ИРИНА МЕРКИНА

ВСЁ КАК ЕСТЬ

(Роман в 12 диетах)

ЯНВАРЬ

Зимняя слива

О целебных свойствах прорастающих семян известно очень давно. Три тысячи лет до нашей эры китайцы, а затем и древние славяне знали, что ранней весной, когда еще нет зеленых растений, полезно есть пророщенные семена.

Исключительная ценность пророщенных семян заключается в том, что проростки являются единственной «живой едой». Включение их в рацион дает возможность человеку использовать в пищу целостный живой организм, обладающий всеми природными биологическими свойствами и находящийся в фазе максимальной жизненной активности. В природных условиях прорастающие семена в течение первых нескольких суток напрягают все свои силы, чтобы одержать победу в борьбе с миллионами микробов, как можно быстрее сформировать корешок, закрепиться в почве и вынести к солнцу первые листочки. Именно в этот короткий период их и должен использовать человек, чтобы получить от такого необыкновенного продукта силу и здоровье.

Итак:

— 10 штук надрезанного чернослива, кураги и сушеных яблок со вчерашнего дня замочены в трех столовых ложках воды.

— Гречневая крупа-ядрица тоже вымочена и за ночь успела подсохнуть.

— В ядрицу добавь сухофрукты с водой, в которой они вымачивалась. Чуть-чуть воды оставь себе запить, но вообще жидкостью не злоупотребляй.

— На обед съешь новую порцию размоченных сухофруктов с пророщенной пшеницей и мелко нарезанную морковку.

— На ужин можешь позволить себе твои любимые мюсли, только не из магазина. Помнишь, как готовила бабушка? Замочи одну столовую ложку геркулеса в трех столовых ложках воды, добавь по одной ложке измельченных орехов, меда и сока лимона.

— Завтра можешь добавить к завтраку кусочек тофу, а в обед — апельсин и несколько грецких орехов. Но главное — каждый день ешь пророщенные зерна. И забудь о горячем питье!

Я встаю рано, но телефон зазвонил еще раньше. Я выскочила в коридор в чем мать родила, в одних трусах, как сказал бы любимый герой моего детства Денис Кораблев. Только Дениска жил в коммуналке, поэтому телефон, естественно, находился в коридоре. А я просто забыла трубку на тумбочке у зеркала.

По всем законам жанра в такое время может звонить только один человек. Поэтому я схватила трубку с закрытыми глазами и крикнула самым бодрым голосом, на какой была способна, досыпая в стоячем положении:

— Да, мамочка!

— Я просто хотела напомнить тебе о нашем договоре. Специально звоню до завтрака, чтобы ты не успела проглотить свои ужасные бутерброды. Ты ведь не успела, правда?

— Нет, мамочка, — пробормотала я, на ощупь перемещаясь в сторону кровати, — не успела.

— Что-что? Катя, говори четче, я тебя плохо слышу.

Она хорошо меня слышала. Просто уловила сонную хрипотцу в моем голосе и забеспокоилась. Следующим вопросом будет:

— У тебя что-то с горлом? Ты простудилась?

А дальше, без пауз, пойдут советы: «Прополощи нос соленой водой, выпей настой березовых почек, прими контрастную ванну». Потом мама бросит трубку, не дожидаясь ответа, а через пять минут позвонит папа, которому в панике сообщили, что Катюша больна. На меня обрушатся новейшие рекомендации в области урино- или какой-то еще терапии, которой он сейчас увлечен, вперемежку с настойчивыми вопросами: «Ты запомнила? Записала? Прислать тебе по электронке?» Кончится тем, что они оба примчатся, не доверяя телефону и интернету, и начнут наперебой лечить любимую дочь, обмениваясь колкостями над моим остывающим телом.

Чтобы избегнуть этой участи, я весело прочирикала:

— Мамусик, у меня ничего не болит. Я работаю на компьютере и держу трубку плечом. Прости, пожалуйста.

— Ты уверена? — разочарованно спросила мама. Она уже приготовилась к подвигу.

— Конечно, мамочка, — выдала я залпом, пока она не сообразила напомнить мне, как вредно для осанки зажимать трубку между плечом и ухом, — у меня все замечательно, просто очень много работы, извини, я убегаю, и мобильник звонит. Целую, пока!

Я положила трубку и рухнула на подушку. За окном была непроглядная темень, но часы показывали без десяти семь. Действительно пора вставать.

У меня замечательные родители, и я их очень люблю, особенно маму. Не потому, что мы с ней ближе, — папочка понимает меня гораздо лучше, и с ним, в общем, легче. Просто за маму я постоянно беспокоюсь с тех пор, как она осталась одна. Чем больше сил мы вкладываем в человека, тем сильнее наша любовь, говорит моя подруга Лиза, а она про любовь знает все.

В детстве нам с братом все завидовали, особенно Саше. Его одноклассникам из школы для особо одаренных детей казалось страшно прикольным, что наши родители бегают трусцой в любую погоду, купаются в проруби и не пичкают нас кашами и котлетками, громко страдая оттого, что бедные детки так плохо кушают. Да уж, чего не было, того не было. Школьные годы отложились в моей памяти пустотой холодильника и травяными салатиками. Мама и папа, конечно, не морили нас голодом специально, просто многие полезные продукты мы не могли себе позволить, а вредные в наш дом не допускались. Тогда почти все жили бедно, но только мои родители сумели сделать из безденежья идеологию, которая в конечном итоге и стала их кормить.

Папочка и сейчас с нежной тоской вспоминает начало девяностых годов и свою программную статью «Что есть, когда есть нечего». Она принесла ему недолгую, но бурную славу и первых последователей, которые потом объединились в клуб «Здоровая страна». Теперь-то я понимаю, что папа был просто гениальным политтехнологом и пиарщиком. Впрочем, почему «был»? И остался по сей день. Но сам он открыл в себе этот талант, когда назвал свой клуб «Здоровой страной». В эпоху, когда настоящая страна болела и разваливалась на куски, как перезрелый арбуз, это название заставляло трепетать сердца и притягивало тех, кто искал в тумане смутного времени путь к истине.

Этот путь указал им папа, а истину искали совместными усилиями. Сколько я себя помню, у нас дома вечно толпился энергичный и очень шумный народ. На чьих-то кухнях до хрипоты спорили о судьбах России и перестройки, а наши гости с не меньшим пылом отстаивали свои концепции здоровой жизни. Засыпая, я слышала женский голос, зовущий на баррикады: «Ничто другое не спасет! Только сыроедение! Точка!», которому отвечал презрительный бас: «Лажа ваше сыроедение, шарлатанство чистой воды. Хатха-йога была, есть и будет. Мудрость веков!», на что тоненький, почти детский дискант взволнованно возражал: «Будущее — за макробиотикой».

Среди гостей попадались совершенно безумные люди, но встречались довольно симпатичные. Один из них, молчаливый армянский художник Грант, перед моим днем рождения закрылся в комнате и написал прямо на штукатурке, аккуратно вырезав прямоугольник обоев, замечательный горный пейзаж. Вот почему еще нам завидовали приятели: в нашем доме разрешалось рисовать на стенах. А еще — громко петь и играть на любых музыкальных инструментах, от скрипки до барабана. И даже деньрожденное угощение — тартинки из шпината на кусочках сырой свеклы и морковки — выглядело не скудным, а оригинальным.

Впрочем, когда деньги появились, мы все равно продолжали есть исключительно полезную пищу. Наша семья пережила увлечения вегетарианством и веганством, тремя типами сыроедения, раздельным питанием по Шелтону и доктору Хею, дзэн-макробиотикой, диетой Аткинса и так далее. Конечно, все это было здОрово и здорОво, недаром мы с Сашей выросли такими умными, красивыми и выносливыми. Но только Сашку украдкой подкармливала бабушка, а я, приходя к подругам, всегда с заговорщицким видом спрашивала: «У тебя нет колбаски — и пожирнее?!» Не знаю, что бы со мной было, если бы не эти тайком перехваченные колбаски.

И все же детство, проведенное в «Здоровой стране», к чему-то меня приучило. Например, грубый джанк-фуд вроде гамбургеров и хот-догов я стараюсь не есть. Но от купаний в проруби и кувырканий в голом виде на снегу остались только зябкие воспоминания. Вместо этого я хожу в спортзал, плаваю в бассейне, когда есть время, и изредка принимаю контрастный душ. То же самое делают мои ровесники, которым с малых лет не компостировали мозги здоровым образом жизни.

Итак, я все-таки встала, приняла душ (обычный, теплый), завернулась в махровый халат и вышла в кухню, разогретая и пушистая, в предвкушении какого-нибудь симпатичного завтрака: кофе со сливками, йогурт, тост с сыром, который мама бесцеремонно назвала ужасным бутербродом… Ой, ой, ой! А ведь никакого завтрака не будет. Вернее, будет, но совсем не такой, какого жаждет моя душа сумрачным январским утром. Чернослив, курага и сушеные яблоки — вот они, с вечера стоят замоченные в керамической плошке на подоконнике. Рядом, также выставленная на скудный зимний свет, подсыхает на плоском блюдечке сырая гречка. Это мамочка вчера навестила меня и подготовила первую трапезу новой диеты, на которую мы с ней договорились сесть вместе.

Дело в том, что Новый год мы встречали вдвоем. Так получилось. Ни ей, ни мне не хотелось видеть чужих, а брат Сашка отвалил с компанией на дачу. Я приготовила традиционный «оливье», запекла куриные окорочка, купила нежный фруктово-желейный тортик.

И в результате ни к чему из этого угощения мы не притронулись, потому что мама принесла свою еду. Накануне она придумала диету и представила ее на дегустацию. Пророщенная пшеница, размоченные сухофрукты, сырая морковь…

Мне было так хреново, даже не хочется рассказывать из-за чего, что я нашла в этом птичьем корме свою прелесть. Суровая пища поддерживает тебя в собранном, боевом состоянии, не дает расслабляться и хныкать.

Мы поклевали зернышек и ягодок, обсудили обаяние Максима Галкина, выслушали поздравление президента, сделали по глотку шампанского и поцеловались под звон курантов. Не помню, кому из нас пришла в голову идея ударить диетой по сердечным неурядицам. Правильное питание, сказала мама, наведет порядок в организме и в голове. И Новый год кончился тем, что мы решили испытать ее методику и начать новую, ни от кого не зависимую здоровую жизнь. Обеим нам было нечего терять.

В ту грустную новогоднюю ночь это казалось правильным. На следующий день я уже раскаивалась, но слово не воробей, и оно вылетело. Я воровато доела «оливье» и курочку, а торт отнесла на работу девчонкам. Мама дала мне два дня, пока она четко распишет все рекомендации: как замачивать крупу и где держать проростки. И вот час икс наступил.

Я вздохнула, смешала все ингредиенты и поставила на стол полученное безобразие, которое имело наглость называться гречневой кашей с сухофруктами. В процессе еды полагалось еще про себя повторять двустишие:

Не в переносном смысле дети Солнца —

В буквальном смысле дети Солнца мы, —

но я решила, что это уж чересчур.

Интересно, на какое время подобная жвачка способна заглушить чувство голода? Если без пробок, то я как раз успею доехать до работы. Предательское воображение нарисовало дымящиеся клубни в «Крошке-картошке» возле метро. Горячее масло и растопленный сыр, салат из тунца и курица по-китайски, всего через каких-то сорок минут, ну максимум час!.. Яблочная косточка укоризненно скрипнула на зубах: нельзя. Нельзя, Катерина, уговор дороже денег. Разве это так трудно — месяц посидеть на дурацкой диете, то есть нет, конечно, — на прекрасной СОЛНЕЧНОЙ ДИЕТЕ, которую придумала любимая мамочка!

Я вынула из холодильника заготовленный пакет с сухофруктами, морковкой и пророщенной пшеницей, поставила его на видное место, чтобы не забыть, и отправилась в ванную чистить зубы, в которых безнадежно застряли гречневые крупинки. Пожалуй, сегодня надо одеться потеплее, учитывая перспективу целый день питаться низкокалорийными солнечными продуктами комнатной температуры.

Еще и не думало светать, когда я пришпорила свой «ситроенчик», пробиваясь сквозь снежные пампасы и стада диких автолюбителей. Толстый свитер, который обычно я надевала в сильные морозы, с непривычки колол шею. В животе было пустовато и совсем не так уж солнечно. Возможно, для волшебного эффекта диеты нужно некоторое время, но все же сейчас не очень подходящий период для экспериментов над собой, слишком уныло и холодно.

Кто вообще решил начинать год в разгар зимы, в темном, неприветливом январе? Как весело было бы встречать его весной, с первыми листочками, птичьим пением и долгими прозрачными вечерами! Или новогодние праздники с елками и подарками специально придуманы, чтобы развлечь людей в тоскливую зимнюю пору?

Этими рассуждениями я отвлекала себя от завывания в пустом животе, хотя знала, что, попав на работу, тут же забуду о еде на целый день, и даже пакет с черносливом и пшеницей может остаться нетронутым. Проблема была лишь в том, чтобы доехать. Когда двигаешься в час по чайной ложке и видишь вокруг столько наглых чудовищ, готовых раздавить всмятку твою маленькую машинку или притиснуть ее к обочине, так и тянет погрызть что-то сладенькое, жизнеутверждающее. Мама говорила, что чернослив и курагу можно есть и между приемами пищи, но с последнего приема пищи прошло не так много времени, вкус сухофруктов еще стоял во рту и не вдохновлял на повторение.

Вообще-то жить впроголодь мне, с моим детским опытом, не привыкать. Когда мы с братом простужались (что, к счастью, случалось редко), нас просто сажали на безводное голодание. Это плюс к контрастным ваннам и холодным обертываниям. Инфекция понимала, что здесь ей не развернуться, и сваливала, поджав хвост, в течение двух суток.

В моей семье считалось, что не только простуды и болезни, но вообще все беды на свете — от переедания. Факт! В этом я еще раз убедилась сегодня по дороге на работу, когда неповоротливый «лендровер» с гамбургером в зубах навис над моим бампером. Я успела увернуться, но «ситроен» вильнул хвостом на скользкой дороге и мягко въехал в придорожный сугроб.

Я выскочила из машины вдвойне злая, потому что голодная. Хозяин грязно-зеленого мамонта тоже выполз, не выпуская изо рта свой Биг-Мак или Биг-Тейсти, отвратительное произведение общепитовского искусства, которое распространяло на всю улицу развратные запахи. Есть мне от них не захотелось, наоборот, даже слегка замутило.

Кипя от возмущения и игнорируя пожирателя отравы, я осмотрела машину. Ущерба практически не было — сугроб, по счастью не прячущий в своем брюхе рекламной тумбы или забора, погасил удар. В общем, огород городить было не из-за чего, разве что погавкать для порядка.

Биг-Мак, продолжая жевать, с озабоченным видом гладил бампер «ситроенчика», словно пытаясь нащупать переломы. Делал он это, видимо, чтоб меня умаслить и разрулить ситуацию без денег — иначе зачем лапать чужую машину.

— Вроде бы ничего, да? — заискивающе сказал он.

Я оглянулась и смерила его негодующим взглядом. И тут он стушевался, встал чуть ли не по стойке смирно и попытался убрать с глаз долой свой вонючий кулек. А смутился этот тип вовсе не оттого, что стукнул мою машину и я имела полное право вызвать гаишника и устроить ему загорание на полдня, а он явно спешил. Нет, ему просто стало стыдно. Потому что он был моих примерно лет, может чуть старше, но позорно толстый, расползшийся, словно надутый изнутри, да еще с набитым ртом. А перед ним стояла стройная даже в мохнатом свитере юная леди, мисс Изящество, в чьем присутствии само слово «котлета» звучит оскорбительно, — и смотрела на него с невыразимым презрением. Он, бедный, сразу почувствовал, какие у него безобразные слоновьи ляжки и тугой необъятный живот, как мерзко пахнет изо рта свежепережеванным мясом, и густо покраснел, отчего стал казаться еще толще. Тела ведь при нагревании расширяются, как учит нас партия.

Это шутка из репертуара моего папочки. Он в какой-то статье советских времен прочитал фразу: «Партия учит, что тела при нагревании расширяются», и много лет повторял ее на бис.

Вспомнив папу, образец толерантности, я немного смягчилась. Лишний вес — не позор и не вина человека, а его беда. Поэтому я перестала испепелять взглядом несчастного обжору. Элементарная дорожная вежливость требовала поддержать диалог, хотя бы в скандальной форме, поэтому я буркнула:

— Завтракать надо за столом! — и прошествовала на свое водительское место, задрав нос.

— Я и так опаздываю, — извиняющимся тоном пробормотал толстяк. Непонятно, к чему относилось его оправдание — к еде за рулем или к тому, что он в меня въехал.

Даже такой пустяковый инцидент на дороге — это стресс. В другое время я заела бы его долькой шоколада или леденцом без сахара. Но маминой диетой такие вольности не допускались, а потому пришлось жевать лучшего друга стоматолога, от которого во рту наступил ледниковый период. Вот так всегда: фруктовые жвачки я не люблю, а от мятных замерзаю.

До магазина я доползла к открытию, ругательски ругая пробки, толстых козлов на «лендроверах» и собственную недальновидность, в результате которой мое жилье после всех родственных разъездов оказалось в чудесном, зеленом, но отдаленном районе, и дорога на работу с каждым годом становится все безумнее. Некоторые мои подруги уже плюнули на понты и ездят в метро. Чувствую, мне тоже недолго осталось терпеть.

Нюша была уже на месте — вот наглядное преимущество общественного транспорта. Она стояла на стуле, вытирала пыль с нефритовых лягушек и что-то мурлыкала себе под нос. Деревянные бусы и бисерные нашивки умиротворяюще шелестели при каждом ее движении. В магазине Нюша, она же Инна, ходит вся увешанная фенечками, но носит их исключительно ради стильности. Она до крайности прозаический и практичный человек, в отличие от второй моей продавщицы, Алены, которая вся состоит из примет, предчувствий и магических знаков. Честно говоря, я предпочла бы, чтобы обе мои работницы были нормальными девушками, не слишком циничными и не чересчур суеверными, но выбирать не приходится. Хорошего работника найти трудно, и тем, кого в конце концов находишь, приходится прощать незначительные отклонения от идеала. Они ведь живые люди, а не роботы, о чем я иногда жалею.

Но пришло наконец время рассказать о самом главном в моей жизни — о магазине.

Появился он случайно. По специальности я филолог, окончила педагогический, и мне в страшном сне не могло присниться, что когда-нибудь я открою собственный магазин, да еще такой странный.

Началось с того, что у меня дома скопилось слишком много разных зверюшек, фигурок, сувениров и прочих милых, но бессмысленных вещиц. Сколько я себя помню, все вокруг считали, что такой славной девочке, как Катюша, нельзя не подарить какую-нибудь симпатичную штучку. Вот они и дарили их пачками, покупали, шили, вырезали, привозили из путешествий, и кончилось тем, что комната моя просто ломилась от котят, гномиков, колокольчиков, ведьмочек, фонариков, подсвечников и прочей мишуры. Некоторые несли в себе какую-то идею — например, охраняли от сглаза и приносили удачу, другие просто украшали жизнь и до поры до времени никому не мешали.

В конце концов от них стало не продохнуть, и папа шутил, что мне пора приискать себе отдельную жилплощадь, а комнату оставить маленькому народу. Он был прав, с безделушками надо было что-то делать, но ведь не выбрасывать же!

Сначала я их дарила, но вещичек было гораздо больше, чем знакомых. И тогда мой брат Сашка, который как раз оканчивал школу, придумал сногсшибательную пиар-акцию. Видимо, папины гены в нем заговорили, хотя всю жизнь он слыл отмороженным компьютерщиком.

Он начал предлагать своим друзьям приобрести по символической цене талисман «из дружного и счастливого дома». Именно эта формулировка магически действовала на людей. Почему-то все сразу верили, что зверек или человечек, который принес счастье своим старым хозяевам, будет верным талисманом и для новых. Как бы то ни было, первыми моими покупателями стали Сашины одаренные одноклассники — они сложились, купили на всех разные талисманы и весело разыграли их на выпускном вечере.

Я чувствовала себя не очень ловко, потому что наш дом, на мой взгляд, был дружным, но не таким уж счастливым, хотя ничто еще не предвещало близкой трагедии. Но Сашка говорил, что дом тут ни при чем, потому что люди смотрят только на меня, красавицу Катю, которая просто лучится счастьем. Наверное, так и есть: многим вообще не приходит в голову, что у меня может быть плохое настроение, неприятности на работе, бурчание в животе, тесные туфли, несчастная любовь и другие человеческие проблемы.

Впоследствии Сашин выпуск показал какой-то рекордный процент поступлений в вузы и удачных браков — и все это благодаря моим игрушкам. Так дело выглядело в пересказе моего брата, но и его одноклассники с жаром подтверждали эту версию. Мне стали звонить совершенно посторонние люди и, ссылаясь на приятелей и родных, просить на счастье талисман из счастливого дома. И тогда тот же гениальный братец посоветовал мне открыть магазин талисманов и амулетов, который так и будет называться: «Счастливый дом». Название, впрочем, на семейном совете забраковали, сочтя его слишком слащавым, и заменили на «Теремок».

Легко сказать — магазин! На это ведь нужна уйма денег. Положим, какая-то сумма у меня образовалась после продажи маленьких друзей детства. Но для аренды помещения, приобретения товара и прочих первоначальных расходов этого было недостаточно.

Именно в тот момент и ушла бабушка. Об этом я расскажу как-нибудь в другой раз, потому что это совершенно другая и очень длинная история. Сейчас для нас главное, что бабушка оставила любимой внучке, то есть мне, все свое имущество, включая квартиру и ее содержимое.

Квартиру, после долгих размышлений, мы сохранили, и очень кстати: теперь я в ней живу. А кое-что из обстановки продали, например старинный «беккеровский» рояль, занимавший почти всю комнату. Он оказался достаточно дорогим, чтобы вырученных денег хватило… ровно на половину стоимости открытия магазина.

— Найди компаньона, — посоветовал мой разумный братец.

И опять он попал в точку. Первый же человек, к которому я обратилась, просто вцепился в мое предложение. Лучше бы, конечно, я не обращалась, а он, то есть она — не вцеплялась. Но тогда никто не мог и помыслить, что выйдет из нашего совместного предприятия.

Итак, мы открыли «Теремок» на паях с моей бывшей однокурсницей Зинкой, без зазрения совести слупившей деньги с родителей. Зинка была человеком трезвым и реалистичным, а потому разделяла мой подход: никакой мистики, никаких эзотерических примочек, никакого уклона в религиозные течения и учения. Только милые, симпатичные вещички, которым мы сами, если понадобится, будем придумывать «оберегающие» и «приносящие удачу» роли.

Да, Зинка всем казалась трезвой, реалистичной, жесткой. Кто мог подумать, что всего через месяц, в течение которого она больше болталась у нас дома, чем в магазине… Потому что магазин, надо сказать, она терпеть не могла, ее раздражали бестолковые или, наоборот, чересчур умные покупатели, а кроме того, тогдашний приятель дразнил ее: «Резиновую Зину купили в магазине». Но приятель вскоре исчез, а Зина увлеклась здоровым образом жизни, стала фанаткой закаливания и вегетарианства и увела из семьи моего папу.

Ну да, я понимаю, папа взрослый мужчина, а не корова, и никто его силком не уводил. Он ушел сам, и даже вполне мирно, в стиле нашего счастливого дома. Так вышло, что он полюбил Зиночку, несмотря на двадцать с лишним лет разницы в возрасте, а любовь, как известно, не картошка, а вовсе даже морковь… В общем, обычные наши овощные рецепты.

Мама перенесла этот удар достойно, как современная женщина. Они втроем пили фиточай на нашей кухне и обсуждали Зинкино с папой будущее. Вот только чаепития эти странно затягивались, против традиций нашей семьи, где никогда не делали культа из еды и питья. Мама не могла расстаться с папой, хотя все уже было ясно и обговорено, и все подливала травяной чай, и все придумывала темы для обсуждения…

«Теремок» Зина оставила мне с условием, что я постепенно верну ее долю. Так что работаю я пока главным образом на выплату долга, хотя Зинка не раз говорила, что готова подождать сколько надо. Они с отцом не бедствуют; он ездит по городам с лекциями, выпустил уже три книжки о здоровом питании, которые пишет за него молодая жена, и эти катехизисы пользуются бешеной популярностью. Думаю, что если бы я прекратила отдавать Зинаиде деньги, она бы промолчала, по собственному ли проснувшемуся вдруг благородству или под нажимом отца. Но я скорее положу зубы на полку, чем останусь им должна.

Впрочем, про зубы — это для красного словца, с голоду я не умру, а если и умру, то лишь из-за сухофруктов с гречкой, а не из-за отсутствия денег, потому что дела в «Теремке» идут хорошо, тьфу-тьфу-тьфу. Не зря я впопыхах изучала сувенирный бизнес, ездила по странам и городам и присматривалась: чем люди торгуют и что люди покупают.

Теперь у меня поставщики со всего света, но главным образом все-таки наши или с «постсоветского пространства». «Теремок» и отделан под деревянную избушку с небольшим уклоном в народность, но очень демократичную, так что с домовыми и лешими здесь уживаются африканские фигурки черного дерева и китайские фонарики. Но их мало — модного покоса на Азию и Африку я не одобряю. Зато у меня можно купить вещи, которые не встретишь больше нигде, например шарфики и варежки с северным орнаментом, в котором закодировано пожелание здоровья и удачной охоты. Вообще магазин выглядит так мило и уютно, что просто невозможно не взять отсюда чего-нибудь если не на счастье, то хоть на память. Это не мое мнение, а покупателей.

Так что с делами у меня полный порядок, а личная жизнь никого не касается. Проблема только с мамой, и это действительно проблема. Оставшись одна, она так и не нашла, куда себя деть. Думаю, в глубине души ей до сих пор хочется продемонстрировать папе, какую он сделал невероятную глупость, променяв ее на молодую пустышку, дочкину ровесницу. И теперь она не нашла ничего лучшего, как придумать новую диету и испытать ее на самых близких людях — то есть на себе и на мне.

Диету она назвала «солнечной». Концепция ее состоит в том, что зимой надо есть продукты, аккумулировавшие солнечную энергию. К ним относятся высушенные на солнце сухофрукты, главным образом чернослив, а также морковь, цитрусовые, мед, зерна и бобы, которые надо проращивать непременно на свету. По поводу морковки мне не совсем ясно: как она успела аккумулировать солнечную энергию, произрастая в земле. Но я не стала уточнять у мамы этот вопрос, потому что морковку люблю и лишиться ее в и без того скудном рационе было бы жалко.

Также мамина система гласит, что зимой надо вообще есть поменьше, от жиров и белков практически совсем отказаться, потому что организм настроен на спячку и накапливание запасов. Иными словами, все съеденное в зимнее время не идет впрок, а застревает в нашем теле про черный день в виде бесполезных жировых отложений. Отсюда вывод: зерна, сухофрукты и голодание.

А если вам эта диета до сих пор кажется белой и пушистой, то вот еще одно указание: не есть и не пить горячего, стимулируя организм к самостоятельной выработке тепла.

Собственно, ничего нового мама тут не изобрела, особенно на тему солнечной энергии. Но я решила не напоминать ей о теориях, которые когда-то были популярны в нашем счастливом доме и здорово напоминали ее диету. Даже стихи о детях Солнца, предложенные мамой для лучшего усвоения еды, мы, помнится, читали. Я вообще не спорила и не возражала, хотя перспектива провести очень напряженный месяц на голодном пайке меня совсем не радовала, В конце концов, кто ее поддержит, если не родная дочь! А вдруг это питание действительно приведет к какому-то невиданному обновлению и очищению организма? Тогда можно будет его пропагандировать, мама, как создательница новой системы, станет знаменитой и утрет нос папе с его Зинкиными книжками.

Я нашла в кладовке глиняную мисочку, из тех, что мы купили по настоянию поставщика вместе с глиняными же колокольчиками, но шли они плохо, и я уже собиралась их возвращать. Насыпала туда пророщенные мамой зерна и вышла поискать светлое место.

Магазин наш находится в большом павильоне, и окон на улицу у него, к сожалению, нет. Я поставила мисочку на боковую полку, где было достаточно светло, причем не только от ламп, но и от тусклого зимнего солнца, чисто символически пробивавшегося в наш закуток через купол павильона и стеклянные стены. Нюша уверенно обслуживала покупательниц, двух совсем юных девчушек, наверняка сбежавших с уроков, и я решила, что могу съездить в банк.

Рядом с нашим павильоном сразу три банка. Но счет для магазина мы открывали там, где работал Зинкин знакомый. Не знаю, какие преимущества это нам дало, но теперь мне приходится каждый раз ездить туда через центр по самым загруженным улицам.

Я только отъехала, как позвонила мама:

— Катюша, ну как? — спросила она.

«Что — как? — Я хочу знать, как на тебя действует диета. — А, диета… Вроде пока жива».

Такой диалог состоялся бы между любой из моих подруг и ее мамой. В результате у обеих было бы испорчено настроение. Спрашивается, ради чего?

— Отлично, мамочка! — воскликнула я. — Знаешь, такая легкость во всем теле, как будто полдня в море купалась.

— Есть не хочется? — поинтересовалась мама, но чисто для порядка. По голосу было слышно, что она довольна.

— Нет, что ты, — засмеялась я как можно беззаботнее.

— Ты молодец. А у меня с непривычки сосет под ложечкой. Ну, не буду тебя отвлекать. Целую.

— Я тебя тоже целую, мама, — сказала я. И тут меня остановил гаишник.

Он был, может, и не очень толстым, но в своем бушлате выглядел как медведь. И долго вразвалку шел к тому месту, где я смогла остановиться на запруженной машинами Петровке.

— Младший лейтенант Цыплаков. Ваши документы, пожалуйста, — прохрипел он сквозь одышку, когда наконец до меня добрался.

Сколько же в нашем городе толстых людей! И почему мама решила проводить эксперименты на собственной дочери, которая никогда не страдала от лишнего веса?

— Вы говорили по сотовому телефону, когда вели машину.

— Да не может быть, лейтенант, — возразила я, повышая его в звании. Но без особого напора: штраф за разговор по мобильнику — всего двадцать рублей. Ни один грабитель с большой дороги все равно не возьмет меньше за взмах полосатой палочкой.

— Я видел, — настаивал он, тоже не очень уверенно.

Но мне почему-то не хотелось отдавать ему свою двадцатку. Хотя по телефону я говорила — факт. Меня просто зло взяло: где этот бдительный страж был утром, когда мой хрупкий «ситроенчик» давили разъевшимся «лендровером»? Гаишник, помимо всего прочего, пронзительно напоминал пухлого водителя джипа. У него, правда, не было в зубах противной котлеты, но она торчала из ушей и прочих дырок.

— А знаете, лейтенант, — сказала я вдруг, — специально для вас есть замечательная диета…

И с разбегу изложила ему мамину солнечную методику.

Гаишник крякнул, ошарашенно покрутил головой и вернул мне права.

— Правда, что ли, помогает? — спросил он, зардевшись, как кинозвезда на вручении «Оскара». — А ну-ка… Можно сначала?

Я повторила. И он честно записал все мои, а вернее, мамины рекомендации на книжечке штрафных квитанций.

— Это диета Анны Калинкиной, — важно добавила я. — Отметьте это тоже, пожалуйста.

Младший лейтенант послушно отметил. И на прощанье взял под козырек.

Ну вот, мамочка. Один прозелит у нас в кармане.

Надо только не забыть предупредить маму, что ее солнечная система пошла в народ под девичьей фамилией автора. Еще не хватало, чтобы восторженные поклонники стали проводить параллели между «этой» Артемьевой и «тем, знаменитым» Артемьевым, который пишет книжки. Нет, уж лучше пусть будет Калинкиной. Бабушка была бы довольна.

Самое смешное, что не успела я отъехать, как мобильник звонко заверещал в сумочке. Младший лейтенант Цыплаков, конечно, услышал его трель и неуклюже повернулся спиной. Но я все равно не стала отвечать. Вовсе не из-за лейтенанта. Просто посмотрела на незнакомый номер и решила, что отвечать не стоит. С некоторых пор я не люблю неопознанные звонки.

По возвращении из банка меня ждал еще один сюрприз.

— А я продала твою миску. Ну ту, с зернышками. Жаль, что больше не было, вторая покупательница тоже захотела, они даже чуть не поругались. Я тебе звонила-звонила, а у тебя все занято. Дала ей нашу визитку, пообещала, что мы через пару дней будем знать, когда придет новая партия.

Нюша могла трещать бесконечно, а я все никак не въезжала, о чем речь. Наконец я повернулась к боковой полочке, и до меня дошло.

— Ты продала мой обед, — сказал я.

Нюша испуганно замерла на полуслове с раскрытым ртом.

— Ой-й-й… — произнесла она, когда снова обрела способность шевелить губами. — Абзац. А что же теперь делать? Это правда был твой обед? Коричневая миска с ободком, а в ней зернышки?

— Ну да, — ответила я. — Это был мой обед. Ты гений. Слетай-ка… Нет, я сама.

Пророщенная пшеница продается в любом супермаркете. Можно также взять горох, чечевицу, фасоль и прорастить на подоконнике. Жаль, мисочек осталось мало.

На следующий день миски с зернами шли нарасхват. Нюша профессиональным жестом встряхивала их, давая покупателям насладиться шелковистым шелестом, и важно объясняла:

— Этот талисман приносит в дом удачу, благополучие и здоровье. Действует, пока ростки не достигли двух сантиметров. Потом их можно положить в суп, купить у нас свежие и снова прорастить в том же сосуде. Всего за месяц атмосфера в доме очистится, самочувствие улучшится, уйдут ссоры и склоки…

Тут уж она несла отсебятину, про склоки я ее не инструктировала. Но пророщенное зерно, безусловно, полезно для здоровья, и если народ будет месяц жевать его с супом, то ничего плохого, кроме хорошего, от этого не случится. Самочувствие улучшится, а там, возможно, уйдут и ссоры. Только куда, интересно, они пойдут? К соседям, которые не покупали наших мисочек? Ведь по закону о сохранении энергии и материи ничто никуда и никогда не исчезает…

Тем временем, вопреки тому же закону, наши миски и зерна кончились. Предприимчивая Нюша пустила в ход расписные тарелки с петухами, недораспроданные под Новый год. И посягнула на чернослив, которым я отоварилась по дороге на работу, готовясь к долгому диетическому месяцу. В результате я опять оказалась без обеда и почти без ужина, зато магазин — с невиданной прибылью. Алена, наша вторая продавщица, работающая во второй половине дня, только покачала головой, когда Нюша второпях диктовала ей инструкцию по продаже новых талисманов. Алена очень серьезно ко всему относится и все время боится, что слишком вольное обращение с символами и амулетами навлечет на «Теремок» беду. Она уже несколько раз порывалась принести и повесить здесь какие-то специальные обереги для бизнеса, но я пресекала ее намерения. Главный талисман «Теремка» — его хозяйка, то есть я.

День без обеда — пустяки, дело житейское, сказал бы в меру упитанный господин Карлсон, если бы дома его ждали свежие сладкие плюшки. О плюшках я могла только мечтать, но дома у меня действительно было кое-что вкусненькое. Мюсли, любимая моя еда, которую я могу поглощать с утра до вечера! Овес, дробленую пшеницу и орехи с сухофруктами уважал еще Махатма Ганди. В нашей семье их ели задолго до того, как пакетики со съедобными опилками появились в гастрономах. Во времена моей бабушки они были известны еще как «французский салат» или «салат красоты», рецепт которого из эстонских и чешских женских журналов трепетно передавался из рук в руки. Редкий случай, когда полезный продукт может быть таким вкусным.

Мамина диета предписывала мюсли на ужин, что было просто спасением — после них совсем не хотелось есть, и ночью живот не урчал от голода.

Я залила вкуснятину водой из-под замоченных сухофруктов, добавила ложечку меда и приготовилась к райскому блаженству. Для полного кайфа нужно было найти по телику подходящую передачу: не слишком чернушную и не слишком слащавую. Я взяла пульт, и тут у меня, как всегда, зазвонил телефон.

— Але! — сказала я, наверное, более резко, чем следовало.

Трубка испуганно молчала.

— Але, — повторила я более терпеливо. — Я слушаю, говорите.

Говорить не хотели. Видно, не верили, что я слушаю. Правильно делали; я догадывалась, кто там молчит на другом конце провода, и действительно слушать его не желала. Вот не желала, и все. Отбой.

Я вернулась к столу в плохом настроении. Вечерний рай был потерян без всякой моей вины; если грехопадение и произошло, то очень, очень давно, и просто нечестно наказывать меня за него сегодня испорченным ужином.

Телефон зазвонил снова. Я подождала немного, надеясь, что ему надоест. Ему не надоело. Звонки прекратились на минуту и опять требовательно ворвались в тишину квартиры.

— Что ты трезвонишь? — тихо спросила я, взяв трубку.

— Кать, не отключайся, ладно? — жалобно сказал тусклый, почти бесполый голос. — Мне очень плохо.

— Это не ко мне, — отрезала я.

— Да-да. Ты прости. Знаешь, я решил завязать. Раз и навсегда. Ты мне поможешь?

— Нет.

Слишком часто я слышала эти слова, чтобы воспринимать их всерьез.

— Нет… Ну хотя бы советом?

Советом — это можно.

— Ручка у тебя есть? Пиши. Нет, пиши, не запомнишь. Надрезанный чернослив, курага и сушеные яблоки…

Теперь на все случаи жизни у меня есть мамина диета. Пусть пробует. От ломки солнечное питание его не спасет, но хуже не будет.

Я вернулась за стол и машинально съела размокший больше необходимого ужин. По телевизору шла какая-то муть, и унылых мыслей она не прогоняла.

Я продержалась на солнечной диете больше двух недель, и она меня не доконала, хоть я и стала похожа на зимнюю сливу, когда-то подсушенную на солнце и слегка отмокшую в воде. Мама звонила мне по нескольку раз в день, выясняя, как я себя чувствую, а главное — не хочу ли есть. В конце концов я догадалась, что надо просто к ней съездить.

Моя мама еще совсем молодая и выглядит на миллион долларов. Она бы и без папы могла прекрасно жить. Но после развода она решила, что ее будут жалеть, и теперь избегает знакомых.

Сухофрукты пошли ей на пользу. Она посвежела, глаза стали ярче и голубее (может быть, от голода?). Теперь она напоминала героиню фильма «Зимняя вишня», который очень любит. Вернее, любит не сам фильм, а утверждение, что женщина в некоем возрасте (каждая подставляет свой) — как зимняя вишня: ее, мол, можно оживить и отогреть любовью, как мы с ней оживляем в кипяченой воде зимние сливы и абрикосы.

Лично я считаю, что наша мамочка дивно хороша и без любви каких-то там мужиков. Я бы на ее месте накупила себе всяких нарядов, завела новых подруг, раз со старыми неловко, ходила бы по театрам, выставкам… Или отправилась бы путешествовать. Но уж не сидела бы в четырех стенах, придумывая никому не нужные диеты.

Ну ладно. У людей не получается воспитывать детей, так что толку воспитывать родителей.

Я рассказала ей про встречу с гаишником, про неожиданный коммерческий успех мисочек с зернышками, про что еще? Собственно, больше рассказывать было не о чем. Мама-то ждет от меня совсем другого. Например, что я наклонюсь к ее уху и мечтательно шепну: «Мамулик, я выхожу замуж…». Она все знает и понимает, но все равно этого ждет. И это, наверное, единственное, чем я ее огорчаю.

Замуж я никогда не выйду — мне там нечего делать. И все мои подруги тоже туда совсем не стремятся. Кроме Лизки, которая уже успела совершить эту досадную ошибку, но, к счастью, вовремя ее исправила. Не знаю, почему телевизор полон сериалов о том, как тетеньки отчаянно пытаются «устроить личную жизнь». Наверное, потому, что сериалы сочиняются мужиками, которые на самом деле прекрасно знают, что современных девушек любого возраста, кроме, разве что, пенсионного, замуж калачом не заманишь. Но мужики не хотят признавать того, что бьет по их самолюбию. И придумывают себе в утешение «Секс в большом городе», «Бальзаковский возраст», «Дневник Бриджит Джонс» и прочую неправдоподобную муру.

С мамой мы избегаем говорить на опасную тему, потому что я могу огрызнуться, а она — заплакать.

Если кому-то нужен муж или постоянный друг, так это ей. Она просто не представляет, как можно иначе. После папиного ухода она сразу перестала бегать и «моржевать», что, в общем, понятно: это все семейные развлечения. Но в жизни достаточно других радостей, о которых мама слышать не хочет. У нее есть только мы с Сашей, да вот теперь еще и диета.

Короче, уезжала я расстроенная, хотя ни о чем грустном мы не говорили. Пустые разговоры — самые долгие, а потому, когда я вышла, было уже поздновато. В определенном смысле это плюс — дороги свободны. На радостях я рванула по пустым улицам и чуть-чуть, самую малость, превысила скорость. Если вообще превысила (по-моему, даже разогнаться не успела). Но что тут началось! Придорожный охотник со своей волшебной палочкой так и бросился мне под колеса. Это я отметила уже потом, задним числом, потому что сначала, задумавшись, не заметила мельтешащую за кормой фигуру. А тут, вдруг погоня, сирена и матюгальник: «Красный „ситроен“, остановитесь справа!»

Я остановилась в полном недоумении. Шум такой, как будто я переехала отряд октябрят. Сразу две машины, затормозив спереди и сзади, взяли меня в клещи. Может, у них спецмероприятие по отлову красных «ситроенов»? Или точно на такой машине удрали преступники, ограбившие Сбербанк?

Милиционер, который подбежал ко мне первым, несся, как молния. В окно я увидела разрумянившееся на морозе лицо и, ни с того ни с сего, широкую улыбку. Как же, радуйся, поймал!

Что-то в этой сияющей физиономии показалось мне знакомым. А гаишник уже стучал мне в стекло и все так же лыбился. Елы-палы! Да это же младший лейтенант Цыплаков! Вернее, то, что от него осталось. В нашу прошлую встречу он был раза в два объемнее.

— Артемьева Екатерина Григорьевна! — весело сказал Цыплаков. — Хорошо, имя запомнил. Ух, как мы вас искали.

Я только сделала круглые глаза: кто это и зачем меня искал?

— А вы хорошо выглядите, товарищ младший лейтенант, — сказала я, чтобы что-то сказать. Трудно придумать более идиотское занятие, чем делать комплименты гаишнику с большой дороги. Но я и так чувствовала себя полной идиоткой. Тем временем подтянулись товарищи Цыплакова, числом три или четыре. Бежали они гораздо тяжелее и дышали с трудом.

— Ошибаетесь, Екатерина Григорьевна! — молодцевато гаркнул милиционер. — Не младший, а просто лейтенант. Повысили меня. Как сел на вашу диету, так через неделю и повысили. Вы как в воду глядели, когда меня в тот раз лейтенантом называли.

Остальные гаишники стояли молча, и пар вырывался из их ртов, как будто многоголовый огнедышащий дракон взял в плен мою беззащитную машинку.

— Поздравляю, лейтенант, — сказала я, выходя из «ситроенчика». Наверное, это было глупо, но мне надоело смотреть на всю компанию снизу вверх. — А в чем, собственно, дело? Почему меня остановили?

— Ребята хотели посоветоваться, Екатерина Григорьевна, — извиняющимся тоном сказал Цыплаков. Остальные головы дракона засопели в знак согласия. — Ваша диета просто супер, но не у всех силы воли хватает. Работаем ведь на свежем воздухе, на морозе. Аппетит, сами понимаете, мужской.

— Может, вы что-нибудь попроще для нас придумаете? — встрял другой гаишник. — Чтобы есть не хотелось, а вес снижался. Надоело тумбой на трассе стоять.

— У меня жена после родов раздалась. Мне-то ничего, а она переживает. Не знаю, можно ли вашу диету, она пока ребеночка кормит, — робко добавил третий.

Я только вертелась на каждый голос, как флюгер, и не сразу сообразила, что надо ковать это железо, пока горячо.

— Диета не моя, — сказала я строго. — Ее автор — Анна Калинкина, моя мама. Я же просила вас записать, лейтенант.

— Так точно, записано, — браво отрапортовал Цыплаков. — Да только маму вашу нам совсем было не найти. Про вас хоть машина и имя-отчество известны. Вы ведь нам поможете с автором диеты пообщаться?

Тут я растерялась. Конечно, такой шанс нельзя было упускать ни в коем случае. Но как, спрашивается, дорожные стражи будут общаться с моей мамой? Притопают к ней домой таким сопящим стадом? Или она начнет давать консультации на обочине?

Тьфу, какая же я все-таки дура! Ведь мы живем в двадцать первом веке. Впрочем, знают ли об этом милиционеры?

— Вы интернетом пользуетесь? — спросила я в пространство.

Ответом было утвердительное мычание.

— Через… ну, скажем, несколько дней зайдите в поисковую систему и наберите «диета Анны Калинкиной». Найдете сайт. Там будет опция: «задайте вопрос автору» или что-то в этом роде. Понятно?

— Понятно, — нестройно ответили милиционеры. — Несколько дней подождем.

— Ну и прекрасно, — кивнула я. — Так за что меня остановили?

— А правда — за что? — тихонько спросила задняя голова дракона, та, что подбежала последней и дышала тяжелее всех.

