание — не целует больше…поцелуи даются ей слишком тяжело. И меня трясти начинает. Крупной дрожью. От желания, впившегося в кожу тысячами щупалец.

— Я хочу твои губы, Дали, — резко на колени рухнуть, подняв голову, посмотреть в ее глаза, — я хочу твои губы. Во эти. Сейчас. Пожалуйста…хочу до безумия.

И сжать ладонями стройные бедра, припадая ртом между ее ног. Языком по складкам плоти, раздвигая их пальцами, чтобы терзать узелок плоти между ними. Твердый, налившийся кровью. Цеплять его большим пальцем, тут же сменяя его на язык. Втягивая в рот, чтобы посасывать, не отводя взгляда от ее лица. От ее бешено вздымающейся груди с острыми сосками и прекрасного напряженного лица с крепко стиснутыми зубами и голодным блеском глаз.

Громко причмокивая, отпустить ее плоть, позволяя слышать свое сбивающееся дыхание. Это не игра, Дали. Ты чувствуешь, как меня трясет от твоего вкуса у себя во рту? Пальцами скользнуть в маленькую дырочку, зашипев, когда Дали прижала мою голову к себе. И, снова приникнув к лону ртом, двигать ладонью, застонав, когда так тесно сжала мои пальцы изнутри.

* * *

Я не позволяла. Даже ей. Никому. Никогда не позволяла себя трогать…Но эти умоляющие глаза. И мысли, что так и не узнаю, каково это — когда твое тело любят…Я колеблюсь, я хочу отшвырнуть ее, заметаться и оттолкнуть. Но она не дает мне думать…талантливая ученица запомнила все, что я делала с ней, и набросилась на мою плоть. Я представляла себе, как это будет…представляла, как разрешу ей вначале тронуть себя, а потом буду остервенело тереться о ее язык. Представляла и бурно кончала, но ни разу не смогла дать ей это сделать. А сейчас ощутила ее наглые губы у себя между ног и эти маленькие пальчики, раздвигающие складки, которых не касались никогда вот так, и меня пронизало тысячами молний. Рык-рыдание вырвалось из груди, выгнуло дугой, и я, задыхаясь, глотнула воздух, закатывая глаза, когда кончик язычка маленькой шеаны начал нагло дрожать на моем пульсирующем клиторе. Она обхватывает его губами, а я не понимаю, что даже не стону, а рычу сквозь стиснутые зубы и впиваюсь в каштановые волосы все сильнее в диком исступлении. И, едва почувствовав внутри ее палец, вдавить голову к себе в промежность, непроизвольно извиваясь, потираясь разрывающимся от пульсации клитором о язык и губы, насаживаясь на ее палец истекающим влагой лоном, чтобы с воплем заорать, двигаясь все быстрее и быстрее, вибрируя на языке Лори, удерживая голову, чтоб не увернулась и кончая впервые вот так…по-настоящему…не одна, судорожно сжимаясь вокруг ее пальца.

Взмокшая, покрытая испариной в горячей воде. Меня все еще дергает в последних спазмах, и она не убирает свой язычок, продлевая мою агонию. Рывком подняла мою девочку на ноги и сплела язык с ее языком слизывая собственную влагу, чувствуя, как дрожит ее хрупкое тело от страсти и возбуждения. Она единственная, кто хотела меня так же безумно, как и я ее. Такое не сыграешь. Я вожделение в глазах читала и пальцами собирала между нежных складочек.

— Меня никто не брал до тебя, — прямо ей в губы, — никто…им иммадан, лаана…твои язык и рот…им иммадан, маленькая.

Сжала ее твердые соски, сильно потянула к себе за самые кончики. Подхватила под ягодицы и усадила на выступающий камень. Судорожно сглотнула, осматривая мокрое смуглое тело.

— Красивая шеана…красивая до боли.

Раскройся для меня. Ты ласкала себя, думая обо мне? Ласкала мои любимые губы и вкусный маленький узелок между ними? Покажи…

* * *

Мне казалось, это меня выгнуло от наслаждения. Мне казалось, это я закричала от дичайшего удовольствия, и оно прокатилось под кожей стократным эхом от ее оргазма.