Вернувшись домой, я с порога бросилась к компьютеру. Прежде чем дать задание брату Саше делать мамин сайт, надо было посмотреть, что там вообще существует на заданную тему.

И тут меня ждала новость почище милицейской погони. На брошенное наугад в поиск сочетание «солнечная диета» сеть разразилась целой гирляндой форумов с визгливыми отзывами: «Вы пробовали новую солнечную диету? Говорят, это что-то потрясающее! — А моей подруге совсем не помогло. Она полгода (ни фига себе!) на ней сидела… — Классная диета, то, что нужно. Главное, простая в исполнении». И прочий обычный в таких случаях бред.

Я отключилась от инета и пошла на кухню зажевать полученную информацию черносливиной, хотя время для еды было совершенно непозволительное. Откуда же мамина методика попала в сеть? Через не в меру ретивых гаишников? Или при посредстве бывшего моего возлюбленного Кости, который с помощью сухофруктов и проростков вознамерился в очередной раз слезть с иглы? Но я не говорила ему, что диета называется солнечной…

— Инет — это не паутина, а паук. Он сам высасывает из жизни все, что ему надо. Логику искать бессмысленно, — так прокомментировал ситуацию мой братец Кролик, когда рано утром я выдрала его то ли из объятий Морфея, то ли из сетей того самого паука. К моей просьбе сделать маме сайт с опцией ответов на вопросы он отнесся без восторга, напомнив, что у него сессия, а вообще, конечно, ему это легко, как два байта переслать… А кто провайдеру платить будет? Папхен?

— Я заплачу, — отрезала я.

Мама позвонила, когда я стояла на пороге и надевала перчатки.

— Катя, срочно поешь сметанки! — крикнула она без обычного «доброго утра».

— Почему, мамочка? Что случилось? — испугалась я.

— Потому что я вся покрылась какими-то чешуйками. Наверное, от низкобелковой пищи. С тобой все в порядке? Кожа не шелушится? Что-то, видимо, не так в моей системе солнечного питания, надо ее пересмотреть.

— Еще чего — пересмотреть! — возмутилась я. — По всему интернету только и шороху, что о твоей диете. Сашка сайт делает, будешь отвечать на вопросы трудящихся. Все, мамочка, поздняк метаться.

— Какой сайт? Какой поздняк? — запаниковала мама. — Катя, ты шутишь?

Уразумев, что я не шучу, а кроме того опаздываю на работу, она торопливо сказала:

— Ну, не знаю. Тогда добавь кисломолочные продукты. Сама ешь, и пусть Саша напишет. Хорошо?

Совет был и правда хорош, но запоздал.

При слове «сметанка» у меня сладко заныло в животе, но сегодня не было ни одной свободной минуты, чтобы даже подумать о сметанке, не то что ее съесть. Я и привычные сухофрукты прожевала на бегу, не запивая. Сегодня мы с Лизаветой шли на фитнес, а это значит, что дела надо было закончить до шести, не позже. Иначе Лиза потом не успевала домой к своему любимому сериалу.

На тренажере у меня закружилась голова, и пришлось слезть с него, не докачав пресс до обычной нормы. А в сауне я упала в обморок.

Гена, помощник инструктора по тренажерам, вынес меня из раскаленной парной на руках, похлопал по щекам и побежал за медсестрой. Потом он дождался, пока мы с Лизкой выползем из раздевалки, потащил нас в буфет, и они вдвоем заставили меня выпить две чашки крепкого кофе и съесть потрясающей вкусноты и жирности десерт «клубника со сливками». Желудок набросился на еду, как зверь, урча и причмокивая, но удержать в себе драгоценные продукты с непривычки не сумел. Я успела лишь светски улыбнуться своим спасителям и рванула в сортир, где честно отдала унитазу почти не переваренную пищу. И все же какие-то оживляющие элементы в организме остались, потому что чувствовала я себя теперь человеком, и даже не сильно голодным. Так закончилась моя солнечная диета.

Интересно, гаишник Цыплаков и сетевые голодовщики сидят на ней до сих пор?

ФЕВРАЛЬ

Достать греним и плакать

Философия — это любовь к истине. Наука — открытие истины посредством эксперимента. В Аюрведе все это сливается воедино. Аюрведа представляет собой науку об Истине и о том, как эта Истина проявляется в жизни.

Аюрведа — это искусство повседневной жизни в гармонии с природой и ее законами. Цели и задачи Аюрведы состоят в том, чтобы сохранять и поддерживать здоровье здорового человека и излечивать больного. При этом и поддержание хорошего здоровья, и исцеление достигаются с помощью естественных средств.

Следуя ведической традиции, в соответствии с которой рекомендуются плотный завтрак, еще более плотный обед и легкий ужин, а по праздничным дням — изысканный пир, мы предлагаем примерное меню, которое даст вам представление о том, какие блюда лучше всего сочетаются друг с другом.

Завтрак

Типичный завтрак включает в себя блюдо из риса или бобовых, овощи, легкий хлеб, небольшое количество йогурта и ломтик свежего имбиря. К завтраку хорошо подходит травяной или имбирный чай.

Обед

Традиционный ведический обед состоит из риса, дала, пресных лепешек чапати и овощей. Его можно дополнить салатом, острой сладкой приправой (чатни), сладостями и напитком.

Ужин

Лучше всего просто выпить стакан горячего молока со специями или с ложкой топленого масла. Более плотный ужин — овощи и хлеб. Нельзя есть цитрусовые, йогурт и вообще кислую пишу, не рекомендуется много злаковых и бобовых.

— Ты не бойся, это не диета, — сказала Алена, — это уравновешенное питание. Аюрведа тем и ценна, что ничего не запрещает, а только рекомендует.

Алена со своей Аюрведой взяла меня тепленькой. В другое время я бы, конечно, не поддалась — на восточные завороты у меня иммунитет с детства, с тех пор когда поклонники Аюрведы, йоги, дзэн-макробиотики и прочих хитромудростей шли стенка на стенку в нашей кухне. Но тут мне было что-то очень паршиво. Весь интернет торчал от диеты Анны Калинкиной, а я все никак не могла прийти в себя после ее полевых испытаний. Такой разнобой происходил, вероятно, оттого, что никто не соблюдал солнечную диету так честно, как я. А если кто и соблюдает — есть такие фанатики, — то они не носятся колбасой с утра до ночи, тратя уйму энергии.

Целый месяц я носилась колбасой, а колбаса мне только снилась. И февраль застал меня еле живую, бледно-зеленую, как хвостики пророщенной пшеницы, и, пардон за подробности, с хронически расстроенным желудком. К маме я не ездила и к себе ее не пускала под всякими предлогами, чтоб не всполошилась и не начала лечить вместе с папочкой — только этого мне не хватало.

Тут-то и подоспела Алена со своим горячим молоком, топленым маслом и кисло-сладким соусом чатни. Я сразу почувствовала себя бабушкой, до которой Красная Шапочка донесла наконец долгожданные пирожки, пусть даже к волку в пасть. И безропотно, а точнее, даже с благодарностью позволила пичкать себя этими умиротворяющими продуктами.

Сперва Алена, как настоящая Красная Шапочка, носила мне готовую еду на работу и заставляла вкушать ее неторопливо, с просветленными мыслями, ни в коем случае не покидая кладовку, которая теперь служила столовой, до окончания трапезы. Слава богу, стихи про детей Солнца говорить не требовалось, тут уж я точно бы взбунтовалась. Но Алена вела себя безукоризненно, как опытный торговец опиумом для народа. Душистый белый рис, домашний сыр, запах корицы, а может быть, трогательная забота юной продавщицы довольно быстро привели в порядок мои нервы и даже мой желудок.

Если бы Алена не сопровождала свои приношения бесконечными советами и проповедями, было бы совсем хорошо. Но между чапати и имбирным чаем мне приходилось выслушивать массу ведических историй. Я узнала, например, что существуют три доши (не спрашивайте, что это, потому что повторить объяснения Алены я не в состоянии. Помню, что там упоминалась влага, точки пересечения сознания и тела, а также мысль, принимающая материальную форму). Им соответствуют три типа человеческого тела. У меня, судя по всему, преобладает тип Питта доши. Ее характеристики — жаркая, резкая, влажная, дурнопахнущая (однако!). В идеале все три доши должны быть сбалансированы, а потому свою преобладающую дошу надо уравновешивать определенными продуктами. Для меня это сладкое, горькое, вяжущее, холодное, тяжелое, сухое.

Алена пыталась также раскрутить меня на Панчакарму (процедуры по очищению тела и духа), трансцендентальную медитацию и марма-терапию, приобщить к Ананде, Гандхарве и Расаянам. Но я отбивалась, объясняя, что мне некогда слушать музыку перед едой и после пробуждения, дышать ароматическими маслами и медитировать в позе лотоса. Как-нибудь потом, когда работы будет меньше.

Потом она попробовала затащить меня на некий «пир любви». В ответ на мой изумленный взгляд это невинное создание объяснило, что просветленным положено в будние дни питаться скромной пищей, а по выходным устраивать пиры для друзей, давая им возможность приобщиться к изобилию духовного мира. Здесь мне и надо было прозреть и остановиться, но я слишком устала. А главное — ведическая диета действительно помогала восстановить порядок в животе и в душе.

— А все-таки ты плохо выглядишь, Катя, — озабоченно сказала Алена в тот день, когда я наконец обнаружила на щеках робкое напоминание о прежнем румянце. — Бледная, измотанная. Надо бы тебе греним попить.

— Лекарство? — удивилась я, зная, что Алена — ярая противница традиционной медицины.

— Это наше лекарство, ведическое. По действию — очиститель крови. И от гастрита хорошо.

Алена — очень красивая девушка, но какая-то замороженная. То есть двигается-то она быстро, иначе нельзя работать в магазине. Но на лице у нее постоянно держится мечтательное и сосредоточенное выражение, как будто в то время, когда она говорит с тобой или отсчитывает сдачу, она гуляет по сказочному саду и поливает волшебные цветы. Слова «лекарство» и «гастрит» в ее нежных устах звучали неуместно, да и произнесла она их почти про себя, словно для своих цветов. Поэтому я пропустила их мимо ушей, хотя отметила определение «очиститель крови», которое показалось мне слишком сильным.

Но у меня в тот момент хватало других забот.

— Катя, я выхожу из метро около твоего дома. Ты не волнуйся.

Это был не ультиматум, а констатация факта. Мама нечасто устраивала мне такие сюрпризы, а лишь в тех случаях, когда телефон, по ее мнению, не мог выдержать серьезности момента.

Конечно, я сразу заволновалась, тем более что сама находилась довольно далеко от дома. У мамы есть ключ, но если момент действительно так серьезен, то она будет ходить кругами по моей квартире и накручивать себя. Да еще, того и гляди, начнет вспоминать бабушку и загрустит.

— Мамуль, я постараюсь поскорей. Ты посмотри телевизор, там сегодня, кажется, что-то интересное…

— Нет, только не телевизор, — ответила мама каким-то визгливым и, как мне показалось, склочным голосом. — Со мной все будет в порядке, ты езжай аккуратно.

Звезды на этот раз были ко мне благосклонны (наверное, благодаря ведическому питанию), и я сравнительно быстро добралась домой. Мама сидела в полутьме под мягким светом бра, воскуривала ароматические палочки, которые вместе с индийскими специями притащила Алена, и смотрела на бабушкин портрет.

— Смотри, какая она красивая, Катя, — произнесла она вместо «здравствуй», когда я, пыхтя и теряя перчатки, влетела в квартиру. — А ведь это поздняя фотография. Бабушка с каждым годом становилась все красивее, даже в старости. И знаешь, я начинаю думать, что она действительно знала какой-то секрет.

Я плюхнулась в кресло, как была, в куртке и одном сапоге.

Тема бабушкиных секретов в свое время была очень актуальна в нашей семье. Бабуля сама же ее и подогревала. Особенно последним своим поступком, который вообще был самый большой секрет для маленькой компании.

Я обещала рассказать об этом отдельно, но на самом деле много рассказывать тут нечего. Однажды бабушка просто взяла и ушла. Предварительно позвонив нам и попросив, чтобы мы ее не искали, ни сами, ни через милицию и прочие розыскные организации. Она уходит и больше не вернется. Все знакомые предупреждены. Накануне мы оформили продажу мне бабушкиной квартиры, но все считали, что тут имеется в виду достаточно отсроченная перспектива.

Оказалось, что перспектива очень даже близкая.

Куда бабушка «ушла», как она выразилась, никто из нас так до сих пор и не знал. Но просьба ее была для всей семьи законом, и мы не пытались ее искать.

Сейчас, сражаясь с молнией на сапоге, я вдруг задумалась: а почему? Действительно ли мы так уважали бабушкину последнюю волю? Или просто не хотели напрягаться? Бабушка и при жизни нас редко обременяла…

«Стоп, Катерина! — одернула я себя. — Что значит — „при жизни“, „последняя воля“? Разве ты хоронила бабушку, видела ее в гробу?»

Но ведь не я одна. Мы всегда говорим о ней в прошедшем времени. Откуда такая уверенность, что бабушки нет в живых?..

В этом году ей бы исполнилось семьдесят пять лет. В этом возрасте люди еще женятся, совершают кругосветные путешествия, получают Нобелевские премии и руководят государствами. С какой стати наша бабушка, такая молодая и красивая, должна умереть?

Или на нас так магически подействовало слово «ушла»? Уйти — значит, навсегда.

И вот однажды поутру вошел он в темный лес и с той поры, и с той поры, и с той поры исчез.

Вообще, в семье существовало табу на эту тему. И исходило оно от мамы. Мы подчинились, потому что мама бабушкин уход переживала, конечно, тяжелее всех. Или — опять же — нам так было проще?

Может, рискнуть? В конце концов, мама сама об этом заговорила…

Я вышла в коридор отнести куртку и сапог с капризной молнией. Там меня и застал мамин вопрос:

— Катюш, ты увлеклась Аюрведой?

Момент истины был упущен.

— Девушка у меня на работе увлекается. А я так, за компанию, — ответила я, возвращаясь в комнату. — Хочешь чаю? Я могу заварить имбирный или очень вкусное молоко, знаешь, с кардамоном и корицей.

— Молоко со специями, да-да-да… — Мама бесплотно витала в полумраке комнаты, в тумане ароматической палочки и воспоминаний. — Знаешь, когда мы с твоим папой познакомились, мы как раз занимались Аюрведой. Делали домашнее топленое масло, имбирный чай.

— Греним пили? — почему-то спросила я.

— Греним? Не помню. Тогда же почти ничего не было, даже специй, кое-что люди привозили, остальное делали дома, вручную. Забавно.

Она улыбалась, но улыбка была грустной. В этот момент я ненавидела Зинку, которая вперлась в наш дом нагло, как танк, и раздавила мамину жизнь тяжелыми железными гусеницами.

От чая и молока мама отказалась, и я не настаивала. У нас в семье никогда не тащили человека за стол силой, как это принято повсеместно. Для большинства людей еда — один из главных способов общения. Отсюда деловые встречи в ресторанах, фуршеты на культурных мероприятиях, посиделки в кафе и, конечно, домашние застолья. А меня учили, что общение — отдельно, котлеты — отдельно. Впрочем, котлеты у нас всегда были ругательным словом.

— Я же тебе самого главного не сказала, Катя! — спохватилась мама. — Меня пригласили выступить на телевидении.

— Да ну? — обрадовалась я. — Кто, куда?

— Знаешь, довольно странно. Сначала Санечка позвонил, сказал, что кто-то по интернету спрашивает, как со мной связаться.

С тех пор как брат Саша сделал сайт модного диетолога Анны Калинкиной, они выходили на связь чуть ли не каждый вечер. Сашка докладывал маме, о чем спрашивают поклонники ее диетической методики, а мама диктовала ответы. У «Солнечной системы», как назвали диету с моей легкой руки, появились щадящие варианты с кисломолочными и даже мясными добавками, и новые дети Солнца уже не страдали от истощения, как первые испытатели. Ну, а любители создавать себе трудности и отважно их преодолевать получали свою порцию мазохистского удовольствия от жевания сырой гречки и размоченных сухофруктов.

Единственной по-настоящему страдающей стороной оказался Сашка, которому пришлось служить виртуальным дуплом для сношений мамы и читателей сайта. Время от времени он возбухал по этому поводу, но, к счастью, не перед мамой, а передо мной. А я каждый раз напоминала ему, что о маме, кроме нас, заботиться некому, на что он, конечно, возразить не мог. В конце концов мы сошлись на том, что с Сашкиного приза на очередном чемпионате по сетевым играм купим мамочке собственный комп. Тот, что был у нас дома, забрал папа — ему же надо было писать книги.

Так вот, однажды кто-то из диетических поклонников очень захотел лично связаться с мамой. Сашка быстренько сварганил маме почтовый ящик и опубликовал его в ответах. На адрес пришло солидное письмо с предложением принять участие в телевизионной программе «Сьедобное-несъедобное». Саня дотошно проверил обратный адрес — он действительно принадлежал телеканалу. Только после этих предосторожностей мама сообщила свой телефон. Еще не хватало, чтобы начали звонить всякие зануды или маньяки!

Позвонили не маньяки и не зануды, но какой-то очень косноязычный молодой человек, из путаной речи которого мама с трудом уяснила, что ее приглашают быть гостьей передачи. Она будет сидеть в студии, рассказывать о своей диете и отвечать на вопросы ведущего.

— Это же кошмар, Катя, я не смогу, я боюсь!

— Прекрасно ты сможешь, — сказала я. — По-моему, это просто здорово.

— Да ты с ума сошла! Я буду краснеть, запинаться, заикаться и вообще…

— Глупости! Ты будешь блистать и покоришь всю страну. Надеюсь, ты не отказалась?

— Нет, я не отказалась. Но, Катюша… Может, ты пойдешь со мной?

— Пойду, если хочешь. Кажется, у них есть публика, на этой передаче. Я там где-нибудь пристроюсь в зале.

— Да нет, Котенок. Я хочу, чтобы ты сидела со мной вместе. И со мной отвечала на вопросы. Мать и дочь в студии — так же бывает.

— Ох, мама, — только и сказала я.

Пожалуй, я бы постаралась выкроить время, чтобы посидеть в зале на маминой передаче и подбодрить ее. Но вряд ли программа захочет менять формат и вместо интервью с создательницей модной диеты выдать семейное шоу. Да и не в этом дело. Просто маме нужно появиться на экране одной, без ансамбля и без дочери, которая сама по себе красивая женщина, успешный бизнесмен и героиня другой истории. А это история диетолога Анны Калинкиной, именно ей должны достаться все комплименты и восхищенные взгляды.

Кое-как мне удалось ее в этом убедить, но с обещанием, что я непременно, несмотря на миллион дел, буду находиться в зрительном зале во время записи. Маму немного успокоило, что такие передачи записывают, а не пускают сразу в прямой эфир, и «если я не понравлюсь, они меня просто вырежут». Хорошенькое утешение!

Мама осталась у меня ночевать и приготовила нам на ужин замечательно душистый, рассыпчатый, настоящий ведический рис с овощами и специями, которыми меня снабдила заботливая Алена. Однако у нас не получилось «одухотворить прием пищи» и «вкушать ее с радостью и благоговением, за беседой на духовные темы», как советует Аюрведа устами моей продавщицы. Мама продолжала мандражировать по поводу своей передачи, а я задумалась о том, что можно продавать упаковки со специями, как когда-то мы удачно продали партию венгерских расшитых мешочков с паприкой. Надо только проверить цены в эзотерических магазинах и выяснить насчет оптовых закупок. Кстати, стоит поручить это дело Алене, пусть девочка растет, тем более что ей так нравится Аюрведа.

На следующий день она притащила мне греним, о котором я успела позабыть, — горстку капсулок в бумажном пакетике.

— Я не успела купить, — пробормотала она извиняющимся тоном, — попей пока мои. Просто жалко время упускать, сейчас как раз полнолуние. До новолуния будешь его пить по одной капсуле через полчаса после еды.

— Привет! Так я должна еще следить за новолунием? — испугалась я.

— Не следи, я сама все тебе скажу, — улыбнулась Алена. В последнее время она держалась со мной мудро-покровительственно, как пантера Багира с несмышленышем Маугли.

Из-за этого тона или из-за того, что она действительно беспокоилась о моем здоровье, но я сама стала относиться к ней с некоторым почтением и почти не контролировала, что происходит в ее смену в магазине. И однажды, вернувшись из банка, обнаружила, что она продает мою черепаху!

Покупатель уже держал в руках деньги, а Алена, свесив темные волосы над прилавком, укладывала черепашку в полиэтиленовый пакетик В такой ситуации ради репутации магазина я могла пожертвовать своим обедом и много еще чем — но не хранительницей моего благополучия.

Я рванулась к прилавку, вырвала черепаху из рук Алены и взахлеб стала рассказывать покупателю, пожилому человеку в старомодном, добротном, как говорили раньше, пальто с каракулевым воротником, что эта вещь не продается, моя новая продавщица ошиблась, а мы готовы предоставить ему скидку на любой другой товар. Каракулевый воротник выглядел скорее озадаченным, чем обиженным, и вместо скидки попросил объяснить, чем вызвано такое трепетное отношение к деревянной фигурке.

Пришлось объяснять.

Черепаха когда-то принадлежала бабушке, всего их было четыре, четыре черепашки из лакированного светлого дерева, каждая размером с мужскую ладонь. Сколько я себя помню, они стояли на бабушкином серванте, развернувшись на все четыре стороны, и строго наблюдали за разными углами комнаты. Когда бабушка ушла, а наша семья вскоре после этого распалась (все больше думаю, не связаны ли эти два события), мы поделили черепах на память. Одну увез отец в новую квартиру, которую подарили молодоженам Зинкины родители. Другую забрала мама, третью Сашка взял с собой в общежитие. А я принесла свою черепашку в магазин, где она стояла на самой верхней полке и следила за моим бизнесом. Удивительно, как старичок углядел ее среди связок гномов и гирлянд колокольчиков и почему решил купить именно ее. Да и Алену с Нюшей я сто раз предупреждала, что черепаха — моя и продавать ее нельзя.

— Я совершенно забыла! — оправдывалась Алена. Она была очень расстроена.

От старичка — любителя земноводных мы отвязались с большим трудом. Он поведал нам, что черепаха — символ мудрости, долголетия и поддержки предков (ага!), олицетворяет начало творения, время, бессмертие, плодородие, продление рода, а в Китае считают, что она умеет предсказывать будущее. У индусов черепаха — символ стабильности: по их космогонической теории, слон удерживает мир, стоя на огромной космической черепахе. С другой стороны, считается, что космическое дерево растет из спины черепахи — воплощения бога-хранителя Вишну. В мифологии североамериканских индейцев черепаха как герой — создатель мира поднимает сушу из глубин. По фэн-шую черепаха приносит в дом стабильное улучшение, рост доходов и уровня жизни. Но она должна быть одна, так что мы правильно сделали, что разделили четверку. А помещать ее надо в северном секторе дома. И так далее, и тому подобное.

Она задал еще кучу стариковских вопросов типа: чем занимаются мои родители и на кого учится брат — и наконец ушел, купив маленькую ведьму на помеле и оставив нас с Аленой совершенно бездыханными.

Я спряталась в кладовку, пообедала остатками вчерашнего риса, на этот раз вполне просветленно размышляя о том, что знания, в том числе и бесполезные, — пожалуй, единственное, что утешает человека в старости и дает ему ощущение полноты жизни. А может, бесполезных знаний не бывает? Так считает, например, мой папа. Он говорит, что большинство людей покупает и читает его книги не для того, чтобы вести здоровый образ жизни, а чтобы знать, как это делается. И чем-то им это знание помогает.

Надо было бежать, но Алена продержала меня в лавке еще полчаса и заставила принять греним, потому что сама бы я, конечно, забыла. В результате, когда я прорвалась сквозь все пробки к Останкино, мама уже сидела в закутке около студии нарядная, загримированная, безумно красивая, и в глазах у нее стояли слезы.

— Катя, ну где же ты! — воскликнула она, как будто это из-за меня ее уже сорок минут мурыжили в коридоре.

Кричала она зря, по нынешним меркам я доехала просто молниеносно. Тем более что записи она ждала не одна. Ее развлекал беседами сам ведущий передачи «Съедобное-несъедобное», прежде известный журналист и путешественник, чьи репортажи с пика Коммунизма или Северного полюса когда-то, затаив дыхание, смотрела вся страна. Теперь он был автором модных кулинарных детективов и попутно вел программу на телевидении.

— А вы дочка Анны Максимовны? Надо же, такая молодая дочь!

Я не успела удивиться этой странной реплике — участников передачи пригласили в студию.

У мамы сделалось такое лицо, как у невесты на картине «Неравный брак» — как будто ее насильно ведут к венцу. Я показала ей кулак, и она жалобно улыбнулась.

Зрительного зала на этой передаче, как выяснилось, не было, но мне разрешили прислониться к стеночке за спиной у оператора. Так я и проторчала там до конца этого бесконечного интервью, из которого, успокаивающе шепнула мне какая-то телевизионная дама, дай бог, сделают пять минут, и то много. И все это время мама говорила только со мной и улыбалась мне. И все обошлось, она держалась прекрасно, хотя видно было, что волнуется, но волнуется очень мило и искренне.

— Может, не смывать грим? — неуверенно спросила мама после съемок. — Я в нем такая молодая…

— Как хотите, только решайте скорее, у меня смена кончается, — равнодушно сказала пожилая гримерша.

Мы плюнули на грим и пошли в буфет.

— Катя, а что же я там буду делать? — испуганно шепнула мама, запнувшись перед двустворчатой стеклянной дверью. — Я же не смогу есть обычную еду. Все увидят.

— Не бойся, мамочка, папарацци здесь не ходят, успокоила я ее, открывая дверь. — Зрителей тоже нет, а остальные свои, им все равно.

На нас действительно никто не обратил внимания. Все же мама перестраховалась и вместо нарядного, как букет белой сирени, капуччино с корицей взяла свежевыжатый морковный сок и фруктовый салат. Я пила что-то сладкое и молочное, на мой взгляд вполне ведическое, и ела крошечное пирожное-суфле с ломтиком киви, стоившее как большой шоколадный торт.

— Катерина! Глазам своим не верю! Это ты?

Возглас остановил меня на дороге из туалета — хорошо, что не туда. Бывают моменты, когда даже приятные встречи случаются совсем некстати.

Ну да, это была я. Мой бывший однокурсник Славик Черепанов удивился этому факту так, как будто встретил меня не в коридоре Останкино, а где-нибудь в дебрях Амазонки или на берегу марсианского канала, который вовсе не канал, а тень от облака, как объяснял мне в детстве папа. Или теперь открыли, что там все-таки текут каналы?..

— А что ты тут делаешь? — продолжал удивляться Славка. И дальше, не слушая ответа: — Что вообще делаешь, по жизни?

Черепанов всегда был такой центростремительный, перемещающийся в пространстве и времени легкомысленными прыжками, как большой кузнечик. Я не знала, что он работает на телевидении, но увидев его здесь, поняла, что это самое для Славки подходящее место. В том, что он здесь работает, сомнений не было: Славик стоял передо мной в рубашке с закатанными рукавами и каких-то легкомысленных штиблетах — видимо, сменная обувь.

Я не кузнечик, поэтому на вопросы его ответила спокойно и по порядку.

— Здесь я с мамой, ее пригласили на передачу, а я вроде группы поддержки. По жизни у меня магазин. А ты здесь?..

— Ма-агазин? — ахнул Черепанов, как всегда игнорируя обращенные к нему вопросы. — Вот это класс! Какой магазин?

— Талисманов, — объяснила я с улыбкой. Когда говоришь о своем бизнесе, всегда улыбайся, как будто рассказываешь о ребенке. Никто меня этому не учил, я как-то дошла до этого сама, интуитивно.

— Талисманов, — повторил мой знакомый уже в полном восхищении. — Ты гений. Тебя мне просто бог послал.

— Слав, меня мама ждет, — попробовала вставить я, предчувствуя полезный, но немного неуместный разговор.

Но Черепанов, как обычно, ничего не слушал.

— Выглядишь по-прежнему суперовски, — удовлетворенно пробормотал он, отступая на шаг и оглядывая меня с ног до головы. — Ну-ка, скажи: «Пожалуйста, съешь еще этих мягких французских булочек».

— Чего? — засмеялась я. — Каких булочек?

— Потом объясню. Повтори!

Я повторила.

— Дикция отличная, — констатировал Славка, потирая руки. — Теперь слушай: у меня есть для тебя продюсер…

— Слав, давай не так борзо! Меня ждет мама, я тороплюсь и сейчас не могу разговаривать. И зачем мне продюсер, я ведь не кинозвезда!

— Ты не кинозвезда, ты балда, — рассердился Славка. — Мы на телевидении, и ты можешь стать ТЕЛЕ-звездой, если не будешь перебивать. У меня потрясающий проект, как на тебя сшитый…

Во время этой беседы я все время приставными шагами продвигалась в сторону кафешки, а Черепанов, не отставая, следовал за мной. Так мы с ним и дотанцевали до стеклянной двери, и сквозь нее я увидела, что рядом с мамой сидит давешний писатель и что-то весело и настойчиво ей нашептывает, а мама улыбается. Ну ладно, значит, пара минут у меня есть. Я повернулась к Славке:

— Только в двух словах.

— В двух словах! Люди месяц ломали головы, мучились, сочиняли, а она: в двух словах!

Господи, какие еще люди?

В общем, из Славкиной эмоциональной речи мне удалось уяснить следующее. У него есть продюсер (так у него или у меня?), классный парень, который сейчас в застое и простое. «Но ты не думай, он твердо стоит на ногах и с каналом у него полное взаимопонимание (я и не думала)». А Славка у него в компании работает редактором (поздравляю). И они вдвоем с классным парнем придумали передачу нового формата. Тут он сделал паузу, видимо проверяя, знаю ли я, что такое формат. Кажется, ему хотелось, чтоб я не знала, а он объяснил. Фигушки — я знала, что такое формат, хотя не очень представляла, с чем его едят. Но играть с тщеславным редактором в поддавки и задавать ему наивные вопросы мне было некогда.

Еще короче — я, Катерина Артемьева, идеально подхожу для роли ведущей этой программы. Красивая девушка (без комментариев), остроумный собеседник (если дать мне вставить слово), преуспевающий бизнесмен (а откуда он знает, что я преуспеваю? Вот что значит — к месту улыбнуться). А главное — магазин талисманов! Это супер, это просто находка! Ведь программа будет именно о том, как стать счастливым. Она так и называется: «Шар удачи».

— Почему «шар»? — нервно спросила я. Люди входили и выходили из кафе и все время отодвигали нас от двери, а я придвигалась обратно, чтобы видеть маму через стекло и помахать ей рукой, когда она начнет тревожно озираться. Но она пока не озиралась.

— Потому что шар ассоциируется с успехом, — безапелляционно заявил Славка, — в отличие от других геометрических фигур.

— По-моему, он ассоциируется с бильярдом или с боулингом, — возразила я. — А про «Шар удачи» будут думать, что это лотерея в прямом эфире. Знаешь, где шарики с номерами выскакивают.

— Да? — на минуту задумался Славка. — Может быть. Я же говорил, что ты умница. Отличная идея — сделаем лотерею! Рейтинг сразу обеспечен.

— А где ты возьмешь фонд для розыгрыша? — не сдавалась я.

— Будем разыгрывать подарки от спонсоров!

— Они об этом знают: я имею в виду — спонсоры? Они вообще существуют в природе?

Черт! Почему я обсуждаю с ним эту глупую программу? Разве я уже согласилась в ней участвовать?

У редактора Славы, по-видимому, не было в этом никаких сомнений.

Мама наконец подняла голову, но меня не увидела.

— Славка, все! Вот моя визитка, если что-то конкретное, звони.

Черепанов выхватил у меня визитку и сунул мне в руку свою. Может, забудет? Может, это у него импульсивно и он реагирует только на видимый раздражитель?

Верьте или не нет, но мне совсем не хотелось становиться ведущей глупой передачи. То, что она глупая, можно было понять не вникая. Ведущих для умных передач не ловят в коридорах возле туалета.

Мамин писатель встал и начал прощаться, и мама спохватилась, что меня нет уже полчаса. Тут я и появилась, отхватив новую порцию расспросов и комплиментов: такая молодая, а уже бизнесмен, надо же! По их мнению, бизнесмен — это лысый мужик с большим пузом, сидящий на мешках с долларами. Так в советских газетах изображали капиталистов. Было еще такое выражение: акула капитализма. Для акулы я действительно еще мала. Но на селедку или какую-нибудь шпроту капитализма вполне потяну.

Мы пошли к выходу, хохоча над шпротой капитализма. Главное, мама была в хорошем настроении. Хотя ничего радостного ее писатель ей не сообщил. Жаловался на жизнь, у мужиков их поколения это означает проявлять внимание к женщине.

— Он сказал, что он — рублевская жена, представляешь? — рассказывает мама. — Я спросила, что это значит, я же необразованная, сразу вспомнила Андрея Рублева. Он говорит: «Вы же знаете, на Рублевском шоссе — сплошь виллы олигархов. Поэтому их жен называют „рублевскими женами“. Я тоже там живу, только это дом не мой, а моей супруги. Так что я тоже рублевская жена».

— Ну, а ты что?

— А я пыталась его разубедить. Говорила, что он по крайней мере рублевский муж.

— А он?

— Говорил, что хрен редьки не слаще.

— Да, оптимист.

Оказывается, писатель не нажил никаких миллионов своими вкусными детективами, хотя их читают в каждом вагоне метро. Что-то он маме объяснял (когда успел?) про грабительский договор с издательством и недобросовестного литагента, но она почти ничего не поняла. А кулинарная программа — это просто для души. Но писательская жена — торговец антиквариатом (или правильно — торговка?), и она действительно богатый человек. Все-таки о жене он говорил преимущественно в мужском роде, значит — торговец. Писатель с торговцем живут на Рублевке в трехэтажном доме с позолоченным фонтаном. Нет, вы не поняли: фонтан внутри дома. Мама спросила: «Красиво?», и он ответил: «Чудовищно. Как в Петергофе. Представляете, вы приходите домой, а вас встречает петергофский фонтан».

В общем, эти разговоры на тему «Богатые тоже плачут» ее развеселили. Ну и слава богу.

Мы вышли на улицу. Падал тихий торжественный снег. Все было белым, коммунальщики еще не успели посыпать дороги своими зловредными порошками. За спиной сияла башня, как огромная карусель. Но ярче огней и снежинок сияли мамины глаза. Хорошо, что удалось ее вытащить на это телевидение. Может, теперь у нее начнется новая жизнь.

— Пойдем пройдемся, — сказала я маме. — Все равно машина далеко стоит. Давай руку. Когда я была маленькая, меня бабушка вечером выводила тебя встречать. И мы гуляли за ручку, «до того фонаря» и обратно. Из-под фонаря сыпался снег, автобусы проезжали, а тебя все не было. А потом ты появлялась…

— Вместе с папой, — подхватила мама. — Я ждала его у метро, чтобы вместе сесть в автобус. Почему-то страшно не любила приходить без него домой, хотя там были ты, бабушка, Саша. А мне все равно казалось пусто…

Черт бы побрал мои детские воспоминания!

Через несколько дней в магазин явились два очень серьезных человека. Смена была Нюшина, и моя вышколенная продавщица приветливо осведомилась, что интересует гостей.

Гости ответили лаконичным отрицательным жестом. Их ничего не интересовало. Они хотели поговорить с хозяйкой магазина.

Хозяйка в это время в духовной атмосфере вкушала пищу, пристроившись на табурете в кладовке. Нюша, памятуя Аленины строгие указания и мои робкие просьбы, отвлекать меня не посмела. Посетители молча стояли у прилавка и без всякого выражения рассматривали наши колокольчики, подвесочки, зверюшек и прочий товар. Непохоже, чтобы им что-то понравилось — ни пушистый цыпленок с хвостом как пучок петрушки, ни веселый гном в спадающих штанах. Улыбка ни разу не озарила бесстрастные лица, и Нюша тихо запаниковала, решив, что нас посетила либо налоговая инспекция, либо новая «крыша», вошедшая в контры со старой.

Но когда я вышла из кладовки, вытирая губы, просветленная и почти сытая, гости приветствовали меня вполне дружелюбными улыбками и вторично высказали желание поговорить.

Говорить у меня в магазине негде. С девочками мы иногда выясняем кое-какие животрепещущие вопросы в кладовке, но туда даже нас может поместиться только двое, при этом надо втягивать животы и не махать руками.

Обычно своих партнеров (а это, по-видимому, были потенциальные партнеры, только немного странные — провинциалы? русские иностранцы?) я приглашаю посидеть в кафе на втором этаже нашей «стекляшки». Но мне после ведического обеда в кафе было делать нечего. И что-то в облике гостей говорило, что они тоже не станут пить растворимый кофе и лакомиться трюфельными пирожными в заведении с простодушным названием «Вкуснятина».

Поэтому я приняла нестандартное решение: Нюшу отправила пить кофе, сама уселась на трехступенчатую стремянку за прилавком, а гостям предложила в качестве сидений табурет и тумбочку-пенек, которая служила нам подставкой для товара. Зал заседаний получился хоть куда.

Но двое серьезных мужчин не стали садиться. Они вежливо поблагодарили и сразу перешли к делу.

— Алена рассказывала нам, что вы придерживаетесь ведического питания, — начал один из них, тот, что был помоложе.

Это невинное начало насторожило меня, но я лишь кивнула.

— …А также принимаете замечательное средство — греним.

Я кивнула снова, еще более сдержанно. С гренимом у меня складывалось плохо. Его следовало пить через полчаса после еды, и я никогда не могла об этом вспомнить, если рядом не было Алены. В результате за прошедшие дни я приняла этот целебный препарат от силы четыре раза и пока не могла оценить его действия по очищению крови.

— Хорошо ли вы себя чувствуете? — спросил молодой.

— Спасибо, хорошо, — ответила я, как на светском приеме, ловя себя на желании сделать книксен.

Значит, эти постные мужики — из Алениной аюрведической компании, ну-ну. Наверное, наставники, вид у них какой-то пасторский.

— Уважаемая Екатерина Григорьевна, — мягко вступил старший, господин очень благородной внешности. — Я думаю, у нас с вами есть возможность для обоюдовыгодного сотрудничества.

Он так и сказал: «обоюдовыгодного». Но это не помогло. Я знала, что будет дальше, и больше не хотела их слушать. Скучно и обидно. Скучно то, что пастор сейчас будет говорить, а обидно — из-за Алены.

Разумеется, они предложили мне продавать их ведические снадобья и косметику (оказывается, есть и такая). И повесить рекламу альтернативного медицинского центра «Иная жизнь». Пока он говорил, а мне неловко было перебивать, я взобралась на ступеньку повыше и оказалась почти на их уровне. До этого посетители смотрели на меня сверху вниз. Теперь мои коленки торчали прямо перед их носами, но мне было все равно.

Я сказала: нет. Я не пропагандирую ни Аюрведу, ни какое-либо другое течение, направление, движение и так далее. Я продаю только свои талисманы. Они счастливые, потому что они мои.

Не помню, высказала ли я все это пасторам или просто ответила: «Нет, это невозможно». К счастью, они не стали меня уговаривать, кивнули и удалились.

Я слезла со стремянки. Машинально сунула руку в карман, нашла там конвертик с гренимом и бросила его в мусорную корзинку. Достала мобильник, набрала номер Нюши и попросила принести мне из «Вкуснятины» двойной эспрессо, бутерброд с сервелатом и батончик «Натса». Эпоха Аюрведы в моей жизни закончилась.

Нет, не закончилась. Оставался очень неприятный разговор с Аленой.

МАРТ НЕДОВИНЧЕННЫЙ

Шоколадное счастье

Многие люди не представляют свою жизнь без шоколада, а нападки на этот продукт воспринимают как личное оскорбление. Франиузский профсоюз шоколадников даже выступил в защиту своего продукта, заявив, что шоколад — продукт очень полезный и, помимо 500 ккал на каждые 100 г, содержит такие необходимые вещества, как магний, железо, фосфор, калий, а также некоторые витамины.

Принцип действия этой диеты аналогичен общему принципу всех разновидностей монодиет. В его основу легли именно эти пресловутые 500 ккал. В течение дня нужно выпивать 5–6 чашек кофе с обезжиренным молоком и съедать 100–150 г горького шоколада.

Разгрузочные «шоколадные» дни вполне способны привести к желаемой потере веса, а кроме того, соблюдение диеты для большинства сладкоежек может стать настоящим удовольствием.

Но в постоянной борьбе с лишними килограммами шоколадная диета, как и любая монодиета, не является панацеей.

— Катя, я их не знаю, клянусь! У нас нет таких мужиков. Руководитель клуба — женщина. Ее заместитель тоже. Не хочешь — ничего не продавай, даже не пей греним. Но поверь мне, что я тут ни при чем!

Алена, кажется, очнулась от своего зачарованного сна. Ее голос дрожал на высоких нотах, плавно, по-лебединому изгибались руки, а в обиженных глазах стояли слезы. Теперь она напоминала не Принцессу Грезу, а Медею, Антигону или другую героиню греческой трагедии. Я чувствовала себя последней сволочью, хотя ни в чем ее не обвиняла, а просто попросила, чтоб этого больше не было. И тут Спящая Красавица вдруг разразилась истерикой.

Нюша по своему обыкновению протирала верхние полки. Не то чтобы она такая любительница чистоты, но ей нравится залезать на стремянку и смотреть на мир сверху вниз. И это, опять же, не мания величия. Просто ей так больше видно и интереснее. Теперь она во все глаза смотрела сверху на нас с Аленой, машинально елозя тряпкой вокруг деревянной черепахи, которую Алена чуть было не продала какому-то нудному старику.

Вспомнив о черепахе, я разозлилась. Из-за этой оскорбленной невинности я могла потерять свою семейную реликвию. И что бы тогда было? Она бы так же махала ручками, не давая вредной хозяйке вставить извинение в ее звенящий слезами монолог. А ведь эту девушку я выбрала из дюжины других претенденток и до сих пор уверена, что другие были еще хуже. Что же мне делать? Ни на кого не рассчитывать и самой стоять за прилавком? Или не требовать от людей лишнего — понимания, такта, дисциплины и порядочности?

Алена перестала кричать и теперь только всхлипывала. Куда девалась ее ведическая сдержанность?

— Успокойся, пожалуйста, — сказала я довольно сухо. Еще не хватало, чтобы зашли покупатели и застали в «Теремке» сцену. — Мне все равно, кто были эти мужики. Надеюсь, что больше они здесь не появятся. Извини, если я тебя чем-то обидела. Но хочу еще раз предупредить вас обеих, девочки, — чтобы никто с вашей подачи ко мне не подкатывался на предмет нового товара и рекламы. Если у вас есть какая-то мысль, обсуждайте ее со мной сами. Договорились?

Нюша энергично закивала сверху. Алена шмыгнула носом.

— Греним, — жалобно сказала она.

— Что — греним?

— Ты не будешь его больше пить? Где он?

— В мусоре. Извини, я погорячилась. Надо было оставить его для тебя. Но там всего было пять-шесть таблеток.

Алена молча нагнулась и стала рыться в мусорной корзине. Нюша под потолком тихо ахнула. Принцесса Греза выпрямилась с мятым пакетиком в руках. Глаза ее уже обрели привычное потустороннее выражение.

— Пять-шесть таблеток, — произнесла она громко, но как бы про себя. — Они, между прочим, дорогие.

Я отпустила ее домой, мне не хотелось оставаться с ней вдвоем в магазине. Нюша с готовностью согласилась задержаться на вторую смену и бросила всю свою энергию на борьбу с пылью. Пришла расстроенная пожилая женщина за талисманом для зятя, который всегда пускается в авантюры и теряет деньги, а сейчас опять затеял новый бизнес с ненадежными друзьями. Я продала ей деревянного старичка-эконома. Его надо ставить у кровати так, чтобы проснувшись хозяин первым делом видел хитрую физиономию и назидательно поднятый палец: думай и просчитывай!

Покупательница ушла слегка успокоенная, спрятав эконома не в сумку, а за пазуху и назвав меня «ласточкой». Я собиралась отправиться в кладовку, чтобы провести ревизию наших запасов перед мартовским ажиотажем, но меня остановила Нюшина реплика:

— Какая-то она странная стала. И чем дальше, тем страннее. Не замечаешь?

— Ты про кого? — удивилась я, потому что у меня перед глазами еще стояла женщина с деревянным старичком под шубой.

— Про Алену. Она ведь раньше была совсем другая, нормальная.

— Это от ведических штучек, — буркнула я. Мне не хотелось говорить про Алену.

— От ведических положено успокаиваться, — возразила Нюша. — А наша девушка какая-то психованная. То тормозит, то плачет.

— Любой фанатизм до добра не доводит. И вообще, это нас не касается, — ответила я. Ну почему, в самом деле, мне надо возиться с проблемами своих продавщиц и выяснять, отчего они плачут? Все-таки взрослые, половозрелые тетеньки. Мне хватает мамы, брата, магазина…

— Ну да, — легко согласилась Нюша. — Самое интересное другое. Откуда взялись эти мужики со своими индийскими штуками? Если Алена их не знает, то как они узнали, что ты подсела на Аюрведу и пьешь греним? Тут какая-то тайна, Катя, ей-богу!