Удерживает мою голову, не позволяя отстраниться, и я за все золото Лассара не смогла бы разорвать наш контакт сама. Отстраниться от нее — будто вонзить себе лезвие в грудь. Продолжать вылизывать нежную, сокращающуюся плоть, вдруг осознав, что слезы обжигают глаза. Потому что это был мой первый…вырванный у нее. Или подаренный мне ею. Ох, Иллин, разве это имело хоть малейшее значение?

А потом Дали резко дернула меня к себе, заставляя встать на ноги, и впиваясь в мой рот губами. И я с готовностью отдаю ей ее же вкус, цепляясь руками за плечи, потому что меня шатает от слабости и от возбуждения. И ее признания…Оно словно исповедь Саанану…когда понимаешь, что сейчас он исполнит твою самую грязную, самую заветную самую похотливую мечту, и готов отдать за это душу.

Всхлипнула, откинув голову назад, когда Дали больно потянула к себе за соски…и одновременно диким вихрем новая волна похоти сбивает с ног.

Но я ошиблась. Мой Саанан не собирался претворять мою мечту в жизнь. Он собирался заставить сделать меня саму это…и я послушно распахиваю ноги для своей женщины, демонстрируя то, что она так хочет видеть…то, что горит на дне ее темно-синего взгляда.

Закрыв глаза, сжала грудь, прикусив губу, когда ладонь коснулась вытянувшегося соска. Перекатывая его между пальцев, представлять, как смотрит жадным взглядом, как следит за движением моей ладони. И медленно опускать вторую руку вниз. Чтобы дотронуться до изнывающей плоти. Пульсирующей. Готовой взорваться от первых прикосновений. Чей-то стон…сорвавшийся, хриплый. и я понятия не имею, чей — ее или мой. Наш…между нами расстояние. Между нами мои руки, а я знаю — наш. Потому что сейчас я ласкаю себя ее пальцами. Ее пальцами, сжавшими сильно клитор и заставившими выгнуться назад, заставившими вскрикнуть от острого удовольствия, пронзившего низ живота.

И открыть глаза, потому что хочу видеть. Хочу смотреть, как пляшут тени безумия на дне ее взгляда, которым нагло имеет мое тело. Да, имеет грубо. Без нежности. И повторять то, что вижу в отражении ее глаз. Повторять, перенося его на свое тело. Двумя пальцами скользнув в лоно, закричать, неосознанно сжимаясь. Большим растирая пульсирующий клитор, быстро двигать ладонью, завороженная игрой теней ее голода в синих глазах.

— Ласкала, дааа, — выстанывая каждое слово, извиваясь на мокром камне, — терзала, думая о тебе.

И ущипнуть сосок, не сдержав очередного всхлипа. Глядя на ее лицо. Иллин…как она могла думать, что оно меня ужаснет…прекрасное…ослепительное в своей животной страсти…и я не видела в своей жизни ничего великолепнее. Глубокими быстрыми толками, насаживаясь на собственные пальцы, не отводя взгляда от ее лица. Пока не разрывает на осколки. С громким криком они падают на камень, впиваясь в кожу, заставляя выгнуться, стиснув ногами собственную ладонь. Закрыв глаза, чтобы взорваться в ослепительной тьме от оглушающего наслаждения. И упасть обессиленно на спину, глядя на потемневшее небо над нами. Опустошенная оргазмом и наполненная до краев Далией дес Даал.

* * *

Дернуть за затылок к себе, сатанея от ее пьяного взгляда, от извивающегося тела, возбужденная снова до предела, до невыносимости, трясучки этим взмокшим золотистым великолепием, торчащими красными сосками и ее наглыми словами. Красивая до безумия маленькая лассарка. Бесстыжая и такая невинная. Моя. Отдавшая мне свою девственность и свою душу. И мне хочется отыметь в ней все. Запачкать и заклеймить нашим пороком.

— Ласкала…а я буду трахать, девочка.

И спиной к себе, толкая на камень, прогибая в пояснице, зверея от вида округлой попки и тонкой талии, которую можно обхватить моими ладонями. От ямочек над ягодицами. Зашипела от вида стройных ножек и складочек между ними.

— Войду в тебя и жадно отымею. — скользнуть в жаркую дырочку одним пальцем и прикусить ее позвоночник, укусами вдоль него вверх, под первые толчки, — Чувствуешь?

За волосы на себя, заставляя прогнуться еще больше и зверея от ее стонов и мягкости кожи на плече, в которую впиваюсь зубами. Ладонью на нежное горло и вонзиться в нее уже двумя пальцами:

— А так, маленькая?

И меня накрывает от каждого толчка, от ощущения шелковистых стенок и от ее легких спазмов удовольствия. Маленькая тесная девочка.

Наращивая темп и сжимая пальцы все сильнее на ее шее, погружая большой в приоткрытый рот.

— Такая горячая. Тебе нравится? Нравится? А вот так? — под ее громкий стон вхожу сразу тремя. И толкаю за затылок вперед, скользя рукой себе между ног…Хочу большего. Я хочу сегодня намного большего. Я хочу стать ее. Хочу ее грязь в себе. Остановиться и развернуть лицом. Мокрыми пальцами по ее губам, мокрыми и дрожащими. Склониться к камушку соска и одновременно с этим обвить свою талию ее стройной ногой. Притянуть одну руку к своей груди, а другую к себе между ног. За волосы удерживая и глядя ей в глаза…открыв широко рот, обезумевшая от возбуждения.

— Вместееее, — языком по опухшим губам, направляя ее пальцы в себя и резко проталкивая в нее свои, чтобы застонали вдвоем.

— Быстрее, девочка. Трахни меня…когда я в тебе.

И начать таранить ее тело, как ошалелая, чувствуя, что сейчас меня сорвет снова… чувствуя наполненность ею… и наполняя ее собой.

— Где заканчиваюсь я и начинаешься ты…знаешь?

Ритмичными толчками-ударами, цепляя клитор и извиваясь на ее пальцах…

— Здесь…когда ты во мне, а я в тебе…им иммадан…лаана…меня разрывает.

Сжимая ее грудь и остервенело двигаясь в ней, закатывая глаза от запредельного кайфа, от накатывающих волн оглушительного экстаза.

— Сейаааааас, — криком, глубоким толчком в ее тело и судорожными сокращениями вокруг ее пальцев, так, что все тело раскрошило в пепел от мощного оргазма.

* * *

Она открывала меня для меня же самой. Открывала с первой же нашей встречи, с первого взгляда, которым опалила мгновенно и безжалостно, которым сожгла меня прежнюю, чтобы возродить для себя другую. Ту, которая, словно животное вечно голодное, будет готово отдаваться ей снова и снова. И каждый раз без остатка. Каждый раз дотла. И я понятия не имею, какой саананской силой обладает велиария Валласа, если ей удается одновременно сжигать меня и создавать. Заставлять подставлять себя ей. Выгибаться, готовой принять в себе так глубоко, как она решит. Ее пальцы, ее язык, и дрожаааать… снова дрожать от возбуждения, накатывающего, потому что это она. Потому что я с ней. И она злится и хочет доказать мне же и себе, что я принадлежу ей одной. Насаживаться на ее пальцы, выстанывая в унисон, кусая до крови губы и плача огненными слезами от каждого грубого слова. Стегает ими, это бешенство возбуждения, подгоняя вперед.

И потом рычать наравне с ней диким волком, нагло врываясь в нее пальцами и тут же всхлипывая, чувствуя такие же толчки в себе. Вместе. Одно целое. И я тоже не понимаю…я тоже не знаю, Далия, в каком месте мы с тобой сплелись настолько прочно, что ни мечом не разрубить, ни руками отодрать. Подаваться бедрами навстречу ее пальцам, ожесточенно овладевая ею своими, сквозь слезы глядя на ее лицо, перекошенное адской страстью. Вжимаясь в нее, чтобы, склонив голову, вцепиться зубами в плечи, и закричать…закричать с сомкнутыми на ее плоти зубами от наслаждения. Совместного. Нет. Одного на двоих. От наслаждения, взорвавшего весь остальной мир. Только я и она напротив меня…нет. во мне. А я в ней. Так глубоко. Так крепко, что не разорвать.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. РЕЙН. ДАЛИЯ

Она все же приползла на четвереньках…жалобно скуля и оттопыривая голый зад, приглашая вкусить ее потрепанное, но все еще такое желанное естество, скреблась в дверь, ломала когти и выла кровавыми слезами, пока я не распахнул нараспашку ворота и не втянул ее за волосы, глядя в пустые глазницы. Сжалившись над ней и над собой.