Я посмотрела на Нюшу снизу вверх. Она сидела на последней ступеньке стремянки, прижав к животу мою рыжую черепаху и восторженно глядя вдаль. Ну просто чеховская героиня на сцене МХАТа. В Москву, в Москву! Мы увидим небо в алмазах! Неужели посещение нудных дилеров кажется ей такой интересной тайной?

— Мне бы твои заботы, Инночка, — вздохнула я. И отправилась в кладовку считать разнокалиберных ведьмочек, клетчатые сердечки и пушистых зверюшек с бантиками.

Неделя до Восьмого марта оказалась форменным безумием, но мы были к этому готовы и выдержали испытание с честью. Даже Алена немного пришла в себя и довольно бойко обслуживала посетителей. Были проданы сердечки, зверюшки, колокольчики, бисерные сумочки, амулеты на веревочках, камушки на цепочках, шарфы с деревенскими заговорами, старички-экономы и старушки-скопидомки, домовые, ведьмы, соломенные фигурки хранителей согласия и много других мелочей. По поводу удачно проведенной распродажи, а вернее потому, что все мы валились с ног, я объявила два выходных подряд: субботу и воскресенье. Все равно в ближайшее время уровень продаж будет почти нулевой: народ пресытился шоппингом и растратил праздничные деньги. Всем спать!

Спать не дали. В первый же выходной день меня чуть свет разбудил телефон.

— Леонардо пропал, — сказал брат Сашка без предисловий.

Я не успела спросить, какой еще Леонардо, елки-палки, в шесть часов утра. И хорошо, что не успела, иначе братской дружбе пришел бы конец.

Леонардо Саша называл свою рыжую черепаху, такую же, как у меня, из бабушкиной четверки. Когда братец Кролик был маленьким, по телику как раз показывали мультики про черепашек ниндзя, и вся малышня ими бредила. Зеленые уродцы были повсюду: на киосках, сумках, майках, шапках, тетрадках — только что не на туалетной бумаге. Сашка взапой разыгрывал мультяшные страсти с бабушкиными талисманами, и, конечно, тут же окрестил их Рафаэлем, Микеланджело, Леонардо и Донателло в святой уверенности, что это исконные черепашьи имена. Он даже сделал поползновение раскрасить их зеленым фломастером, но его вовремя остановили.

Бабушка тут же воспользовалась случаем, чтобы рассказать неграмотному внуку, кто такие на самом деле были Леонардо и вся компания. А негодующему папе объяснила, что не будь дурацкого мультика, ребенок бы так и остался невеждой в отношении великих мастеров Возрождения. Саня, впрочем, к бабулиному рассказу отнесся с долей скепсиса, ведь она утверждала, что никому не известные художники из далекого прошлого гораздо более знамениты, чем героическая черепашья сборная.

Для меня все черепахи (и рыжие, бабушкины, и зеленые, из мультика) были на одну морду, но Сашка различал и тех и других. При нашем разъезде он взял себе своего любимца Леонардо (любовь относилась не к гениальному Да Винчи, а к непобедимому воину с двумя самурайскими мечами). Мне достался Донателло, маме Микеланджело, папе с Зинкой — Рафаэль. Резиновая Зина почему-то невзлюбила Рафаэля и, наверное, убрала бы его куда-нибудь с глаз подальше во тьму веков, но Сашка регулярно и строго интересовался у каждого из нас, как поживают черепашки. То ли он еще не вырос, то ли у компьютерных людей процесс прощания с игрушками затягивается до глубокой старости. Впрочем, кто может знать, что происходит с компьютерными людьми в старости, ведь ни один из них еще не дожил до этого возраста. «Престарелый программист» звучит для нынешнего поколения, наверное, так же нелепо, как для наших родителей — «черепаха Леонардо».

Итак, Леонардо пропал. То ли отправился на подвиг по срочному зову своего зеленого племени, то ли его похитили враги. Я подтянулась на локте, поставила подушку стоймя и приготовилась слушать Сашкины версии, мимоходом успев вспомнить, что сегодня суббота. Ну почему меня надо будить чуть свет в один из редких выходных дней?! Ах, да — Леонардо…

— Его украли, — безапелляционно сказал братец Кролик.

— Шредер? — спросила я со знанием дела, имея в виду не германского канцлера, а его однофамильца — главного злодея из мультика и заклятого врага благородных черепах ниндзя.

— Очень смешно, — обиделся Сашка. — Его действительно украли из моей комнаты.

Вчера вечером Саня отправился на дискотеку — с программистами такое иногда случается. Вернулся он за полночь, усталый и, сами понимаете, не очень внимательный, рухнул в койку и только утром обнаружил, что Леонардо нет на его обычном месте, рядом с компьютерной колонкой. Саша обыскал, а заодно и прибрал всю комнату (в жизни всегда есть место подвигу), но черепашку не нашел.

— Больше ничего не пропало? — спросила я.

Вопрос был праздный. Если бы, не дай бог, пропал его знаменитый навороченный комп, Сашка бы с этого начал, при всей своей любви к Леонардо. И звонил бы он сейчас не мне, а в милицию, ОМОН, ООН и комиссию по правам человека. А пропади какие-нибудь фирменные шмотки, мой продвинутый брат этого даже не заметит, и никакая уборка не поможет.

— Нет, пропал один только Леонардо. Все остальное на месте, вещи в полном порядке (я еле удержалась от смешка). Хотели взять именно черепаху. Это очень плохо, Катя.

— Конечно, плохо, — согласилась я. Не знаю, какому поклоннику черепашек ниндзя понадобился Леонардо, но если кто-то посторонний может без разрешения войти в Сашкину комнату, то в этом нет ничего хорошего.

Мой брат учится в очень снобском и довольно дорогом заведении, которое называется Новый Технологический институт или, в просторечии, ТехНо. Впрочем, высокие цены придуманы в основном, чтобы отпугивать случайных абитуриентов, — те, кто сумел успешно сдать запредельной сложности вступительные экзамены (а иначе сюда не попасть), получают солидные скидки на оплату учебы. В дальнейшем все зависит от результатов сессии. Находится вуз в Подмосковье, а потому почти все студенты живут в общежитии, тем более что занятия у них тянутся до позднего вечера. Общежитие также недешевое, особенно комнаты люкс на одного, как у Сашки. Но папа оплачивает ему и учебу, и жилье, и все технопримочки, необходимые юному компьютерщику.

— С Донателло все в порядке? — спросил Сашка.

Вчера с ним было все в порядке, если не считать, что несколько дней назад его чуть не купили. Возможно, этой ночью злоумышленники проникли в магазин и похитили также и Донателло, но проверить это я смогу только завтра.

— Почему? — удивился Сашка. — Поезжай сейчас и проверь. Ведь ваша «стекляшка» открыта.

Как объяснить брату-программисту, что я не готова тратить три часа своего выходного даже ради любимого талисмана? Кроме того, сегодня я иду к Лизке, у нее какие-то неприятности, а живая подруга важнее, чем деревянная черепаха.

Вместо этого я сказала просто:

— Не могу. У меня дела.

У меня всегда дела, полная куча дел. Я деловая женщина, это всем известно.

— О’кей, — сказал братец Кролик. — Я сам займусь расследованием.

— Каким еще расследованием? — закричала я, но он уже отключился.

Как все-таки трудно с этими молодыми!

Я перешагнула порог, и из-под ног у меня брызнуло какое-то мохнатое существо, расцветкой напоминающее морскую свинку.

— Ой, не пугайся, Катенька, — расцвела в улыбке Лизина мама. — Ты же еще не знакома с Виней? Она очень стесняется новых людей, теперь не скоро выйдет.

— Как-как ее зовут? — удивилась я.

— Да Винчи, — басом ответила Лизавета, тоже выползая встречать меня в коридор. — Мы думали, это кот. Получилось бы прикольно: кот Да Винчи. Привет Дэну Брауну. А она оказалась кошкой. Ну, ничего, так тоже клево.

— Не клево, а глупо, — пожала плечами Лизина мама. — Еще бы Ночным Дозором назвали.

— А что? Я предлагала — Гамбит, — пожала плечами Лизка. — Кать, проходи, чего ты застряла?

Честно говоря, застряла я ради того, чтобы еще раз увидеть кошку Да Винчи — вдруг она все-таки перестанет стесняться новых людей и выйдет. Кошек я люблю, и собак тоже. Правда, не понимаю культа, который многие люди делают из своих питомцев. В некоторые дома просто невозможно приходить: там либо говорят не с тобой, а с животным, которое валяется тут же на ковре («А мы ремонт хотим сделать, правда, Барсик?»), либо говорят с тобой, но о нем, самом умном и красивом.

Помню, когда-то (я была еще маленькой) к родителям ходила пожилая тетенька, которая бесконечно рассказывала о своем Осе — как он спит, кушает, какает и так далее. Я была уверена, что Ося — это мальчик, и однажды попросила маму: пусть тетя Валя приведет Осю к нам, я буду с ним играть и покажу ему свои любимые книжки. Мама засмеялась и сказала, что Ося — пес, кажется, эрдельтерьер, и тетя Валя никуда с ним не ходит, потому что боится инфекции. Я даже немного обиделась, потому что со мной родители ходили всюду и никаких инфекций не боялись. Что же, я хуже эрдельтерьера или они меня меньше любят? Не то чтобы мне так не нравилось всюду ходить с мамой и папой, но факт дискриминации по сравнению с Осей меня тогда задел.

Что касается кошачьих прозвищ, то тут удивить кого-нибудь трудно. Кошкам глубоко равнобедренно, как их зовут, они, в отличие от собак, на имя не откликаются, а приходят сами, когда им вздумается. Поэтому хозяева изощряются в кличках, кто во что горазд. У родителей моего одноклассника когда-то был кот по имени Киссинджер. После того как он пропал, они уже не могли остановиться и следующую кошку назвали Бжизька, то есть Бжезинский. Мы, дети, спрашивали, что это означает, и на месте получали экспресс-урок новейшей истории и политологии. Так что, если бы не Бжизька, которая жила у Петьки Королева, я бы понятия не имела, кто такой Збигнев Бжезинский. Хотя, с другой стороны, вот я имею об этом понятие — и что?

Но я пришла сюда не любоваться на кошку Да Винчи, а разговаривать с Лизой, которая находилась просто в отчаянном состоянии. Так значилось в эсэмэске, которую она прислала мне вчера вечером: «Ya prosto v otchayannom sostoyanii». И я поскакала к ней с утра, благо суббота, кончились праздники и мой магазин закрыт.

Лизка уже возлежала в своей комнате на диване и меланхолически грызла соленые фисташки. На сервировочном столике перед ней стояли две тарелки: одна побольше, с орешками, другая поменьше — со скорлупками. Скорлупок было уже с верхом.

Лизка не боится потолстеть. Ее история — показатель того, что судьба играет человеком, как ей вздумается, не обращая внимания на все наши усилия.

Елизавета всю жизнь была очень худой — 54–56 кг при росте в 175 сантиметров — и страшно по этому поводу комплексовала. Сейчас в это трудно поверить, но я видела множество фотографий, на которых Лиза легко прячется за ручкой швабры. Сердечные трагедии были неизбежны: многие ребята с сожалением говорили ей: «Всем ты хороша, но уж больно худая».

Лиза поглощала банками сгущенку и варенье, мазала сдобные булки толстым слоем масла, пила пивные дрожжи, пиво со сметаной, гусиный жир с молоком и какао, съедала по два торта в день — бесполезно! Ее рекордом были 58 кг, и то не надолго. Она уже махнула на себя рукой, пережив очередную личную драму, и решила жить, как есть — кому не нравится, могут отвернуться. И вдруг встретила парня, который просто тащился от ее фигуры. Он, оказывается, обожал именно худышек, таких, на которых дышать страшно.

От удивления и благодарности Лизка вышла за него замуж, и они прожили в мире и согласии около года. А потом счастливая Лизавета вдруг начала набирать вес. Сперва, к полному своему восторгу, она стала нормальной. А потом, теперь уже к ужасу, — толстой. 60,65,70,75…

Муж сперва думал, что она так прикалывается, и ждал прекращения этого эксперимента. Но время шло, Лиза пила травы, отказывала себе в жирном, мучном и сладком и оставалась пышечкой. Потом пришло время диет, разгрузочных дней и голоданий, но и они не помогали. Вернее сказать, Лизка их не выдерживала, потому что худеть и в чем-то себя ограничивать для нее было дико. Вскоре последовал развод, вызванный даже не Лизиной новой комплекцией, а тем, что она совершенно свихнулась, борясь с лишним весом и собой, и ничего вокруг себя не замечала.

И тогда Лиза наконец успокоилась. Время исканий кончилось, сказала она себе, и навеки залегла в своей комнате. Оттуда ее можно было выцарапать только по очень острой необходимости. Ее родители полностью содержали единственную дочь, никогда не попрекали куском хлеба и пирожного, и Лизка в свое удовольствие валялась на диване и ела все, что хотела, сколько хотела и когда хотела, не вставая с места. То есть она, конечно, вставала и в туалет, и в гости, и даже в какой-нибудь фитнес, но в душе все равно оставалась в лежачем положении. Такое у нее было жизненное кредо: «Онегин, я с кровать не встану». Причем, что удивительно, она не особенно поправлялась при таком режиме, хотя и не худела, разумеется.

Моя мама за глаза называла ее Лизавета Обломова, но это было не совсем правильно. Обломов все-таки куда-то рыпался, о чем-то мечтал, строил планы, а Лизка ничего не строила и на диване лежала принципиально, а не из лени.

Но тут появилась новая беда — от бесконечного валяния и безделья у Лизки начались депрессии. Она уже не первый раз сдергивала меня душераздирающей эсэмэской. «Отчаянное состояние» означало на самом деле, что у моей подруги плохое настроение. А с чего ему быть хорошим?

Сюда еще добавлялись очередные трагедии в личной жизни. Поразительно, но и на диване Лизка умудрялась влюбляться. Для этого существовал интернет. Она вывесила свое объявление сразу на нескольких сайтах знакомств, и одно время вовсю отвечала на письма. Был даже момент, когда она ежедневно вскакивала с дивана и бегала на свидания, но вскоре ей эта суматоха надоела. Чаще всего интернетовские женихи в жизни выглядели совершенно не так, как на фотографии, и при личном общении оказывались дураками и занудами. Потом уже мы выяснили, что есть специальный сайт, откуда можно скачать романтические письма для знакомства с девушками. Умная программа даже может составить ответ на полученное письмо, правда эта услуга платная. Ну и ради справедливости надо сказать, что Лизка сама не всех устраивала. Поэтому вскоре она стала припахивать меня или кого-то еще из подруг для предварительной проверки. Мы тайно подъезжали к месту встречи, фотографировали мобильниками женихов и отсылали фотку Лизавете на диван. Обычно на этом роман заканчивался.

Но и из такого сора у Лизы вдруг вырастала любовь. Чаще всего она была неразделенной или очень скоротечной и заканчивалась на стадии переписки. Неудачные романы заставляли мою подругу страдать, худеть, впадать в депрессию, лечиться вкусной едой и снова набирать вес. Такой у нее был круговорот килограммов в природе.

Сегодня по траурному лицу Лизы я поняла, что ее постигло очередное разочарование.

— Я просто влюбляюсь всегда не в тех, — пожаловалась она, не вдаваясь в подробности. — Знаю, что это не для меня, точно знаю, а все равно… Наверное, я в прошлой жизни была альпинистом и штурмовала неприступные вершины.

— В твоей прошлой жизни альпинистов еще не было, — заметила я.

— Откуда ты знаешь? — возразила Лизка, но не обиделась. — Может, моя прошлая жизнь закончилась совсем недавно. Я сорвалась с какой-нибудь скалы, вернее, сорвался. И тут же родился снова. То есть родилась.

Может, напустить на нее Алену, подумала я. Будут обсуждать свои прошлые жизни и новые рождения.

— Можно посмотреть по интернету, когда возник альпинизм, — продолжала размышлять Лизка, но с места не сдвинулась. — Почему мне так плохо, а, Кать? Что мне делать?

На самом деле ей надо было сменить образ жизни, например найти работу, записаться на курсы икебаны или шведского языка, съездить в путешествие и так далее. Любой психолог с ходу дал бы Лизе именно такой совет. Но я не психолог, а подруга и не могу давать советы, от которых никакого толку не будет.

Единственное, что я могу посоветовать…

— А может, тебе сесть на диету?

Лизка только фыркнула. В последнее время она обнаружила у себя интересную способность: чуть ли не простым усилием воли сбрасывать за месяц пять и даже десять килограммов. Мечта идиоток! Правда, Лиза этого не делала — зачем? Ведь на личной жизни — она знала — ни похудение, ни ожирение никак не сказываются. Нет, диета ей не нужна — факт.

— У нас Винька на диете, — лениво сказала она.

— Боже! — изумилась я. — А кошку-то за что?

То, что я разглядела в коридоре, было пушистым и довольно округлым. Но в Лизкиной семье все как на подбор отличались внушительными формами. Почему же на диету надо сажать одно только безответное животное?

— Папа сделал дырку в решетке, — объяснила Лиза. — Чтобы Да Винчи ходила гулять, когда чуть потеплеет. Все равно ведь орать будет.

Лизкина семья жила на первом этаже. Дом был новый, а этаж — достаточно высокий, но для кошки это, понятно, не преграда. Для воров тоже, поэтому решетки родители поставили сразу же, как вселились.

— Он целый день выпиливал, вставлял кольцо, а оказалось, что эта дура туда не пролезает. Теперь заставляем ее худеть.

Бедная Винька! Остается дождаться, пока ее хозяева перестанут пролезать в дверь, и им тоже придется худеть. Ей от этого больше консервов не перепадет, но моральное удовлетворение, какое-никакое…

— Мне не хватает какого-то гормона счастья, забыла, как он называется, — вслух размышляла Лиза, уже забыв про несчастную кошку.

— А я знаю! Этот гормон называется серотин! И теперь понятно, какая диета тебе нужна. Да и мне тоже.

Лизка посмотрела на меня недоверчиво и даже ноги с дивана не спустила — то есть ее не зацепило. Но я действительно все поняла.

Есть такая шоколадная диета. Шоколадная в прямом смысле слова — надо есть шоколад. Ее рекламируют всякие звезды, например, Ума Турман или Алсу. Обе уверяют, что сами придумали худеть на шоколаде и черном кофе, но на самом деле эта диета существует давным-давно и описана в специальной литературе. Эффект достигается, как у всех монодиет: если есть все время что-то одно, хоть хлеб, хоть сливочное масло — вес снижается. Потому что любые вещества организм может усвоить лишь в ограниченном количестве, а других он не получает и добирает из внутренних резервов. Отдавая эти резервы, ты худеешь и при этом чувствуешь себя сытой.

— Ну и что? — сказала Лизка.

— А то, что с шоколадом ты получаешь тонны этого серотина. И все время пребываешь в эйфории. А кроме того, можешь кому-нибудь небрежно сказать: я соблюдаю диету Умы Турман. Когда она снималась в фильме «Убить Билла», то сбросила на этом деле десять килограммов.

— Ага, — сказала Лизка более заинтересованно. — То есть я нажрусь шоколада и буду все время улыбаться от счастья идиотской улыбкой, как Ума Турман. И даже убью какого-нибудь Билла. Нет, это прикольно. А ты уверена, Катя?..

— В чем?

— Ну… Что в негритянку не превратишься — на одном шоколаде и черном кофе?

— Дурочка ты, Лизавета, — сказала я. — А хоть бы и превратишься. Ты же на солнце вообще не выходишь, совсем как бледная поганка. Хоть какой-то цвет лица у тебя появится.

— Ага, — согласилась Лизка. Она необидчивая, что очень ценно. — А ты будешь со мной жрать шоколад за компанию?

— Еще как буду, — пообещала я. — Только запомни — он должен быть горьким и не больше ста — ста пятидесяти граммов в день. А в кофе можно добавлять обезжиренное молоко.

На самом деле я немного обманула Лизу. Во-первых, я не выдержу на ста граммах шоколада в день и обязательно буду жрать что-то еще. Да и Ума Турман, если верить ее интервью, похудела на 10 кг потому, что ела не только шоколад, но и мороженое, пудинги, торты — одним словом, исключительно сладости. Но я подумала, что для Лизы в такой диете будет слишком много гормонального счастья.

Главное — она немного оживилась. Я вышла в кухню и сообщила Лизкиной маме Вере Федоровне, что ребенок просит купить ему побольше плиток горького шоколада. Штук двадцать или тридцать. Мне продемонстрировали аккуратную дырку в оконной решетке, выпиленную для кошачьей свободы, и я сумела наконец потискать худеющую кошку Да Винчи.

И снова утро начинается с телефона. Я только теперь понимаю, какой кошмар описан в стишке Чуковского: «то тюлень позвонит, то олень».

— Катерина Невеликая! Угадала, кто тебя будит? Вставай, труба зовет.

Чего тут угадывать — это Славка Черепанов. Только однокурсники звали меня Екатериной Невеликой, должно быть, за небольшой рост. А придумал такое прозвище Черепанов. Мы с ним все экзамены сдавали в четыре руки — он у меня и списывал, и подсказки получал, и даже приносил копирку на зачетный диктант по орфографии. А по утрам он звонил таким вот ласковым голоском:

— Катериночка Невеликая, это я тебя бужу, солнышко. Чтобы ты не опоздала на экзамен.

А теперь нас, значит, труба зовет. Ну, и куда?

— С тобой продюсер хочет встретиться. Сегодня в четыре. Как твое отчество? Я закажу пропуск. Приходи на второй этаж…

— Стой, стой! — закричала я, потому что Славка мог свободно бросить трубку, отбарабанив все свои указания. — Никаких в четыре. Первая половина дня. И чем раньше, тем лучше.

— Чем раньше? — удивился Черепанов. — Ты что, мать, имеешь в виду? Семь, восемь, девять, десять? Да в этом городе раньше двенадцати никто из пижамы не вылезает.

— Значит, я живу в другом городе, — отрезала я. — У меня в десять открывается магазин, но до часу народу мало и продавщица справится сама. К обеду я должна быть на месте. Учитывая пробки. Так что десять-одиннадцать. Без вариантов.

— Ага, — задумался Славка. Он не привык, что кто-то выдвигает ему встречные условия. — Суровая ты женщина. Десять-одиннадцать. Подожди, я тебе перезвоню.

Пускай перезванивает. В конце концов, кто кому нужен: я продюсеру или продюсер — мне? Лично я его в гробу видала.

Продюсер это понимал, наверное, поэтому согласился встретиться утром. Я выпила черного кофея с шоколадным батончиком; подумав, добавила бутерброд с шоколадной же «Нутеллой» (я ведь не худею, а насыщаю организм серотонином, значит, чем больше шоколада, тем лучше). И потащилась в Останкино, которое находилось на другом конце города.

Опоздала!.. Всего на десять минут, но Славка уже пританцовывал в коридоре, засунув большие пальцы в карманы куцей кожаной жилетки. Кто ему сказал, что телевизионщики так одеваются? Или это правда?

— Идем скорей! — закричал он мне на весь этаж. — Продюсер ждет!

Кабинет продюсера напоминал старые фильмы о райкомах и горкомах. Все в красном дереве, строгие шкафы с многотомными сочинениями, массивный стол, только ленинского портрета не хватало.

Сам продюсер был под стать своей берлоге. Возвышался над необъятным столом этакой горой в твидовом пиджаке. Мы с Черепановым рядом с ним выглядели как пятиклассники, вызванные в кабинет директора.

Сперва мне показалось, что он пишет. Но подойдя поближе, я разглядела, что продюсер с директорской внешностью украдкой что-то откусывал под столом. Видимо, вылезти из пижамы и влезть в костюм он успел, а вот позавтракать — нет.

— …ыте, ытесь, — буркнул из-под стола продюсер, что должно было означать: «Проходите, садитесь». Потом сунул свой недоеденный завтрак куда-то в ящик стола и поднял голову.

Елы-палы! Я его вспомнила! Это был тот самый толстый боров, который в январе чуть не толкнул мою машину «лендровером». И тогда он тоже что-то жевал, какой-то вонючий гамбургер. Значит, он — мой продюсер?

— Екатерина Артемьева — Владимир Брянский, — прокомментировал наше знакомство Славка.

Владимир Брянский между тем покраснел, как кетчуп, — он тоже меня узнал. Я почувствовала себя неловко. Ну почему человек должен стыдиться того, что у него хороший аппетит и предрасположенность к полноте? Краснеть перед каждой соплюшкой с осиной талией?

Я как назло была в «маленьком черном платье» — самой элегантной одежде всех времен и народов. Оно обтягивало фигуру, как перчатка, превращая любую более или менее стройную девушку в статуэтку из черного дерева. Продюсеру Владимиру Брянскому, наверное, казалось, что в его комнату залетел хрупкий мотылек, которого жалко раздавить, но все-таки стоит поскорее выгнать.

— Очень приятно с вами познакомиться, Екатерина, — сказал он наконец, взяв себя в руки. Вот и молодец. — У нас на телевидении отчества не приняты. Но если вам удобнее…

— Мне удобно, — успокоила его я и улыбнулась.

— Ну и хорошо, — приободрился он. — Слава вас не вводил в курс дела?

Я растерянно оглянулась. Слава никуда меня не вводил, и я бы предпочла, чтобы это сделал кто-то другой. За пять лет совместной учебы мне не удалось привыкнуть к черепановской попрыгучей манере. С ним можно было трепаться, ходить на дискотеку, сидеть в баре, но не обсуждать дела.

— Катя в курсе в общих чертах, — лениво произнес Черепанов. Он вальяжно расселся сзади, обняв спинку моего стула.

— Программа называется «Шар удачи», — благосклонно объяснил мне господин Брянский. Он уже освоился и не стеснялся своей слонопотамьей внешности. — Слава внес интересную идею — проводить среди гостей розыгрыш лотереи. Это позволит нам изменить формат и увеличить время.

Лучше мне было, конечно, промолчать. Но я не могла стерпеть такого плагиата.

— Эту интересную идею внесла я, — сообщила я ангельским голосом, — а Слава довел ее до вашего сведения.

Брянский запнулся и вопросительно поглядел мне за спину. Я не видела, как отреагировал Черепанов, но, скорее всего, он невозмутимо кивнул. Про таких в народе говорят: ему хоть плюй в глаза… Ну хорошо, не «плюй», а другое слово, которое мне не хотелось бы употреблять в книжке. Но Славе, наверное, и это — божья роса.

А вот Владимир Брянский почему-то обиделся. Он снова нахохлился, поджал губы и скороговоркой объяснил мне, что передача будет выходить раз в неделю, и, по замыслу авторов, вести ее должна не просто красивая актриса или журналистка, а Личность. Состоявшаяся и успешная женщина. Произнося эти лестные для меня слова, он скучно смотрел в угол, как староста класса, которому приходится поздравлять с Восьмым марта нелюбимую учительницу. Кстати, с прошедшим праздником меня тут никто не поздравил!

Нужно будет пройти видеопробы, добавил Брянский. Жаль, что Слава не предупредил меня, что не стоит надевать черное. Кстати, синее тоже — чтобы я знала наперед, потому что в нашем павильоне темно-синий хромакей (пардон?). У меня есть одежда светлых тонов?

Я смерила его ледяным взглядом. Не знаю, что меня больше задело — переход на профессиональную лексику (хромакей какой-то! Подумаешь! Нетрудно догадаться, что это просто фон) или наезд на мою одежду.

— Да ерунда это — черное, синее, — примирительно сказал сзади Славка. — Для проб хромакей не играет. Если ты не против, Володь, мы прямо сейчас и пойдем. Я договорился, Петруха ждет.

Володя Брянский впервые посмотрел мне в лицо, а не в район макушки. У него оказались серьезные серые глаза, умный взгляд, симпатичные складочки на веках. Будь он не таким толстым и вредным…

— Вы готовы пробоваться? — спросил он. — Или отложим до другого раза?

Я сразу поняла, что другого раза не будет. Продюсер убедит Черепанова найти другую, тоже состоявшуюся и успешную, но более покладистую личность. Нет уж, раз я притащилась сюда, то «пробоваться» буду сейчас. И то если недолго.

По дороге в студию Брянский расспрашивал меня о магазине и талисманах. Собственно, он должен был сделать это еще в кабинете, в рамках знакомства. Но ему, видимо, было легче общаться, когда на него не смотрели в упор.

По-настоящему он отыгрался в павильоне.

Когда оператор Петруха направил мне в лицо два прожектора и я осталась одна на возвышении, среди стен, покрашенных в темно-синее, а из-за камеры за мной наблюдали невидимые, но придирчивые глаза… Тут я почувствовала себя такой нескладной и неуклюжей на своих тонких каблучках, надетых в честь встречи с продюсером (кто же знал!), с нелепыми коленками, торчащими из-под узкого платья. Я не знала, как встать, как поставить ноги и держать руки, а ведь еще надо было говорить! Говорить свой авторский текст — приветствие, как скороговоркой объяснил мне Черепанов со своим умением объяснять.

Я была уверена, что в маленький микрофон, прицепленный к вырезу (Петруха назвал его петличкой), слышно мое судорожное дыхание и стук сердца. Брянский отошел в сторону и встал напротив монитора, сложив руки на груди. Судя по его физиономии, на экране я выглядела совсем жалко. Продюсер разглядывал мое изображение, как знаменитый дрессировщик смотрит в зоопарке на медведя, которого сторож от скуки научил махать лапой посетителям.

Я разозлилась. И вспомнила маму, как она, бедная, краснела и задыхалась от волнения перед съемками, а я ее снисходительно успокаивала — мол, ерунда, нечего бояться. Ничего себе нечего! Страх сцены или камеры, наверное, такой же глубинный и непреодолимый, как страх высоты или водобоязнь.

— Дорогие телезрители! — сказала я и игриво улыбнулась, пытаясь вспомнить, как это делают популярные ведущие. Предательский голос дал петуха. Снова.

— Дорогие телеВрители!

Черепанов из темноты заржал. Брянский надул губы. Я провалилась.

Нет, к черту. Надо просто представить, что передо мной мои покупатели. Они пришли за талисманом, за удачей. И я с удовольствием помогу им выбрать именно то, что нужно.

— Дорогие друзья, добрый вечер! Я рада приветствовать вас в нашей программе «Шар удачи». Сегодня с вами я, ведущая Катя Артемьева, и наши приглашенные гости — Вячеслав Черепанов и Владимир Брянский. Оба они — по-настоящему счастливые и удачливые люди. А как им удалось добиться успеха — об этом мы сейчас узнаем у них самих.

Славка захлопал, Брянский нехотя покивал тяжелой головой. В словах «приветствую» и «счастливые» случайно оказались лишние узелки, но я все равно была довольна.

— Ну что ж, неплохо, тем более для экспромта, — сказал продюсер, махнув рукой, чтобы выключили свет. — Впредь будете писать текст заранее и выучивать наизусть. Только не «добрый вечер», а «добрый день». У нас дневная передача. Пойдемте обговорим условия и сетку записи.

То есть пробы, надо понимать, я прошла?

Как ни странно, ни гордости, ни особого восторга по поводу моей грядущей телевизионной карьеры я не испытывала. Хотя это, конечно, было приятно. Сколько кругом девочек с внешностью Барби, которые даже окончили курсы телеведущих, но так и не смогли никуда устроиться. А тут за тобой еще и ходят, и уговаривают, уговаривают…

Но я плохо представляла себе, как буду вести передачу. Надо ведь быть абсолютно раскованной, улыбаться на все четыре стороны и находить выход из неожиданных ситуаций. Короче, надо быть полным экстравертом, как Славка Черепанов, а я совсем наоборот.

— У тебя все получится, Катюша, даже и не сомневайся, — сказала по телефону мама.

Да я не сомневалась, что получится. Уж если я за что-то берусь, оно обычно получается. Но я была не уверена, что мне это понравится.

К тому же меня огорчила другая моя подруга, Ирка. Она сказала, что телевидение засасывает, и если со съемками пойдет серьезно, то рано или поздно я брошу магазин.

Ирка имеет к телевидению и съемкам самое непосредственное отношение, какое — расскажу как-нибудь в другой раз. Но это не значит, что она всегда права, хоть ей и хочется так думать. Я никогда не брошу «Теремок». Но разрываться буду, это неизбежно. Короче, хорошего мало.

Я сжевала внеплановые полпачки шоколада и позвонила Лизке: как она там со своими гормонами счастья?

Голос у Лизки был вполне счастливый. Она давно выяснила, что я наврала ей про Уму Турман, но это неважно. Вот Алсу действительно рассказывает, что хавала по два шоколадных батончика в день и пила кофе. Но Лизе и на Алсу наплевать. Она нарыла в интернете еще более клевую диету — шоколадно-макаронную. Прислать тебе? Или сначала прочитаю.

— Ну-ну, давай.

Лизка завозилась, видимо, перемещаясь к компьютеру.

— Ага — вот.

«Базируется она на следующих замечательных продуктах:

1. Паста (спагетти, лапша, ракушки и другие твердые макаронные изделия)

2. Соусы для пасты (с низким содержанием жиров, преимущественно без мяса, хотя возможны исключения в виде небольших кусочков белого мяса)

3. Салаты (с обезжиренными дрессингами, без сухариков)

4. Овощи

5. Свежие фрукты

6. Попкорн (приготовленный без масла и соли). Топпинги для попкорна могут включать обезжиренное масло, овощные добавки, сухой чеснок, соевый соус, уксус, острый перец или тертый сыр пармезан.

7. Шоколад (30 граммов в день)

8. Вода (2 литра в день)»…

Все-таки я серость. Выросла в такой семье, а не знаю, что такое топпинги и дрессинги. Хотя догадаться нетрудно. Мне непонятно другое: почему эта диета называется макаронно-шоколадной, если там полно других продуктов. Наверное, чтобы завлечь любителей налопаться до отвала.

— «Шоколадная диета разрешает смешивать все эти продукты, — зачитывала между тем Лиза, — а также перекусывать между основными приемами пищи. Также можно употреблять продукты в любом виде. Например, в понедельник завтракать целыми плодами, во вторник — соорудить себе с утра фруктовый салат, а в среду отметить начало дня яблочным пюре.

Отличное свойство данной диеты в том, что голодание оказывается антипродуктивным…»

— Каким-каким? — не выдержала я.

— Антипродуктивным. Тут так написано.

— А что это значит?

— Не знаю. Какая разница? Отстань. Вот, дальше говорится: «То есть тебе не то что не нужно, но даже и вредно морить себя голодом. Поэтому перехватывать кусочки между завтраком и обедом вполне рекомендуется. Шоколад также поможет тебе оставаться бодрой и энергичной. Правда, нельзя превышать указанную норму — 30 граммов в день».

— А мы по сто пожирали, ай-яй-яй. Но то ведь без попкорна.

— Ага. Слушай дальше: «В принципе, если шоколад не так соблазнителен для тебя, как, скажем, вафельный тортик или песочное печенье, ты можешь заменить шоколад своим любимым „не-диетическим“ продуктом. Главное — не выходить за рамки указанного веса».

— То есть не выходить за 30 граммов. Представь себе тридцатиграммовый тортик.

— Не могу, — сказала Лизка, у которой всегда были проблемы с объемами, весами и расстояниями. Поэтому однажды из города Питера ей показали Белое море — и она его увидела. — Подожди, я не закончила. «Вот пример типичного меню макаронно-шоколадной диеты: завтрак — свежие фрукты или фруктовый салат, пшеничные хлопья с нежирным молоком или клубникой; перекус — попкорн, фрукт, салат…»

— Ага, — сказала я. — Салат и клубника — типичные макаронные изделия. Я все поняла, больше не читай. Особенно мне нравится перекус. Сколько их там?

— Три, — ответила Лиза. — После завтрака, обеда и ужина. А вот еще: «То, чего следует избегать:

1. Спиртные напитки

2. Соль/калий

3. Сахар (заменители сахара — можно)

4. Растительное масло

5. «Жирные» фрукты (авокадо, оливки, кокос)

6. Фрукты с повышенным содержанием сахара (изюм, финики)

7. Жареная пища

8. Молочные продукты

9. Красное мясо

10. Орехи и семена

11. Джанк-фуд типа чипсов, конфет, кексиков и так далее

12. Кофе и кофеин

13. Калорийные газированные напитки».

— Полный отпад, — сказала я. — Авокадо — это еще более или менее фрукт, но уж оливки — никак. Кокос вообще орех. Изюм относится к сухофруктам, но делается из винограда, а значит, ягода. И потом, я что-то не поняла про кексики. Как это — тортики можно, а кексики нельзя? Почему такая дискриминация?

— Кать, что ты придираешься? — спокойно спросила Лизка.

— Я придираюсь, потому что это писали неграмотные люди и вся их диета такая же неграмотная. Ты вообще уверена, что это не стеб? Скоро первое апреля, может, кто-то заранее тренируется.

— А мне все равно, стеб или нет, — сказала Лиза. — Я попробовала, и мне нравится. Знаешь, кто мне ссылку на эту диету прислал? Один парень с форума.

Ну, это совсем другое дело. Оказывается, у Лизки сейчас новый роман на форуме pozhrat.ru. Она наконец догадалась, что интернетовская любовь имеет ценность только сама по себе, если ее не тащить в реальную жизнь. Здесь она сразу умирает, как Синяя Птица, вынесенная из царства Ночи.

И вот у Лизки форумные страсти, она не пытается сделать сказку былью и совершенно счастлива. Может, здесь заслуга шоколадного серотина или макаронной диеты из свежих фруктов, которую прислал ей мальчик, — какая разница. Лишь бы Лизе нравилось.

У меня все было не так шоколадно. Вроде бы дела шли хорошо, но недостаточно, недоделанно хорошо, чтобы безраздельно радоваться жизни. Главная головная боль — это телевидение, от которого больше проблем, чем пользы. А тут еще пропавшая Сашкина черепаха, изначально не сложившиеся отношения с продюсером на съемках, конфликт с Аленой, мама в своей вечной хандре…

К тому же я стала плохо спать из-за кошек, которые каждую ночь затевали брачные концерты под моим окном. Удивительно — в другое время во дворе я не встречала ни одной кошки. Наверное, это были домашние Виньки, которым удалось похудеть до размеров оконной дырки и вырваться на волю.

Проснувшись однажды в три часа ночи от кошачьих воплей, я сочинила двустишие:

Коты Да Винчи все орали свой поп-арт,

Был недовинченный какой-то месяц март.

— Поп-арт — это по-русски попса? — уточнил через Лизку форумский мальчик. Ему стишок очень понравился.

АПРЕЛЬ

Ищите меня в капусте

РЕЦЕПТ СЖИГАЮЩЕГО ЖИР СУПА:

• 6 средних луковиц;

• несколько (по вкусу) помидоров — можно консервированных;

• 1 небольшой кочан капусты;

• 2 шт. болгарского зеленого перца;

• 1 пучок сельдерея;

• 1 кубик овощного бульона.

Количество воды зависит от желаемой густоты приготовляемого супа.

Порежьте овощи на средние кусочки и залейте водой. Приправьте солью, перцем. Кипятить на большом огне 10 минут, а затем сделать маленький и варить до тех пор, пока овощи не станут мягкими. Этот суп можно есть в любое время, когда вы голодны, он не добавляет калории.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ — суп и фрукты, кроме бананов. Пить много воды или несладкий чай.

ВТОРОЙ — суп и овощи, кроме кукурузы, горошка и бобовых.

ТРЕТИЙ — суп, овощи, фрукты.

ЧЕТВЕРТЫЙ — суп, овощи, фрукты (можно съесть 3 банана и выпить снятое молоко).

ПЯТЫЙ — говядина и помидоры с супом. Можно съесть 200 граммов говядины (нежирной), и помидоры, и, конечно, хотя бы один раз суп.

ШЕСТОЙ — говядина и овощи + суп. Овощи желательно листовые, пейте побольше воды (8 стаканов).

СЕДЬМОЙ — коричневый рис, фруктовый сок, овощи и суп.

За неделю можно похудеть килограммов на пять.

Первое апреля в нашей семье всегда дружно презирали, не понимая, что смешного в натужном обмане. Любые телеги звучат особенно бездарно, когда человек только и ждет, что его надерут. Я, по крайней мере, могла не опасаться дурацких звонков от мамы с просьбой «поскорее приехать, потому что случилось ужасное» или панических сообщений Сашки о том, что его выгнали из института, — но от шуток знакомых и друзей было не избавиться, а главное, если с тобой в этот день действительно что-то случится, то кричи караул. К тому же ни с кем невозможно ни о чем договориться.

В этот раз первое апреля преподнесло мне неожиданный и очень неприятный сюрприз. Отобрав из своего гардероба «одежду светлых тонов», как требовал продюсер, по большей части летнюю, я стала ее примерять, и… Две любимые юбки с трудом застегнулись на моей осиной талии, а стрейчевая кофточка откровенно подчеркнула складку на животе. Вещи сели за зиму?

Это была очень плохая шутка.

Хорошо было бы взвеситься, но весов в моем доме не водилось сроду. Меня никогда не интересовали проблемы веса, потому что их не было. Неужели сейчас они появились? С какой стати? Что это — возраст? Или шоколадные батончики счастья?

Я скинула всю одежду и придирчиво осмотрела себя в зеркале. Так и есть. Ноги потяжелели, талия раздалась, живот торчит. Ну да, я ведь ела не только шоколад и фруктовые макароны, как Лизавета, а шоколад плюс все, что попало. Раньше это запросто сходило с рук, вернее с живота, бедер и прочих уязвимых мест.

Я плюхнулась на кровать в самых расстроенных чувствах. Вот и у меня начинается веселая жизнь. Куплю весы, буду с ужасом разглядывать килограммы, считать калории в каждом кусочке, шарахаться от пирожных, рыскать по интернету в поисках спасительной диеты, краснеть под оценивающими взглядами продавщиц: «Вам — сорок четвертый?»

Спорт, фитнес — чтобы заниматься этим регулярно, у меня нет времени. А еще я слишком много нахожусь за рулем, скрючившись в «ситроенчике». Но с этим ничего не поделаешь, разве что всем городом перейти на велосипеды, как в Китае.

Легко и весело сидеть на диете за компанию или из дочерних чувств. А если это всерьез…

Впрочем, какой серьез может быть первого апреля? Наверное, одежда решила надо мной посмеяться.

Так я попыталась исправить себе настроение и полезла в интернет за панацеей. Если удастся сейчас ударными темпами сбросить несколько килограммов, то есть надежда, что они заблудятся и больше не вернутся.

Наши сети притащили целый ворох рецептов, из которых наиболее реальным мне показался суп из капусты и сельдерея, или, как его назвали некоторые сайты, боннский суп. Вдохновившись простотой исполнения, а также режимом питания — вполне «с человеческим лицом», я отправилась в круглосуточный супер за недостающими продуктами, весело напевая: «Сходим в супер, сварим супчик». Предварительно звякнула Алене и сказала, что буду сегодня после трех — в час у меня встреча с дилерами. Пускай девушки учатся работать сами, не маленькие, не могу же я похоронить себя во цвете лет за прилавком собственного магазина.

Но к трем я уже летела туда, как на крыльях, — соскучилась. «Теремок» — это мой настоящий дом. Я должна забегать туда хоть на одну минутку в день.

А тут меня к тому же ждали очень дорогие покупатели — мама и ее писатель! Ну и ну! Они уже по магазинам вместе ходят?

Нюша млела, разглядывая знаменитость на расстоянии вытянутой руки, и без умолку трещала, рассказывая о чудесных свойствах наших талисманчиков. Мэтр был, как всегда, вальяжен и покровительственно улыбался. Мама просто сияла, словно внутри нее зажгли какой-то огонек. Но вглядевшись в ее грустные синие глаза, я поняла, что это вечный огонь — память о любви, которая никогда не вернется и не повторится.

После долгих рассусоливаний писатель купил маме маленького нефритового снегиря, и они пошли пить кофе в какую-то модную кофейню. Кофе мама, конечно, пить не будет, но это неважно, главное — у нее началась своя, причем довольно энергичная светская жизнь.

К вечеру приехали Славка с Брянским — смотреть мой магазин и отбирать талисманы. За отсутствием (пока) других спонсоров, в лотерее должны были разыгрываться мои игрушки.

Теперь настала моя очередь краснеть и давиться едой на глазах у Брянского. Я как раз присела в кладовке хлебнуть капустного супчику, который принесла с собой в термосе. Когда Нюша появилась в дверях с квадратными глазами и новостью: «Там с телевидения!..», мне пришлось торопливо выливать суп обратно в термос. Конечно, сгоряча я плеснула мимо и вышла к гостям с наспех вытертыми руками, воняющими капустой и сельдереем.

Гости оказались так любезны, что ничего не заметили.

Нюша была на вершине блаженства: сначала знаменитый писатель, потом «с телевидения»! Она так старалась показать товар лицом, что я почувствовала нечто похожее на ревность: а вдруг ее, а не меня возьмут вести «Шар удачи»? Тем более, что у меня теперь сложности с одеждой «светлых тонов».

Брянский сразу сделал стойку на черепаху и захотел взять ее в студию, но я отказалась: Донателло должен всегда оставаться в магазине!

— Донателло? — вытаращил глаза мой продюсер, а редактор невежливо заржал. Черепаху так назвал мой младший брат, объяснила я, и они, наверное, подумали, что брату лет восемь. Ну и пускай.

— Катериночка, пойдем посидим где-нибудь, — сказал Славка, когда они разобрались с талисманами. Брянский молчал, видимо, готовясь пробормотать что-то вроде: «А я, извините, спешу…»

Какое там посидим! Мне бы супчик доесть, чтобы ничего больше не хотелось.