Ну что, сука лживая, последний раунд? Если ты снова мне солгала, я перекручу тебя в фарш и отдам волкам. Не думаю, что она испугалась, из нас двоих страшно было лишь мне. А ей…ей все равно, ведь у нее таких как я — бесконечность…Это у меня она была одной-единственной.

Да, я таки взял ее с собой — суку-надежду. Засунул за пазуху и прикрыл ее тщедушное тело тулупом, седлая коня и глядя, как Далия вскакивает на своего, надевая перчатки и заматывая голову шарфом, как и пол лица. Я ухмыльнулся, когда мы оба натянули поводья — два одиноких путника в метель отправились искать еще одну дрянь, которая практически издохла на этой земле, но нам сказали, где она прячется. Где зарыла свои бесценные телеса наша с маалан правда. И мы с голозадой шлюхой-надеждой, спрятанной у меня за пазухой, искренне надеялись, что, когда найдем вторую, все же если и не разбогатеем, то хотя бы не сдохнем.

Снег начался еще ночью. Плотной белой стеной валил, закрывая обзор и обжигая лицо ледяными иголками. Но мне нужна была правда, а Дали не хотела меня отпускать одного. Возможно, она, как и я, хотела понять, жива ли та сучка, о которой все пафосно говорят, но мало кто видел и мало кто сам мог бы ее породить. Я же породил за эту ночь десять таких и сам же их убил. Мне казалось, я сам умирал вместе с ними и болезненно срастался из ошметков мяса в подобие себя самого. Если снять с меня кожный покров, то я буду испещрен багровыми рубцами, как мертвецы на столах саананских лекарей или мадоров.

Дорога, которой на самом деле в такую метель уже не было, вела нас через ту самую цитадель, из которой мы бежали всего лишь два дня назад. Поначалу мы хотели ее обойти вдоль кромки леса, но потом решили, что в такую погоду ни один дозорный нас не увидит. Я прикрыл глаза рукой от снега, высматривая вдалеке огни на стене и на башне, но не увидел ни одного. Осадил коня, вглядываясь еще пристальней, позволяя волку увидеть больше, чем человеку…увидеть и почувствовать. Как и я ощутил холод уже изнутри и давящее ощущение надвигающейся беды. Нечто, не поддающееся пониманию, нечто, подвластное лишь чутью зверя.

Резко посмотрел на Дали, а она — на меня. Ударил коня шпорами в бока и помчал к цитадели, она — за мной. Слова друг другу не сказали, пригнулись к гриве, прикрывая лица от снега шарфами. И чем ближе мы подбирались к воротам, тем отвратительней становилось чувство тревоги. Я еще не мог понять, что именно меня так настораживает. Как и Дали. Только мне не нравилось, как пахнет воздух вокруг нас, и не нравилась кромешная тишина, забирающаяся ледяными щупальцами предчувствия за воротник, поглаживая затылок и сжимая его клещами. Бросил снова взгляд на сестру. Вместе посмотрели на башню — ни одного факела. Саананщина какая-то. Словно в цитадели нет ни души. И запах…точнее его полное отсутствие. Как будто сто лет никого не было здесь. Теперь мы медленно направили коней к опущенному мосту и поднятым зубьям ворот. Снег хрустел под копытами оглушительно громко в той тишине, что нас окружала. Хрум-хрум-хрум. Эхом где-то под сводами башен.

Далия выдернула с лязгом меч, а я, прищурившись, оглядывался по сторонам, стараясь понять, что именно могло произойти за какие-то два дня.

— Им иммадан. Что за…

Голос сестры задребезжал в пустоте, отталкиваясь от стен крепости. И я знал, что она имеет ввиду — цитадель полностью пустая. Ни души. Только несколько воронов кружат с голодным карканьем, и веревка на виселице раскачивается на ветру. Перед глазами вспышкой — орущая толпа, и снова пустота, окровавленные трупы, и снежная пустота. Создавалось впечатление, что здесь и не было никого и никогда. Крепость-призрак. Все запорошено снегом, и ветер свистит и гуляет в пустых залах здания и между зубьями стены.