— Иди, Катя, — сказала Нюша. — Все тут будет в порядке, не волнуйся.

По ней было видно, что если бы эти прекрасные телевизионные рыцари позвали с собой ее, она бы побежала в ту же минуту и посидеть, и полежать, и все, что скажут. Никогда не думала, что легкомысленный кузнечик Черепанов, которого я знала как облупленного, и толстый смешной Володя Брянский могут так действовать на девушек только потому, что за ними стоит магическое слово «телевидение». Никаких других причин для успеха я не видела.

— Да нет, Славочка, — ответила я, — в другой раз, слишком много дел.

Мне показалось, что Брянский вздохнул с облегчением. Можно подумать, его кто-то заставлял идти со мной «где-то посидеть». Как мы будем вместе работать при такой взаимной идиосинкразии? И за что он меня не любит? Я же не виновата, что я красивая и все еще немного стройная, а он толстый и неприятный. Это мне положено воротить нос, а не ему!

Пара возвращений покупателей: «А ваш колокольчик оказался с дыркой, разве не видите, вот здесь, ха-ха-ха, с первым апреля!» — и этот противный день наконец закончился. За ним пришли другие, не противные, а просто ужасные. У нас начались съемки передачи.

По замыслу великого продюсера Брянского мы приглашали в студию людей, которых можно было назвать удачливыми, и я расспрашивала, как они дошли до жизни такой. Типичное ток-шоу, но Брянский, который в данном проекте выступал также в качестве режиссера, решил его несколько оживить. Поэтому сидели мы не на стульях и не в креслах, а на разноцветных шарах и кубиках. Эти штуки были сделаны из какого-то упругого материала и слегка продавливались под попой.

Моим местом был оранжевый шар («Девочка на шаре» — в первый же день назвал меня Славка, а Брянский почему-то покраснел). Ноги едва касались пола, и по ходу передачи я могла раскачиваться взад-вперед, что только приветствовалось. «Зритель будет пялиться на твои коленки и не заметит, что ты ляпнула, — пояснил циничный Черепанов. — А шлепнуться не бойся — вырежем».

Поначалу вырезать приходилось много. Я добросовестно сочиняла и учила свои реплики, довольно удачно импровизировала, но совершенно не умела вести себя в кадре — поворачивалась к камере спиной, загораживала гостя, оглядывалась на режиссера. Самым сложным делом оказалась лотерея. Она была беспроигрышной: я вывозила из-за кулис барабан с шариками, гости по очереди вытягивали номер и получали из моих рук выигранный талисман на счастье. Эти простые движения, которые в жизни каждый делает не задумываясь, на съемках выходили у меня косолапыми, уродливыми и слишком скованными. Брянский однажды не сдержался и накричал на меня, обозвав коровой.

Корова так корова, не очень-то и хотелось. Я выскочила из павильона и побежала в туалет, чтобы никто не видел, как я плачу из-за какого-то урода. Собственно, надо было повернуться и уйти, но мои куртка и сумка были в кабинете продюсера, а кабинет заперт, а ключ у Брянского, а яйцо в утке, а утка в зайце…

Беспардонный Черепанов ввалился в женский туалет и нашел меня.

— Ну, хватит, — буднично сказал он, выдергивая из держателя бумажное полотенце и вытирая мне лицо. — Успокаивайся и пойдем.

— Никуда я не пойду, — буркнула я.

— Здесь будешь жить?

— Принеси мне ключ от кабинета.

— Зачем?

— Там мои вещи.

— Еще чего! — хмыкнул Славка. — Режиссер разинул варежку — а ты сразу на выход с вещами. Нет, Катерина Невеликая, так не делается. Ты на телевидении — привыкай.

— Не собираюсь я привыкать, чтоб на меня кричали. Так и знай.

— Ладно, ладно, он извинится. А ты должна понимать, что на съемках всякое случается. Продюсеры тоже люди, а тут творческий процесс. По сравнению с другими Вовка просто ангел.

— Ну и катись к своему ангелу.

— Покачусь обязательно, и ты со мной. Вытри, тут у тебя размазано. Черт, наверное, надо подгримироваться. Давай, Катя, люди ждут, они-то чем виноваты.

Оттого, что он говорил таким невозмутимым и спокойным тоном, я снова разревелась. Что это за работа, где на человека орут и обзывают его, и все в порядке вещей? Я никогда не позволяю себе повышать голос на своих продавщиц, хотя они тоже ошибаются. Люди ждут, они не виноваты — а я чем виновата? Брянский сам взял меня в проект, он знал, что я не профессиональная ведущая и не актриса, — чего же он теперь от меня хочет!

— Ну, правильно, правильно, — говорил Славка, гладя меня по голове. — Он это сам понимает. Говорю же тебе, будет извиняться. Сорвался. Успокойся, все уже.

Скрипнула дверь, кто-то возмущенно ахнул и закрыл ее. Я спохватилась, что мы стоим практически в обнимку в женском туалете и не даем бедным тетенькам сюда зайти. Черепанову было все равно, он гладил меня как-то уж слишком нежно для простого утешения, не переставая напоминать, что люди ждут.

— Тьфу, черт! — воскликнул Славка, приподнимая руку и через мою голову глядя на часы. — Гримерша-то, наверное, уже ушла. У тебя с собой есть какая-нибудь тушь, пудра? Пойдем возьмем ключ, приведешь себя в порядок.

Я дождалась его в коридоре, оттягивая момент извинения. По дороге в кабинет Черепанов снова утешал меня: все знают, что я не профессионал, в этом как раз моя изюминка, но я тоже должна учиться и прислушиваться к советам знающих людей. Вот например, за барабаном я иду, вихляя бедрами, как путана по Тверской, а зачем? Это совершенно лишнее…

Выбирая между путаной и коровой, я бы предпочла, наверное, то, что было произнесено ласково журчащим голосом, а не грубым слоновьим рыком. Хотя Брянский за «корову» худо-бедно извинился, а Черепанов вообще ничего не заметил.

Впрочем, извинение продюсера выглядело почти таким же хамством, как его крик. Глядя в сторону, он пробормотал:

— Я не прав, Катя, постараюсь, чтобы это больше не повторилось. Но и ты тоже…

И он начал объяснять мне, как надо строить мизансцену. Станиславский нашелся. И как вам это нравится — он постарается, чтобы это не повторилось. И я «тоже»! Что — я тоже?!

Но все искупалось общением с людьми, которых приглашали на передачу. Их подбирал Славка Черепанов и подбирал, надо сказать, с большим толком. Среди «везунчиков» встречались успешные бизнесмены и многодетные матери, почтенные лауреаты научных премий и начинающие актеры, житель маленького поселка, выигравший миллион в телевизионной игре, и женщина, чудом уцелевшая при взрыве в метро. Почти все они мне страшно нравились. Я с удовольствием с ними разговаривала, и перед камерой, и без нее, хотя совсем не умела строить мизансцену и порой загораживала героя своей спиной, как настоящая корова. А еще я радовалась, когда они получали мои талисманы и верили, что пушистые котята и деревянные гномы принесут им счастье.

С Брянским у меня шла еще одна война — из-за коленок. Ему непременно надо было, чтобы я вела передачу в мини и мои коленки отвлекали зрительское внимание от моих ляпов, как объяснил в свое время Слава. А для коленок время еще не пришло — я хоть и поглощала капустный супчик в огромных количествах, но о похудении на пять кэгэ за неделю, как обещал интернетовский рецепт, можно было только мечтать. Я не обольщалась, зная, что авторы любой диеты обязательно привирают насчет результатов, а главное — темпов их достижения.

Но совмещать мой образ жизни с супчиком было сложновато. Особенно доставали съемки. Они шли несколько дней подряд (потом перерыв), и я должна была в обеденное время пилить в Останкино и либо глотать суп прямо в машине, либо забиваться в уголок в короткие перерывы, открывать свой термос и испуганно озираться по сторонам. Никакой особенной тайны я из своего супчика не делала, но все-таки для блестящей ведущей Кати Артемьевой это было не царское дело.

Понятно, что стеснялась я не Брянского с Черепановым и не операторов Петруши и Рамиза по прозвищу Арамис, а своих удачливых гостей. Все они, за исключением заносчивых актеров, смотрели на меня с нескрываемым восхищением, как на неземное существо, — а тут капустный суп.

После еды я торопливо засовывала в рот жвачку, боясь, что от меня пахнет капустой. Брянский делал мне страшные глаза, потому что ведущая с жвачкой в зубах — позор для передачи, а еще обижается, что ее называют коровой. Я выплевывала мятный комочек в урну, а капустой все пахло, или мне так казалось. Запах капусты чудился мне везде, даже мой пот пах капустой через все дезодоранты. По ночам мне снилось, что я сижу в огромном кочане, как младенец, и жду, пока меня найдут, но кочан вареный, пахнет супом, а потому я никому не нужна.

Короче, из-за всех этих сложностей и просто проголодавшись, я иногда плевала на диету и перехватывала булочку в останкинском буфете. Поэтому коленки еще не обрели образцовой стройности, и показывать их мне не хотелось. Брянский, зараза, ничего этого понимать не желал и заставлял меня надевать короткие юбки. А может, наоборот — понимал и делал это нарочно, чтобы не его одного считали толстым боровом. Пусть видят, что ведущая у него тоже корова.

Собственно, дело было не в юбках и коленках, а в его праве указывать мне, что носить. Он считал, что как продюсер и режиссер может вторгаться в любые области, вплоть до фасона моего белья. Я же отважно боролась за свое прайвиси. Мне объясняли — не только Брянский, но и Славка, который, в общем-то, держал мою сторону, — что никакого прайвиси у телеведущего нет и если продюсер скажет, что на съемки надо выходить топлесс или жоплесс, то есть с голой задницей, то единственное право актера — уйти, хлопнув дверью, но не спорить. А я спорю, причем непонятно из-за чего, потому что на мою задницу никто не покушается, а коленки — это просто детский сад.

— Да некрасиво же! — кричала я, забыв всякий стыд. — Смотри, они у меня толстые, как у слона!

— Что тут красиво, а что нет, решаю я! — грохотал Брянский.

Черепанов молчал, но кивал, подтверждая: решает он.

Неожиданно за меня вступился оператор Рамиз.

— Коленки действительно не катят, — подтвердил он. — Не по стандартам. Глянь в мой монитор, Володя.

Я уселась на свой шар, про себя жалея юных дурочек, которые мечтают стать моделями. Тем-то, бедным, еще больше достается.

На мне была эластичная юбка, в которой живот и попа уже почти не торчали — но все-таки до идеала было еще далеко. Я принесла ее по настоянию Брянского и надела, чтобы продемонстрировать ему наглядно, какое безобразие он хочет показать зрителю. Мне было плевать, что он сам подумает о моих ногах, я его все равно за мужчину не считаю.

Брянский сходу заявил, что все в порядке. Это, видимо, был комплимент.

Теперь он склонился к монитору и смотрел на меня глазами зрителя. Смотрел долго, иногда что-то покручивая, а я сидела на шаре, вытянув ноги, и чувствовала себя стриптизершей по вызову.

— Встань и пройдись, — только и сказал он.

Когда мой продюсер выпрямился, у него на лице было скорбное выражение, которое, вероятно, означало: вот с кем приходится работать! Он сердито глянул на Черепанова — мол, ты виноват, ты мне это подсунул, буркнул: «Делайте что хотите» — и направился к выходу.

— Подождите немножко, я скоро похудею, — крикнула я, адресуясь ко всем, но особенно к спине Брянского.

Он обернулся.

— В каком смысле ты похудеешь? — спросил Черепанов.

— В прямом. Я же не всегда такая была. У меня отличная диета…

— Диета? — нахмурившись, спросил Брянский, видимо, подозревая в моих словах какую-то провокацию и очередной намек на свою полноту.

Еще не хватало мне его обид! И я стала подробно рассказывать трем мужикам про капустный супчик, который я ем, чтобы сбросить набранные за зиму килограммы. Средство проверенное, суперэффективное, а я еще похожу в спортзал, и максимум через неделю мои коленки можно будет демонстрировать на лучших подиумах мира.

Славка и Рамиз-Арамис смотрели на меня с уважением, даже Брянский не так дулся.

— Диеты — херня, — проворчал он, но уже без раздражения. — Только мучить себя всякой дрянью. Ладно, скоро наши гости придут. Славка, давай встречать, а ты, Катя, переодевайся в брюки. Будем торговать чем имеем.

Но после съемок ко мне подошел Рамиз и тихонько попросил списать рецепт боннского супчика. Типа его девушка все старается похудеть и использует для этого любые средства. Вел он себя как-то слишком таинственно и конспиративно, и я стала догадываться, что это за девушка. Она носит необъятные костюмы, лопает под столом гамбургеры и наезжает на тех, кто меньше и слабее, — и в прямом смысле своим неповоротливым «лендровером», и в переносном — своими грубыми замечаниями. Понятно, что эта «девушка» мечтает стать такой же стройной и изящной, как некоторые ее сотрудницы, а потому подсылает к ним гонцов с глупыми легендами, так как сама спросить о диете стесняется. Но только ничего у нее не получится, если она, то есть он — назовем уж все своими именами — не изменит отношение к питанию, к людям и к жизни вообще…

Тем не менее рецепт я Рамизу продиктовала. Посмотрим, все ли диеты — херня.

Мама ждала меня за дверью павильона.

— У тебя сегодня тоже съемки? — удивилась я. — Что ж ты не сказала?

Она только помотала головой и спросила сквозь зубы:

— Ты уже освободилась?

Я освободилась, надо было только забрать куртку, которая висела в кабинете у Брянского, а для этого выудить из студии самого Брянского. Вся операция заняла не больше пяти минут, но мама так откровенно нервничала, что я тоже задергалась. Ё-мое, ну что же случилось-то?!

Маме нужно было срочно поговорить со мной, но не в кафе и даже не на улице, хотя мы с ней всегда старались чаще гулять вместе на свежем воздухе, а в моей машине. Странное место для разговоров, но я тут же поняла, почему мама на нем настаивала. В машине нас никто не видел, и она тут же принялась плакать. Вернее, сначала засмеялась, потом стала всхлипывать, губы улыбались, а по щекам уже текли слезы.

Может, кто-то умеет утешать собственную мать. Я не умею. Она часто рассказывает: когда я в раннем детстве увидела в первый раз ее слезы, то хохотала без остановки, так смешно мне показалось, что мама — и вдруг плачет!

Интересно, что слушала я эту историю вполне взрослой, но ни разу мне в голову не пришло спросить, из-за чего же она тогда плакала.

А почему она плачет сейчас, я, кажется, могу догадаться. Из-за этого писателя, который оказался таким же козлом, как и все мужики, кроме, разумеется, папы Гриши. Неужели он умудрился ее обидеть, этот сукин сын? Но каким образом?

Мама перестала всхлипывать, улыбнувшись мне сквозь слезы. И нервно сказала:

— Ну? Почему ты не спрашиваешь, что случилось?

— Что случилось, мамочка? — покорно спросила я. — Это твой кулинарный детективщик, да? Нашла из-за кого расстраиваться.

Она снова рассмеялась:

— Нет, ты просто не поверишь!

Это я-то не поверю! В том, что касается отношений между мужчиной и женщиной, я поверю во что угодно. Потому что в этих отношениях бывает все. Если чего-то не было со мной, то это было с моими подругами, их родителями, соседями, героинями книг и фильмов, ну, и так далее.

Но то, что рассказала мама, не лезло ни в какие ворота моего богатого опыта.

Писатель ухаживал за мамой, дарил цветы, водил ее в театр и на концерты. Они даже были в каком-то клубе, куда, представляешь, только заказать столик стоит сто долларов или около того. Клуб называется «First» в том смысле, что он самый лучший, первый среди равных. Я в этом «First’e» была, место действительно крутое, но я не знала, порадоваться за маму или пожалеть ее. Она совсем не создана для клубной жизни. С ней даже в ресторан сложно ходить. Ей не нравится толпа и громкая музыка, ее нервируют руки официанта, которые вдруг выныривают из-за твоей спины, сметая со стола пустые тарелки. А главное — ей мешают чужие взгляды со всех сторон, и невозможно убедить ее, что люди вокруг вовсе на нее не смотрят, они заняты своими делами и, наоборот, думают только о том, как они сами выглядят в чужих глазах. Но объяснить это маме нельзя, она совершенно не тусовый человек, и чувствует себя комфортно только дома, ну и у меня, потому что мой дом — это дом бабушки, в котором она выросла.

Писатель даже звал ее в казино на Новом Арбате, где можно не только играть, но и осмотреть картинную галерею или посмотреть бои без правил. Но она отказалась — казино и бои для нее звучали слишком устрашающе. Однако можно было сделать вывод, что рублевские мужья живут совсем не плохо и что этот хмырь на маме не экономил.

Время от времени он приглашал ее в свою программу, вместе они — мама и программа — пользовались успехом. Все было просто замечательно и очень чинно. Ничего лишнего он себе не позволял (ужасно смешное выражение. Старшее поколение в таких случаях твердо знает, что «лишнее», а что нет). Ее это слегка удивляло, но она относила такую сдержанность на счет его старомодного воспитания: ведь он ее старше, ему уже сильно за пятьдесят.

И в конце концов тайное стало явным. Писатель открылся маме сегодня, в полупустом по утреннему времени останкинском кафе. Хорошо, что у меня в этот день съемки и я оказалась рядом.

В общем, все его ухаживания, ужимки и прыжки преследовали одну цель. И вовсе не уложить в постель обворожительную женщину. Нет, Котенок, ты все равно не поверишь!

— Он принял меня за мою маму, — сказала мама, широко раскрыв глаза.

— Принял тебя за бабушку? — переспросила я.

— Именно! — воскликнула мама и развела руками, приглашая меня подивиться этой абсурдной ситуации.

Но я не дивилась, а просто не понимала.

— Ведь бабушка на тридцать лет старше! И откуда он ее знает?

— То-то и оно, Катя! Он откуда-то знает, но не ее лично, а про нее. Кто-то из его родственников или друзей был с ней знаком и рассказывал, что это поразительная женщина, которая выглядит в два раза моложе своего возраста и хранит секрет вечной юности.

Вот за этим секретом и погнался детективный властитель душ. Увидев маму в ее сорокасемилетнем расцвете, он решил, что встретил ее маму, Антонину Калинкину, знаменитую в свое время красавицу. Маму зовут Анна, инициалы одинаковые, легко перепутать. Понятно при этом, что нужна была ему не мама как женщина, а средство Макрополуса, которым, как он предполагал, она обладает.

— Зачем? — ошарашенно спросила я.

То-то и оно. Оказывается, этот знаменитый на всю страну супермен панически боится старости и смерти. Он так и сказал маме панически боюсь. Жизнь проходит, часы тикают, и скоро пробьет последний. Он умолял ее (говорил: я умоляю вас!) открыть тайну продления молодости.

— Ну что ж, порядочный человек, — сказала я. — Мог бы сначала затащить тебя в койку, застать врасплох. Тебе бы ничего не оставалось, как раскрыть ему волшебное средство. А так ты, конечно, устояла.

— Представь себе, — вздохнула мама. — Держалась как Мальчиш-Кибальчиш. Враги так и не узнали нашу главную военную тайну.

Мы с ней посмотрели друг на друга и рассмеялись, но не особенно весело.

— Какой кошмар! — повторяла мама. — Какой кошмар! Рассказать кому-нибудь!..

Так вот почему он с изумлением называл меня «такой молодой дочерью» и не выходил за рамки галантного ухаживания. Мама в его представлении была древней старушкой, застывшей в сорокалетнем образе, как вечнозеленая елка. По его расчетам, она меня родила, когда другие уже вырастили внуков.

— А откуда взялась телега, что бабушка знала секрет вечной молодости? — фыркнула я наконец.

— Что взялось — телега? А, ну да. Извини, сразу не поняла. Вернее, не въехала. Телега откуда-то взялась. Может, бабушка сама распускала такие слухи. Она любила мистификации.

— Мам, почему мы ее не искали? — спросила я.

Момент, конечно, был не самый подходящий. Но мне уже трудно было смолчать. Тем более что с такой трепетной натурой, как мама, всегда сложно выбрать подходящий момент.

Она перестала смеяться, но не впала в уныние, как я боялась, просто стала серьезнее.

— Потому что она этого не хотела.

— А как ты думаешь, почему она ушла? И куда?

Мама вздохнула, но ответила:

— Я думаю, именно из-за этого. Она почувствовала, что приходит старость, настоящая, уродливая — с дряхлостью, склерозом, трясущейся губой и текущей слюной, с бессилием и зависимостью от других. Все, чего так боится мой великий писатель. Мама не хотела, чтобы ее такой видели, не хотела быть нам в тягость.

— Но ведь это глупо! — вырвалось у меня.

— Глупо — не глупо… Об этом мы сможем судить, когда сами доживем до такого возраста. А может, она заболела какой-то неизлечимой гадостью и решила не мучить своих близких.

— Но куда же она могла деться? Ведь от старости и болезни не уйдешь.

— Не знаю, Катюш. У нее оставались деньги от дедушки, она могла отправиться в какой-нибудь санаторий за границей. Или поселиться в деревне. В такой ситуации легче принимать помощь от чужих людей.

Про себя я подумала, что поселиться в деревне или за границей бабушка могла бы совершенно легально, не прячась и не окружая это событие тайной. Чем бы ей помешали наши редкие визиты? Ну хорошо, если она решила спрятаться от мира, то пусть бы хоть письма писала или не писала, а получала наши. Почему она, такая умная и добрая, не поняла, что для семьи, особенно для мамы, хуже всего была неизвестность…

— Обещай мне, что ты никогда так не сделаешь, — сказала я после паузы.

Мама посмотрела на меня своими грустными синими глазами:

— Как это можно обещать? Разве мы знаем, что будет там, у самой черты…

— Мам, перестань, — спохватилась я. Еще не хватало наводить ее на мысли о «самой черте». — Не бери пример со своего писателя.

— Да, — сказала мама, — бедный. Надо же так проколоться. А жизнь проходит, часы тикают…

И мы снова принялись хохотать.

МАЙ

Где сидит фазан?

Чтобы избавиться от лишнего веса, надо научиться наслаждаться едой, получать от нее удовольствие. Тем самым будет восполнен недостаток положительных эмоций, а наше внимание, отвлекаясь от негативных переживаний, сконцентрируется на происходящем.

Любоваться пищей как раз и позволяет цветовая диета. Основной ее принцип: в течение дня есть продукты только одного, заранее выбранного вами цвета. Для каждого из семи дней недели надо выбрать один из цветов радуги. Для понедельника — красный, вторника — оранжевый, среды — желтый, четверга — зеленый, пятницы — голубой, субботы — синий, воскресенья — фиолетовый. Для тех, кому трудно придерживаться строгих диетических требований, допускается исключение: в любой день недели можно есть зеленую и белую пищу.

Цвет дня должен присутствовать и в сервировке стола. Продолжительность диеты — не менее двух недель. Отважившиеся на эксперимент говорят, что с первых дней они полностью переключились с поглощения продуктов для заполнения внутренней пустоты и компенсации негативных переживаний на внешний вид пищи. Иными словами, начинали отслеживать то, что ели. Внезапно возникшее чувство любви к себе помогает преодолеть дискомфорт и найти, например, на рынке чернику в «голубую пятницу» или сливу в «синюю субботу». Выбор продуктов редких цветов довольно ограничен, и иногда возникает дефицит.

Заметим, что на время этой диеты из рациона автоматически исключаются некачественные и вредные виды продуктов: зеленовато-розовая колбаса; пирожки с серой мясной начинкой и т. д. Что касается мяса, можно пойти на компромисс и спрятать его под ярким соусом или в тушеных овощах. Основной принцип радужной диеты: есть можно все что угодно и в любом количестве, но только в «свой» день.

— Мама в ванной, — сказал ребенок Ричард, нетерпеливо подпрыгивая. — Надевай, Катя, тапки и проходи. У меня второй тайм кончается.

Все ясно. Пока мама отмокает перед дальней дорогой, дитя переключилось с программы изучения японского языка на примитивный компьютерный футбол. И дело не в том, что кончается второй тайм, а в том, что мама сейчас как выскочит, как выпрыгнет из ванной, и полетят клочки по закоулочкам.

Я переобулась и втащила свой баул в Иркину комнату. Там, как всегда, царил идеальный порядок. О близком отъезде хозяйки можно было догадаться лишь по огромному серому чемодану, дизайном напоминавшему новенький «мерседес». Кстати, я не заметила во дворе Иркиного «сааба» — может, она действительно пересела на более солидную модель? Нет, вряд ли, ее девиз: имидж — ничто, скорость — все.

Моя подруга Ирина — исключительная женщина. Я говорю об этом без всякой иронии. Дело даже не в ее термоядерной энергии и нечеловеческой собранности. Ирка обладает целым букетом уникальных талантов, которые она целиком и полностью поставила на службу семейному благосостоянию.

Ирина семья — это она и ее девятилетний сын Ричард. Из него целеустремленная мамаша пытается вырастить такую же, как она, успешную и волевую натуру. Но, по-моему, получается плохо. Рик слишком своеобразное и альтернативное существо, управлять им невозможно. Если из него что-то выйдет, то совсем не то, что хочет мама, а то, что захочется ему самому.

Я решила пока не распаковываться, чтобы не нарушать аскетическую чистоту Иркиной комнаты. Пусть сначала уедет. Потом я переставлю все по-своему, набросаю на стулья кофточки и колготки, уставлю стол флакончиками с косметикой, расселю по полкам любимые игрушки, развешу колокольчики. Кстати, я ведь привезла Ричарду подарок!

— Рик, смотри. Нравится?

— Угу, — сказал ребенок, одной рукой принимая от меня каменную фигурку, а другой без устали барабаня по клавишам компьютера. Любой пианист или скрипач умер бы от зависти, глядя, с какой скоростью пляшут Риковы пальцы. Почему Ирка не подумала отдать его в музыкальную школу?

Он не выразил никаких эмоций, но я и так хорошо знала, что нравится этому мальчику. Мне самой эта штука нравилась безумно. То была маленькая фигурка из какого-то голубоватого камня, которая в одном ракурсе представлялась совой, а в другом — умудренным лицом старика. Рик не любитель игрушек, но он обожает головоломки, метаморфозы и прочие, как он говорит, завороты. Совиный старик — как раз то, что ему нужно.

Из ванной не доносилось ни звука, ни всплеска.

— Рик, а мама давно моется? — спросила я.

— Мне кажется, она уже вытирается, — пробормотал форвард синих, прорываясь к воротам противника. — Помолчи, Катя, ладно?

Это поколение удивительно бесцеремонно. Их столько учат, что воспитывать уже не успевают.

Зеленые забили гол, и в тот же момент щелкнул замок ванной. Ирка вышла оттуда в трикотажном домашнем костюме с тщательно причесанными волосами. Никаких халатов и тюрбанов на голове. Я тут же вспомнила, что забыла дома свой любимый пушистый халатик. А у Ирки ничего подобного, кажется, и нет. Ее темп жизни с халатами не сочетается.

Самое главное — она не напрягается и не строит сама себя. У нее все получается естественно, так быстро и четко, что я никак не успеваю рассказать, кто же такая моя подруга Ирка.

Так вот, Ирка — очень крутой политолог, аналитик и журналист, специалист, на минуточку, по международному терроризму. От одних только «истов» и «измов» в ее профессии звенит в ушах. Ее статьи в разных изданиях, печатных и электронных, всегда выходят под псевдонимами, причем скромная Ирочка объясняет это стремлением оградить свою личную жизнь от постороннего внимания. На самом деле, как мы все подозреваем, у Ирки есть основания опасаться «постороннего внимания» со стороны своих героев. Знай Бин Ладен настоящую фамилию автора некоторых разоблачающих материалов, возможно, самолеты самоубийц врезались бы не в Центр международной торговли в Нью-Йорке, а в престижную московскую новостройку, где на восемнадцатом этаже живут Ира с Ричардом.

Но это мои предположения, которые разделяют подруга Лиза и брат Сашка. Никто из нас не читает этих серьезных изданий и не знает Иркиных псевдонимов, а потому неизвестно, о чем на самом деле она пишет. Хотя в другой области она широко, прямо-таки всенародно известна, но опять же под чужим именем. Дело в том, что Ирка уже несколько лет сочиняет остросюжетные боевики, а также и сценарии для популярного милицейского сериала, который снимается в Питере. В качестве модного автора она выступает под энергичной мужской фамилией и пользуется пылкой любовью поклонников этого жанра.

Скоро начнутся съемки нового витка сериала, и Ирка должна срочно ехать в Северную столицу на кастинг и обсуждение сценария. Так она говорит, но на самом деле может быть что угодно — например, секретная командировка в Бейрут или Гондурас. В другой раз она скажет, что отправляется в горы Афганистана, а сама уедет загорать на Сейшелы. Зачем и откуда эта конспирация, не знаю, но мне, в общем, все равно, по какой причине надо несколько дней пожить в ее квартире с ребенком Ричардом.

Я соглашаюсь легко, ребенок Ричард меня не обременяет. Его всего-то надо утром подбросить к метро, где детей ждет школьный автобус, а в семь вечера забрать либо оттуда же, либо из самой школы. Никаких проблем с кормежкой — в частном учебном заведении Ричард получает завтрак, обед, полдник и ужин. Там же его по полной программе развлекают кружками и спортивными занятиями вплоть до бассейна и верховой езды. От меня требуется только корнфлекс с молоком перед сном и имитация строгого взрослого надзора с вечера до утра. Справиться может даже такая легкомысленная особа, как я.

Мы с Ричардом остаемся одни дома уже не первый раз, и нам обоим это страшно нравится. Рик очень прикольный, и если у меня будут такие же дети, мне в жизни не придется скучать. Но боюсь, это штучный товар, который достается только избранным.

По причине прикольности и штучности Ричарда не выдерживает ни одна няня или бэбиситтерша. Он обходится с ними как детки Аддамсов из нашего с ним любимого фильма. А со мной он почему-то ладит.

Интересно, Ирка сама решила позвать меня в этот раз или Рик ее попросил? Мы с ней не общались сто лет, да и как общаться с человеком, чье время под завязку распределено между «Аль Джамайей», «Исламским джихадом» и бравыми ментами с берегов Невы.

— Через сорок минут я должна быть на вокзале, — сказала Ирка и взяла расческу. — Как там трафик, Кать, — проеду?

Трафик средней паршивости, но если проехала я, то она тем более проедет. Ирка перемещается по городу так, будто ее «сааб» — не машина, а реактивный самолет, на которых, собственно, и специализируется эта шведская фирма. А до Ленинградского вокзала и пешком можно дойти за полчаса.

Минута — и Ирка уже готова. Джинсы, практичная неброская ветровка за пятьсот евро, чемодан обтекаемой формы и портфельчик, в котором великий журналист и писатель носит свой неизменный ноутбук. Коротко остриженные волосы уже высохли. Вот бы мне научиться собираться таким стремительным домкратом.

Рик виснет у Ирки на шее, я посылаю ей вдогонку воздушный поцелуй. Хлоп дверью — и нет Ирки. Почти в ту же секунду за открытым окном раздается шмелиное жужжание — так отсюда слышен рев «саабовского» мотора. И мы с Ричардом остаемся одни.

Сегодня воскресенье, школы нет, и мне по идее нужно развлекать ребенка. Развлекать Рика, ха! Для него главное — чтоб я сидела тихо и не мешала человеку заниматься серьезными делами. Жаль, компьютер в доме всего один, с ноутбуком Ирка не расстается даже в туалете.

— Рик, в интернет пустишь? — робко поинтересовалась я.

Вундеркинд не удостоил меня даже взглядом. Он уже не играл в футбол, а подрисовывал длинный красный язык к портрету какого-то приятеля. Сашка тоже раньше любил так развлекаться, программа «Фотошоп» идеально подходит для детских шалостей.

Я, как бедная родственница, прошла в кухню и включила телевизор. Пока можно поискать какие-нибудь передачи типа моей и посмотреть, как держатся ведущие. Конечно, этот пример мне нужен скорее для того, чтобы делать по-другому, чем для подражания. Через пару часиков станет поздно, настырное дитя ляжет спать и освободит мне доступ к компьютеру.

Мне не повезло. Передачи моего формата, оказывается, идут в будни по утрам, а не в воскресенье вечером. Брать пример с Тутты Ларсен или Андрея Малахова мне вряд ли стоит, хотя… Я уже решила переключиться на фильм со Сталлоне, когда Рик пожаловал в кухню.

— Корнфлекс с молоком, — сообщил он. Это было не требование, а констатация факта. Из холодильника появился квадратный пакет молока, а корнфлекс уже стоял на столе, готовый к употреблению, как и обещала ярко-желтая надпись на коробке.

Холодильник у Ирки был по обыкновению пуст, если не считать нескольких пакетов с молоком, явно закупленных впрок на время отъезда. Моя подружка живет по-европейски: хочется есть — купили — съели. Запасов в доме она не держит. Это навело меня на мысль подсесть на какую-нибудь хитрую диету, раз уж все равно надо покупать продукты. Хотя, с другой стороны, капустный супчик привел меня в норму, но кто знает, что готовит нам этот предательский возраст — мне ведь вот-вот двадцать восемь. В последнее время я как-то уже смирилась с тем, что мне до скончания жизни придется иметь дело с диетами и здоровым питанием.

— Кать, ты бы хотела, чтоб тебя заморозили? — спросил Рик, хрустя хлопьями и булькая белыми слюнями.

— Заморозили?

— Ага. Я бы хотел. Только не могу выбрать время, когда мне потом просыпаться. Как ты думаешь, в каком году будет интереснее всего?

Ах, это он про крионику! Про метод замораживания людей с тем, чтобы оживить их через сто или сколько-то там лет. Проблема в том, что замораживать уже научились, а вот оживлять еще, кажется, нет.

— В Америке есть целый институт, где за двадцать пять тысяч долларов можно заморозиться, — увлеченно бурчал Ричард с полным ртом. — И у них куча клиентов. Я бы тоже хотел. Потому что ведь интересно посмотреть, что будет в следующем веке. Про этот я уже все знаю.

Какому-то актеру, — продолжал он, подливая себе молока и всыпая в него еще полпачки золотистых хлопьев, — заморозили только голову. Так попросили его родственники. Правда, тупые? Что он будет делать с одной головой? Кому-то придется носить ее по улицам, чтобы он все видел.

Рик хрустел так аппетитно, что я тоже взяла себе мисочку и подключилась к уничтожению корнфлекса. Кстати, довольно вкусно!

— А еще очень удобно заморозить человека, если не знаешь, что подарить ему на день рождения, — заметил Рик и посмотрел на меня ледяным взглядом.

Ух, ничего себе! Это он про мой день рождения, что ли? Ирка наверняка ляпнула вслух, что не знает, что мне подарить (обычно она дарит какую-нибудь первую попавшуюся ненужную и дорогую безделушку. Многие из них сегодня выставлены у меня в магазине, но особым спросом не пользуются). А юный гений намотал на ус.

— Ты мне лучше стихи напиши, — попросила я. У Ричарда просто потрясающие стихи. Если правда, что настоящий поэт пишет так, как будто до него никакой поэзии не существовало, то Рик самый настоящий поэт. На прошлый день рождения он сочинил мне длинный опус, где были такие строчки:

Мы желаем всей рукой

Счастья, радости, как мой.

— Как мой — что? — спросила я.

— Как мое счастье и моя радость, — объяснил гений.

— А почему мужской род? Для рифмы?

— Нет, для справедливости. Средний род тут уже есть — счастье, женский тоже — радость. Поэтому должен быть «мой», чтобы мужской род не обиделся.

Еще у Рика есть стихотворение, которое он написал в пять лет под влиянием сказок Пушкина (Пушкина он если не признает, то по крайней мере замечает). Оно такое:

Рано утром на заря

Родила мужу царя.

Но оказывается, стихи Рик уже давно бросил писать, во втором классе. Сейчас его больше занимает погружение людей в криогенный сон. Но почему у него в кандидатах именно я?

Я сделала еще одну попытку отвлечь ребенка от кровожадных планов.

— Зря ты думаешь, что в другом веке будет интереснее, чем в нашем. Может, как раз наоборот.

— Зато тогда уже изобретут что-то, чтобы люди не умирали, — возразил он.

— А для тебя это важно?

— Еще бы не важно! Я не хочу умирать!

О господи, еще один охотник за бессмертием.

— Что ты, Катя, как маленькая! — в свою очередь удивился Ричард. — Сейчас все ищут способы продлить жизнь и молодость. Всякие столовые клетки себе подсаживают.

— Стволовые, Рик.

— Точно, стволовые. Но это все ерунда. Все равно рано или поздно умрешь. Вот если бы совсем не умирать.

— Совсем, наверное, невозможно, — возразила я. — Хотя пожить подольше, конечно, хочется.

— Не, я хочу жить вечно. А подольше — это пожалуйста, уже сейчас. Один мужик говорит, что можно дожить до ста восьмидесяти, если пить какую-то там воду… ине-зиро…

— Ионизированную?

— Ага. И есть продукты одного цвета.

— Вот это здорово! — воскликнула я. — А какого?

— Чего — какого?

— Какого цвета?

— А я откуда знаю. Так по телевизору сказали.

Рик терпеть не может детские мультики и смотрит только научно-популярные передачи и рекламу. Поэтому он, как и все его ровесники, с пеленок разбирается в названиях прокладок и симптомах климакса.

Художественные фильмы Рик тоже не любит. Ирка как-то предприняла попытку учить его английскому через кинематограф и давала смотреть голливудские блокбастеры исключительно на языке оригинала. С Ричардом этот номер не прошел. На вопрос, что означает финальная фраза Шварценеггера в «Терминаторе» — «Iʼll be back», ребенок, покопавшись в словаре, уверенно ответил: «Я буду задним».

— А, хочешь анекдот расскажу? — спохватился Рик. — Сидят Василий Иванович с Петькой в окопе…

— С ума сойти, — сказала я, дослушав анекдот, который когда-то слышала в детстве от своих родителей. — А ты знаешь, что такое окоп и кто такие Петька с Василием Ивановичем?

Рик посмотрел на меня, как на размороженного питекантропа.

— Кто не знает! Окоп — это яма, в которой прячутся от обстрела. А Василий Иванович и Петька — негритянские бойцы.

— Как это негритянские? Почему негритянские? — опешила я.

— Потому что они с белыми воюют, — объяснил Рик уже несколько раздраженно.

Я хохотала, как ненормальная, но решила не восполнять пробелы в Риковом историческом образовании. Пусть этим занимается мама Ирка или престижная частная школа. Я сказала ребенку, что его анекдот ужасно смешной, давно я таких не слышала. И спросила, не пора ли ему спать.

Рик помотал головой.

— Пойдем искать в интернете про цветную еду? — предложил он, явно подлизываясь.

Я согласилась. Хрустеть корнфлексом мне уже надело. Детская еда, слишком шумная, даже голова от нее трещит и челюсти сводит.

В поисковике мы нашли несколько рекомендаций по одноцветному питанию. Оказывается, продукты влияют на наш организм не только вкусом, калорийностью и витаминами, но и цветом. Правда, источники расходились в определении этого влияния. Например, одни писали, что зеленые продукты — это «законсервированная» жизненная энергия и целительная сила, а другие — что они вносят «в наши системы» покой, равновесие и гармонию. Но вообще информации по одноцветному питанию было немного. А про долголетие — вообще ни слова.

— Ух ты! — сказал Рик, тыкая курсором в рекламное объявление, которое невесть как попало в наш список. — Смотри, что пишут: доставка продуктов питания, цветов, топлива, пьяного водителя. А я и не знал, что продукты и цветы можно получать домой. Давай закажем! Только зачем нам пьяный водитель? Его обязательно привезут?

— Нам и топливо ни к чему, — сказала я, копируя в текстовой файл забавную диету, согласно которой надо каждый день есть пищу одного цвета радуги. Понедельник — красный, вторник — оранжевый, среда — желтый и так далее. Причем, если в понедельник очень захочется сыра, то можно найти сыр в красной пленке — а пленку при этом есть необязательно. А для «синего» дня вполне подойдет кефир из синей чашки. Главное — получать от еды эстетическое удовольствие.

— Рик! — сказала я. — Вот это просто суперовская диета. Как раз для нас с тобой.

— Ну, привет! — сказал он. — А как же корнфлекс — только по средам? Он же желтый. Я не согласен.

— Купим разноцветные мисочки, — я все больше вдохновлялась.

— Лучше очки с разноцветными стеклами, — подхватил новорусский ребенок. — Синие, зеленые, оранжевые… Слушай, а в школе?

— Ну… Школа вообще не считается. Разве в школе можно делать что-то серьезное? Например, соблюдать диету.

Темнеет в мае поздно, и пока мы с Риком болтали, небо было совсем светлое и прозрачное. И вдруг оказалось, что уже десятый час. А завтра-то понедельник — кстати о школе.

— Живо спать! — сказала я.

— Но мы еще не все обсудили! — возмутился Рик. — Я самого главного не понял: если есть каждый день другой цвет, как там написано, то проживешь сто восемьдесят лет?

— Обязательно, — убежденно соврала я.

— Ну ладно, — умиротворенно кивнул Рик. — За это время я точно скоплю двадцать пять тысяч долларов. А они научатся размораживать людей.

— Почитай мне, — попросил он, уже лежа в кровати.

— Разве ты не читаешь сам? — удивилась я.

— He-а. Мама мне не разрешает читать в постели, от этого зрение портится. Кать, пожалуйста!

Ну, ладно. Ведь для бедного ребенка такой редкий праздник, когда рядом не вечно занятая мама, а покладистая Катя.

Я подошла к книжной полке над его столом.

— Что тебе почитать? «Огненный бог марранов»?

— Да нет, — с досадой сказал полусонный Рик, — «Фотошоп 7», если можно.

Мне казалось, что разноцветная диета должна нравиться абсолютно всем. Но, кроме Рика, меня никто не поддержал. Мама до сих пор переживала скверный анекдот со своим писателем, который, расставшись с ней, выпустил новую книгу. В ней рассказывалась фантастическая история женщины, обманувшей свой возраст, но не сумевшей обмануть коварного убийцу. Роман имел большой успех, и критики замечали, что он отличается глубоким проникновением в женскую душу, как, впрочем, и другие книги знаменитого автора. Слова «глубокое проникновение» ассоциировались у меня с хирургическим инструментом, но маме было не смешно. Бегать каждый день по магазинам в поисках цветных продуктов она отказалась.

Я думала, что диетой заинтересуется Нюша — она была равнодушна к здоровому образу жизни, но ценила юмор. Но моя продавщица была озабочена совсем другим.

— Катя, — сказала она, — посмотри на Алену. Она мне уже совсем не нравится.

В последнее время мне было некогда смотреть на Алену. Почти неделю я пасла Рика и по вечерам срывалась как ненормальная, чтобы успеть забрать его из школы. А потом поехала на ярмарку в Ригу, где заказала много новых глиняных гномов, колокольчиков и деревянных фигурок. Кстати, на днях они должны прибыть, и никто вместе со мной не будет беспокоиться о том, чтобы встретить и принять груз. У меня достаточно забот, чтобы мне еще нравились или не нравились мои работники.

Все эти оправдания показались жалкими, когда я дождалась Алену (в этом месяце мы редко пересекались) и посмотрела на нее.

То, что я увидела, было мне так отвратительно знакомо, что захотелось тут же бежать на край света, туда, где слово «трава» означает лишь растительность под ногами. О, как хорошо я знала этот блуждающий взгляд, это утомленное лицо и худобу, которой не добьешься никакой диетой. Но где были раньше мои глаза!

А голова где была? Мне сразу стало понятно, что за греним регулярно принимала Алена и, кстати, пыталась подсадить на него и меня. Интересно, она соображала тогда, что делала? Какой-то клуб «Высший мир», в который она меня приглашала… Судя по всему, обычный наркопритон, маскирующийся под поклонников индийской философии. Настоящий греним, вероятно, существует в природе, но не имеет ничего общего с теми таблетками, которые подсовывала мне Алена. Передо мной вдруг отчетливо возникла картина: моя продавщица ожесточенно ныряет в мусорную корзинку и дрожащими руками извлекает оттуда пакетик с парой таблеток.

Все эти мысли и воспоминания толклись у меня в голове, пока Алена беспокойно перебирала деревянные бусы на прилавке, ежась под моим начальственным взглядом. К тому времени, когда она боязливо и вопросительно подняла на меня глаза, я уже знала, что делать.

— Таблетки, — сказала я.

— Что? — шевельнула пересохшими губами Алена.

— Таблетки, которые у тебя есть. Дай их мне.

Мне повезло, она находилась сейчас в стадии угнетения, когда человек легко подчиняется чужой воле. Круглая лекарственная коробочка перекочевала из ее сумки в мою. Нюша следила за нашими манипуляциями с ужасом и восхищением. Я кивнула ей на Алену: мол, следи, — и вышла в коридор. Мне надо было сделать звонок, не предназначенный для посторонних ушей.

— Ну что ж, — невозмутимо сказал Лев Аркадьевич. — Привозите. А платить кто будет?

— Я.

Этот ответ вырвался сам собой.

— Опять вы, Катя, — вздохнул человек, которому по роду его деятельности вздыхать не полагалось. — Оно вам надо? Ладно, молчу.

Лев Аркадьевич был великим психологом, а потому и сам понимал, что оно мне надо. Я не смогла вытащить Костика, несмотря на всю нашу любовь. Мне просто не хватило сил. Но сейчас хватит. Я не упущу эту девочку, как упустила самого дорогого для меня человека.

Чтобы прогнать предательские слезы, я закусила губу и купила в киоске шоколадку в красной обертке — сегодня был понедельник. Шоколада я не ела с окончания нашей с Лизкой диеты, а зря. Жизнь сразу показалась гораздо лучше и веселее. Доедая жизнеутверждающее лакомство, я подсчитала, сколько мне должны заплатить в этом месяце за «Шар удачи». Наверняка хватит на Аленино лечение в частной клинике, если у Льва Аркадьевича не подскочили цены. Правда, я собиралась на эти деньги снять для магазина новое помещение, отдельное и более просторное, со своим входом и витриной на оживленной улице. Но нам и в старом неплохо. Тем более что скоро наступит лето, народ разъедется, покупательский ажиотаж стихнет, а к осени я еще заработаю.

— Кать, я твои помидоры помыла, — сообщила услужливая Нюша. — Сегодня ведь красный день?

— Спасибо, но мне некогда, — не очень вежливо сказала я и кивнула Алене: — Одевайся. Мы уезжаем. Нюша, побудь до вечера, потом рассчитаемся.

Алена покорно влезла в вельветовый белый пиджак с потемневшими обшлагами. Уже перестала за собой следить, ай-яй-яй! Но как же я раньше не заметила?.. Ладно, что теперь причитать. Судя по всему, у Льва Аркадьевича с ней не будет особых проблем. Он потрясающий врач, старой закалки, каких сейчас редко встретишь. Просто и у самого потрясающего врача бывают проколы.

— Тебе понравится, — сказала я, когда мы подъезжали к клинике. — Там парк, пруд с утками, хорошая библиотека. Дай мне телефон своих родителей, я с ними сама поговорю.

— Мои родители в Рыбинске, — сказала Алена, отвернувшись к окну. — И говорить с ними не о чем.

Лев Аркадьевич, кивая седой головой, сказал, что подержит Алену минимум две недели, «а там будет видно». Он посмотрел на меня вопросительно, ожидая, что я как-то обозначу свои пожелания, исходящие из финансовых возможностей. Например: «Двух недель наверняка хватит» или «Нет-нет, подержите ее подольше, так надежнее». Но я просто кивнула и выписала чек. Сперва на две недели, а там будет видно. Мне еще надо было найти замену Алене минимум на месяц. Нюша ведь не может торчать в магазине по двенадцать часов в сутки, а мне нужно заниматься другими делами.

Совершенно неожиданно руку помощи мне протянул брат Сашка. Он сказал, что у него кончается сессия и он с удовольствием постоит за прилавком, сколько нужно.

У всех нормальных людей сессия начинается и кончается в июне, но Санин суперовский институт бережет время своих студентов. Они сдают экзамены, не отходя от кассы, то есть от учебного процесса. Ну а те, кто не успел, опаздывают на летние каникулы, которые у юных гениев продолжаются, как в школе, три месяца.

Наверное, из-за этого могучего стимула неуспевающих в Сашином вузе не бывает. А может, преподавателям тоже хочется в отпуск.

Я понимаю Сашку: три месяца безделья — это слишком даже для моего младшего братика.

И все же я попыталась объяснить ему, что за прилавком нет компьютера, магазин не подключен к интернету, а значит, удовольствие его ждет более чем сомнительное.

Сашка ответил, что он собрался познавать жизнь (нашел место!); кроме того, присутствие в магазине молодого обаятельного продавца непременно послужит оживлению торговли, ведь покупатели в основном женщины. Уж не решил ли он использовать «Теремок» как службу знакомств? Да нет, у Сани никогда с этим проблем не было.

Идея оживить торговлю с помощью молодого обаятельного продавца показалась мне не очень удачной. Саша, конечно, молод и на редкость обаятелен, что правда, то правда. И покупательницы мои на него среагируют. Другое дело, что выбор талисмана — процесс интимный и его не всегда можно доверить представителю противоположного пола. Даже при нашей эмансипации найдется немного женщин, которые придут покупать у юного красавца лифчик или тампоны.

— О! А ты продаешь лифчики, приносящие счастье? Заговоренные? — заинтересовался Сашка.

Он согласился со мной, что талисман — в некотором роде тампон для души, но все равно рвался приобщиться к семейному бизнесу. Поскольку мой бизнес пока был единственным в семье, семья имела право считать его своим. В результате я так и не смогла переубедить Сашку, да и других вариантов у меня не было. Легче найти богатого мужа, чем толковую продавщицу.

Мы уговорились, что в день последнего экзамена он приедет ко мне и мы обсудим все рабочие детали.

Таким образом одна проблема свалилась с моих плеч, и я могла свободно предаваться страху и ужасу, от которых не спасала даже разноцветная диета. В четверг, о боже, уже в этот четверг выходила моя первая передача!

Мама хотела ко мне приехать, но я отказалась. Лизка хотела ко мне приехать, но я сказала, что буду у мамы. Рик позвонил в слезах: он устроил Ирке рев, требуя прогулять школу, потому что передача идет днем. Но железная мамаша не дрогнула, и он взял с меня клятву, что я все запишу на видео, для подстраховки, потому что сам он тоже поставит магнитофон на таймер. О том же просила Нюша, которой до Сашкиных каникул приходилось закрывать все амбразуры своим телом. Славка позвонил и сказал, чтоб я не волновалась, все будет в шоколаде. В общем, был форменный сумасшедший дом.

С утра я жевала капусту, щавель и свой любимый салат из огурцов, но не чувствовала вкуса, хотя обычно зеленый день был моим любимым.

После передачи мне захотелось съесть чего-то черного, вроде дегтя.

Нет, все было вполне прилично. Симпатичная девушка, даже не просто симпатичная, а очень красивая, только чересчур накрашенная, двигалась на экране, смеялась, стреляла глазками и ворковала с другими участниками. У нее были потрясающие ноги, даже лучше, чем я думала, и совсем тоненькая талия (оптический эффект?). Вообще, она казалась стройнее и выше, чем в жизни. Да, еще эта девушка очень трогательно рассказывала про талисманы в своем магазине, прижимая к декольте пушистого котенка и поглаживая по лысине деревянного старичка-лесовичка.

В общем, действительно полный шоколад. С одной только загвоздкой — это была не я. Это был кто-то с моей прической, моим, хоть и размалеванным лицом и в моей одежде. Но она, эта кто-то, так кривлялась, что мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда.

— Здрасте, приехали! — сказал Славка. Он успел прозвониться первым, и это меня спасло. Вторая волна звонков разбилась об короткие гудки нашего с ним разговора, вернее, моей истерики и его снисходительных утешений. Мобильник я тоже поставила на «занято» — пусть думают, что я охапками принимаю поздравления.

А Славка тем временем объяснял мне, что телевидение — это не вздохи на скамейке и не прогулки при луне. Ведущий, а тем более ведущая должна привлекать взгляд зрителя, просто гипнотизировать его, иначе зритель зевнет и переключится на другой канал. Да, оператор намеренно подчеркнул мою сексуальность, и теперь в меня просто невозможно не влюбиться. Вот увидишь, какие сейчас пойдут отзывы. Нет, передача вышла на все сто, он уже слышал это от ребят в Останкино. Честное слово! Так что хватит киснуть. Хочешь, я приеду? Только попозже…

Ладно, пускай он приедет, может сумеет убедить меня, что все не так позорно. Я забыла сказать, что весна и накопленный в шоколадной диете запас нежности неожиданно вылились в компромиссный роман со Славой Черепановым. Компромиссный, потому что отношения с бывшим однокурсником и приятелем — самый щадящий вариант, который может себе позволить человек, когда с такими излишествами, как любовь, уже покончено, а жить все-таки хочется.

В «Теремок» я не поехала, мне страшно было вообще выходить на улицу и показываться людям на глаза. Казалось, что все будут тыкать в меня пальцами и перешептываться. Как суперзвезды выносят это жадное внимание к своей персоне? Или они прячутся за высокими заборами и спинами охранников? Надо что-то завести — или охранника, или забор.

Мой охранник явился лишь к вечеру и первое, что сделал, — вытащил меня в самое что ни на есть людное место — клуб «Мио-мио кард». Прикольное заведение, мы бывали там в студенческие годы, кажется, с подачи того же Славки. Он до сих пор всех там знал, и не просто здоровался направо и налево, но и представлял меня как ведущую своей новой программы — кстати, вы видели «Шар удачи»? Всем смотреть! В ближайший же четверг!

Я краснела, не опасаясь быть в этом уличенной, потому что свет в клубе был проблесковый, фиолетово-оранжевый, как мигалка «скорой». Но народ смотрел на меня вполне доброжелательно, словно здесь и без меня собрались звезды шоу-бизнеса, все равны и никто никому не завидует. Так что я потихоньку расслабилась. Правда, в конце вечера вышло неожиданное расстройство: мне дозвонилась Зинка, сказала, что я была просто лапочка и что непременно нужно пригласить в передачу моего папу. Он-то по-настоящему успешный человек!

Я ответила Зинке, что это решает редактор, но настроение испортилось. С ее пробивными способностями она быстро достанет редактора, который вот он сидит рядом, ни о чем не подозревая, и грызет орешек. Зинка, как Маугли, кого угодно достанет. И получится, что на телевидении постепенно соберется наша семья в полном составе, не хватает только Сашки и черепахи Леонардо. Это просто смешно.

— Тебе позвонит одна баба, — сказала я, решив хотя бы предупредить Славку. В этот момент его мобильник замурлыкал и запрыгал по столу.

— О! Уже позвонила, — невозмутимо констатировал Черепанов. Он прижал трубку к уху, сделал удивленное лицо, потом закивал и протянул мне:

— Это твоя мама. Она говорит, что ты не отвечаешь на телефон. У тебя, наверное, громкость низкая стоит, а здесь музыка…

То была не музыка, а извержение вулкана. Поэтому я заткнула второе ухо, прежде чем прокричать в микрофон:

— Да, мамочка! Я слушаю тебя. Что-то случилось?

Нет, ничего не случилось. Мы уже говорили с ней сегодня и до, и после передачи, и она не будет меня отвлекать. Просто она хотела сообщить мне, что звонили ее знакомые, очень хвалили меня. Звонила Зина (вот сука!), говорила про папу, что я обязательно должна его пригласить, и она права. А вообще-то ей очень грустно и сердце покалывает… Не могли бы мы со Славой приехать и посидеть с ней полчасика?

За что я ценю Черепанова — он покладист и легок на подъем. Надеюсь, он не видит в моей маме будущую тещу, с которой надо жить в мире.

Братец Сашка не придумал ничего лучше, как разместить объявление в LiveJournal: «Пропала черепаха, кличка Леонардо, деревянная, рыжая. Владеет приемами ниндзя. Если вы заметили у своих знакомых новую или не принадлежащую им черепаху, просьба срочно сообщить юзеру ART».

Я понимаю, прикалываться так прикалываться, но он всерьез уверен, что этот бред поможет ему найти Леонардо. Он сидел и рассуждал об этом у меня на подоконнике, пока я раскладывала в холодильнике только что купленную еду — молоко в голубом пакете, йогурты с голубикой и сыр дор-блю. Была, как вы сами понимаете, пятница, а по-настоящему голубые продукты в это время года можно купить только на рынке или в «Стокманне», и то за бешеные деньги. Но главное — не скрупулезное следование установкам, а переключение, как объясняли авторы этой веселой диеты. И я с удовольствием переключалась.

Сашка считает, что весь мир, как и он, живет в интернете: читает новостные сайты, пишет электронные письма, тусуется на форумах и принимает гостей в LiveJournal. Последнее — исключительное по своей абсурдности изобретение для абсолютных бездельников. По-русски его называют «Живой Журнал», или, сокращенно, ЖЖ.

В XIX веке была повальная мода на личные дневники, которые писали все, от членов императорской фамилии до гимназисток-первоклашек. Сейчас такие дневники называются журналами и пишутся в интернете. Разница, собственно, не в виртуальности, а в том, что у вашего журнала есть читатели (все, кто хочет), которые могут давать комменты на все ваши посты. Например, вы сообщаете: «Снова промочила ноги. Ну что за дурацкая погода!». И тут же получаете связку комментариев: «В Москве вообще ужасный климат» — «Это что, вот в Мельбурне просто кошмар, полгода дожди, полгода дикая жара и влажность» — «А правда ли, что на экваторе всегда 25 градусов?» — «Да нет, тебе кто-то наврал» — «Крис, а что ты делал в Мельбурне?» и так далее. Никому уже дела нет до твоих мокрых ног, зато народ получил повод пообщаться.

В общем-то, я понимаю, почему люди копаются в сети — там, как на любой помойке, можно найти кучу любопытного, вплоть до зарытого клада. Но получается, что собственные мысли и события своей жизни «живые журналисты» тоже считают мусором, раз выбрасывают их на помойку.

Об этом мы спорили с юзером ART’om, пока он болтал ногами на моем подоконнике и доедал бананы, оставшиеся от желтой среды. Он по-прежнему был убежден, что интернет — его лучший друг и поможет в чем угодно, например разыскать Леонардо. А разыскать его надо непременно, потому что черепахи — хранители нашей семьи. Странно, что ты, Катя, специалист по талисманам, этого не понимаешь.

Тут я и задала ему вопрос, интересующий меня больше всего. В конце концов, он уже взрослый.

— Сашка, а как ты думаешь, почему бабушка ушла от нас?

— Потому что ей хотелось пожить в свое удовольствие, — уверенно ответил он.

— Ты имеешь в виду — пожить в свое удовольствие оставшиеся годы?

— Ну-у… Что значит — оставшиеся? Оставшиеся годы — так можно сказать про каждого, хоть про нас с тобой. Как это папа говорил, помнишь: сегодня первый из оставшихся нам дней жизни.

— Да, он так говорил. Просто, знаешь, мама считает, что бабушка была неизлечимо больна…

— С какой стати? Да она поздоровее нас всех, вместе взятых.

И тут до меня дошло, что он хочет сказать.

— Так что же, по-твоему… она жива?

— А почему нет? Ей сейчас сколько? Семьдесят пять, правильно? Самый расцвет! Она моложе обоих Римских Пап — нового и покойного, — Арафата и академика Гинзбурга.

— Арафат тоже умер, — напомнила я.

— Но до последнего дня он управлял своей Палестиной, и все перед ним дрожали. Папа руководит католической церковью. Гинзбург получил Нобеля и продолжает заниматься наукой. А ведь они мужчины и по статистике живут меньше женщин.

— Сашка, но этого же не может быть!

— Чего не может быть? Ты про Гинзбурга или про Арафата?

— Да иди ты со своим Арафатом! Как может быть, чтобы бабушка все эти годы жила где-то и не дала нам о себе знать! И о нас ничего не знает.

— А почему ты думаешь, что не знает? Не зря же она нам оставила черепах.

— Со встроенными камерами и микрофонами. Ты совсем крышей поехал.

— С моей крышей все о’кей. Просто, подруга Горацио, есть многое на свете, что и не снилось нашей мудрости. Когда мы доживем до ее лет, нам, возможно, станет яснее, почему она это сделала. Хотя, мне кажется, я и так понимаю. А Леонардо надо вернуть, обязательно. Слушай, может, это твой Черепанов его взял?

С Черепановым они пересеклись сегодня чисто случайно — я забирала у метро Сашку и подвозила Славку, у которого хронически сломана машина. Хотя, по-моему, он свистит и водить не умеет вообще. При этом я могу поверить, что какая-нибудь полусгнившая внутри, но отполированная снаружи иномарка гордо красуется под его окном.

— Это ты по созвучию? — фыркнула я. — Черепанов — черепаха?

Сашка в своем гениальном детстве мечтал дойти до самой сути всех вещей и найти между ними глубинные связи на молекулярно-ассоциативном уровне. Но потом закопался в своих компьютерах, зарыл талант в микросхемы и ничего больше знать не хочет.

— Нет, при чем тут созвучие, — сказал он, моими маникюрными ножницами вырезая чертика из банановой кожуры. — Просто я его видел в нашей общаге.

ИЮНЬ

На одуванчик только дунь…

Учение о питании сырой пищей (витарианизм) возникло в Европе на рубеже XIX–XX веков как новое направление вегетарианского учения. Один из его основателей, д-р Бирхер-Беннер, разработал принципы сыроедения, названные «Азбукой современного питания».

Бирхер-Беннер считал, что энергетические процессы в организме обеспечиваются энергией солнечного света, которая концентрируется в растениях. Животные и люди неспособны поглощать солнечную энергию, они должны получать ее из растительной пищи. Солнечная энергия растений разрушается при тепловой обработке, длительном хранении, консервировании, промышленной переработке и т. д. Поэтому наибольшую питательную, оздоровительную и лечебную ценность имеют растительные продукты, особенно фрукты, ягоды и овощи.

Эти принципы сохраняют свое значение для современных приверженцев сыроедения. Вот как они формулируют преимущества своей системы.

1) В сырой пище сохраняются все витамины, минеральные соли и другие вещества.

2) Сырая пища позволяет есть меньше, так как она более питательна и быстрее переваривается.

3) Сырая пища всегда вкусная, она возбуждает аппетит и стимулирует деятельность желудочно-кишечного тракта.

4) Сырая пища требует хорошего пережевывания, что развивает жевательный аппарат.

5) Можно есть, когда хочется, не требуется время для приготовления пищи, не нужно зависеть от кухни.

6) Сырая пища дешевле; экономится также топливо на ее приготовление.

7) При сыроедении можно отказаться от соли, острых пряностей, специй и приправ.

Самый строгий рацион сыроедения состоит главным образом из свежих сырых фруктов и овощей. Он исключает молочные продукты, зерна и крупы, растительное масло и квашеные овощи. Такое питание называется фрукторианизм.

Блюда сырой пищи

Салат из одуванчиков

90 г (примерно 3 горсти) листьев и сердцевин одуванчиков мелко изрубить и смешать с 10 грецкими и другими орехами (45 г), нарезанными или тертыми.

Одуванчик следует брать самый молодой. Если он покажется слишком горьким, его можно подержать 30 минут в холодной или тепловатой воде. К смеси из одуванчиков и орехов можно добавить 1 столовую ложку меда, или подсолнечного масла, или рассола квашеной капусты. Салат можно приправить также простоквашей или кефиром (полстакана) или добавить ложку мелко порубленного репчатого лука.

Пришел июнь. Ура, июнь!

В саду щебечут птицы.

На одуванчик только дунь —

И весь он разлетится.

Этот стишок Маршака я знаю с двух лет и повторяю его каждый раз, когда приходит июнь, мой любимый месяц. Лето в самом начале, еще свежее, не распаренное, не запыленное. Вечера длинные, светлые, их можно проводить в прогулках по бульварам или в беседах у открытого окна. Если весна была поздней, как в этом году, то еще цветет черемуха и поют соловьи. А у меня — день рождения!

Целеустремленный Ричард не успел меня заморозить, а значит, подруга Ирка нашла-таки подарок. Я долго убеждала ее, что мне не нужны всякие навороченные чудеса из «Магазина удивительных вещей». Во-первых, в моем собственном магазине удивительных вещей хватает, во-вторых, мне совершенно ни к чему приспособление для открывания бутылок за пятьсот долларов (просто не нужно, без комментариев) или портативный переводчик собачьего тявканья на человеческий язык (у меня нет собаки). Я бы, наоборот, предпочла прибор, который превращает некоторые человеческие высказывания в безобидный лай.

Ирка помолчала в телефон и серьезно сказала, что подумает. Так что меня ждет что-то необыкновенное — надеюсь, не купон на бесплатное замораживание в криогенном центре в Америке.

Все остальные подарки я знаю заранее. Мама подарит туалетную воду или крем для тела, папа с Зинкой — свою последнюю книжку и купюру в конвертике, по которой я смогу судить, насколько успешным был для них предыдущий год. Сашка купит новую компьютерную мышку, инфракрасную, мы уже с ним договорились. Лизка по незапамятной традиции притащит пушистую игрушку, которая некоторое время поживет на моей тумбочке, а потом переедет в магазин, Нюша вышьет для меня бисером сумочку или соберет пестрые деревянные бусы. Вот только с новыми знакомыми неясно — что подарят Славка Черепанов (он хоть и не совсем новый, но с моим днем рождения встречается первый раз) и продюсер, господин Брянский.

Кстати, Брянского давно уже нет, в середине мая он взял отпуск и уехал в неизвестном направлении. Последние передачи мы снимаем без него, что даже лучше — меньше надзора, больше простора. Я научилась уверенно держаться перед камерой, не зацеплять ногу за ногу, когда сижу (оператор все кричал мне страшным шепотом: «Катя, ноги развяжи!»), и улыбаться почти естественно. Уже вышло несколько выпусков, и у них, как сказал Славка, неплохой рейтинг для дневного времени. Если так пойдет дальше, добавил он, то скоро, возможно, появятся спонсорские деньги.

Придумала: надо попросить, чтобы он подарил разноцветные мисочки, я видела такие недавно в витрине на Маросейке, очень симпатичные. Это для цветной диеты, которая так мне понравилась, что я не собираюсь в ближайшее время ей изменять. Черепанов о ней знает, но у меня дома ест все подряд, что находит в холодильнике, бездумно смешивая в тарелке красную рыбу с зеленым горошком и повергая меня в суеверный ужас.

Известие о том, что Сашка видел Славу в общежитии ТехНо, где чужие, в общем, не ходят, меня сначала насторожило, но потом я поняла, что это ничего не значит. Телевизионный человек может оказаться где угодно. Правда, Черепанов никак не среагировал на как бы между прочим брошенную фразу, что мой брат учится в Новом технологическом, но возможно, он просто забыл об этом несчастном общежитии, как забывает о куче других вещей. Редактор нашей программы, несмотря на родственную фамилию, меньше всего похож на похитителя черепах.

В общем, я пришла к июню в самом радужном и беззаботном настроении, не подозревая о тех приключениях, которые он мне готовил. Сюрпризы между тем не заставили себя ждать.

Сашка всерьез вознамерился заменить Алену на время ее лечения, и мы с Нюшей стали вводить его в курс дела. С этой целью мы сидели во «Вкуснятине» возле моего магазина, и я рассказывала, как надо общаться с назойливыми покупательницами средних лет, а как — с юными отмороженными свистушками. Одни приходят купить что-то конкретное, вторые заползают от нечего делать, потому что прогуливают школу, на улице холодно, а в павильоне есть туалет. Но это не значит, что первые не уйдут с пустыми руками, предварительно выпив всю кровь, а вторые не унесут полную коллекцию пушистых подвесок для сумки, свечку в виде домика на день рождения подружки и нефритовый стаканчик для приятеля.

На нефритовом стаканчике у меня задребезжал телефон. Никак не соберусь поставить себе какой-нибудь мелодичный звонок. Мой мобильник настраивал Сашка, а он, как и все программисты, музыкальных сигналов не признает. Итак, телефон зажужжал, как майский жук, лежа на столе, и выпустил из себя звуки, напоминающие прилет летающей тарелки. Очень редко он так разоряется прямо под носом, обычно я держу его в сумке и слышу приглушенным, а тут даже подскочила от неожиданности и пролила на стол апельсиновый сок — день был оранжевый, вторник. Такой звонок ничего хорошего означать не мог.

Так и есть, звонила в панике Нюша. Почему-то вместо «немедленно приходи» она стала объяснять мне, что происходит, а я, вместо того чтобы бежать, сидела и пыталась разобраться в ее беспорядочных возгласах. Саня оказался сообразительнее и рванул в сторону магазина.

Когда я подбежала, братец Кролик стоял перед безликим, долговязым человеком в тусклой кожаной куртке, явно не подходящей к сезону, и рассматривал что-то у него в руках. Для этого моему довольно высокому брату пришлось вытянуть шею и чуть ли не встать на цыпочки. Двое таких же кожаных шуровали вокруг испуганной Нюши, обшаривая полки, встряхивая все товары и почему-то заглядывая внутрь свисточков и подставочек для карандашей в форме пеньков. Нюша выхватывала у них из рук осмотренные вещи и пыталась вернуть на место. Все вместе напоминало соревнование по передаче эстафетной палочки.

— Милиция, — растерянно сказал Сашка, поворачиваясь ко мне.

— Отдел по борьбе с наркотиками, майор Бу-бу-бу, — невнятно буркнул длинный, подсовывая мне удостоверение. — Вы — хозяйка магазина?

— Я хозяйка, — ответила я, не глядя на его корочку. Меня гораздо больше волновало, чем занимаются его коллеги рядом с Нюшей.

— Что вы там ищете?

— Наркотики. — Он посмотрел на меня, как на дурочку. В самом деле, отдел по борьбе с наркотиками вряд ли будет искать на полках спрятанный труп или левую налоговую документацию.

— А почему?..

— У нас информация, — коротко ответил майор Бу-бу-бу. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Весь этот разговор происходил возле дверей магазина, и возню внутри я наблюдала сквозь стеклянную витрину. Там один из кожаных борцов с наркотиками шагнул в кладовку. Нюша безуспешно попыталась преградить ему путь. Я бросилась ей на помощь.

— Минутку, несколько вопросов, — остановил меня длинный. — У вас работает некая Борисенко Елена Алексеевна?

Ах, Алена, все-таки ты влипла, бедная девочка.

— Работала, — сказала я, глядя снизу вверх на милиционера ясными голубыми глазами. — Она уволилась.

— Вот как! Когда же?

— Неделю назад.

— А где ее можно найти, вы не знаете?

Фигушки, Алену я вам не выдам. Даже если она вляпалась по уши, это ее прошлая жизнь, а в новой не должно быть и воспоминания о наркотиках, даже в виде героической борьбы нашей милиции с распространением дурмана.

— Не знаю, — сказала я. — Она ведь не москвичка, наверное, уехала к себе домой. У нее там какие-то проблемы.

— Вам известно, что за проблемы?

— Нет, извините, я не вникала.

— А где ее постоянное место жительства?

Я пожала плечами:

— То ли Ростов-на-Дону, то ли Нижний Новгород, не помню.

— Ну-ну, в огороде бузина… — пробормотал кожаный.

Двое других уже закончили потрошить «Теремок». Даже с кладовкой было покончено. Я знала, что мой магазин очень маленький, но не думала, что его можно обыскать за полчаса. Даже обидно.

— Ну что? — повернулся длинный к своим соратникам, когда две потные глыбы вывалились из двери.

— Ничего, — бросил один.

Кожаный беззвучно выругался и снова повернулся ко мне.

— Если Борисенко здесь появится… — он почему-то запнулся. — Ладно. Пошли.

— Стойте! — встрял вдруг Сашка. — А где ваш ордер на обыск?

— Ордер вы получите у прокурора.

С этими словами майор с непонятной фамилией и его свита быстрыми шагами двинулись по коридору и растворились в сверкающих просторах «стекляшки».

— У какого прокурора? — про себя проворчал Сашка. Спрашивать было уже некого. Мы ринулись на помощь Нюше. К счастью, время было слишком раннее для наплыва покупателей.

На удивление, следы разорения оказались не слишком вопиющими. Бойцы невидимого фронта даже ничего не разбили, а самые мелкие вещички вроде колокольчиков вообще не тронули. И то сказать, как можно спрятать наркотик в колокольчике?

Втроем мы ликвидировали последствия шмона, а я про себя радовалась, что не сказала о том, где находится Алена, никому, даже Нюше и Сане. Правда, я сделала это из этических соображений, чтобы соблюсти тайну лечения, а оказалось, очень кстати.

Несмотря на потрясение — милиция! обыск! — мы с Нюшей радовались, что все так быстро и безболезненно кончилось. Только Сашка был недоволен и все бурчал себе под нос: «Какой прокурор? При чем тут прокурор?».

— Слушай, Котенок, — сказал он наконец. — Что-то они финтят, эти менты. Ордер на обыск тебе должны были дать в руки, на подпись. И понятых привести.

— А ты откуда знаешь? — удивилась я.

— Откуда, откуда! Книжки читал. А еще они слишком деликатно обошлись с магазином. Отдел по наркотикам обычно не церемонится.

— Ну, и что ты этим хочешь сказать? — спросила я, отнимая у него черепаху Донателло и передавая Нюше, которая по своей излюбленной привычке уже стояла на стремянке и наводила порядок на верхних полках. Шкафообразным борцам с наркотиками для того, чтобы достать досюда, нужно было лишь протянуть руку.

— А то, что они этот обыск провели незаконно, — сказал Сашка, — если вообще…

— Что — вообще?

— Ну… Ты его удостоверение видела?

— Мне не до того было. Ты же смотрел.

— А я в них что, разбираюсь? Майор Баранов, оперуполномоченный. Так было написано. Слушай, давай проверим.

— Проверим что?

— Майора Баранова. Есть ли такой в отделе.

— И как ты будешь проверять?

— Не я, а ты. У тебя же есть менты знакомые. Те, которым ты мамину диету на дороге диктовала.

— Здравствуй, Саша, Новый год! Это же гаишники. Какое отношение они имеют к наркотикам? То ж, наверное, МУР, центральное отделение.

— Кать, ты не гадай, а проверь, — настаивал Сашка.

Я рассердилась:

— Сейчас всю брошу и буду искать по улицам знакомых гаишников! Отстань. Если хочется поиграть в детектив, то это не ко мне и не у меня. Ясно?

Саша вздохнул над моей ограниченностью, но видно было, что мысль свою о проверке кожаных муровцев он не оставил.

— Это из-за Аленки, да? — шепотом спросила Нюша, как будто ЧеКа не дремлет и до сих пор нас слушает. — Ну и ну! Они, наверное, думали, что она держит наркотики на работе. А если бы она и правда, представляешь?..

К счастью, в этот момент пришли покупатели, молодая пара, новоселы, которым нужен был домовенок. Это избавило меня от вопросов и предположений моих работников. Хотя собственные вопросы от этого не исчезли. Может, съездить в клинику и задать их Алене?

Помимо всего прочего, была еще какая-то мелочь, царапающая меня изнутри, как заноза. Что-то связанное с визитом ментов и отравляющее жизнь, хотя налет благополучно миновал. Я думала об этом весь день и думала бы, наверное, еще год или забыла назавтра, если бы не покупатель, который пришел после обеда и купил двух соломенных монашек из Чехии.

Я ничего не сказала Сашке, а Нюше тем более. Я просто оставила их вдвоем — пусть привыкают, а завтра братец Кролик уже может стоять за прилавком один. А сама отправилась по подсказанному мне братом, но очень неопределенному адресу. Гоняться по Москве за гаишником — трудно придумать более дебильное занятие.

На Петровке, где меня полгода назад остановил лейтенант Цыплаков, стоял какой-то другой дозорный. Он вытаращил глаза на идиотку, которая по собственной воле остановилась у поста и сама идет в руки охотнику. Узнав, что я ищу Цыплакова, он потерял ко мне всякий интерес: штрафовать меня теперь было стремно (вдруг я Цыплакову знакомая или родственница), а помогать мне в поисках он не собирался.

— Я дочь Анны Калинкиной, автора солнечной диеты, — сказала я в равнодушную спину.

Гаишник повернулся в профиль и посмотрел на меня пустым глазом. Он был молод и худощав, и диеты ему были ни к чему. Я снова села в машину и пустилась в путешествие по большим дорогам.

Следующий юноша с полосатой палочкой довольно вежливо мне объяснил, что Цыплакова не знает, потому что в этом округе недавно и не всех еще запомнил по именам. Этот ответ навел меня на тревожную мысль о том, что мой лейтенант тоже мог перейти в другой округ и тогда ищи эту похудевшую иголку в стогу милицейского сена. Мои переживания усугубил следующий постовой — он прекрасно знал Цыплакова и сообщил, что тот в отпуске. Усталая и потная, несмотря на ветреный день, со слезящимися от предзакатного солнца глазами я развернулась и поехала обратно в магазин.

Тут меня и тормознул мой драгоценный Цыплаков. Я так обрадовалась, что чуть не сбила его с ног.

— С ума сошли? Документы! — рявкнул он, отскакивая из-под колес.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант! — радостно заорала я в ответ, вылезая из «ситроенчика».

Он еще больше посторонился, наверное, опасаясь, что нарвался на сумасшедшую. А вдруг он уже ничего не помнит — ни диету, ни Анну Калинкину, ни меня, благодетельницу?

— А вы в хорошей форме, — продолжала я, жизнерадостно улыбаясь, — еще несколько кило сбросили?

Физиономия лейтенанта постепенно зверела. Он явно меня не узнавал.

— Товарищ Цыплаков, да это ж я! — воскликнула я наконец с разбитной интонацией прекрасной няни из ужасного сериала. — Я, Катя Артемьева!

— Ох, — сказал Цыплаков. — Екатерина Григорьевна! Как это я вас не признал? Солнце в глаза, вон оно что. Как поживаете? А я действительно похудел, да. Разными диетами стал увлекаться, думаю вот на йогу в клубе милиции записаться. Вы как, рекомендуете?

— Еще как рекомендую, — с готовностью ответила я. — А я вас искала, товарищ Цыплаков. Мне надо с вами поговорить.

— Поговорить? — растерялся лейтенант. Он оглянулся на стеклянную будочку, куда уводили особо строптивых штрафников, и, видимо, тут же понял, что это не очень подходящее место для разговоров. В самом деле — где же мне с ним говорить? Не в кафе же приглашать милиционера.

— Давайте посидим в машине, — сообразила я.

Не знаю, насколько убедительным показался ему мой рассказ. Для меня главным было то, что несколько месяцев назад, в феврале, когда с легкой руки Алены я питалась ведической пищей и глотала колеса, принимая их за таблетки, очищающие кровь, ко мне приходили два хмыря и уговаривали продавать и рекламировать этот самый очистительный греним и другую муть. Страшно подумать, что было бы, если б я согласилась. Они, наверное, рассчитывали, что я уже сильно подсела на колеса и стала управляемой. И не учли мою патологическую забывчивость, ведь таблетки я принимала в лучшем случае через раз. Алена потом божилась, что их не знает, и, может быть, говорила правду. Просто информация о магазине, где хозяйка увлеклась гренимом, потекла по своим каналам и дошла до заинтересованных людей. Но главное — у тех торговцев дурью были одинаковые стертые, постные лица, из-за которых я про себя назвала их пасторами. Такие же физиономии были у милиционеров, обшаривших мои полки. И вспомнила я об этом лишь тогда, когда совершенно посторонний в этой истории дяденька купил соломенных монашек.

По тому, как слушал меня старший лейтенант Цыплаков, я поняла, что несу полный бред. Но стоило мне произнести фразу об ордере на обыск, который надо получать у прокурора, он сразу сделал стойку. Выходит, Сашка опять оказался прав! Вот вам и отмороженные программисты!..

— Майор Баранов? — переспросил лейтенант, записывая в свой блокнотик (хорошо хоть, не на штрафной квитанции, как тогда мамин рецепт!). — Сию минуту я вам, Екатерина Григорьевна, это узнать не смогу. Но как узнаю, звякну. Телефончик свой дайте.

Позвонил он через два дня. За это время я успела начисто забыть об обыске и пасторах в кожаных тужурках, потому что произошло ТАКОЕ!

Продюсер Брянский вернулся из отпуска, и мы все просто о… о… ну, не знаю, как это прилично сказать! Я обычно не пользуюсь ненормативной лексикой, такое уж у меня старомодное воспитание. Но ни одно нормативное слово не в состоянии выразить того, что почувствовал весь коллектив компании, когда Владимир Брянский легкими шагами вошел в павильон — веселый, загорелый и похудевший в два с половиной раза!!!

Не успела я привыкнуть к новому образу начальника, как случился новый культурный шок. Володя вдруг начал проявлять ко мне подчеркнутый интерес и при этом вел себя уверенно и даже настойчиво: подходил близко и наклонялся, опираясь о стену над моей головой и как бы отгораживая меня в некоем интимном пространстве, смотрел «со значением», прищурив серые глаза, и даже как-то двусмысленно шутил. Я давно догадывалась, что нравлюсь ему, несмотря на все его наезды. Выходит, он грубил и в упор меня не видел оттого, что стеснялся своей полноты, а теперь считает себя вполне достойным флирта с такой красавицей, как Катя.

Неужели он действительно такой дурак? От этой мысли я расстроилась, и даже веселый желтый день (омлет, корнфлекс, консервированная кукуруза, бананы, лимонный сок) не исправил моего настроения. Весь зеленый день я тоже ходила раздраженная, избегая Брянского, к полному его изумлению: а сейчас-то, мол, что не так? Текст, сочиненный для программы Черепановым, казался мне тупым, сам редактор — бездарным занудой, а приглашенные гости — надутыми снобами или набитыми дураками.

А тут еще позвонил Цыплаков и в точности подтвердил Сашкины подозрения: никакого майора Баранова в отделе по борьбе с наркотиками нет и про мой магазин там ничего не знают.

— Что же это значит? — ошарашенно спросила я.

— Похоже, поставщики вашей девушки нарисовались, — спокойно ответил лейтенант. — Вы говорили, она пропала (я не стала открывать гаишнику правду про Алену — все же работник органов, кто его знает, — а сказала, что она вдруг исчезла неведомо куда), значит, пропала не с пустыми руками и не расплатившись. Вот они ее и ищут вместе с товаром.

Час от часу не легче.

За Алену я особенно не беспокоилась, пока она в клинике. Лев Аркадьевич знает, с кем имеет дело, и служба безопасности у него налажена так, что президент может позавидовать. Даже не знаю, за что мы больше платим — за курс терапии или за трехметровые стены, электронный фейс-контроль и вооруженную охрану по периметру территории.

Я порадовалась, что заплатила за месяц вперед и Алена пока, как говорят в кино, «в надежном месте». Но нельзя же держать ее там вечно, на это никаких моих гонораров от передачи не хватит. Остается надеяться, что она успеет быстро уехать к родителям в Рыбинск. Главное — ее в этом убедить.

— Думаю, вам придется побеседовать с оперуполномоченным, — продолжал Цыплаков безмятежным тоном, как будто советовал мне сменить протертые шины.

— Это еще зачем? — поразилась я.

— Как же зачем? Поймать-то надо этих наркобаронов.

Это я, что ли, буду ловить наркобаронов? А то мне больше нечем заняться. Нет уж, допросите моего меньшого брата, он будет в восторге, да и девушка Нюша тоже. Ложных ментов они видели не хуже меня, даже лучше, потому что я ниже всех ростом и разглядеть эти невыразительные рожи на большой высоте мне трудно. Так я решила про себя, но Цыплакова просто поблагодарила и пообещала ставить в известность, «если что». Все равно никакого «если что» не случится.

Но мой брат Сашка так не думал. Узнав, что его криминальная версия подтвердилась, он с железной уверенностью сообщил мне, что наркотические гады не оставят меня в покое. Зачем я им сдалась? А вот затем, что только я могу знать, куда делась Алена вместе с «планом», который они так усердно ищут. Вряд ли они поверили сказкам о том, что Алена свалила к себе на родину, а ты даже не помнишь названия города и называешь два населенных пункта, отстоящих друг от друга на тысячи километров.

— Ну и что? Зато названия похожи, — обиженно буркнула я. В детстве у меня всегда путались Нижний Новгород, Ростов-на-Дону, Великий Устюг и Кривой Рог.

— А Вышний Волочек и Франкфурт-на-Одере? — ехидно спросил Сашка.

Вот дурак. Я ведь говорю про то детство, когда никакой Франкфурт-на-Одере нас не касался, а названия российских городов все время звучали в телевизоре. Вышний Волочек я знала, потому что было стихотворение: «Город Вышний Волочек — мальчик или старичок?».

— Ну и что ты предлагаешь? Завести охранника? — спросила я.

— Охранник у тебя уже есть. Но это, боюсь, не поможет, — ответил Сашка совершенно серьезно.

Это он себя имел в виду. С окончанием учебы он переселился ко мне на кухню. Кухня, надо сказать, в моей квартире такого размера, что в ней можно разместить китайское общежитие, а не то что одного бедного студента. Но и бедный студент занял немало места, притащив свой мощный комп и целый рюкзак книжек по программированию и веб-дизайну. В общем, я была рада, потому что Саша не доставлял много хлопот, разве что колобродил в интернете по ночам и съедал без разбора цветную пищу, заготовленную на определенный день. Зато он мог меня защитить от нападения злодеев.

— Лучше бы тебе уехать на некоторое время, — сказал он тоном голливудского комиссара полиции.

Я махнула на него рукой, но он, как выяснилось, не шутил. Мало того, его дружно поддержали Нюша, Черепанов и позвонивший узнать, как дела, лейтенант Цыплаков. Слава богу, мама ни о чем не знает.

С магазином они справятся сами, тем более что лето — сезон относительно тихий. Только что мы благополучно отсняли новую порцию «Шаров удачи», и ведущая программы может с чистой совестью уйти в отпуск. Да и вообще мне надо отдохнуть. Когда я последний раз была на природе?

— А день рождения? — сказала я жалобно.

— Ты хочешь, чтобы он превратился в день похорон? — Сашка сделал страшные глаза.

— Не беспокойся, Катя, все подарки будут тебя ждать, — добавила Нюша.

Цыплаков тоже считал, что отдел по борьбе с наркотиками разберется без меня. В конце концов, это их проблемы, а мне надо думать о своей безопасности.

— Но куда мне? В Турцию, на Кипр? Я ведь не готовилась, да и денег нет.

Свободных денег у меня сейчас действительно было немного, все ушло на Аленину клинику. То есть жить можно было, но отправляться на хороший курорт — нереально. Оставались только дешевые варианты — Турция, Кипр, Эмираты, которые я терпеть не могла из-за жары, шума, скученности отдыхающих соотечественников и темперамента местного населения.

— Нечего! — отрезал Сашка. — В деревню. К тетке, в глушь, в Саратов.

Тут и обнаружилась интересная вещь. Оказывается, в мое отсутствие он рылся в бабушкиных старых бумагах, которые я в свое время выгребла из стола и, не глядя, сложила на антресоли. И нашел там переписку с какой-то деревенской женщиной из Тульской области, у которой они снимали дом когда-то, еще при жизни дедушки и до рождения мамы. Оказывается, бабушка писала ей сравнительно недавно, лет семь назад. Спрашивала, как дела, и можно ли наведаться в гости, если сложится.

Братец сообщил мне об этом с торжеством, как будто разгадал тайну века.

— Ты что же это хочешь сказать?.. — ахнула я.

— Ага. Что мы нашли бабушку. Или, по крайней мере, место, где она побывала после ухода.

— Но это полный привет, Саня, — сказала я.

— Нет. Это просто один из вариантов. Достаточно вероятный. Если хочешь, я просчитаю.

Ну его с его просчетами, технарь несчастный. Если есть хоть один фантастический шанс найти бабушку или ее следы…

— Единственное, что тебе не стоит мотаться по лесам одной, — размышлял он вслух. — Кто-нибудь может составить компанию? Твой Черепанов, например?

Да нет, Черепанов теперь вряд ли сможет составить мне компанию, даже «например». Наши отношения прервались незаметно и безболезненно, как рвется изрядно пожеванная резинка, если ее долго тянуть в разные стороны. Окончательно все прекратилось со вселением у меня Сашки, но это был лишь предлог.

Кстати, неизвестно еще, отпустят ли меня на телевидении.

— Известно, — сказал на это продюсер Брянский. — Известно, что отпустят. А с кем ты едешь?

Похудев, он стал гораздо общительнее.

Я пожала плечами:

— Ищу компаньона. Или компаньонку.

— Ну, компаньонку я тебе обеспечить не могу. А вот сопроводить в командировку ценного сотрудника… Если не возражаешь.

Это он мне в провожатые набивается? Как, однако, осмелел господин Брянский в своем новом имидже! А еще говорят, что форма не влияет на содержание. О том, что бытие определяет сознание, уже давно не говорят, а ведь это тоже правильно. Взять хоть Брянского.

— Да вы же только что из отпуска! — удивилась я.

И тут он мне объяснил, что, оказывается, является не только генеральным продюсером нашей компании (хотя других продюсеров в ней нет), но еще и владельцем. А следовательно, сам решает, когда и сколько ему пребывать в отпуске. Тем более что мы с ним едем не в отпуск, а в творческую командировку. Мало ли сюжетов для будущих передач можно найти в… какая там губерния? Ну вот, Тульская. Тульская губерния дала миру великих писателей Толстого и Вересаева и еще многих выдающихся людей, которых просто сходу не вспомнишь.

Мне пришлось прервать полет его мечты, уточнив, что деревня, куда мы направляемся, находится на обочине Тульской области, на ее границе с Московской, недалеко от берега Оки, зато далеко от толстовских и вересаевских мест. Но природа, судя по рассказам, там сказочная. А местные жители могут промышлять забавными поделками, которые украсят мой магазин. Так что нас действительно ждет творческое путешествие. Если он это серьезно.

Оказалось, что он серьезно. Мы запланировали поездку на неделю, рассчитывая, что за это время милиция с помощью Сашки и Нюши наверняка поймает бандитов. Перед отъездом я позвонила Льву Аркадьевичу и предупредила, что Алену могут искать. Для него в таких ситуациях нет ничего необычного, но знать стоит.