А потом вдруг заметил какое-то движение в стороне. Мы резко обернулись и увидели фигуры двигающиеся вдоль здания конюшни. К слову тоже пустой. Я также вытащил меч, позволяя коню топтаться на месте и вглядываясь в двигающиеся силуэты.

Чуть позже мне удалось рассмотреть, что к нам идут несколько парней в одежде чернорабочих и двое детей в старых тулупах, обмотанные теплыми косынками, завязанными крест-накрест. Дети бедняков…может, уцелели. Но после чего? Мы не трогали детей, не трогали женщин. Мы рвали только стражу и солдат Маагара, астрелей и астранов. Люди бежали с площади, едва лишь мы обратились.

— Эй. Вы, — крикнула Дали, — Где все? Куда и почему ушли?

Никто ей не ответил, они медленно продолжали идти к нам. Один из детей тащил за собой куклу из мешковины за ногу. Ощущение тревоги нарастало все сильнее, конь Дали громко заржал и попятился назад. В этот момент дети поравнялись с навесом, от которого по снегу растянулась длинная волнистая тень… И я почувствовал, как резко пересохло в горле.

— Уходим, — тихо сказал я, покрываясь мурашками и уже зная, что это. Мой волк знал, — Уходим, Далиии. Быстро. Пока не пришли остальные.

В этот момент один из парней повернул к нам голову, и я втянул в себя воздух, видя разодранное до костей лицо. Рот парня начал медленно открываться…

— Гони. Дали. Гони.

Мы изо всех сил пришпорили лошадей, покидая цитадель. Я на ходу обрубил толстые канаты, и мост со скрипом начал подниматься вверх, а ворота опускаться вниз.

— Что это, мааа хаар, такое?

— Тени.

— Что?

— Тени. Они уже здесь. Быстро. Как быстро, им иммадан. Я думал это все сказки Сивар…

Обернулся назад и с облегчением выдохнул, когда мост захлопнулся, а в снегу осталась стоять одинокая детская фигура с куклой в руках.

— Да что с тобой? Какие сказки? Что за тени?

— Мой волк с ними дрался…они вышли из воды. Несколько десятков лун назад. Это зло, Дали. Как утверждает Сивар, оно пришло на землю, чтобы поглотить ее и погрузить во мрак. Оно питается смертью и поселяется там, где смерть побывала…Или сеют эту смерть сами. Слуги Повелителя Тьмы. Как говорит старая вонючая мадора. И мы… мы с тобой тоже его слуги. Когда теряем облик человека.

— Бред.

— Не знаю. Я и сам не знаю…Но они…Ты видела их сама.

Мы объехали цитадель и через несколько часов пути достигли Нахадаса. Под видом двух паломников, зараженных оспой, мы въехали в город и спросили дорогу к Храму. Стараясь не приближаться к нам, люди рассказали, как выехать к горе. Мы больше не говорили с сестрой. Ехали молча. Глядя вперед на шпили храма, который вызывал у меня ощущение стойкой ненависти. И мы знали, зачем сюда едем. Жаль только, жирной твари здесь давно нет, иначе я бы с удовольствием поджарил его на вертеле.

— Его звали Вейлин…она назвала его Вейлин.

Я резко обернулся к сестре, но она не смотрела на меня. Она смотрела вперед на шпили с раскрывающимся цветком на концах.

Мы искали очень долго. Ходили по рядам, раздвигали ветки. А когда нашли, я долго смотрел на дату, высеченную на камне, потом с рыком отодвинул плиту, усыпанную сухими цветами. Когда-то, такой как я, говорил мне, что когда мы умираем то наши кости под землей не походят на человеческие — это кости полуволка-получеловека. Со временем я убедился, что это правда.

Мы разрыли могилу и вскрыли обитый бархатом ящик с маленькими костями, завернутыми в шелка с вышитой буквой "В". И это были кости человеческого младенца. От меня мог родиться только гайлар. Либо Одейя дес Вийяр не рожала, либо она родила его не от меня. Последнее исключено. Так как она была под полным моим надзором постоянно…Значит, не было никакого младенца.

Я заорал, пиная ногой мокрый снег и ломая дерево голыми руками, пока Далия закапывала гроб обратно и двигала на место плиту.