Ясным фиолетовым днем, с легким урчанием в животе от съеденных поутру печеных баклажанов (хорошо хоть, не отполировала их сливами), я вышла из дома, волоча на себе огромный баул вроде тех, с которыми вываливаются из поездов и самолетов турецкие «челноки». Володя Брянский вытаращил на меня глаза. А я всего-навсего захватила с собой ингредиенты для цветной диеты, от которой не собиралась отступать — так она меня поддерживала и воодушевляла. Набор разноцветных мисочек и кружечек, помидоры, морковка, тыква, огурцы, даже кочанчик капусты, хотя это добро, наверное, есть в деревне с прошлого года. Надеяться на новый урожай в середине июня не приходится. Ну, понятно, апельсины, бананы, первые сливы с Даниловского рынка, сыр в желтой и красной упаковке, корнфлекс, банки кукурузы и зеленого горошка, ну и по мелочи: всякие йогурты, сырочки, шоколадки в пестрых обертках. Дозволенное в любой день белое молоко можно купить по дороге. А еще на Симферопольском шоссе ближе к Туле, говорят, продают тульские пряники, которые при некотором допущении можно считать желтыми…

— Что это? — недоуменно спросил Брянский, с трудом подтягивая мою раздутую сумку к необъятному багажнику «лендровера». Он был очень хорош (Брянский, конечно. Хотя и «лендровер» выглядел неплохо) в джинсах и голубой клетчатой рубашке, под которой перекатывались мускулы, еще слегка, фантомно напоминающие жировые отложения.

— Угадай.

— Книги. Ты собираешься писать диссертацию.

— Мимо.

— Косметика «Орифлэйм». Будем распространять среди пейзан.

— Не смешно, — поморщилась я.

— Диски любимых групп, без которых ты не можешь прожить. Кассеты со всеми выпусками «Шара удачи». Археологические ценности, которые ты решила закопать обратно. Все, сдаюсь, не знаю.

— Это моя диета, — сказала я.

— Твоя — что?

Он уже успел тронуться с места и чуть не въехал в декоративный заборчик у подъезда. Наверное, эффект был бы не большим, если бы я сказала, что в сумке полный комплект моих сменных силиконовых грудей на всю неделю.

И в самом деле. Эфирное создание Катя — и вдруг снова диета. Выходит, ее изящество — не дар добрых фей, доставшийся при рождении. И эпопея с боннским супчиком — не досадный эпизод, а лишь этап в нескончаемой борьбе с собственным, не таким уж совершенным телом. Наверное, так стоило истолковать его изумленное «что?».

В десятом классе в меня был влюблен один мальчик. Он учился в параллельном классе и однажды вошел на перемене в кабинет физики, где мы с подружкой вдохновенно разъедали на двоих бутерброд с колбасой, так редко мне достававшейся. У него был полный ступор. Он выскочил за дверь и сообщил приятелю: «С ума сойти: золотистая Катюшка — и вульгарный бутерброд!» — таким тоном, как будто я занималась с этим бутербродом каким-то непотребством.

Володя Брянский в последние дни (да и не в последние тоже) смотрел на меня с таким же благоговением, как тот глупый школьник. Возможно, для него я тоже не совмещалась с вульгарным процессом еды, а уж с диетой тем более. Страшно подумать, что с ним будет, когда я попрошу остановить машину и выпустить меня в кустики. А судя по возмущению баклажанов в животе, это произойдет довольно скоро.

Мы решили ехать на его машине, потому что мой «ситроенчик» наверняка сдохнет на проселочных ухабах. Таким образом, у Володи появился шанс показать, на что способен его внедорожник, особенно с крутым мачо за рулем. Впрочем, пока мы колупались по городу, крутой мачо только бурчал себе под нос. Машин на улицах было невиданно, несмотря на воскресенье, когда народ едет не на дачи, а совсем наоборот. Впрочем, Симферопольское — курортное направление. Может, вся Москва дружно отправилась в Крым на своих колесах?

Но стоило нам пересечь МКАД, как стало просторно. Уродливые постройки быстро убежали назад, и вокруг раскинулись поля с вылизанными поселками меж холмов и радостной зеленью перелесков. Я стала припоминать книжные сравнения аккуратных европейских деревень с грязными и покосившимися русскими избами. Зарубежные авторы объясняли эту разницу ленью и пьянством русского мужика, наши отсылали к монголо-татарскому игу. А теперь можно наглядно убедиться, что и в России способны жить чисто и богато, то есть последствия ига и пьянства мы уже преодолели.

CD-плеер у Володи в машине играл ретро, «Отель „Калифорния“». Брянский начал что-то рассказывать мне из истории этой песни, но сбился и смутился. А потом все-таки спросил:

— Ну и что за диета?

Я рассказала.

— А для чего это все? — не понял он.

— Для настроения. Ну и вес контролируется, потому что прежде чем что-то съесть, думаешь.

— Забавно. А я…

И тут его прорвало. Видимо, давно хотелось поделиться с кем-то историей своего похудания, но среди мальчиков такие разговоры не особенно приняты, а близко знакомой девочки у него не было. Это я сразу поняла по энтузиазму, с которым он стал описывать свое пребывание на специальном похудательном курорте. И этот факт — отсутствие близкой девочки — меня, конечно, порадовал, хотя не особенно удивил.

Его терзали какими-то запредельными методиками, о которых даже не всегда можно рассказать. Но самое интересное — это ампелотерапия, лечение виноградом. Дело в том, что в процессе похудания у него обнаружились всякие побочные болячки, связанные с лишним весом. И три разгрузочных дня он сидел только на винограде, полтора кило в день сочных кисловатых ягод и больше ничего нельзя, даже воды.

— Поверишь, к третьему дню я перестал выплевывать косточки, сгрызал их в порошок.

— Классная диета, — сказала я, вспоминая свой капустный супчик и прикидывая, сколько мог стоить курс такого лечения, где виноград был лишь составной частью.

— Первые полдня классно, а потом рот сводит и в животе урчит, — возразил Володя.

Тут мой живот тоже вспомнил, что надо поурчать. И я решила объявить привал.

— А как ты теперь относишься к гамбургерам? — спросила я, когда мы ели картошку в мундире, который я положила считать фиолетовым, и заедали уже честно фиолетовым салатом.

Брянский возмущенно фыркнул:

— В гробу я видал эти гамбургеры! Вообще хочу перейти на полное сыроедение. По-научному называется витарианизм. И вкусно, и полезно. Вот смотри.

Он протянул мне сорванный стебелек заячьей капусты, похожей не на зайца, а на диснеевского мышонка, только с тремя ушами.

— Чистые витамины! Ешь прямо у природы из рук. Все болезни разбегаются, и живешь дольше. Я вот читал…

Сейчас он вспомнит вегетарианца-долгожителя Льва Толстого, а потом перейдет к солнечной диете Анны Калинкиной!

Володя сжевал капустного мышонка, а я, воспользовавшись паузой, перехватила инициативу и поведала ему все, что знаю о сыроедении, а также о вегетарианстве. В частности, о том, что доктор Бергер, пропагандировавший растительную пищу как панацею от сердечно-сосудистых заболеваний и рака, умер в сорок лет от инфаркта миокарда, а я сама чуть не откинула копыта после маминой солнечной диеты, которую многие превозносят и которая, кстати, — то же самое сыроедение. Что, по статистике, только 30 % диет дают ожидаемый результат. Что если мы так преклоняемся перед природой, то не стоит забывать, что именно природа сотворила человека всеядным, иначе бы она произвела его от кролика или лошади. О том, как в детстве меня кормили одними фруктами и овощами, причем по преимуществу сырыми, а я видела во сне колбасу. И говорила тут во мне не испорченность вкуса, ибо я была невинное дитя, а сама природа. И что, в конце концов, не человек для диеты, а диета для человека, о чем многие фанаты различных систем начисто забывают. Видимо, во мне прорвались все накопившиеся с детства обиды, потому что Брянский посмотрел на меня удивленно и пробормотал:

— Ну вот, я тебя учить вздумал, а ты, оказывается, профессор.

Мы вернулись в машину и ехали мирно почти до самой Оки. Володя рассказывал, как он родился недоношенным и слабеньким, как в семье вечно переживали, что он плохо ест и много болеет, и пичкали его пивными дрожжами, слоновьими порциями черной икры и даже легендарным рыбьим жиром. А лет в десять он как начал пухнуть на этих дрожжах… В общем, знакомая история. А я смотрела на его круглые бицепсы под рубашкой и думала, удастся ли нам сохранить на все время путешествия чисто дружеские отношения, и если нет, то как он это себе представляет.

Впереди блеснула река. За мостом Володя остановился, и мы вышли из машины. Пейзаж был фантастический. Она, вся в сверкающих чешуйках ряби, походила на огромную, бесконечную змею, извивающуюся среди холмов. Стояла тишина, лишь за горизонтом гудел невидимый трактор. Кругом расстилались поля или луга, я в этом плохо разбираюсь, да и какая разница. Главное, что от ощущения простора хотелось запеть и взлететь.

— Как-нибудь приедем сюда вечером, — сказал Володя. — Здесь закаты должны быть классные. Я поснимаю.

Он и сейчас сделал несколько кадров каким-то навороченным цифровым аппаратом. На крошечном экранчике уменьшенный во много раз пейзаж выглядел глянцевым и ненатуральным, но я не стала говорить об этом вслух. Может, на фотографии будет по-другому. «Лендровер» двинулся дальше.

Мы миновали границу Московской области и лишь через несколько десятков метров обнаружили указатель, обозначающий начало Тульской. Между ними, очевидно, лежала нейтральная полоса с цветами необычайной красоты (что правда) и полным безвластием. У нас была карта, ее взял предусмотрительный Володя. Я бы, конечно, не догадалась. Мне казалось, что, как в Москве, язык доведет нас до домика тети Маруси — так звали бабушкину знакомую. Надо только время от времени останавливаться и спрашивать: а где тут деревня Филатово?

Спрашивать было некого. Свернув на боковую дорогу, мы оказались абсолютно одни в целом мире. Лес обступал нас со всех сторон, солнце плясало в верхушках сосен и берез. Изредка сквозь деревья просвечивала полянка, и мне показалось, что оттуда подмигивают яркие огоньки земляники.

— Слушай, давай погуляем? — взмолилась я, совершенно забыв о том, что день сегодня фиолетовый, с красной ягодой несовместимый. Но в руководстве к диете написано: если очень хочется…

— Да ты в деревне нагуляешься, — удивленно покосился на меня Володя. Ему не очень нравилась облупленная бетонка, и он хотел поскорее ее миновать.

— А вдруг там леса не будет! Смотри, какая прелесть!

Несмотря на нашу зарождающуюся дружбу, возражать мне он пока не умел. Мы свернули на обочину, припарковали джип и углубились в лес.

Земляники не было, хотя по сезону ей уже полагалось вылупиться. Зато были цветы — и еще сколько! — радостная зелень, мягкие тропинки и серебристые паучки на кустах. Мы шли то вместе, то расходясь, пропуская между собой ветвистые заросли, и мне ни разу не вспомнился магазин, который, казалось, был моей единственной вечной любовью и заботой. Наркодилеры, Алена, съемки, передача, брат Сашка, черепаха Леонардо и даже мама маячили где-то на краю сознания, как виденный в детстве фильм. Я даже не думала о том, что мы едем в то место, где могут что-то знать о бабушке, и что нам предстоит еще найти неведомую тетю Марусю, которая неизвестно как отнесется к моему появлению, да еще с сопровождающим. Сопровождающий мой молчал, что было очень кстати в прекрасном лесу. Тропинки кончились, и мы шли по траве, то мягкой, то колючей, и наконец попали на плантацию заячьей капусты, где Володя не мог не остановиться.

— Давай наберем, — сказал он, — салат сделаем.

— Она завянет через десять минут, — возразила я.

— А крапиву? Ты любишь крапивные щи? Моя тетя иногда варит, это просто объеденье!

— Крапиву надо собирать в мае, сейчас она уже жесткая, — почему-то мне все время приходилось его обламывать.

Мы уселись на заячью капусту.

— А еще можно делать салат из листьев одуванчика, — мечтательно произнес Володя, засовывая в рот целую охапку ушек Микки Мауса, — только я не знаю как Хотя что тут может быть сложного? Нарезать и залить маслом. А помнишь у Брэдбери вино из одуванчиков? Хорошо бы узнать рецепт.

— По-моему, вино из одуванчиков — это художественный образ, — сказала я. — Ты что, голодный?

— Ага, голодный. Ну ничего, сейчас вернемся обратно, что-нибудь прямо в машине перехватим. Нет, не образ. Он даже рассказывает, как его делать. Но я читал в детстве и тогда не обратил внимания.

Уходить из леса страх как не хотелось. Но он был прав, действительно надо ехать. Да и желудок напоминал, что пришло время обеда. На обед у меня были запланированы мюсли из фиолетовой коробочки и копченая говядина, в основном бордового, но местами малинового и даже где-то фиолетового цвета.

Мы побрели обратно. Солнце стояло в зените, летучая живность звенела в воздухе, а ноги, не привыкшие к блужданию по кочкам и высокой траве, уже гудели. Брянский, от голода наверное, теперь болтал непрерывно, снова воспевая сыроедение, полезнее которого нет для организма, особенно если фрукты и овощи не покупать в магазине, а срывать с ветки…

— Морковку, например, срывать с ветки или арбуз, — сказала я. — Слушай, а мы туда идем?

— Естественно, — ответил он. — Только не туда, а обратно. Когда мы шли туда, солнце светило нам сбоку в левый глаз. А сейчас в правый. И шоссе гудит. Все правильно.

Никакого шоссе я не слышала, а солнце, по-моему, светило со всех сторон, рассыпаясь по веткам и стволам. Хорошо, что со мной такой умный и уверенный в себе мужчина, который всегда точно знает, куда мы идем.

Это была моя последняя безмятежная мысль. Потом в душе стала незаметно рождаться тревога. Она росла, раскидывала в разные стороны цепкие побеги и распускала злобные фиолетовые цветы. Володя замолчал и угрюмо оглядывался по сторонам. Несколько раз мы меняли направление, и солнце светило нам то спереди в третий глаз, то сзади в макушку. Шоссе, которое я наконец услышала, гудело со всех сторон, и когда мы вышли на это гудение, оно оказалось линией электропередачи, под которой росли зонтики-мутанты, гигантские, как тропические пальмы.

— Заблудились, — сказал Брянский и посмотрел на меня виновато. Наверное, думал, что я сейчас начну возмущаться и закатывать истерику. Ничего подобного я, конечно, делать не собиралась, но чувство было глупое и противное. Мы оказались не бывалыми путешественниками, уверенно продирающимися на внедорожнике сквозь нехоженую сельву, а городскими лохами, умудрившимися заплутать в подмосковном лесу.

Володя достал свой мобильный и убедился, что он не работает — мы были слишком далеко от цивилизации и сотовых антенн. Хотя куда мы могли позвонить? В районный пункт вызова такси? В МЧС с просьбой прислать за нами вертолет?

— Если пойти вдоль линии, — неуверенно начал Брянский, — то в конце концов можно прийти…

— К ближайшей электростанции, — закончила я. — Кажется, она в Кашире. Давай, наоборот, уйдем отсюда. У меня от этого звука крыша едет.

Мы вернулись в лес. Здесь по-прежнему было тихо. Солнце садилось и светило нам в нос или в уши, в зависимости от того, каким местом мы к нему поворачивались. Стало самую чуточку прохладнее, и мне пришло в голову, что мы можем не выбраться из этих дебрей до темноты и тогда придется ночевать в лесу.

Я испугалась, но не ночевки под открытым небом. Я испугалась, что стоящий рядом со мной сильный и уверенный мужик сейчас тоже поймет это и запаникует. И тогда все кончено. Во-первых, я не знаю, что делать с паникующими мужиками, если их нельзя выставить за дверь или самой хлопнуть дверью. Во-вторых, я никогда уже не смогу его уважать.

Я осторожно взглянула на Володю Брянского. Он выглядел раздосадованным и озабоченным, но не более. Может, обойдется?

— Как ты относишься к лесным походам? — спросил он. — К условиям жизни, максимально приближенным к природным?

И тут я поняла такое, что чуть не бросилась ему на шею. Он тоже боялся, но боялся за меня! Что я начну паниковать. А он не знает, что делать с паникующими женщинами, и так далее.

У меня было смутное представление о лесных походах. При всей любви к здоровому образу жизни мои родители были домоседами, и все наше общение с природой ограничивалось парками или дикими летними лагерями на Азовском море, где с лесом было напряженно.

— Пока не стемнело, надо собрать поесть, — сказал Володя, не дожидаясь моего ответа.

Не знаю, как он мог думать о еде, когда впереди — ночь в дремучей чаще, полной голодных хищников. Он уверен, что мы сами не станем едой? И что он, интересно, собирается есть? Листики и веточки?

— Существуют съедобные корешки, только я их не знаю, — бормотал Володя. — Жаль, что не удалось найти землянику. Грибов еще нет. Сейчас, Катя, надо постараться выйти на полянку и нарвать одуванчиков и клевера.

Легко сказать — выйти на полянку! Под деревьями уже стояли дымчатые сумерки. Ночь в июне только шесть часов, но в лесу это будут шесть часов тьмы египетской. Может, лучше поискать место для ночлега?

— В-володь, — сказала я, слегка дрожа, но еще не паникуя. — Одуванчики и клевер уже закрылись. И полянки тут нет. Мы ели сегодня утром. Человек может жить без еды несколько суток.

— Может-то может, но разве это жизнь, — вздохнул Брянский.

Я пресекла его попытки вернуться на опушку с заячьей капустой. Лучше остаться голодным, чем наедаться кислятины на пустой желудок. Да и где бы мы сейчас эту опушку искали?

Оставалась самая главная, на мой взгляд, проблема — ночевка на голой земле. В общем, замерзнуть мы не должны были — выходя из машины, я надела джинсовую куртку, чтоб не расцарапать руки, а Брянский был в жилетке с кучей карманов. Но почему-то меня слегка знобило, наверное, от волнения.

Обрызгавшись репеллентом из баллончика, который нашелся в одном из Володькиных карманов, мы почувствовали себя защищенными от главных врагов, которые уже подбирались к открытым участкам тела, грозно звеня. Место под разлапистой сосной, где земля была колючая от иголок, но сухая, показалось нам подходящим.

— Я лягу на землю, а ты сверху, — сказал Брянский своим продюсерским голосом, как будто рассаживал участников передачи. — Раньше я, правда, больше годился на роль надувного матраса. Но холодно тебе не будет. Да и жестко тоже.

Еще никогда мне так деловито не предлагали лечь вместе. От этого стало смешно. К тому же вспомнился стишок, который я услышала в детстве, и он показался мне страшно неприличным:

Все неизвестности любви

нам неизвестны до поры:

ее кусали муравьи,

меня кусали комары.

Нет уж, неизвестности любви мы оставим до другого раза.

— Давай проверим дерево на предмет муравьев и сядем к нему спинами, — сказала я. — Так будет лучше всего.

Мы посветили на сосну телефонными дисплеями, но муравьи, наверное, ушли спать. И меня тоже потянуло в сон.

— Жаль все-таки, что не успели набрать одуванчиков, — вздохнул Володя и подставил руку под мои плечи. Это оказалось мягко и тепло.

— Скажи честно, что тебе хочется хороший кусок жареного мяса, — ответила я. — Помнишь, у О’Генри есть рассказ, где мужчина и девушка где-то оказываются без еды и мечтают о разных вкусностях…

— А она ему накануне доказывала, что девушки никогда не хотят есть. Помню. Это я у нас в роли той девушки, да?

«А я в чьей роли?» — подумала я и заснула на плече у своей «девушки».

Утро сверкало и переливалось. Сверкали капельки росы в солнечных лучах, переливались птичьи трели над нашими головами. Воздух был свежим и душистым, как букет. Да могло ли быть иначе, ведь сегодня мой день рождения!

Об этом я сообщила Володе, когда мы снова собрались у сосны после утреннего туалета и умывания за разными кустиками. Росы хватило даже на то, чтобы кое-как утолить жажду.

— Да ну? — удивился он, притопывая, чтобы размять затекшие от сидячего сна ноги. — А раньше не могла сказать? У меня для тебя и подарка-то… погоди… А ты знаешь, кажется есть.

Эти слова он произнес, засовывая руку в один из своих бесчисленных карманов и к чему-то прислушиваясь. Сперва было тихо, если не считать ликующего звона лесного утра. И вдруг на нас обрушилась какофония мерзких, пронзительных звуков, от которых птицы должны были не просто замолчать, а немедленно улететь обратно в теплые края, а листья — пожелтеть и осыпаться. Но для нас это противное завывание было райской музыкой. Мы подпрыгнули от неожиданности, бросились друг другу на шею и помчались сквозь заросли к родному «лендроверу», который скулил, как огромный щенок, в двух шагах от нашего ночлега.

— А почему ты вчера этого не сделал? — спросила я, прожевав сыр с огурцом. Мы сидели в кабине, словно опасаясь снова потеряться в лесу, и самозабвенно поглощали мои запасы, смешивая все цвета радуги.

— Идиот потому что! — радостно крикнул Володя, запихивая в рот кусок красной, а совсем не фиолетовой говядины.

ИЮЛЬ

Ананас разбушевался

Специалисты утверждают, что нейролингвистическое программирование действует практически на всех нормальных людей, у которых есть глубоко осознанное желание похудеть.

Оно заключается в мысленном представлении «запретных» слов («жирное, сладкое, шоколад, торт, колбаса» и т. п.) написанными самым неприятным для вас шрифтом, да вдобавок еще и дурно пахнущими, отвратительно произносимыми и противными на ощупь буквами. Можно представлять себе мерзопакостное начертание этих слов, а можно — и превращение самих продуктов в какую-нибудь дрянь. Очень хорошо действует.

Представляя себе, как очаровательный тортик превращается в кусок ненавистного грязно-желтого сала на моем животе, я пару раз довела себя аж до брезгливого передергивания плечами.

Очень важное правило: если что-то «заколдовывается», то надо эту потерю возместить чем-то другим. Торт превратился в несъедобную пакость, зато капуста как слово и как образ превращается в самое замечательное, самое желанное. И вот я мысленно пишу слово «капуста», пишу так, как сделала бы это для самой завлекательной рекламы, адресованной лично мне. И добрый голос произносит: «Капуста…» И солнышко подсвечивает нежно-салатные буквы… И у меня так славно и тепло на душе от этого солнышка… А как красива капуста на грядке — изумрудная роза, прохладная, тугая, живая. Прелесть какая, и почему это я раньше капусту на дух не переносила?

(Методика Людмилы Стояновой)

— Короче, продано у нас на двести восемьдесят восемь тысяч двадцать пять рублей, что, по-моему, для летнего месяца не так уж плохо.

Сашка журчал уже полчаса, и я чувствовала, что меня укачивает от его голоса и духоты. До сих пор цифрами и бумажками занималась у нас наемная бухгалтерша, приведенная еще Зинкой. Но братец Кролик решил взять отчетность в свои руки, усовершенствовал какую-то общепринятую бухгалтерскую программу, притащил на работу ноутбук и теперь регулярно изводил меня полученными рублями и копейками. Он хотел, чтобы я тоже научилась подводить баланс, высчитывать налоги и зарплату и заниматься прочими тошнотворными вещами, от которых я всю жизнь спасалась. Дело не в экономии на оплате бухгалтера, а в том, чтобы я представляла себе «полную картину», настаивал Сашка. И потеряла весь кайф от работы, про себя добавляла я.

Продажи у нас действительно поднялись после моих телепередач. Правда, народ огорчался, не застав свою любимую Катюшу Артемьеву в магазине, а я бывала там все реже. Потому что — и это тоже результат телевизионной популярности — в студию начали звонить разные народные умельцы и предлагать свои изделия в качестве талисманов для «Теремка». Среди них попадались очень интересные, например крошечные, вышитые бисером подушечки с малоизвестными народными пословицами. Их делала бывшая библиотекарша и моя тезка Екатерина Степановна из Звенигорода. А москвич Ипполит Павлович отливал настоящих оловянных солдатиков и других героев андерсеновских сказок. Так что теперь я целыми днями разъезжала по Москве и области, встречаясь с мастерами и изучая их изделия. По большей части это были удивительно приятные, светлые люди, и я все время капала на мозги Володьке и Черепанову, чтобы их начали приглашать на передачу. Но мужики были непоколебимы. Одного, пожалуй, можно, говорили они, сама выбери, кто выигрышнее, но проект называется «Шар удачи», а не «Сделай сам». Менять формат никто не собирается. О, это сладкое слово «формат», сколько лентяев и консерваторов оно защитило и сколько погубило прекрасных идей!

Прошло две недели с нашего знаменитого путешествия в дебри Тульской области. Деревню Филатово мы нашли по карте и выехали к ней через сорок минут после того, как обнаружили наш дорогой джип мирно пасущимся за деревьями.

Но дальше нас ждал облом. Оказывается, тетя Маруся Климова в деревне Филатово уже давно не живет. Кажется, уехала нянчить внуков, сказала загорелая девушка в модном открытом сарафане. Но старожил деревни Елизавета Филипповна, к которой нас отвели, только фыркнула. Никаких внуков у Маруси нету, она одна как перст, и куда ее черти понесли на старости лет, неизвестно. Продала дом и поминай как звали.

— А к ней никто не приезжал? — не выдержала я.

Елизавета Филипповна посмотрела на меня подозрительно, и я поняла, что из этой партизанки ничего больше не вытянешь. В доме Маруси действительно жили другие люди, та самая загорелая зазнайка, ее брат-подросток и моложавая бабушка, которая тут же, к моему изумлению, стала строить глазки Брянскому. Они были из Тулы, а деревенский дом использовали как дачу.

Почему-то провал поисковой экспедиции нас так расстроил, что мы поспешили убраться из деревни Филатово (подозреваю, что Володя хотел прежде всего сбежать от кокетливой бабули).

— Поедем в Ясную Поляну, — сказал он.

И мы поехали. Сначала проехали через вполне симпатичный город Тулу. На дороге действительно продавали пряники и самовары. Брянский божился, что ближе к городу начнут торговать пистолетами ТТ и другим оружием, которым также славится Тула, и в доказательство спел мне песню: «Тула веками оружье ковала, стала похожа сама на ружье». Его отец, оказывается, одно время ездил сюда в командировки и иногда брал с собой Володю, отсюда и знание местных реалий.

В Ясной по случаю понедельника (бывший красный день календаря, о, прощай, прощай, моя веселая диета) было безлюдно. Мы пробрались в заповедный парк, где нельзя было топтать траву, некошенную со времен Льва Николаевича (впрочем, он, кажется, не косил, а только пахал), и в эту некошеную, нетоптаную, непуганую траву рухнули вместе так, как это давно уже должно было случиться. Потом мы поели, что бог послал, без различия цветов и калорий, в ресторанчике на станции, а вскоре обнаружили неподалеку от усадьбы гостиницу. Она оказалась очень кстати, потому что после дня наступила ночь, но мой день рождения не кончался, и это был самый классный день рождения в моей жизни.

В цивилизованной Ясной Поляне мобильники работали, поэтому на следующее утро мне дозвонился Сашка и сказал, что шухер отменяется и можно возвращаться. Инквизиторов, налетевших на мой магазин, не поймали, но у милиции есть точные сведения, что они покинули Москву. В каком направлении — это, простите, тайна следствия. Уж не понесло ли их искать бедную Алену в Нижний Новгород, Кривой Рог или куда там я их послала? Там их, с божьей помощью, и накроют.

Возвращаться так возвращаться. Напоследок мы купили в гостинице кулинарную книгу Софьи Андреевны, тоненькую и невзрачную, как школьная тетрадка военных лет, и дорогую, как подарочное издание «Войны и мира». Вычитав в ее рецепте, что белки надо растирать «двести пятьдесят раз в одну сторону», не больше и не меньше, я поняла, как эта женщина смогла бестрепетной рукой переписать все собрание сочинений своего мужа. Не доверяла, наверное, молоденьким секретаршам, помня пример Достоевского. Мы в последний раз поели в ресторанчике за рекой, недалеко от Ясной, предавшись всевозможному чревоугодию, и отправились в Москву.

Дома на меня сразу навалились все дела, о которых я успела забыть, но отдохнуть от них, увы, не успела. В магазине начался внесезонный бум, и пришлось срочно заказывать и встречать новый товар. Мама опять хандрила и наотрез отказывалась ехать в какой-нибудь санаторий, разве что со мной или с Сашей. Оказывается, она все-таки возлагала надежды на наше путешествие в Филатово, думала, что мы найдем там бабушкины следы.

Зато Сашка ликовал, потому что его обожаемый Леонардо вернулся. Не нашелся, а именно вернулся, появился вдруг на своей полке, как ни в чем не бывало, пока братец жил в моей квартире. Сашка был уверен, что помогло его интернетовское обращение. Не иначе как черепах его сам прочитал и пожалел осиротевшего хозяина.

Скорее всего, черепаху утащили, а потом поставили на место общежитские прикольщики — такие шутки были вполне в студенческом духе. Но мне это совсем не понравилось. Совершенно очевидно, что у кого-то чужого есть ключи от Саниной комнаты. Хорошо, что пока его крутой комп стоит у меня дома, но что будет дальше, когда начнется учебный год? Придется просить администрацию сменить замок.

Мои отношения с Володей Брянским после короткого расцвета тут же перешли в летаргическую стадию. Каждый из нас был по горло занят, при этом Володя очень боялся смешать святое с грешным, а рабочее с личным, и в результате во время съемок мы не могли даже договориться о встрече. Да и встречаться было особенно негде: владелец преуспевающей продюсерской компании до сих пор жил с родителями, а у меня на кухне обитал брат Сашка.

Помимо всего прочего, Алена сбежала из клиники. Точнее сказать, не сбежала — сбежать оттуда труднее, чем из замка Иф, — а просто ушла, поскольку насильно держать взрослого человека в частном заведении никто не может. Правда, Лев Аркадьевич уверял, что она практически завершила курс терапии и у нее есть шанс выкарабкаться, если она снова не попадет в старую компанию. Но кто же знает, куда она теперь попадет!

В общем, месяц июль был каким-то суетливым и не особенно радостным. К тому же на нервной почве я стала есть все подряд и вскоре почувствовала, как пояс врезается в талию. Нюша советовала мне снова вернуться к разноцветному питанию, но я знала, что это невозможно. Нельзя дважды войти в одну и ту же диету.

А тут еще Сашка со своим бухгалтерским занудством. К счастью, в тот момент когда я должна была освоить формулу расчета налога из зарплаты, к нам заглянула покупательница.

Вначале я не обратила на нее особого внимания. На улице стояла невыносимая жара, и прохожие заползали в павильон просто глотнуть прохладного воздуха из кондиционера. Потные полуодетые люди слонялись по этажам, праздно разглядывая витрины, как на набережной в Дубаях, только муэдзина не хватало. Таких посетителей нельзя было сразу спугивать вопросами «чем вам помочь» да «что показать»: тогда они делали вид, что ошиблись дверью, и ретировались. Но если дать им осмотреться и освоиться, они, глядишь, утратят бдительность и что-нибудь купят.

Полная женщина с голыми руками, похожими на круглые короткие лапки Винни-Пуха, показалась мне вначале именно такой пугливой прохожей. Но она смотрела не на талисманы, а на меня, из чего я заключила, что это зрительница моей программы, и приветливо улыбнулась.

Посетительница на мою улыбку не ответила.

— Деточка, — сказала она унылым голосом, — деточка, вы должны мне помочь.

Она бросила недовольный взгляд на Сашку, и он весь напрягся. Сумасшедшие редко, но все же забредали в «Теремок», а тетенька, которая назвала меня «деточкой», казалась не вполне нормальной.

— Мальчик, — сказала она, повернувшись к Сашке, — не смотри на меня так, я не куку и не крэйзи. Просто мне надо с Катенькой поговорить об очень важном. Может, ты сделаешь променад по пленеру?

У нее был красивый голос с приятной хрипотцой, который портили лишь тревожные завывания.

— Пойди, Саш, — попросила я тихонько.

Саня пожал плечами, сложил свой ноутбук и вышел, многозначительно бросив мне: «Я буду рядом».

— Я видела вас по телевизору, — продолжила странная гостья, когда мы остались одни, — и поняла, что только вы можете меня спасти. Но сначала обещайте, что вы никому не откроете мою тайну.

Нет, все-таки зря я Сашку отпустила!

— Обещаю, — успокоительно произнесла я.

Тетенька перегнулась через прилавок, обдав меня горячим запахом дезодоранта, и трагически прошептала:

— Я — Отвертка.

Я уставилась на нее, хлопая глазами. Но через минуту мне уже все было понятно.

Кто же не знал Отвертку, знаменитую попсовую певицу, которая интриговала своих поклонников тем, что никто ее никогда не видел. Ее песни, исполняемые в смикшированном и слегка кислотном тембре, звучали на всех углах, но сама она существовала лишь в виде анимационного клипа. Теперь-то ясно почему — стада буйных подростков ни за что не стали бы писать кипятком от любви к толстой бабе, похожей на Винни-Пуха, какой бы крутой певицей она ни была.

А может, у моей гостьи просто мания величия?

— Не верите? — настороженно улыбнулась она, угадав мои мысли.

И вдруг пропела тонким скрипучим голосом, точь-в-точь как по радио, хоть и без всякой электроники:

Да-да-да!

Ночь свежа, как минеральная вода.

И у меня исчезли последние сомнения.

Отвертка, она же Варвара, была не намного старше меня, но выглядела женщиной средних лет. Она и чувствовала себя теткой, а все из-за своей комплекции. Она всегда была полной, сколько себя помнит, потому что просто обожает есть. Может заниматься этим с утра до вечера, разве что с перерывом на обед, ха-ха. Не смешно.

Я припомнила, что даже в ее песнях тема еды всегда звучит в том или ином виде, и минеральная вода — еще пустяки. Взять, например, самый первый шлягер, который вывел никому не известную исполнительницу в первые строчки хит-парадов:

Отведи мне место, место в сердце твоем,

Буду я как тесто, тесто над жарким огнем.

Или тот популярный рэп:

Еще один день, тупой, как пень,

и сытый тюлень забирается в тень…

Наверное, под сытым тюленем она имела в виду себя.

В общем, полнота ей не мешала до поры до времени. Анонимная слава была даже удобна — можно спокойно ходить неузнанной по улицам, не опасаясь, что разорвут на сувениры. Но в какой-то момент продюсер решил, что пора снимать маску — народ хочет знать своих героев в лицо. Лицо Варвара еще могла показать, куда ни шло, — лицо было широкое и слегка квадратное, но вполне моложавое. Но все остальное!..

Варвара решила, что она скорее умрет, чем позволит всей стране потешаться над ее фигурой. Сытому тюленю место только в тени. Но спорить с продюсером она не могла — ее контракт, кстати, совершенно грабительский и обдиравший ее как липку, действовал еще полгода.

Она пробовала голодать, но не выдерживала и дня. Она сбежала из частной клиники, где пыталась анонимно худеть по голливудской методике. Она не могла ни с кем поделиться своей бедой: информация о том, как выглядит легендарная Отвертка, немедленно стала бы достоянием республики.

Увидев меня в дебильной программе «Шар удачи» (я проглотила — чего не вынесешь от поп-звезды), Варвара поняла, что этой стройной и милой девушке можно довериться. И наверняка она знает секрет: как избавиться от лишнего веса, а главное — от всепоглощающей страсти к пожиранию.

— Деточка, Катенька, — сказала она, снова превращаясь в тетку, — помоги мне стать такой же худенькой, как ты. Мне через два месяца надо появиться в ящике, или смерть. Тогда другой ящик, ха-ха. Не смешно.

Я слабый человек — я сдалась. Нет, я не согласилась, конечно, но и не отказала. Я сказала: давайте попробуем. И она вся просто воссияла, послала мне через прилавок воздушный поцелуй и стала очень похожа на мадам Грицацуеву.

Тут появились покупатели, да и Сашка уже многозначительно прохаживался мимо витрины, исчерпав терпение на «променаде». Отвертка ушла, на прощанье прижав толстый палец к губам, мол, не болтай, в такие дни подслушивают стены.

Первая мысль моя была о маминой солнечной диете, потом о моей разноцветной, потом о капустном супчике, потом о Володькином лечении с виноградом… И все их я отмела одну за другой. Бедная Варвара не вынесет пытки черносливом, проросшими зернами и вареной капустой, ей неинтересно знать, где сидит фазан, а из частной клиники она уже сбегала. Ее проблема — не в животе, а в голове. Вот голову и надо лечить, но я же не психиатр. Может, послать ее к Льву Аркадьевичу? В конце концов, болезненное пристрастие к еде — тоже своего рода наркомания…

Дома я залезла в интернет и обнаружила одну штуку под названием «нейролингвистическое программирование». Как раз для головы и для живота; главное — не перепутать. Заключается это программирование в том, что про вредную еду надо думать всякие гадости, представляя себе, как она превращается в мерзкие жировые складки на твоем теле, а про полезную, наоборот, — какая она вкусная, свежая и приятная. В случае Отвертки, боюсь, гадостью должна стать вся еда или почти вся.

А что, если пойти дальше? Настроиться на то, что безобидный тортик отравлен тайными завистниками, а в луковый суп конкуренты подмешали толченое стекло. В мире шоу-бизнеса ничего невозможного нет.

А роль хорошей еды пусть играет та же капуста — ее довольно сложно отравить, разве что на генетическом уровне.

На всякий случай я выписала еще один рецепт, который привлек мое внимание категоричностью изложения и рекордным количеством восклицательных знаков. Выглядел он так, дословно:

1. Купить ананас весом от 1 до 3 кг.

2. Перемолоть его вместе со шкуркой на мясорубке.

3. Положить это все в трехлитровую банку.

4. Залить бутылкой водки (стандартной).

5. Поставить в темное место и держать две недели, чтобы забродило!

6. Затем перед каждым приемом пищи съедать по 2 столовые ложки этой настойки!!!!

P.S. Средство очень хорошее!!!!! Проверено!!!!!!!! Похудеешь на 5–1 кг (у кого как) за 1,5–2 недели.

Прочитав рецепт, я вспомнила, как мой приятель Рик в возрасте пяти лет обиделся за что-то на свою мамашу Ирку, пошел на кухню, налил в стакан кока-колу пополам с молоком, а затем начал мелко нарезать туда же картонную коробку из-под корнфлекса. На вопрос: «Что ты делаешь?» — он гордо ответил: «Я готовлю тебе яд».

Рецепт ананаса, бродящего в обнимку с водкой, был сильно похож на Риков яд, но поскольку бедная Варвара все равно грозилась сыграть в ящик (не в один, так в другой), я решила, что большого вреда этот эксперимент ей не принесет. Похудеть она скорее всего похудеет от такого ядерного заряда, а вот как будет себя чувствовать — это уже другой вопрос, и мне его не задавали.

И все же травить непроверенным снадобьем постороннего человека было стыдно. С другой стороны, испытывать его на себе тоже не хотелось. Мой организм не годился для опытов, что наглядно показала мамина солнечная диета. А если я сыграю в ящик или по крайней мере в реанимацию, то что станет с магазином и программой? Даже если пьяный ананас на несколько дней прикует меня к унитазу, это будет катастрофа.

Может, использовать в качестве подопытного Сашки братца Кролика, то есть наоборот? Но он тоже нужен мне в магазине.

Единственный человек, который в силу невероятного своего пофигизма позволит проводить над собой эксперименты, — это Лизка. Правда, обращаться к ней неловко, потому что я не появлялась у нее с марта, с тех пор как мы на пару жрали шоколад, а это, конечно, свинство (я имею в виду — не появляться). Хотя, если разобраться, то пожирание шоколада — тоже в своем роде свинство. Но если я открою ей тайну Отвертки, это искупит мою вину.

Лиза была ровно там, где я оставила ее почти полгода назад, на том же самом диване. Она, как водится, не вышла даже на мой звонок, и ее мама по обыкновению радушно открыла мне дверь. Только кошка Да Винчи уже не крутилась под ногами, загуляла где-то в конце весны, ушла и не вернулась.

— А как ваши черепахи? — спросила Лизка.

Она теперь питалась мюслями, грызла их всухомятку, черпая горстями из большой миски, и говорила, что это психоделическая еда, особенно семечки, потому что они скрипят на зубах. На мой взгляд, именно семечки — самый сомнительный ингредиент мюслей, потому что в какой-то момент они могут заскрипеть в слепой кишке и подарить приступ аппендицита. Об этом я напомнила Лизе после того, как рассказала ей про черепах, Черепанова и поездку в Тульскую область с Володей Брянским.

Опасность, таящаяся в семечках, не заинтересовала ее совершенно, а больше всего заинтересовал Брянский.

— Он был толстый, а стал худой? Но ему все равно должны нравиться толстые, — задумчиво сказала она.

— Ему нравятся средние, — ревниво возразила я.

— Да уж конечно, — проворчала Лизка. — Есть такие средние, которые всем нравятся. Ну давай, что там у тебя?

История Отвертки не произвела на нее впечатления. Оказалось, что она путает эту кислотную исполнительницу с двумя другими эстрадными соплюшками. Если Отвертка не соплюшка, то тем хуже для нее. А вот на нейролингвистическое программирование Лиза отреагировала с энтузиазмом.

— Слушай, это же можно навнушать себе что угодно, — размечталась она. — Например, что с мужиками нельзя иметь дела. Только представь, как эта грязная вонючая штука, вся в бактериях, лезет в тебя, такую нежную и ранимую…

Я представила, и меня действительно передернуло.

— Цепляет? — заметила Лизка не без злорадства.

Но в целом идея бороться с калориями силой духа ей понравилась. Она даже согласилась попробовать бродячий ананас, который уже три дня пускал пузыри у меня в буфете.

Лизка позвонила мне вдогонку, когда я уже подъезжала к дому. Оказывается, она успела найти в интернете еще одну внушательную систему. По ней надо изо дня в день мысленно рисовать идеальный образ себя — стройной, хрупкой, очаровательной, всеми любимой…

— Вот такое мне больше нравится, без людоедства, — сонно сказала Лизавета. Видимо, усилия, потраченные на интернет-поиск, истощили ее хрупкий, всеми любимый организм.

— Попробуй и то и другое, — попросила я. Неизвестно, какая методика больше понравится Варваре-Отвертке. Может, ей как раз ближе людоедство.

— А из тюбиков вниз головой кушать не надо? — фыркнула Лизка. — Может, ты меня в космонавты готовишь, так скажи прямо. Ладно. Ананас привези, когда поспеет.

Уже потихоньку смеркалось, и в моей кухне горел свет — вероятно, Сашка был дома и колдовал с компьютером. Я вышла из машины и неуверенно зашагала к подъезду, пытаясь вспомнить, есть ли дома хоть какая-то еда, кроме водочного ананаса, или придется прямо сейчас начинать худеть за компанию с Лизаветой и Отверткой. А может, лучше заглянуть в супермаркет?

И тут меня окликнули с детской площадки. Этого еще не хватало! Сам господин Черепанов, оказывается, подстерегал меня у подъезда, лениво покачиваясь на деревянных качелях. А что, телефон еще не изобрели?

— Ты была временно недоступна, — сказал Славка вместо приветствия. Специально сказал, чтобы прозвучало двусмысленно, к тому же врал. Ведь для Лизки я почему-то оказалась доступна.

Черепанов подошел вплотную и стал меня разглядывать, как будто хотел разгадать головоломку, нарисованную на моем лице. Черт, он ведь прекрасно знает, что я ездила за город с Володькой Брянским, и должен догадываться, что между нами произошло. Хотя Брянский партизанит и на съемках даже не смотрит в мою сторону, опасаясь, вероятно, обвинений в сексуальных домогательствах с использованием служебного положения. Но между мной и Славой все закончилось гораздо раньше, и это был просто постельно-приятельский эпизод, то, что называется перипихоном, без всяких чувств, а Володя мне действительно нравится. Неужели Славка явился выяснять отношения? Что за детский сад!

По-моему, это и было в детском саду, когда мне сделал предложение соседский мальчик Федор. Он сказал, что я самая красивая на свете и он хочет на мне жениться в восемь лет. Почему именно в восемь? Потому что тогда ему купят красную блестящую машину с настоящим мотором, и он будет меня катать. Эта попытка завоевать меня с помощью красной машины показалась мне такой возмутительной, что я ушла домой и написала ему письмо желтым карандашом. Письмо было длинным, хотя писала я еще плохо и печатными буквами. Помню только одну фразу: «Я СТАБОЙ НЕБУДУ». Это «НЕБУДУ», а главное — желтый карандаш поразили Федора в самое сердце. Он рыдал весь вечер (так рассказывала его мама), а на следующий день подкараулил меня, кажется, как раз на детской площадке и отдал набор фломастеров, который я подарила ему на день рождения. Вроде как «я возвращаю ваш портрет».

Все-таки мужики не меняются с возрастом. Неужели Славка не понимает, что я теперь недоступна не временно, а постоянно, и больше СТАБОЙ НЕБУДУ?..

Он вдруг поднял руку и потрогал мои волосы на затылке. Не погладил, а именно потрогал, едва касаясь кончиками пальцев. И от этого касания меня потянуло к нему, как будто между нами пробежала электрическая искра. То самое, о чем Пастернак писал: «мы провода под током». У меня бывало такое очень редко, и только с Костей, то есть в прошлой жизни.

Я еле удержала себя в руках. Если бы Славка сейчас потащил меня в ближайшие кусты или в деревянный домик с дырчатыми окошками, я бы не сопротивлялась. Но он только вздохнул, убрал пальцы и тихо сказал:

— Я привез журнал для твоей мамы, тот, что она просила. Давай к ней съездим.

Упоминание о маме меня отрезвило. Я перевела дыхание. Поехать к маме, как мы практиковали раньше, в лучшие наши времена? Нет, это так же немыслимо, как и все остальное.

— Ты можешь съездить сам, — ответила.

— Мне не очень…

Чудеса: Черепанову — и вдруг что-то «не очень!»

— Вполне удобно. Хочешь, я позвоню? Ты имеешь в виду сейчас?

Он кивнул. Что ж, время позднее, но еще не ночь. Маму этот визит, пожалуй, развлечет.

Я набрала ее номер. Конечно, она будет рада увидеть Славу. И журнал очень кстати. А почему я не могу приехать?

Мама была не в курсе последних событий. Но мне не хотелось посвящать ее раньше времени именно потому, что с Володей все казалось всерьез.

Черепанов еще раз пробежал взглядом по моему лицу, складывая невидимый паззл, и пошел в сторону дороги ловить машину. Пора ему уже остепениться и сесть за руль, не век же скакать кузнечиком.

Я поплелась домой, размышляя, что это со мной происходит — гормональные бури? Преждевременный климакс? С такими порывами надо бороться, а то попадешь в беду. Достаточно того, что я снова вспомнила Костика, а это само по себе беда.

Кстати, вот и повод применить нейролингвистическое программирование. Как там Лизка говорила? Грязная вонючая штука лезет в тебя, вся в бактериях… Бр-р! Что еще? Немытые руки, тоже в бактериях, трогают тебя за все места, вызывая прыщи и раздражение. Колючая щетина — отлично! Прокуренное дыхание — тоже хорошо…

Нет, классная штука это программирование. Я успела лишь доехать до своего этажа на лифте, а мне уже хотелось вымыться, чтобы избавиться от воспоминаний обо всех вонючих штуках, которые когда-либо в меня лезли. Я вошла в квартиру, поздоровалась с погруженным в сеть Сашкой и отправилась в душ. Завтра, на свежую голову, надо попробовать поизничтожать последнюю память о Косте. Отрицательных моментов там более чем достаточно.

— Кто-то звонил, кажется, Черепанов, — сообщил брат, когда я вышла из ванной и стала исследовать пустой холодильник. Как это получилось, что в нем вообще ничего нет?

— Саш, а где сыр? И помидоры?

— Кончились, — невозмутимо ответил Сашка. — А про корнфлекс даже и не спрашивай. Он очень подозрительный тип.

— Кто? Корнфлекс?

— Твой Славик Черепанов. Ему что-то нужно от тебя. Нет, не то, что ты думаешь, не секс. У него какой-то интерес к нашей семье. И я уверен, что это он сп…л Леонардо.

Я дала Сане подзатыльник, чтоб не матерился.

— Наверное, он тоже ищет у нас секрет вечной молодости, как тот мамин писатель. И решил, что Леонардо расколется, если держать его на хлебе и воде и не давать пиццы. Саш, у тебя паранойя или затянувшееся детство?

В буфете, за балдеющим ананасом, я нашла шоколадку в зеленой обертке. Попробовала вспомнить, какого цвета сегодня день, и махнула рукой. Молоко братец тоже выдул, и я съела шоколадку с зеленым чаем, который он, на мое счастье, не переваривал.

Уже в первом часу ночи, когда Сашка погасил свой комп, я спохватилась, что надо позвонить маме. Мало ли чем могла кончиться ее встреча с серым волком, который так коварно охотится на нашу семью.

— Что-то случилось? — недовольно спросила мама. — Я уже сплю.

— Черепанов уехал? — спросила я.

— Разумеется, уехал! Ты вообще соображаешь, о чем спрашиваешь?!

Ну, и что она сердится, интересно?

Я не сердилась. Мне просто никого не хотелось слышать, даже Катю.

Не помню ни начала, ни конца, ни автора. Только две строчки:

А я увидела тебя, мальчик,

И позабыла вдруг, что я мрамор…

Стихотворение называется «Галатея» или «Пигмалион». Если спросить у Гриши, он, наверное, вспомнит. Но обязательно поинтересуется, с чего вдруг мне понадобились эти стихи. Или сам начнет догадываться и скажет своей Зинке: «Слава богу, у Ани роман».

А у меня не роман, а мания преследования. Кого волнует, какие стихи я повторяю и почему? Никого, включая моего бывшего мужа. Чего же я боюсь?

Звонила Катя и сказала, что знает теперь потрясающий способ избавиться от воспоминаний, которые держат меня в плену прошлого и не дают жить сегодняшним днем. Она выразилась как-то более прозаично, это у меня все сейчас звучит литературными цитатами.

Катя считает, что если представлять себе какие-то гадости из нашей с Гришей семейной жизни, то я почувствую к нему отвращение, несовместимое с любовью и ностальгией. Бедная девочка, она еще не знает, как прекрасно совмещаются отвращение и любовь. А вот истина о том, что клин выбивают клином, не устарела до сих пор. Это то, чем я сейчас занимаюсь, не задумываясь, как и чем буду выбивать последний клин…

Она не принимает его всерьез и называет кузнечиком. Да, он скачет по жизни с невыносимой легкостью, и в глазах девочки это недостаток. Ей еще не надоели солидные, обстоятельные мужчины, которые всю жизнь сидят, нахохлившись, на одном и том же суку и больше всего озабочены тем, чтобы его никто не подрубил. Ведь и Гриша, ее папа, был в молодости таким же веселым кузнечиком, иначе я бы никогда не обратила на него внимания. Таким он и оставался все годы нашей совместной жизни, пока не женился на своей резиновой Зине и не превратился в навозного жука.

Ладно, это уже лишнее.

Катя настаивает (именно так, настаивает!), что мы должны встретиться и помедитировать каждая о своих проблемах, от которых надо избавиться. Она не понимает, что я не хочу больше думать гадости о своей прошлой жизни, я все это передумала уже сотни раз. Мама, если б была жива, сказала бы ей это прямо, она была смелым человеком. А я стесняюсь, боюсь, что младшее поколение сочтет меня упрямой и сварливой теткой. Да и обидеть их боюсь. Они ведь заботятся обо мне, Катя и Саша, они хотят мне помочь. И чем дальше, тем меньше их волнует, какая помощь мне действительно нужна, а от какой не знаешь куда деться. Они умные, взрослые, они все решают сами. Tomorrow belongs to me[1] — будущее принадлежит им. Но я и не претендую на будущее. Отдайте мне хотя бы мое настоящее.

Почему природа устроила, что в том возрасте, когда так важно жить в согласии с собой, ты попадаешь в зависимость от других, пусть даже собственных детей, и живешь по их законам? Почему мы стараемся угнаться за молодыми — ведь мы раньше и мы впереди? А их не догонишь, они вечно спешат, и главное для них — посадить тебя в уголок, где ты не будешь им мешать своим нытьем. В удачное замужество, в отдельную квартиру, в уютное кресло, в инвалидную коляску. Мы не должны болтаться у них под ногами и попадаться на пути, иначе, не дай бог, они сломают о наши костыли свои красивые молодые ноги.

И только Славке-кузнечику никто не мешает, потому что он не ходит, а скачет, перелетая огромные расстояния по воздуху. Кузнечик — это почти птичка божия.

Да, он ровесник моей дочери. Ну и что? Я не собираюсь выходить за него замуж и даже появляться с ним на публике, вызывая косые взгляды и перешептывания. Он приходит ко мне домой, и можно изображать богатую старуху, которая купила себе молодого любовника. Это из Грибоедова: «Как молодой француз сбежал у ней из дому…». Не помню дальше. Одним словом, «забыла волосы чернить и через три дни поседела. Вот так и обо мне потом заговорят». Обо мне не заговорят — никому не интересно обо мне говорить.

Может, найти в городе нового профессора Преображенского и пересадить себе яичники обезьяны? Нет, не поможет. Я ведь не яичниками чувствую нашу разницу в возрасте, а головой. Все в голове, сказала Катя, агитируя меня за этот новый, как его, нейролингвистический способ борьбы с лишним весом и прочими лишними вещами. Надо только выкинуть из головы возраст, и тогда станет просто. Он мужчина, я женщина. Все остальное ерунда.

Выкинуть лишние годы? Легко сказать, это ведь не лишние килограммы. Вся наша цивилизация построена на бесконечных напоминаниях человеку о его возрасте. «В начале детство помню я…», «Но старость — это Рим, который…». Я бы продала душу за бессмертие, не потому, что боюсь черноты и пустоты, дрожащей челюсти и текущей слюны. Нет, я боюсь экзамена, который называется старостью. Этого времени, когда жить надо наверняка — а я не умею. Я ведь в жизни ничему не училась, только читала книги, растила детей и любила Гришу.

Так при чем же тут мальчик? Просто с ним я оттягиваю момент, когда придется посмотреть правде в глаза и стать наконец взрослой. Должен же быть хоть крошечный промежуток взрослости между молодостью и смертью.

Или старости никакой нет, а есть мечта о вечной жизни, которая приходит, когда жизни остается все меньше?..

Отвертка появилась у магазина на неделю раньше, чем мы условились. Она не стала со мной говорить, потому что рядом были Нюша и покупатели, просто стояла за витриной и жалобно вращала глазами. Ее медвежьи ручки просвечивали сквозь марлевые рукава расшитой блузки. Может, посоветовать ей сменить стиль одежды? Но это уже не мое дело.

Я вышла наружу и продиктовала ей рецепт с ананасом, который только вчера отвезла Лизке, поэтому еще не знала результатов эксперимента. Потом рассказала про нейролингвистическое программирование, про нежную свежую капусту, булочку, превращающуюся в желтый мерзкий жир, в общем, про все. А также посоветовала Лизкин нелюдоедский метод — представлять себя стройной и похудевшей.

Отвертка-Варвара благодарно кивала головой и все записывала в массивный ежедневник. Потом вошла и купила большую соломенную девушку. Этих девушек одна веселая старушка в Можайске делала из обыкновенных веников: приделывала головы и руки, одевала в платья-сарафаны — вот и домашняя красавица-работница. Расходились они моментально — их было очень удобно ставить в углу. Та, которую взяла Варвара, оставалась у меня последняя, самая худая. Такой попался веник, с длинной тощей ручкой.

— На удачу, — объяснила знаменитая певица и послала мне через прилавок воздушный поцелуй.

Интересно, какой она станет после похудания? Пожалуй, я ее и не узнаю.

С Лизаветой мы встретились через несколько дней. Она все так же лежала на диване и грызла мюсли, не опасаясь коварных семечек.

— Забирай свой ананас, — сказала она сиплым голосом.

Оказывается, в тот момент, когда она открыла мое бродячее зелье, сунула в рот две столовые ложки подряд и разом проглотила их, как волк Красную Шапочку с бабушкой… О, тут случилось такое! От физиологических подробностей она меня избавит. Но, как в книгах, вся жизнь промелькнула у нее перед глазами. И Лизка увидела, что это была совсем не плохая жизнь, во всяком случае, не настолько плохая, чтобы отдавать ее за пару ложек забродившего ананаса.

Когда пылающий внутри пожар удалось залить литрами холодной воды, ананас обиделся и потребовал выпустить его на свободу. С горшка Лиза не слезала два дня. Мало того, при одной мысли о еде ее челюсти сводило воспоминанием о буйном ананасе, и раздвинуть их не было никакой возможности. Обещанные семь кило потерялись досрочно, без всяких дополнительных умственных усилий вроде самопрограммирования или как его там. Так что, если я хочу спросить, работает ли диета, то ответ однозначный: да, работает, и еще как работает, так, что все остальные отдыхают. Если в доме в эти дни что-то работало, так только диета и сливной бачок в туалете.

Я выслушала Лизку в полном недоумении. На мой взгляд, она была совершенно такая же, как раньше. Куда же ушли семь килограмм?

А вот в этом-то главный фокус, хитро улыбнулась Лиза.

— Помнишь метод, который я сама надыбала в инете? Когда меня наконец сняли с толчка, я улеглась трупом и стала представлять себя такую красивую, ага, всеми любимую, обаятельную… Толстую, Катька! Толстую! Я такую себя люблю. Я такой себе нравлюсь. А как подумаю о тощей козе, так плеваться хочется.

Она ела одни лишь мюсли, но семь кило вернулись домой, как братья мальчика-с-пальчика после победы над людоедом. Вот что значит сила духа и воображения. В общем, осталась Лизавета при своих.

— То есть как это — при своих? — возмутилась она. — Я смысл своей жизни увидела. Из меня вся депрессуха с этим ананасом вышла. Я теперь счастлива — не лежу, а летаю. И ничего мне больше не надо. Вы все бегаете, ищете, а я уже нашла.

В целом эксперимент полагаю считать удачным, — подвела итог Лизка. — Ведь твоя баба страшная, как ее, Отмычка? Она-то будет себе все правильно программировать. Ну, и похудеет, как миленькая. А если что не так, то ананас ей поможет.

Я уходила от нее в растрепанных чувствах и противоречивых размышлениях. С одной стороны, слава богу, что с Лизой все обошлось и ананас ее не погубил. Значит, и Отвертка выстоит, она мощнее. И если я ей все грамотно объяснила, она будет себя программировать в нужном направлении и добьется правильного похудательного результата.

А если нет? Вдруг она поняла меня не так, или у нее в голове что-то переклинит в свою сторону, как это случилось с Лизкой? И вместо избавления от лишнего веса она избавится от чего-то другого. Например, от предрассудков? Ладно, лишь бы выжила после ананасовой атаки, а за чужую голову я не отвечаю.

Мне пора было уезжать (потом расскажу куда), а дела творились какие-то странные. Славка Черепанов повадился ездить к маме, непонятно зачем, и Сашка все время бухтел по этому поводу, предсказывая беды, которые принесет нашей семье этот кузнечик. Володя Брянский занимался новым проектом, и мы практически не виделись. Съемки «Шара удачи» стали рутиной и не требовали присутствия и контроля генерального продюсера.

Мне оставалось только нейролингвистическое программирование, я и успешно внушала себе, что от этих мужиков одни неприятности, и не только из-за их вонючих штук, заносящих нам бактерии в самые нежные интимные места. Я представляла себе, как болеют и изнашиваются мои нервные клетки от бесконечных любовных переживаний. Эти клетки казались мне трогательными измочаленными веревочками, на которых держится мой хрупкий организм. Я мысленно протирала веревочки влажной салфеткой и старалась не разводить новую грязь и сопли, не думать о Брянском, о глупом Славке, о Костике, которого не удавалось до конца забыть. В общем, ни о чем не думать, кроме работы.

Никакого счастья и познания смысла жизни я, в отличие от Лизки, не достигла. Зато почему-то стала худеть.

АВГУСТ

Внутренний резерв

С помощью терапии голоданием можно очистить свой организм от шлаков, улучшить состояние здоровья, а также снизить свой вес (от 5 до 11 кг). На протяжении многих десятилетий лечебное голодание зарекомендовало себя как идеальная терапия при лечении сердечно-сосудистых заболеваний, заболеваний желудочно-кишечного тракта, кожных заболеваний, подагры, бронхиальной астмы, аллергии и т. д.

Отличие лечебного голодания от диет заключается в том, что при голодании полностью исключается поступление пищи в желудочно-кишечный тракт. При голодании уже с первых дней запускается постепенное переключение обмена веществ на так называемое внутреннее питание (за счет внутренних резервов). В этот период в качестве источника энергии используются излишки жировых отложений, а в качестве источника питательных веществ — патологические ткани и субстраты (рубцы, спайки, кисты).

Пищеварительный тракт во время голодания отдыхает, это сопровождается высвобождением колоссального количества энергии. Высвободившаяся энергия используется организмом для запуска механизмов саногенеза (самовосстановления, самоизлечения). В связи с этим улучшаются функции внутренних органов, иммунный и гормональный статус.

Голодание переносится разными людьми по-разному. Очень сильно определяет самочувствие человека во время лечебного голодания ментальный (психический) настрой. Чем более решительно вы настроились на оздоровление и избавление от хронических заболеваний, тем легче вы переносите отсутствие пищи.

При длительных сроках лечебного голодания важно правильно войти в голодовку и выйти из нее. За несколько дней необходимо перейти на растительную пишу. Выходить из лечебного голодания необходимо примерно столько же дней, сколько длилась голодовка. Так, если вы голодали 8-10 дней, то приступать к своему обычному питанию следует примерно через 8 дней после первого приема пищи. В первый день после голодовки можно ограничиться одними соками (морковный, яблочный, томатный, — и даже их можно разбавить водой). Через день-другой можно приступать к овощам и фруктам. Затем могут последовать каши на воде. И наконец, молочные продукты. Во время лечебного голодания необходимо в меру двигаться, а также будут полезны легкие тепловые процедуры. Пить — чистую воду. Длительные голодовки можно проводить до двух-трех раз в год.

А вот худеть-то мне и не стоило. Меня ведь ждал еще Иркин подарок замедленного действия.

Ирка на сей раз решила подарить мне что-то полезное. И подарила путевку в профилакторий, где можно было очиститься, омолодиться, избавиться от всех проблем, и в первую очередь от лишнего веса. Все это — с помощью лечебного голодания.

Я не смотрела в зубы дареному коню, а потому не знала, сколько стоит такой отдых, но подозревала, что он дороже, чем пребывание в обычном санатории с четырехразовым питанием и круглосуточным баром. Так и вышло; к тому же оказалось, что если в процессе голодания ты все-таки попросишь поесть, то за это надо доплачивать отдельно.

Но сначала я очень вдохновилась перспективой полного очищения и обновления организма и решила взять с собой маму. Какой бы дорогой ни была дополнительная путевка в голодный рай, не может быть, чтобы мне она оказалась не по карману.

Но мама отказалась. Поразительно, но факт: моя мама, которая старалась быть со мной всюду, где только возможно, решительно и спокойно заявила, что она не поедет, даже не выслушав, куда надо ехать. Она останется в Москве. Точка.

Ладно, в Москве так в Москве, хотя меня это немного удивило и обеспокоило. Мне показалось, что она теряет интерес к жизни и потому сидит безвылазно дома все лето. Как выяснилось, я была не права с точностью до наоборот и, честно говоря, не знаю, что лучше. Но об этом потом.

А сначала мы с Иркой и ее подругой Дашей отправились в профилакторий. Для Ирки и ее приятельниц это было место уже освоенное, об-голоданное — они там очищались каждый год.

Отправляться никуда было особенно не надо — небольшой корпус за кирпичным забором располагался у самой кольцевой дороги. Чем-то он мне напомнил клинику Льва Аркадьевича, но в более скромном варианте. Неудивительно — лечение тяжелых наркоманов все-таки дороже очищения и омоложения ленивых барышень и расходов требует больше.

Ирка с Дашей поселились вместе, а меня поместили в комнату с девушкой примерно моего возраста. Ее звали Ксения.

Ксения голодала уже два дня и по этой причине лежала пластом на кровати, поставив на живот ноутбук. Живот, несмотря на голодание, у нее был довольно пухленький, а ноутбук — гораздо более навороченный, чем у Ирки и Сашки. Возле кровати лежал громоздкий «SonyEricsson» и какая-то штучка вроде колпачка от дорогой авторучки. Я видела такое несколько раз, это называется гарнитура Blue-Tooth. Не знаю, при чем тут синий зуб, но с помощью этого приспособления можно разговаривать по мобильнику, не прикладывая его к уху.

Мне такой зуб не нужен. По роду моей профессии люди гораздо больше надоедают мне лично, чем по телефону. И трубка около уха — прекрасный повод уйти от общения.

Но в данный момент уши у Ксении были заложены массивными наушниками. Плеер, видимо, прятался где-то в складках постели.

Толком познакомиться мы не успели. Ирка стукнула мне в дверь — нас позвали на ознакомительную лекцию.

Лекцию читала главный врач Маргарита Ивановна — женщина неопределенного возраста, из тех, кого называют ухоженными. Видимо, она неоднократно испытывала на себе все процедуры, о которых рассказывала, потому и выглядела не живым человеком, а хорошо сделанным женским чучелом, выпотрошенным и вычищенным изнутри и снаружи.

— Знаешь, сколько ей лет! — завистливо шепнула Даша, как будто сама не надеялась дожить до такого возраста.

Маргарита Ивановна поведала нам, что через два-три дня чувство голода пройдет, от еды останется лишь ностальгическое воспоминание, мы станем ближе к природе и сможем посвящать свободное время самопознанию и самоусовершенствованию. Откроются неожиданные внутренние резервы. Настроение может улучшаться вплоть до эйфории, поскольку мозг насыщается гормоном счастья серотонином (а мы-то с Лизкой в погоне за ним зря сожрали столько шоколада!). Пациент чувствует легкость, бодрость, мышление становится более острым и продуктивным. Люди, пережившие психическую травму, почувствуют, что возвращаются к новой жизни, потому что очищенная кровь лучше питает мозг.

Ирка, не меняя внимательного выражения лица, пихнула меня в бок. В том смысле, что это как раз меня касается. И какую же травму я, по ее мнению, пережила? Если речь о Косте, то это было сто лет назад и поросло травой забвенья, а про Володю она ничего не знает, о нем вообще не знает никто, кроме Лизы.

Но тут Ирка забыла про мои травмы и мечтательно вздохнула. Маргарита Ивановна заговорила о том, что во время голодания повышается творческая активность. Это заметили еще Сократ и Пифагор, проводившие курсы голодания продолжительностью до сорока дней и требовавшие этого же от своих учеников.

Ирка в прошлый раз поехала голодать, оставив дома свой ноутбук и решив отдохнуть от работы. В результате она так маялась, что в конце концов сбежала домой, съела полкурицы, выпила литр кофе, написала десять страниц за одну ночь, а потом весь день ее несло и рвало. Хорошо, что ребенок Рик не видел этого безобразия — на лето его всегда отправляли к бабушке в Днепропетровск. У Ирки это называлось «закинуть парня в Днепр».

В этот раз Ирка, по примеру Пифагора и Сократа, явилась во всеоружии. Она взяла с собой рабочий инструмент и намеревалась за десять дней творческой активности наваять новый остросюжетный боевик «Смерть в обмен на продовольствие».

Что касается нежной Дашеньки, то ей предстояло на голодный желудок сдавать экзамен по вождению, и она заранее умирала от страха.

Маргарита Ивановна рассказала о процедурах, которые нас ожидают: сауна, гидромассаж, душ Шарко, клизмы, талассотерапия, гидроколонотерапия, за отдельную плату — косметолог и дюбаж печени. На дюбаж мои дамы отреагировали с энтузиазмом, а меня внезапно затошнило. Наверное, у меня слишком богатое воображение — слово «дюбаж» показалось мне похожим на дренаж, а поскольку я и про дренаж толком не знала, что это такое, то сразу представила себе толстое сверло, входящее в правый бок.

После такой лекции мне немедленно захотелось что-то съесть. Совсем маленький кусочек, пусть диетический, но вкусный, для успокоения души. Ведь нельзя же говорить человеку сразу столько страшных слов.

Вместо этого нас повели на клизму, а потом в сауну. Девчонки старательно делали вид, что получают от всего безумное удовольствие, а на меня вдруг напала неудержимая сонливость. Я еле добралась до комнаты, где соседка Ксения уже дрыхла с компьютером на пузе, так и не сняв наушники.

Меня разбудил металлический дребезжащий звук, и спросонья мне показалось, что это то самое сверло по имени дюбаж раскручивается, чтобы вонзиться мне в живот. Я подскочила на кровати.

За окном было светло, но без солнца — то ли сумерки, то ли раннее утро, то ли пасмурный день. А жужжал, подпрыгивая на тумбочке, телефон моей соседки. Я страх как не люблю вибросигнал, даже в своей изящной «Motorola». Он всегда раздается неожиданно, и когда понимаешь, в чем дело, и лезешь за трубкой, ощущение все равно мерзкое, как будто в сумочке завелась муха. Ну а «SonyEricsson» солиднее, толще, и звук от него исходит, как от летающего мадагаскарского таракана, каких я видела в Египте.

У меня от этих тараканов просто истерика случалась, настолько я их не выношу. А один дяденька из нашей гостиницы, большой специалист по насекомым, все старался меня успокоить, рассказывая, что эти тараканы на самом деле цикады, вот слышали, Катенька, по вечерам стрекот в кустах? Это наши милые животные так поют. Да пусть они хоть танцуют, только подальше, отвечала я, стуча зубами от омерзения.

Хорошо, что со сна мне померещилось только сверло, а не «милые животные», поющие в кустах. Тут бы я точно завизжала на весь профилакторий.

Соседка Ксения наконец проснулась, совершила сложный подъем-переворот (причем компьютер каким-то образом удержался у нее на пузе) и схватила трубку, которая уже раскалилась и, видимо, готовилась к вертикальному взлету. Тут же спохватилась и нацепила на ухо «синий зуб».

— Алло? Да, солнышко!

Я отправилась в туалет, чтобы не слушать чужой разговор. В голове шумело, хотя голодание длилось каких-то десять часов — по часам я определила, что сейчас все-таки вечер.

Беседа продолжалась недолго. Когда я вернулась, Ксюша сидела в кровати, горестно обхватив руками ноутбук. Несмотря на наушники, сдвинутые на шею, она выглядела как деревенская баба, у которой мужика забрали в солдаты и хата покосилась, поправить некому.

— Кать, у тебя есть друг? — спросила она грустно.

Я помотала головой совершенно искренне. Почему-то при слове «друг» (понятно, что не просто друг, а друг-парень, boy-friend) я подумала о Костике, а его уже нет. Володя мне даже как-то и не вспомнился. Да и какой он друг! Урод, а не друг.

— А у меня есть, — сказала Ксения почти со слезами в голосе. — Это он звонил.

— Поссорились? — спросила я, хотя мне было не очень интересно. Но все-таки нам предстоит несколько дней прожить вместе и надо соблюдать политес.

Ксюша безнадежно махнула рукой.

— С ним не поссоришься. У нега вообще все не как у людей. Он техносексуал.

— А?

В первый момент я подумала о каком-то новом модном извращении вроде сожительства с разными приборами. Правда, непонятно, как это происходит у мальчиков, но, в принципе, в задницу каждый может себе засунуть все что угодно, например, микрофон от караоке. Это меня, наверное, от клизмы повело на такие фантазии. Но потом я вспомнила, что читала про техносексуалов и слышала от брата Сашки. Это молодые люди, до такой степени подвинутые на технике, а точнее, на электронике, что никакого секса им уже не нужно. А если и нужно, то среди мерцающих компьютеров и сканеров, под возбуждающее жужжание крутого мобильника.

Вот такой друг у Ксении. И она вроде бы под него прогнулась, сама стала отвязанной техносексуалкой, которая даже спит с ноутбуком и в наушниках. Но бывают моменты, когда страшно хочется, чтобы любимый человек был рядом во плоти или хотя бы позвонил и сказал какую-нибудь ласковую глупость, а не слал эсэмэски. Особенно если ты уже третий день валяешься без сил на кровати и тебе каждое утро вгоняют в жопу поллитра соленой воды.

— Но он же позвонил, — заметила я.

— Ага, позвонил! — Ксюша уже не сдерживалась и кулаком вытирала слезы со щек. Ноутбук сполз на колени и скорбно качался в такт хозяйкиным рыданиям.

Он позвонил, чтобы сказать, что скачал классную игрушку. И сейчас он пошлет ее Ксении по электронке, чтобы она заценила. Ну, пока, а то у него что-то зависло.

— Ну и что? — удивилась я. — Что не так?

— Ну как — что? — всхлипывала Ксюша. — Он не спросил, как я себя чувствую, не сказал, что скучает, что лю-убит… Я тут вообще могу умереть, ему будет все равно-о…

Интересно, есть ли в клинике психолог? Наверняка должен быть.

Но пока роль психолога пришлось выполнять мне. И я как могла объяснила бедной Ксении, что просто у ее друга такая манера заботиться. Кто-то приносит цветы, кто-то дарит подарки, говорит нежные слова. А он находит классную игрушку и посылает ей, чтобы развлечь любимую девушку. Разве это не проявление внимания?

— Да-а? А то, что он меня заставил какую-то программу для обработки картинок скачивать — тоже внимание? Говорит, тебе там все равно делать нечего…

Но потом, немного успокоившись, Ксюша признала, что ее друг — его зовут Андрей — действительно о ней заботится. Например, настроил ей спутниковую линию, чтобы она могла из клиники выходить в интернет. Регулярно посылает подборки новостей из компьютерного мира.

— Но он делает для меня то, что ему интересно, понимаешь! Он не думает, что мне интересно другое!

Ксюша прекрасно разбиралась и в программах, и в интернете, и в свойствах новых мобильных телефонов. Но у нее были свои пристрастия. Например, сходить в клуб на концерт музыки техно. Пошляться по магазинам, посидеть в кафе, сожрать что-нибудь вкусное (ох, как она любит пожрать, не в похудательной клинике будет сказано). И даже с мобильниками, например, он не догоняет. Вот она купила по его настоянию «SonyEricsson», но он же неэлегантный, неженский. Лично она хотела бы «Nokia 7280». Прикольная трубка, узкая, как линейка, вообще без кнопок. У нее только голосовой набор. А если говорить о функциях… Тут я понемногу стала засыпать, тем более что уже стемнело, но каким-то образом умудрялась поддакивать.

— Кать, а Кать! — повысила голос Ксения, и я проснулась.

— Что?

— Слушай, не обижайся, с тобой так здорово говорить, ты так все сечешь… Только можно я посмотрю, что он там прислал? Если Андрюха пишет, что классная игрушка, то, наверное, и правда классная…

Утром меня разбудила Ирка — они с Дашей отправлялись на утреннюю прогулку. «А когда завтрак?» — чуть не вырвалось у меня, прежде чем я вспомнила, что завтрак — никогда. Вместо завтрака клизма.

В маленьком уютном садике росли развесистые дикие яблони без единого яблока. То ли их собирали по ночам, чтобы не искушать пациентов, то ли специально вывели такой бесплодный, голодовочный сорт.

По садику ходили пациенты, а вернее пациентки, в большинстве своем в халатах, кое-кто с полотенечными тюрбанами на головах и намазанными лицами. Дашенька объяснила, что здесь голодают не все — некоторые проходят курс оздоровления, реабилитацию после пластики (то есть пластических операций) и других косметических процедур, оставляющих по первому времени явные следы. Например, после глубокого пилинга, от которого верхний слой кожи сходит и морда выглядит как ошпаренная, с клочками облезшей кожи. Каково жить с такой физиономией кинозвезде, которая даже к окну не может подойти, чтоб ее не засекли папарацци! Даже если не высовывать носа на улицу — то куда спрятаться от домработницы и няни?

Даша так жалела бедных кинозвезд, что и мне пришлось поддакнуть — от домработницы не спрячешься, вот беда. Хотя у меня домработницы нет и прятаться не от кого. Люся, которая раз в две недели приходит убирать мою квартиру, не в счет. Мы с ней так редко пересекаемся, что если она увидит меня с ошпаренной облезшей мордой, то скорее всего подумает, что так и было.

— Так что здесь можно встретить очень известных людей, — важно добавила Даша.

Ирка в нашем разговоре не участвовала. Она ходила взад-вперед по дорожке, нахмурившись, и что-то бормотала про себя. Наверное, так проявлялась творческая активность.

Чтобы дамы не прерывали прогулку, нам прямо в сад вынесли минеральную воду. Это была не обычная вода из магазина, а какая-то особая, с живительного кавказского источника. Подавали ее в больших белых фарфоровых кружках, которые как-то сразу напомнили нам, что мы тут не просто болтаемся без дела, а занимаемся лечением и очищением организма.

Я спросила у Даши, почему среди пациентов одни женщины. Она пожала плечами и ответила, что вообще-то мужчинам сюда вход не воспрещен, но до сих пор их тут не встречали, и слава богу — это было бы крайне неудобно.

— А где же худеют мальчики? — не сдавалась я, вспомнив рассказы Брянского о лечении виноградом.

Даша покосилась на меня подозрительно и сказала, что есть более крупные профилактории, подешевле, а есть, наоборот, очень дорогие — и они смешанные. Но ей кажется, это лишнее. Ведь люди приезжают в такое место отдохнуть и заняться собой. А при наличии особ противоположного пола они будут заниматься кадрилью.

Это слово она произнесла с глубочайшим презрением, что меня удивило, потому что Дашенька была девушкой на редкость хорошенькой, похожей на Белоснежку из диснеевского мультфильма, и вряд ли у нее могли быть проблемы с противоположным полом.

Чтобы не заводить разговор в рискованные области, я припомнила эпизоды из классической литературы, происходившие на курортах, — прежде всего «Княжну Мери». Разумеется, там шла бесконечная кадриль, но аристократы и ездили туда в основном за этим, а не за очищением организма. Тем временем подоспела наша очередь брать белые чашки, что было не так-то просто, потому что деревянный столик окружила небольшая, но плотная толпа. В похожей ситуации Печорин подавал княжне Мери кружку с пятигорской водой и бросал на нее такие взгляды, что светская красавица не смогла устоять.

Тут неромантичная Ирка заметила, что в детстве ее всегда интриговала у Лермонтова загадочная фраза о дамах и господах, которые прохаживались по площадке, ожидая действия вод. И только во взрослом возрасте она сообразила, что действие вод было самое банальное, слабительное, а дамы и господа ожидали момента, чтобы прокакаться.

Стоявшие вокруг нас дамы, за неимением господ, довольно дружно рассмеялись, а Ирка, сорвав аплодисменты, поставила на столик пустую кружку и решительными шагами направилась в комнату продолжать писать про смерть и продовольствие. Последняя тема становилась час от часу все актуальнее.

Даша пошла на массаж, сообщив, что массажистка здесь замечательная, просто суперпрофессиональная, гораздо лучше той, что ходит к Даше делать массаж на дом. К сожалению, но что тут можно поделать, хороший специалист — это такая редкость…

Я почувствовала, что от Даши с ее великосветскими замашками меня скоро затошнит. Между прочим, у меня тоже есть массажистка. Только не она ко мне ходит, а я к ней. Но делаю я это, честно говоря, не потому, что мне так необходим массаж — до тридцати лет без него вполне можно обойтись. Просто и моя массажистка, и, что важнее, ее клиентки — мои потенциальные покупатели. Каждый раз я тащу к этой Элле полный багажник талисманов для ее «девочек». И то же самое происходит с моей парикмахершей Наташенькой, с которой мы просто дружим, и с косметичкой Ниной. Да, я тоже занимаюсь собой, может быть, меньше, чем Дашенька или резиновая Зина, а может, и нет. Но говорить об этом не люблю, а небрежные упоминания девушек о своих массажистках и парикмахерах меня иногда смешат, а чаще раздражают. Заботиться о своем теле — это образ жизни, а не тема для понтов. Люди ведь не хвастаются в обществе, что принимают душ или чистят зубы.

На самом деле количество сил и времени, которое человек тратит на себя, очень мало связано с результатом. Моя мама впервые пошла к косметологу в тридцать пять лет, а выглядит она лучше иной кинозвезды. Моя бабушка вообще никому не доверяла трогать свое лицо, но об ее неувядаемой молодости до сих пор ходят легенды. Человек выглядит так, как ему уготовано природой, и изменить тут можно совсем немного.

Просто сейчас это модно — бегать по массажисткам и салонам красоты. Я, в общем, следую моде, хоть отчасти и с меркантильными целями, но чтобы при этом еще и обсуждать своих массажисток — увольте! В конце концов, это мое личное, можно сказать, интимное дело — какая у меня массажистка. Может, это вообще массажист! Кстати, Черепанов делал массаж совершенно классно.

Но в глазах таких девушек, как Даша, если ты не щебечешь целыми днями о фитнесах, SPA и новой косметике, то ты просто существо низшего сорта, ну не то чтобы какая-нибудь деревенская клуша с небритыми подмышками и грязью под ногтями, но близко к этому.

Кстати, о ногтях. Это то, через что я не могу переступить и поэтому делаю маникюр сама дома. Все маникюрши — садистки. Еще ни разу не было, чтобы мне не порезали пальцы, будь это в районной парикмахерской или в салоне на Большой Дмитровке. При этом вместо извинений я получаю объяснения, что у меня, оказывается, сосуды слишком близко расположены — типа я сама виновата.

В общем, я понимаю, откуда растут ногти, то есть, простите, ноги у этой манеры. Те, кто тебя обслуживает, — это почти что слуги, и в светских беседах о них так естественно звучат барские интонации: вообразите, дорогая графиня, как трудно сейчас найти приличную горничную или массажистку. Думаю, мои ровесницы позаимствовали этот стиль у своих мам, которые до сих пор не перестают про себя удивляться, как далеко они ушли от бедной юности со штопаными колготками и очередями за шампунем.

Думая обо всем этом, я рассердилась неизвестно на кого и на что — скорее просто потому, что есть хотелось. Не знаю, когда пища должна была превратиться в ностальгические воспоминания; пока эти воспоминания были на редкость свежими, почти осязаемыми. Я бы, может, и не думала о еде, если б занималась делами, но тут делать было нечего. Ирка умница, что взяла с собой работу.

Я поплелась в комнату. Ксюша еще спала — наверное, вчера полночи резалась в классную игрушку. На моей тумбочке лежал листок с расписанием процедур. В их число затесались и лекции — о красоте и здоровье, о статусе женщины в семье и обществе, о преодолении стресса, еще о каких-то необходимых вещах. Но мне сейчас было не до них — на моем листочке напротив слов «гидроколонотерапия» и «дюбаж печени» стоял вопросительный знак. Я ведь так и не решила, буду ли проводить с собой такие опыты, а им здесь в профилактории нужно мое письменное согласие.

Дюбаж печени, как мне объяснили, это не дренаж и не сверло, а всего-навсего питье солененького раствора. Потом надо полежать, прогреть правый бок, вот и весь дюбаж. Он проводится лекарственным способом. А гидроколонотерапия — очищение кишечника, глубокая клизма. И тоже никаких неприятных ощущений, некоторым даже нравится. Зато эффект от обеих процедур потрясающий, словно заново родилась. Ну что, Екатерина Григорьевна, записываемся? Хотите — подумайте до завтра.

И вот завтра наступило, а я еще не думала. Собственно, я собиралась не думать, а звонить папе. Но вчера как-то вылетело из головы.

Я не хотела разговаривать в комнате, боясь разбудить Ксению. А выходить в коридор уже не было сил. «Чуть попозже», — сказала я себе и рухнула на постель.

Красивый, как Олег Меньшиков, Печорин протянул мне белую кружку. Он был во фраке и белой рубашке с высоким воротником, его глаза смотрели строго. Я взяла кружку и обнаружила там вместо воды что-то желто-зеленое, мерзкое, слизистое. «Это вся гадость и лишняя желчь, которая вышла из вашей печени, Екатерина Григорьевна», — сказал Печорин голосом старшей медсестры. И тут я вспомнила, что Меньшиков — это Фандорин и Печориным он быть не может. Вокруг стояли дамы в халатах и полотенцах на головах и смотрели на меня с осуждением — ведь я привела сюда мужчину. «Солнышко, у меня „аська“ не загружается», — жалобным голосом сказала Ксения. Она тоже стояла в саду, и ноутбук каким-то непостижимым образом держался на ее животе. А на деревянном столике сидела рыжая черепаха и говорила попугаичьим голосом: «Водоррросли! Водорросли!».

— Кать, пойдем! Сейчас талассотерапия, это обертывания, очень полезные, с водорослями.

После талассотерапии я вышла в сад, забилась в самый дальний угол и позвонила папе. Не дай бог сотрудники этого заведения услышат, как я задаю вопросы о полезности их процедур.

— Дюбаж однозначно нет, — сказал папа. — Вещь новая, малоизученная, последствия неизвестны. Что касается колонотерапии — это сейчас очень модно, а потому тоже сомнительно. Зиночка делала, хвалила, но особых результатов я не вижу. Но и вреда вроде бы нет. А если хочешь знать мое мнение, то не стоит без необходимости залезать в те органы, которые природа поместила внутри. Если бы кишечник нуждался в очистке, он бы находился на поверхности тела, и мы бы его чистили щеткой, как зубы, или палочкой, как уши.

Как же я хохотала — впервые за два унылых дня пребывания в профилактории! Надо чаще говорить с папой, это полезнее для здоровья, чем любой душ Шарко.

К моему голоданию папа тоже отнесся скептически. Не стоит насиловать организм, сказал он. Организм умнее нас, он сам знает, что ему нужно. Если пришло время голодать, то тебе самой есть не захочется. Но раз уж ты начала, то попробуй, это не смертельно.

Воодушевленная этим сообщением, я отправилась на гидромассаж, после чего мне опять безумно захотелось спать. Ни легкости, ни бодрости, ни самопознания не было ни в одном глазу. «Как растение мимоза в ботаническом саду» — всплыла в памяти строчка из детского стихотворения, прежде чем я провалилась в сон — на этот раз без сновидений.

Проснулась я быстро — нам снова принесли минеральную воду, на этот раз не в кружках, а в высоких стаканах, как на фуршете. Ксения осушила свой стакан залпом и бухнула его на тумбочку не глядя. Наушники были засунуты под подушку, а компьютер по-прежнему стоял на животе, и она играла в «Age of Empires» — должно быть, классная игрушка уже надоела. По Ксюшиным щекам текли крупные слезы.

— Что? — сказала я. — Опять Андрей?

— Да нет, не Андрей, — всхлипнула Ксения. — Есть хочется-а…

Тут я ей ничем помочь не могла. Правда, попыталась. Я посоветовала ей представить себе, что она голодает не просто так, а со смыслом. Например, скрывается от врагов в подземелье или ждет спасения на необитаемом острове, голом и каменистом. А лучше всего вообразить, что от голодания зависит, например, судьба ее любви. Вроде как она выдержит эти десять дней, а в награду получит своего ненаглядного Андрея.

— На надо мне никакого Андрея! — басом перебила Ксения. — Я котлету хочу! Киевскую, с маслицем…

— Но тебя же здесь никто не держит. Хочешь — иди домой к своим котлетам. Зачем так страдать?

Оказалось, что Ксюша идти не может. Вернее, может, но это будет совсем плохо. В профилакторий ее запихнули подружки. Они все стройные, худые, вылизанные, в общем, то, что надо. А она среди них одна толстая жаба, потому что ленивая и любит покушать.

— А Андрею тоже не нравится, что ты… ну, не худая? — осторожно спросила я.

— Да Андрею по барабану, он только в дисплей и смотрит.

— Так не все ли тебе равно?

Но Ксюше было не все равно. Потому что она отличалась от подружек, и это сразу бросалось в глаза. Даже в модных клубах фейс-контроль разглядывал ее особенно пристально. А уж в фитнес какой пойти, в сауну, где раздеваются, — просто позор.

Я не решилась предложить ей бросить подружек и не посещать места, где фейс-контроль фиксирует свое внимание не на «фейсе», а на талии.

— Я не могу, я умру, — вздохнула Ксения. — Меня уже тошнит второй день.

— Это тебя от компьютера тошнит, — сказала я. — Лучше книжку почитай.

— Какие книжки, ты что! Там все про еду.

— Вовсе не обязательно.

— Обязательно. Это дома, когда читаешь сытая, то не замечаешь. А здесь, на голодное брюхо, только открой — сплошная жратва на каждой странице.

Я не согласилась. Я пошла к Ирке и взяла пару ее боевиков, изданных под именем Сергея Быстрова, которые она притащила в профилакторий для меня и Даши. Ирка готовить ненавидит, книги у нее жесткие, мужские, никакой кулинарии там быть не может, решила я.

Себе я оставила «Культурного атташе», а Ксении дала «Войну проспектов». Мне читать не хотелось, я бы еще поспала, но надо было доказать бедной Ксюше, что безопасным бывает не только секс — есть в жизни другие, вполне невинные занятия, от которых и не тошнит, и не толстеешь.

Увы, моя плаксивая соседка оказалась права. Действие романа происходило в одной арабской стране, и уже на третьей странице герои начали с аппетитом пожирать фалафель. Тут же для непосвященного читателя объяснялось, как это блюдо готовится и с чем его едят — если в пите, то с салатом, нарезанными помидорами и острым соусом, а если на тарелке, по-европейски, то с чипсами и хумусом. Дальше рассказывалось, как из турецкого гороха делается эта вкуснейшая паста — хумус.

«Ну ладно, — подумала я, — может, это случайно. В конце концов, страна, о которой пишет Сергей Быстров, довольно бедная, кроме фалафеля и хумуса они толком ничего не едят, а описывать одну и ту же пищу на протяжении всего романа Ирка не станет».

Увы, действие в следующей главе происходило на званом вечере в итальянском посольстве, где гостей потчевали пастой и ризотто с жирными тигровыми креветками, привезенными диппочтой, ибо откуда в мусульманской стране креветки… Дочитать эту сцену я не успела, потому что Ксюша закричала:

— Ну вот, ну вот! Они пошли в ресторан!

— Кто? — спросила я, с трудом отрываясь от пышного итальянского хлеба с орехами, намазанного душистым чесночным маслом.

— Ну, эти бандиты и опер, который хочет к ним внедриться. Смотри: «Безуглов скромно заказал овощной салат и бефстроганов. Он специально выбрал простую пищу, чтобы не отвлекаться от разговора. Но его собеседники, по-видимому, успели проголодаться. Официант в одно мгновение уставил стол блюдами с красной и белой рыбой, старым добрым «оливье» и колбаской всех сортов — от нежно-розовой до бордовой с белыми конопушками сала. А вскоре на специальной решетке с подогревом появилось скворчащее мясо с поджаренной корочкой, роняющее на угли ароматный жир…». Не могу, это просто издевательство!