— Сукаааа. Лживая, проклятая сукаааааа.

Мы долго стояли над могилой в полной тишине. Я смотрел на свои руки, вымазанные грязью, на то, как въелась она под кожу, и думал о том, что только что сдохли обе шалавы: и надежда, и правда. Теперь они здесь, под плитой, вместе с несчастным малышом. Чужим малышом. А у меня внутри, в каждую пору забилась точно такая же грязь. И воняет гнилью моя истлевшая плоть.

Это была самая чудовищная ложь из всех, что я когда-либо встречал за всю свою гадскую жизнь. Внутри все мгновенно замерзло и окаменело. Я поднял взгляд на Далию, а она не сводила взгляда с Храма. Ее скулы то сжимались, то разжимались. А мне хотелось громко и оглушительно хохотать. Так громко, чтобы полопались перепонки в ушах. И я смеялся. Про себя. Раздирая горло до крови.

И вдруг Дали заговорила:

— Когда я была в плену у лассаров, со мной в клетках сидело много таких, как я. Но я хорошо запомнила молодую светловолосую женщину с младенцем. Она прятала его под балахоном, закрывала рот, когда он плакал, и постоянно давала ему грудь, наполненную молоком. Он сосал и молчал. Нас тогда перевозили к другому хозяину. Ребенка обнаружили надсмотрщики, когда осматривали повозку, они просто свернули ему шею. Клац и все. Одним движением. Отдали ей тело. Я помню, как она выла…ничего ужаснее в своей жизни я никогда не слышала. Несчастная копала ему могилу голыми руками, расковыривала мерзлую землю. Мы хотели ей помочь, но она оттолкнула каждую, кто приблизился к телу. Утром, когда нам швырнули еду, она к ней не притронулась… а потом я увидела ее глаза. Мертвые глаза. Это было самое страшное из всего, что я видела за время рабства. Не насилие, не смерть, а ее глаза — пустые, наполненные смертью. У…нее…у твоей шеаны были именно такие глаза, когда она говорила о ребенке. Вот почему я ей поверила. И если она смогла солгать взглядом, то не человек она и даже не животное. Найди суку, и пусть ее участь будет лютой настолько же, насколько омерзительна была ее ложь.

Дали пришпорила коня, направляя к густым покосившимся деревьям со звездными надгробиями из камня, прямиком к Храму, доставая на ходу флягу с дамасом и делая большие глотки. Я поскакал за ней.

ЭПИЛОГ

Когда мы покидали Нахадас, Храм Астры был объят пламенем. Красное зарево было видно даже с дороги, по которой мы возвращались обратно в лес.

Больше я не болел Одейей дес Вийяр, она начала гнить во мне, отравляя мою кровь трупным смрадом. Когда полностью истлеют ее кости, мы с ней оба умрем…Но не раньше, чем я возьму Лассар, отрежу голову Маагару, расквитаюсь с Данатом и поставлю на колени Ода Первого.

Ты жди меня, девочка-смерть. Я приду за тобой…

Тьма ступает черной бездной.

Тьма восстанет с Поднебесья.

Души мертвых жаждут мести.

По степям раздастся крик

Всех оставшихся в живых…

Черный волк по снегу рыщет

В свете мертвенном луны.

Он ЕЕ в аду отыщет…

Но они обречены…

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ

Content

Соболева Ульяна Легенды о проклятых. Обреченные.

Ульяна Соболева Легенды о проклятых. Обреченные. Книга третья

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ТЕНИ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДАНАТ ТРЕТИЙ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ОДЕЙЯ

ГЛАВА ЧЕВЕРТАЯ. МЛАДЕНЕЦ

ГЛАВА ПЯТАЯ. РЕЙН. ОДЕЙЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ. РЕЙН. ОДЕЙЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. РЕЙН

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ОД ПЕРВЫЙ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АЛС ДАС ГАРАН

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ДАЛИЯ И ЛОРИЭЛЬ

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ. РЕЙН

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. РЕЙН

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. ДАЛИ. ЛОРИЭЛЬ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ДАЛИ. ЛОРИЭЛЬ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. РЕЙН. ДАЛИЯ

ЭПИЛОГ