Мне пришлось признать, что чтение вряд ли спасет нас от мук голода.

— С поджаристой корочкой! Конопушки сала! — жалобно повторяла Ксения. — Нет, ну почему кому-то — все…

Ее прервал телефонный звонок. Солнышко Андрей сообщал, что написал новые плагины к программе «Adobe Illustrator». Если Ксюхе интересно, он их вывесил в сети на своем сайте. Лично мне это было совсем не интересно, но он говорил слишком громко или динамик в мобильнике работал слишком хорошо. К счастью, Ксюша отвлеклась на эти плагины и полезла в ноутбук. Сейчас ее снова затошнит, но это ничего, потому что за окном уже стемнело и скоро спать.

Но прежде чем пришло время спать, нас позвали на лекцию о статусе женщины в семье и обществе.

Очень молоденькая и очень бойкая девчушка объясняла, что нет такой вещи, ради которой женщина могла бы пожертвовать своей карьерой или своим здоровьем. Вступая в отношения с мужчиной, надо всегда обращать внимание, готов ли он к тому, что у партнерши есть своя жизнь, свои привычки, которым она не собирается изменять. А также: что может дать мне этот мужчина? Не станет ли он просто паразитом, энергетическим вампиром, который обескровит мою личность…

Обескровленная личность произвела на меня такое сильное впечатление, что я не заметила, как лекция закончилась и специалистка по статусу женщины перешла к вопросам.

— А как вы смотрите на то, что женщина может вырастить ребенка без мужчины, в неполной семье? — тонким голосом выкрикнула Дашенька.

Ирка покосилась на нее неодобрительно. Она бы могла лучше всех тут рассказать, как надо растить ребенка в неполной семье.

Ведущая важно кивнула.

— Прежде всего следует взвесить свои возможности. Ребенок ни в коем случае не должен чувствовать себя ущемленным в материальном плане. Иначе вы добьетесь обратного результата — он будет страдать от своего положения и не оценит всех преимуществ жизни в неполной семье.

— А какие тут преимущества? — спросил кто-то.

— Огромные! — с жаром воскликнула лекторша. — Во-первых, это близкий контакт с матерью. В полной семье ребенок часто чувствует себя третьим лишним, если у родителей хорошие отношения. А если отношения плохие, он вынужден участвовать в этой войне и принимать чью-либо сторону. От всего этого вы избавлены, когда вас только двое. Дети в такой ситуации раньше взрослеют и чувствуют себя равноправными партнерами по совместной жизни. Если ребенок — мальчик, он учится уважать женщину как личность на примере своей успешной, счастливой матери. А если это девочка, она завидует маме и берет с нее пример. В принципе, если вы можете построить в семье такие отношения и обеспечить своего ребенка всем необходимым — я подчеркиваю: всем, а не просто куском хлеба с маслом, — то мужчина как муж и отец не нужен ни вам, ни ему.

— Это вроде бы называется феминизм, — раздался голос из того угла, где сидели женщины постарше.

Ведущая снисходительно улыбнулась.

— Феминизм — это термин, над которым мы привыкли смеяться. Как понятие он несколько устарел. То, о чем мы с вами говорим, — не теория, которую можно назвать феминизмом или как-то иначе, а просто реалии современной жизни. Закрыть глаза на них уже нельзя.

Даша и Ирка зааплодировали.

После лекции у Даши разгорелся спор с одной «взрослой» женщиной, и все мы невольно оказались в него втянутыми. Эта тетенька по имени Татьяна, высокая и статная, с волосами, намазанными какой-то маской, доказывала, что мужик бабе все-таки нужен. Причем именно в семье, а не в койке. Хотя бы потому, что все на себе тащить одной, какая бы ты ни была уверенная в себе и обеспеченная, — трудно и страшно.

— И не страшно, и не трудно, — возражала Даша, хлопая голубыми глазами Белоснежки. — Когда я рассчитываю только на себя, то точно знаю, что мне никто не помешает.

Ее поддержала моложавая женщина с заживающими шрамиками вокруг лица, хозяйка крупного ювелирного салона:

— Я понимаю, когда мужчина помогает тебе в делах и приходит на свидания — с подарками, с цветами. А так — сидит над душой, зудит о своем, изводит глупыми подозрениями да еще ночью лезет — на хрена это надо?

— Но две-то головы лучше, чем одна, — добродушно сказала Татьяна. — И два дохода лучше.

— Это смотря какие головы и какие доходы, — заметила Ирка.

— Вот смотрите, — Дашенька увлеклась по-настоящему. — Допустим, я ищу достойного спутника жизни…

— А достойный — это какой? — поинтересовался кто-то.

— Ну… Умный, красивый, внимательный, не сволочь, не жмот. И, как сегодня говорили, чтобы уважал мое право на собственную жизнь.

— А как насчет денег?

— Это однозначно. Деньги у него должны быть. Никакого рая в шалаше.

— То есть прекрасный принц на белом «мерседесе», — подвела итог Татьяна. — Ты думаешь, такие часто встречаются?

— В том-то и дело, что редко! И пока я его буду искать, потрачу столько сил, времени, нервов, столько разочарований перенесу. А представьте, что все эти усилия я брошу на собственную профессиональную карьеру и самоусовершенствование? Ну?

— Ну? — хором повторили мы.

— А вот то-то, что самостоятельно я добьюсь большего и в материальном, и в духовном плане, чем пока буду бегать за принцем, которого, может, и не найду Так зачем?

— Знаешь, — сказала Ксюша на удивление рассудительно. — Так природа захотела, почему — не наше дело.

— Природа захотела, чтобы люди спаривались, не более того, — сказала Ирка.

— Не только спаривались, но и жили парами, — возразила Татьяна.

— Это общество захотело. А общественное устройство меняется. И сегодня семья уже потихоньку изживает себя. На Западе люди живут поодиночке, и это в порядке вещей.

— То-то у них рождаемость падает, на Западе.

— Ну и что, что падает. Зато благосостояние и продолжительность жизни растут.

— То есть нас ждет рай одиноких стариков?

— Нет, зачем же стариков, — сказала Ирка. — Старушек.

Тут все рассмеялись и разошлись по комнатам.

Весь этот спор я промолчала. Мне нечего было сказать. Я вижу, что семья изживает себя, хотя бы на примере моей собственной семьи. Когда-то мы были вместе: мама, папа, мы с Сашкой и бабушка, а теперь все разделились, и это в порядке вещей. Никто из моих мальчиков не вызывал у меня горячего желания выйти за него замуж, а если говорить об уважении к свободе личности, то лучшим мужем был бы Славка-кузнечик — ему вообще на все личности плевать, кроме своей собственной. Никого из них я не представляю отцом своего будущего ребенка, и мне очень нравится Иркина неполная семья. Трудно представить себе, чтобы в нее мог вписаться какой-то мужчина.

Одним словом, общественное устройство меняется. Но человек более консервативен, ему измениться не так-то просто. Человек, особенно женщина, может головой понимать все что угодно — и про время, которое зря тратится на поиски пары, и про преимущества самоусовершенствования и карьеры. Но он все равно страдает, когда он один. Хотя иногда скрывает это так, что посторонним незаметно. Тогда эти бедные посторонние, в свою очередь, начинают считать, что только они такие отсталые, рабы старомодных представлений: мол, нехорошо человеку быть одному. И прячут эти представления глубоко-глубоко, хотя все равно про себя грустят. Ругают себя, смеются над собой и грустят. И моя мама, и я, и самодостаточная Ирка, и бойкая Даша, и техносексуалка Ксюша, и Лизка на своем диване. Ничего с этим не поделаешь, хотя поделать очень хочется. Стать по-настоящему железной леди, чтобы ни в ком не нуждаться. Не получается, и деньги тут ни при чем, будь ты хоть дочкой Ротшильда. Правильно сказала взрослая Татьяна — это природа.

С такими невеселыми мыслями я заснула, а утром были прогулка по саду, сауна, гидромассаж, клизма, несколько порций дневного сна вперемежку с «Культурным атташе». Я чувствовала себя куклой из ваты, которую невидимые ниточки ведут туда или сюда без всякого согласия или протеста с ее стороны. Что самое интересное — есть не хотелось. И Ксюша больше не хныкала — она в основном спала, и даже не отвечала на жужжание своего SonyEricsson, которое означало, что неутомимый Андрей опять шлет ей сообщения о новых играх или плагинах.

А вот Ирка, наоборот, стала страдать от вкусовых галлюцинаций, поскольку в ее новом романе, кроме смерти, было еще и продовольствие, и его надо было изображать в красках.

— Ты пиши о внешнем виде, — советовала я, но Ирка говорила, что у нее слишком развито воображение, и, даже говоря о многотонных контейнерах гуманитарной помощи, которые сбрасываются с вертолетов, она ощущает вкус говяжьей тушенки и горького шоколада еще до того, как контейнер приземлится.

Этот разговор происходил у нас в комнате, и Ксюша не выдержала. Жалобно пискнув, она выскользнула из-под ноутбука, где каждую секунду квакала «аська», и бросилась вон. Ирка сочувственно посмотрела ей вслед.

— Чтобы голодать, нужен характер, — назидательно сказала Даша. Она вчера сдала свой экзамен по вождению и страшно собой гордилась. Я-то знала, что это уже четвертая или пятая по счету сдача, и Дашин папа наконец договорился, чтобы ребенку выдали права и больше не мучили. И договорился он с гаишниками так убедительно, что ребенок мог бы сдавать экзамен во сне — его бы все равно засчитали. Но, как говорил мой друг Костик, как бы ни болела, лишь бы умерла. Сама же Даша считала, что у нее открылись внутренние резервы, и потому она откаталась лучше, чем когда ела.

Увы, характера бедной Ксении не хватило. Она пошла к главврачу Маргарите Ивановне и попросила перевести ее с голодания на щадящую диету. Но диета оказалась недостаточно щадящей, потому что Ксению она не пощадила — ей все равно хотелось есть, даже больше, чем во время голодовки. В конце концов она сбежала из профилактория за три дня до конца курса. Из-за калитки мы наблюдали, как ее забирал Андрюша-солнышко, который оказался двухметровым красавцем с пышной светлой шевелюрой, владельцем спортивного BMW. Даша только рот раскрыла. Так вот кому достаются богатые принцы, говорил ее очумелый взгляд. И потом весь вечер после лекции о преодолении стресса наши девушки обсуждали Ксению — какая она невзрачная толстая плакса без воли и характера, наверняка только и мечтает выйти замуж и будет классической подкаблучницей.

Больше ко мне никого не подселили. Я привыкла к голоданию и клизмам, и мне просто было очень скучно. Ирка торопилась закончить свои смерть и продовольствие, а общаться с Дашей не хотелось. И тут позвонила моя дорогая Лизка, которой, как всегда, срочно понадобилась помощь.

— Так ты не дома? — ужаснулась она. — В профилактории? А кто же со мной поедет?

Оказывается, родители свалили отдыхать, а к Лизке собрались гости. Она пыталась отбиться, но это родственники, их огромное количество и среди них один очень симпатичный троюродный кузен Митя. Они едут из Новгорода, и их надо кормить! Представляешь, Катя?

— А мюсли они не едят? — пошутила я, но Лизка обиделась. Тут такое дело, а мне смешно. Она рассчитывала, что я посажу ее в машину, отвезу в магазин, куплю продуктов, которые не надо готовить, и привезу обратно. А я, оказывается, заперлась в своей башне из слоновой кости…

Тут Лизавета попала в самую точку. Врач Маргарита Ивановна называла наш профилакторий именно башней из слоновой кости. В том смысле, что тут можно отгородиться от всего мира и заняться собой. Но вообще-то режим был нестрогий, открытый, поэтому я успокоила мою бедную Лизу. Я поеду с ней, помогу сделать покупки и заброшу домой. Но до магазина пусть добирается сама.

Мы выбрали «Рамстор», который находился примерно на равном расстоянии от профилактория и Лизиного дома. Я спокойно села за руль и поехала по раскаленному городу, страдая не от голода, а от бензинового смога, плывущего над дорогой. Каждое лето я мечтаю о кондиционере, но не успеваю его поставить, а тем временем жара проходит, и я думаю: зачем, мы же не в Каире.

Лизку я подхватила у входа почти бездыханную. Непонятно, почему она не вошла внутрь, хотя там как раз кондиционер работал.

— Там люди, они ходят и смотрят, — сказала она жалобно.

В магазине на меня обрушилось море запахов. Колбасная волна, сырная волна, хлебная, рыбная, шоколадная… Они проходили сквозь меня, не вызывая никаких желаний, словно я уже превратилась в живую мумию, которая не нуждается в пище. Но я их чувствовала.

— Ты выглядишь как привидение, — заметила Лизка.

Мы с ней купили всяких полуфабрикатов, фруктов, овощей и сладостей и собрались было ехать. Но тут Лизавета обнаружила, что на втором этаже есть другие магазины, а в них вещи, а их так интересно смотреть и мерить. Мне пришлось смириться, все-таки моя подруга так редко вставала со своего дивана и получала драйв в виде путешествия по торговому центру. Мы обошли весь этаж, перемерили все, что попадалось на глаза, и даже купили Лизке туфли, которые она в жизни не наденет. Неожиданно я тоже прикупила себе лаковые сапоги, которые войдут в моду в следующем сезоне, и белый пиджак с бирюзовыми цветами. И тут поняла, что пора возвращаться к жизни. Срок в башне из слоновой кости истекал через два дня, но мне хотелось домой прямо сейчас. Я уже неделю держалась на одном только внутреннем резерве, и он исчерпался. Мы сделали круг, забрали из профилактория мои вещи, а потом отвезли Лизку с изрядно подтаявшими покупками.

— Уф, — сказала я, открывая свою дверь и падая в прихожей на стул. Дом был пуст, холодильник тоже. Какое счастье!

Дома мне предстояло еще несколько дней выходить из голодания — сначала овсяный отвар, потом соки, потом фрукты… Мама воспользовалась этим, чтобы навестить меня, притащить десять литров соков, которые мы с Сашкой не выпьем и за год, потому что не любим, и рассказать о своей жизни. Она выглядела оживленной, помолодевшей и сказала, что у нее был роман со Славкой Черепановым, ну да, с кузнечиком, я не ослышалась. Но теперь все позади, они остались хорошими друзьями. И она благодарна мальчику, потому что вновь обрела вкус к жизни. Собственно, почему отцу можно, а ей нельзя?..

Я пока еще сидела на овсяном отваре и чуть не упала в обморок — впервые за весь курс голодания. В глазах поплыли черные круги. Я на ощупь села на стул в кухне, сделала большой глоток воды — обычного «Шишкина леса», а не кавказских вод, — и меня вроде бы отпустило. Нет, ничего особенного, я даже никого из них не ревновала. Просто из неведения тоже надо выходить постепенно. Мама, взрослая женщина, могла бы об этом догадаться.

СЕНТЯБРЬ

Рецепт Дали

Есть средства и упражнения для похудания, но лучший способ похудеть — это капсулы для похудания «LiDa»!

Капсулы для похудания созданы на основе пории кокосовидной.

Основу настоящего продукта составляют экологически чистые растения провинции Юньнань, на протяжении веков использовавшиеся для красоты и здоровья сановными лицами древнего Китая. Современные передовые технологии позволили создать из них препарат, который:

1. Создает чувство сытости и подавляет аппетит (клетчатка и грубые волокна батата, порошок бахчевых (тыквенные растения), полисахаридная клетчатка и целлюлоза топинамбура, генцианвиолет).

2. Экстракты трав, снижающие жировые отложения и являющиеся эффективными сжигателями жиров (пория кокосовидная, плоды калы, гуараны, гарцинии камбоджийской, золотого мандарина, trigonella foenum-graecum).

ДАННЫЙ ПРОДУКТ:

1. Полностью создан из растительных, снижающих жировые отложения экстрактов, абсолютно не токсичен, не имеет побочных эффектов.

2. Обладает быстрым проявлением результата.

3. Не вызывает реактивности желудочно-кишечного тракта, не обладает слабительными свойствами, не вызывает рецидива полноты после прекращения приема.

4. Убирается тот жир и жировые отложения, которые, как правило, накапливаются в определенных местах: область поясницы, живота, ягодиц.

Эффект: 5–7 кг за месяц.

Способ применения: 1 капсула 1 раз в день, до или после завтрака.

Расфасовка: 30 капсул по 350 мг.

Мне снилось, что я плыву в каком-то густом желеобразном море и оно сжимается вокруг меня, как клей. Это еще одно средство для похудания, догадалась я во сне. Меня давят со всех сторон, и я становлюсь длинной и плоской, как селедка. Надо же, до чего дошла наука! И никакой диеты.

Потом море стало звенеть, словно я находилась внутри огромного будильника, наверное для того, чтобы вибрация вытрясла из тела лишний жир. Звон был все громче, и наконец сквозь него прорвался Сашкин вопль:

— Катя, ну возьми же телефон!

Я открыла глаза. Трубка разорялась прямо над моей головой. Было совсем темно. Только сентябрь, а день уже такой короткий и светает поздно, успела подумать я.

— Да! Да, мама! Что случилось?

Пока она говорила, я увидела время на электронных часах. Светать еще и не думало, было начало четвертого. Но я не успела запаниковать, потому что мама уже говорила взахлеб, взволнованным, но абсолютно здоровым голосом.

Случилось — но не с ней, а с Зинкой. К Зине надо срочно ехать, потому что отец в командировке и она умирает дома одна. Мама сейчас вызывает такси и несется к ней, но я тоже должна примчаться. Саша у меня?

Саша был у меня. Он как раз завтра, то есть уже сегодня, собирался переехать к себе в общагу. Занятия уже начались, но братец пока жил со мной, потому что в его комнате меняли замок. На этом настояла я после того, как с его полки исчез, а потом снова появился черепах Леонардо. Сашка считал, что все это совершенно естественно, но я заставила его принять меры предосторожности хотя бы для того, чтобы Леонардо больше не пускался в загул, когда ему вздумается.

Если Зинка действительно умирает, то не лучше ли вызвать ей «скорую», а не меня с Сашей?

Мама скороговоркой ответила, что я, конечно, не обязана и никто меня не заставит, тем более если у меня есть более важные дела (в три часа ночи? Разумеется, есть). А она поедет.

Бросить маму с умирающей Зинкой было бы совсем бесчеловечно. Я выползла из-под одеяла, открыла дверь на кухню и, не зажигая света, объяснила Сашке ситуацию.

— Ты можешь спать, тебе же завтра на первую пару. А я поеду.

— Ну вот еще, — сказал братец Кролик из кучи простыней, белеющих в темноте. — Как что-то интересное, так меня спать отправляют. Не выйдет. А от чего загибается резиновая Зина?

— Не знаю. Если хочешь ехать, одевайся.

Через двадцать минут мы вышли из подъезда. Было не то что холодно, но как-то сыро и зябко. Как моряки чуют в воздухе приближение айсберга (во всяком случае, они его чуяли в «Титанике», что не помешало им затонуть и получить четырнадцать «Оскаров»), так в сентябрьской ночи чувствовалось приближение далекой зимы. Не холод, а только запах холода. И совершенно беспросветная тьма, даже звезд на небе не видно. Природа впадала в осеннюю депрессию.

По дороге бессердечный Сашка выдвинул предположение, что Зинка отравилась собственным ядом или ей просто скучно, и она решила таким оригинальным способом пригласить нас на романтический семейный утренник. Сейчас придем, а в квартире накрыт стол, играет музыка и Зинаида стоит посреди комнаты с бокалом шампанского и голой спиной.

— Размечтался, — сказала я.

— Нет, это дискотека в стиле «Medic», — продолжал фантазировать Сашка. — Представляешь, мы входим, а там пьют медицинский спирт, народ тусуется в белых и зеленых халатах, танцует под звуки сирены и совокупляется на носилках. А на дверях ванной написано: «Морг». Зинка наклюкалась и легла в ванну, а ее приятели решили, что она и правда труп, и позвонили нам.

Так он трещал до самого папиного дома, потому что ему было страшно. Если случилось что-то серьезное, ему, как единственному мужчине, придется принимать решение. Причем делать это стремительно, чтобы успеть раньше меня и мамы, иначе решение примут за него и единственному мужчине будет стыдно. А Сашка плохо знает, какие решения принимаются в реальной жизни, а не в компьютерной игре. К тому же он не любит Зинку и предпочел бы спасать от неведомой опасности какую-нибудь другую принцессу.

У подъезда уже стояла белая машина с красным крестом. Выходит, резиновая Зина не стала полагаться на одну только родственную помощь.

Оказалось, что «скорую» все-таки вызвала мама. Она стояла в дверях комнаты, страдальчески наморщив лоб, вся воплощение милосердия и сочувствия. Полная врачиха возилась над диваном. Зинка почему-то лежала не в своей кровати, а в комнате, служившей им с отцом гостиной. Малиновый подол живописными складками спадал с дивана на ковер. В квартире везде горел свет и пахло камфарой.

— Готово? Давай, — сказала врачиха своему помощнику, сонному долговязому парню, видимо студенту. Студент очнулся и протянул ей шприц, не отводя глаз от Зинкиных голых ног.

— Еще один укольчик, — сладким голосом пропела врачиха. Наверное, рассчитывала, что такая гламурная, вся в малиновом шелке, пациентка поддержит бесплатную медицину.

С дивана послышался страдальческий стон.

Деньги врачам дала, конечно, мама. Тетка пообещала, что с Зинкой все будет хорошо. Утром ей надо дать крепкого сладкого чаю, а если вдруг наступит ухудшение, то срочно везти в больницу.

— И скажите вашей девочке, чтобы выбросила из головы все эти несчастные диеты, — в сердцах добавила она. — Как они гробят себя, эти молодые!

Мама покорно проглотила «вашу девочку». Сама виновата, слишком усердно изображала мать Терезу.

Интересно, какой диетой гробила себя резиновая Зина?

Об этом она успела рассказать маме до приезда «скорой», а сейчас лежала с закрытыми глазами, скрестив загорелые ноги, и тихо постанывала. Мама накрыла ее пледом, но Зинка пошевелилась, плед как бы случайно сполз, и ноги опять оказались на виду. Я фыркнула. Если этот стриптиз на смертном одре адресован Сашке (а других мужиков рядом нет), то Зинка попала большим пальцем ноги прямо в небо. Саня терпеть не может ее со всеми ее глянцевыми прелестями. Хуже того — именно благодаря Зинке он не выносит длинноногих загорелых девиц, сошедших с обложек женских журналов. Его любимую девушку зовут Папайя, на аватарке она выглядит желтым стручком в очках, а в жизни, полагаю, еще страшнее, но в жизни ее никто никогда не видел.

Ну, а с Зинкой произошло вот что.

Она с самого начала знала, что отец полюбил ее за молодость и красоту, и бесконечно эти свои качества подчеркивала и выпячивала. Отцу действительно нравилось на вежливые вопросы типа: «Это ваша дочь?» — отвечать, что стройная красавица — его жена. Зинка специально старалась выставить и ноги свои, и бюст, и круглогодичный загар на всеобщее обозрение. Не знаю уж, какое мазохистское удовольствие находил папа в мужских взглядах, исследовавших Зинино декольте и коленки. Ну, положим, кто-то ему завидовал, но гордиться такой завистью мог бы двадцатилетний мальчишка, а не взрослый мужчина. Похоже, папа так рьяно пытался удержать молодость, что переборщил и впал в детство.

Но Зинка защищала свою молодость еще самоотверженнее. Все свободное время (а этого добра у нее хватало, поскольку книжки о здоровом образе жизни они выпускали по одной в год) она проводила в фитнесах, массажных кабинетах, соляриях и косметических салонах. Больше всего она боялась неотвратимых примет возраста: целлюлитных складочек на бедрах, морщинок около рта, седого волоска на макушке. До всего этого было еще далеко, резиновая Зина оставалась гладкой, как кукла, но уже откладывала деньги на процедуру омоложения путем пересадки стволовых, или столовых, как выражался мой приятель Рик, клеток. Себе, заметьте, а не отцу. Наверное, она мечтала о том, что рано или поздно ее начнут принимать за папину внучку — да и он вряд ли был бы против.

Все шло хорошо, пока ей не показалось, что она начала полнеть. Зинка повела борьбу с лишним весом так же бескомпромиссно, как боролась с лишними годами. Для начала она перестала есть все жирное, сладкое, мясное и молочное. Мама бы только приветствовала такую диету, но отец обеспокоился Зиночкиным самочувствием и прекратил голодовку. Теперь Зинаида устраивала ударные разгрузочные дни только в его отсутствие. И вот, дождавшись когда папа в очередной раз уедет читать лекции, она решила пропить курс таблеток, обещавших гарантированное и без последствий похудание на 5–7 килограммов. Именно эти килограммы расположились у Зинки на талии и ниже и мешали ей быть счастливой.

И вроде бы таблетки были не паленые и свежие — во всяком случае, Зинка не высказывала претензий к фирме. Но через четыре дня и три ночи дело кончилось головокружением, перебоями в дыхании и сердечным приступом. Перепуганная Зина в панике позвонила единственному близкому человеку — моей маме. А мама сдернула остальных родственников, меня и Сашку. Что касается Зинкиных родителей, то они в бархатный сезон обычно занимались дайвингом в Таиланде, бросив бедное худеющее дитя на произвол судьбы.

Эту историю мама шепотом поведала мне на кухне. Зинка заснула на диване, раскинув голые коричневые ноги, и изредка жалобно поскуливала во сне. Сашка, недовольно ворча, пошатался по квартире, набрел на компьютер и полез в интернет. Я решила, что он нашел каких-то бессонных форумщиков и на этом успокоился, но через некоторое время братец Кролик позвал нас к себе и показал на экран.

Он разыскал страничку про Зинкины таблетки, которая показалась мне абсолютным сюром. Большую часть текста составляла подробная инструкция, как отличить настоящее средство от поддельного.

Выглядело это так:

«На торговой марке салатного цвета внутри лепестка нанесены два иероглифа: ДА-ЛИ, которые видны при восьмикратном увеличении.

В эллипсообразном знаке салатного цвета нанесены два иероглифа ЛИ-ДА, а под ним нанесены четыре иероглифа, в третьем иероглифе в виде дефиса нанесены латинские буквы DALI, которые также должны быть видны при восьмикратном увеличении.

Капсула: на капсуле нанесена торговая марка фирмы ДАЛИ, а также название фирмы на английском языке „Darling“».

— Слушай, это какие-то масонские знаки, — возбужденно заявил Сашка. — Таблетки называются ЛИДА, но на самом деле это перевернутое ДА-ЛИ фирмы «Darling» в восьмикратном увеличении. В «Darling» лишние буквы добавлены для конспирации, на самом деле он суть то же самое ДА-ЛИ — ЛИ-ДА. Теперь понимаешь?

Я понимала только то, что инструкция — полный дубизм, а следовательно, и таблетки — такая же чушь.

— Не дубизм, а круче! — с жаром возразил Сашка. — Эти таблетки, наверное, придумал ради стеба сам Сальвадор Дали. Представь, какое средство для похудания мог изобрести этот тип.

— Да нет, они китайские, — сказала я, пытаясь прочесть остальной текст через его плечо.

— Это он следы заметал, — ответил братец и мечтательно произнес:

— А вы когда-нибудь видали

таблетки Сальвадора ДАли?

Худые капсулы Дали

Нам привозили издалИ.

— Сам сочинил? — хмыкнула я.

— А то. Слушай еще: «И накупили мы Далей на все три тысячи рублей». Мама, Катюха! А у меня, оказывается, литературный дар. А что, если я напишу бестселлер «Рецепт Дали»? Супер! Великий сюрреалист и авантюрист оставляет тайное послание потомкам, зашифровав его на этикетке таблеток для похудания. Браун со своим «Кодом Да Винчи» сам похудеет от зависти.

— Вон оно что, — озабоченно сказала мама. — Дурочка все-таки наша Зинка.

Я с недоумением уставилась на нее. Зинка, конечно, дурочка, спору нет, но с какой стати она наша? Еще назовите ее «наша девочка»!

— Смотри, в чем дело, — продолжала мама, не обращая внимания на мое возмущенное сопение. — Написано: «одна капсула один раз в день, до или после завтрака». Так эта ненормальная, наверное, просто не завтракала, а таблетки принимала. Вот сердечко и не выдержало. Точно, она ведь мне говорила, что хочет сбросить эти килограммы не за месяц, как здесь обещают, а за неделю.

Оказывается, Зинка все время делилась с мамой своими планами по сохранению молодости и красоты. Например, однажды она решила попробовать средство для похудания во сне, но мама ее отговорила, считая, что «наша девочка» для этого слишком мало спит. По мне пусть бы она прямо во сне исхудала до полного растворения. Лучше бы мама так заботилась о собственных детях!

Впрочем, нет, не надо. Мы с Сашкой в состоянии позаботиться и каждый сам о себе, и друг о друге. А мама, принимая участие в Зинке, таким образом прикасается к жизни отца. И как с этим бороться, я не представляю, а бороться надо. Во-первых, это бессмысленный, безнадежный мазохизм, а во-вторых, Зинка слишком большое говно, чтобы тратить на нее время и душевные силы.

Я так разозлилась, что сама не заметила, как мысленно перешла на резкие выражения. И тут из гостиной раздался нежный капризный голос:

— Эй, есть тут кто живой? Я проснулась!

Мама ринулась на кухню готовить крепкий чай для «нашей девочки». Мы с Сашкой переглянулись, состроили друг другу рожи и пошли бдеть у постели умирающей.

— Ой, а уже светло, — пропела Зинка, оправляя свой малиновый пеньюар. — Кать, выключи свет, а? Терпеть не могу электрический свет в дневное время.

— Ладно, я, пожалуй, поскачу, — сказал Сашка. — Сейчас семь, к девяти как раз доберусь до института.

Вот какой облом резиновой Зине. Мы останемся без единственного мужчины, и ей не перед кем будет распускать хвост.

— Слушай, Зин, а где ваша черепаха? — спросил вдруг Саня.

— Черепаха?

— Рыжая бабушкина черепаха, как у нас у всех. У папы она тоже должна быть.

— А-а, — Зинка наморщила лобик. — Знаешь, мы ее куда-то убрали. Она не сочетается с интерьером. Видишь, у нас тут все в темных тонах.

— Убрали Рафаэля? — удивился Сашка. — Но это очень плохо.

— Почему плохо? И почему черепаха — Рафаэль?

— Потому что ее так зовут, — назидательно сказал Саня. — Ну да, откуда ты можешь знать семейные предания. Черепаха обязательно должна стоять в самой большой комнате, запомни, Зинаида. Она приносит в дом благополучие, красоту и здоровье. А еще она символ долголетия и вечной молодости. А наши черепахи — особенные. Это такие мощные талисманы, что из-за них в позапрошлом веке пролилось немало крови.

Я пихнула Сашку в бок, чтобы он врал да не завирался, воодушевленный своими фантазиями о таблетках Дали. Зинка приподнялась на локте, не забыв ненароком распахнуть на груди пеньюар, и уставилась на Сашку широко раскрытыми глазами.

— Да что ты говоришь! — сказала она совершенно серьезно. — Я ее обязательно откопаю. А где надо ставить?

— Лицом на восток, — важно ответил Сашка.

— На восток, к твоему сведению, молятся мусульмане, а черепаха — индийский символ, — прошипела я в коридоре, куда мы вышли с будущим автором будущего бестселлера, когда мама внесла для Зинки чай.

— Наша черепаха — это наш символ, — возразил Сашка. — А Зинка все равно дура. Ну, я пошел.

— Может, поешь что-нибудь? — спохватилась я.

— Ха! Что-нибудь! Думаешь, тут есть что-то съедобное? Я уже проверял. Пока, Кать. Я теперь, наверное, завтра от тебя съеду, сегодня не успею. Мамуля, до свиданья!

Я тут же пожалела, что не отправилась с ним. Мне хотелось поехать домой и принять душ, раз уж поспать не получилось. Но оставлять маму с Зинкой тоже не годится. Интересно, а как я уйду на работу?

Но мама выпроводила меня, заявив, что она справится. Зиночка уже позвонила Грише, то есть моему папе, и он постарается вернуться пораньше. А пока им помогут Слава и Владимир Ильич. Этого еще не хватало!

Владимиром Ильичом звали нового маминого знакомого, довольно почтенного старичка, с которым ее познакомил Черепанов. Славке он приходился каким-то родственником.

По-моему, невероятная пошлость — знакомить возлюбленную с другим мужчиной, холостым и не скрывающим своих намерений. А этот тезка вождя не скрывал, что собирается приударить за мамой. Славик же таким образом ясно давал понять, что его время, отведенное на маму, истекло. При этом все трое были вполне довольны и даже продолжали встречаться то вместе, то поврозь, а то попеременно.

Итак, в ближайшее время здесь соберется чудесная компания: мама, папа, мамин молодой любовник, мамин пожилой поклонник и папина молодая жена. Не знаю, чем они будут заниматься, но мне среди них явно нечего делать.

Я села в машину и поехала домой через влажный пасмурный день. Но доехать мне не удалось.

— Немедленно приезжай в магазин! — крикнул Сашка в трубку.

— Что-то случилось?

— Все в порядке. Но ты приезжай.

Ну и денек!

Магазин уже был открыт, несмотря на ранний час. И находились в нем двое — Сашка и… Алена! Да, беглая Алена, живая и невредимая, только немного осунувшаяся, сидела в углу на любимой Нюшиной стремянке, а Сашка расположился на табуретке по другую сторону прилавка, и вид у него был такой, как будто он караулит склад с оружием. В Аленину сторону он не смотрел, но руку держал поперек прилавка наготове и вид имел суровый. Мне аж не по себе стало.

— Ой, Катя! — вскочила Алена мне навстречу.

Сашка тоже приподнялся, преграждая ей путь к бегству. И спросил у меня прокурорским голосом:

— Это и есть наша бывшая сотрудница?

Ой, ой, ой! Речь, похоже, об измене родине, никак не меньше.

— Ну да, елы-палы. Это и есть наша бывшая сотрудница. Привет, Алена. Хорошо выглядишь. А что тут у вас, собственно?

Это я попыталась разрядить обстановку. Но Сашка был настроен сурово. Я уже потом сообразила: он злился, потому что не попал на первую пару. Так уж бывает, если день не задался с самого начала — то среди ночи поднимают умирающих отхаживать, то преступников приходится сторожить.

— Каких преступников, что ты гонишь? — рассердилась я.

А вот таких, что он застал Алену прямо на месте преступления. Он решил заехать в магазин, потому что время еще оставалось, а он забыл тут один свой диск. Охранник его, понятно, пропустил, ведь Сашка все лето здесь работал. Но посмотрел как-то странно и пробормотал что-то вроде: «Носит вас с утра пораньше…». Потому что — но это стало ясно потом — только что мимо него прошла Алена. И ее он тоже пропустил, ведь она работала здесь уже давно, а кто у нас кого сменил, его не касается.

Одним словом, когда Саша подошел к магазину, он увидел Алену, которая стояла на стремянке и тянулась — ну, разумеется, к черепахе!

— Ребята, вы все с дуба попадали, что ли, — сказала я почти без всякого выражения. Надо было злиться и кричать, но после такой ночи у меня не было сил. — Что вам дались эти черепахи? Что все это значит?

— Я говорил тебе, — с энтузиазмом начал Сашка, — с черепахами связана какая-то тайна…

— Как вы мне надоели со своими тайнами, честное слово. Как будто мне больше нечем заняться. Саня, молчи, тебя мы уже слышали. Алена, объясни, пожалуйста, в чем дело.

Подбирая продавщиц для «Теремка», я обращала внимание на способность искренне и дружелюбно смотреть в глаза собеседнику. Обе мои девушки это умеют. И сейчас Алена смотрела мне в глаза расстроенно и смущенно, но прямо. Не поверить ей было невозможно, хотя все, что она говорила, звучало крайне неубедительно.

Она пришла к павильону рано утром, потому что… так получилось. Нет, она не думала заходить, хотя… Конечно, она соскучилась, но боялась показаться мне на глаза, потому что ей было стыдно. Я заботилась о ней, тратила деньги, ведь это лечение, наверное, очень дорого стоит. А она сбежала. Нет, она больше не пьет эти несчастные таблетки, но вообще жизнь у нее непростая…

Сашка сердито заерзал и засопел. Начинался рабочий день, вокруг открывались магазины и киоски.

Алена все поняла и заторопилась.

Короче, на улице к ней подошел человек и спросил, работает ли она еще в «Теремке». Почему-то она ответила, что да, работает. Она не помнит его, но он сказал, что был в магазине и видел ее там.

— Я многого не помню из того времени, а уж покупателей… — извиняющимся тоном добавила Алена.

Мы с Сашкой замахали руками, мол, это не важно.

Тогда он спросил, что у нее случилось — может, какие-то неприятности? А она ответила, что никаких особенных неприятностей, просто ей негде жить и нечего есть. Человек был приличный, немолодой и внушал доверие.

Он предложил ей помочь, найти жилье под Москвой, на чьей-то даче, которую надо караулить по ночам. Возможно, даже будут немного приплачивать. Но она должна сделать ему одолжение — вынести из магазина черепаху. Нет, не украсть, а только вынести, на полчасика, пока никого нет. Через полчаса он ее вернет.

— Ага! — с торжеством сказал Сашка, вскакивая. — Что я говорил!

Он хлопнул ладонью по прилавку и ринулся наружу, наверное, надеясь найти охотника за черепахами.

— И что это значит, Алена? — спросила я устало.

— Кать, клянусь, я понятия…

Ее умение клясться было мне уже знакомо.

Как бы то ни было, она появилась вовремя — Сашка начинал учиться, и мне опять надо было искать продавца или торчать за прилавком самой. Разумеется, я возьму с нее честное слово…

— Честное слово, Катя! Никогда в жизни я не дотронусь больше до этой черепахи. Ты лучше забери ее куда-нибудь домой. А ты меня правда возьмешь обратно?

Вернулся Сашка, никого, разумеется, не найдя на улице. Видимо, неизвестный доброжелатель понял, что Алену замели. Скорее всего, он просто видел, как Саня, а затем и я входили в магазин.

Братец взял Донателло в руки, осмотрел и ощупал его, словно отыскивая какой-то скрытый механизм. Но черепаха была вырезана из сплошного куска дерева, без всякого намека на тайник внутри. Честно говоря, я уже хотела, чтобы такой тайник или что-то еще обнаружилось и загадкам нашлось пусть фантастическое, но логичное объяснение.

— Ты думаешь, у него внутри сокровища? Или карта острова, где зарыт клад? — спросила я Сашку, собирая остатки иронии и здравого смысла.

— Или у него, или в другой черепахе, — совершенно серьезно ответил он. — Иначе зачем брать ее на полчаса? Только для того, чтобы проверить тайник. Но в Донателло, похоже, его нет. И в Леонардо тоже — поэтому его украли, а потом вернули. Только одна черепаха открывается — мамина или папина, Микеланджело или Рафаэль.

Алена смотрела на нас широко раскрытыми глазами. Прямо в глаза, как хорошая продавщица.

Мы поставили Донателло на полку — раз в нем ничего нет, то можно за него не бояться — и пошли с Сашкой пить кофе. Алена была принята обратно в магазин с сегодняшнего дня и немедленно приступила к работе. Я даже обещала ей аванс, чтобы она могла снять комнату. Казнить так казнить, миловать так миловать.

Сашку я предупредила, чтобы никаких разговоров о черепахах больше не было, а то я ей-богу закричу. И он тут же завелся на другую интересующую его тему — о таблетках ЛИДА, которыми чуть не потравилась Зинка. Оказывается, пока он ехал в метро, ему пришло в голову, что ДАЛИ — это некая трансцендентальная субстанция, которая существует вечно и воплощается в разные времена в имена и названия, чтобы передать людям некий зашифрованный код. В XIX веке, например, для передачи этого кода был избран поэт Пушкин. Вспомни только «КуДА, куДА вы уДАЛИ-ЛИсь» или «И в лазоревой ДАЛИ показались корабли». Потом передатчиком стал художник, воплощавший код в своем имени.

— А теперь — китайские таблетки? — уточнила я.

— С точки зрения Высшей логики, которая управляет событиями, таблетки могут быть не менее важны, чем стихи, — заявил Саня. — Нам это недоступно.

— Ну, а зачем нам этот код передают? Что Высшая логика от нас хочет?

— Пока не знаю. У меня слишком мало информации. Я вот приду домой и пробью по интернету все ДА-ЛИ и ЛИ-ДА. Тогда можно будет делать выводы.

— Саня, ты серьезно или придуриваешься? — спросила я.

— А какая разница? — сказал Сашка. И этим убил меня наповал.

Ему действительно было без разницы, существует этот бред на самом деле или только в его голове. Вот оно, компьютерное поколение, оно уже не отличает виртуальную действительность от реальной. А может, оно право? Многие люди проводят больше времени в интернете, чем в «реале». Так где же их настоящая жизнь?

Или взять Сашкину завиральную идею. Какой-нибудь шустрый писатель мог бы на скорую руку сочинить роман про код Дали и заработать на этой абсолютно нереальной бредятине вполне реальные бабки. Мало того, если написать убедительно, найдутся люди, которые в эту дребедень поверят. Может, Сашка действительно напишет книгу и станет знаменит и богат? Это было бы очень кстати, потому что от компьютерного существования у него уже, кажется, крыша едет.

Сашка и без моих советов собирался что-то написать. Я даже пообещала узнать у Ирки координаты ее издательства.

— А может, ты напишешь? — предложил Сашка. — Ты у нас тогда будешь и бизнесвумен, и звезда телеэкрана, и модный писатель. Просто супер.

— Нет уж, — сказала я. — Меня от этих кодов и Высших логик тошнит. Ошибки проверю, а так — нет. Хватит нашей семье одного писателя.

— Так один уже есть — папа, — заметил Сашка. — Кстати! Надо его предупредить по поводу черепахи.

— В каком смысле? О чем предупредить?

— Что кто-то может искать Рафаэля.

— Ой, вот за это не беспокойся. Если Зинка его куда-то засунула, то никто не найдет. Надеюсь, она его не выбросила.

— Сплюнь! — испуганно крикнул Сашка и схватился за телефон — звонить маме к Зинке и выяснять судьбу Рафаэля.

Лучше бы он писал книжку про Дали, честное слово.

У Зинки мамы не было. Она пошла в магазин, а с «нашей девочкой» сидел ее знакомый, Владимир Ильич, который был так любезен, что примчался по первому зову. Он и подошел к телефону, шепотом сообщив, что Зиночка заснула, а Анечка скоро придет. Спрашивается, зачем надо было будить среди ночи нас, если на свете есть такие услужливые и всегда готовые помочь Владимиры Ильичи? Вот если бы Зинка действительно умирала, тогда другое дело. Тогда наш долг, как родственников, присутствовать при этом торжественном событии, мечтательно произнес Сашка, распрощавшись с замечательным Владимиром Ильичом.

Нельзя сказать, что я была с ним совсем не согласна.

Вечером я дозвонилась до Ирки, и она пообещала поговорить с редактором издательства по поводу кода ДАЛИ. Ответ поступил через несколько дней, что было просто супероперативностью для издательских дел, с некоторым удивлением констатировала моя подруга.

Да, издательство согласно заказать книгу. Но там не должно быть никаких тайн, кодов, перекличек с Дэном Брауном, Высшей логики, никакого Пушкина и никакого Дали. Нужна книжка о диетах и таблетках для похудания. Смешная. Легкая. Желательно, чтобы написала ее женщина. На такое произведение издательство хоть сейчас готово заключить договор.

— По-моему, это удача, — сказала Ирка. — Соглашайся. Можно даже попробовать выбить аванс, если они так заинтересованы.

— Что значит — соглашайся? А кто писать будет?

— Ты.

— Здрасьте!

— До свидания. А что тебе мешает?

— У меня нет времени.

— Ты просто не умеешь его организовать. Ну хорошо, пусть пишет твой брат.

— Но он же не женщина!

— Глупости. Подпишется женщиной. В гинекологическое кресло его не посадят.

— Он хотел совсем другое…

— Сначала пусть выпустит первую книжку. Потом сможет писать, что хочет.

Ирка говорила отрывистыми фразами, и за кадром стрекотала компьютерная клавиатура. Она, конечно, умеет организовать свое время, не теряя зря ни минуты. Ну пусть и пишет сама.

— Ир, а может, ты напишешь?

— Дурочка, это же ВАШ шанс. Договоритесь, что напишет он, а имя будет стоять твое. Тебя ведь публика знает по передаче. А можно вдвоем, это тоже красиво. У вас же одна фамилия.

— Но, понимаешь, он хотел про тайны и коды, а вовсе не про таблетки. Ему это неинтересно…

— Ох, ну что та как маленькая, честное слово! Главное — заключить договор. Пусть пишет о чем угодно. Ты думаешь, главный редактор будет читать его книжку? Ты думаешь, они читают мои?

Я ничего не думала, потому что не знала.

— Так вот знай, что во всем издательстве книгу прочитывают два человека: литературный редактор и корректор. А им все равно, потому что договора твоего он не видели и чего от тебя хочет главный, не знают. Им важно, чтобы «не» с глаголами писалось раздельно и в предложениях были подлежащие и сказуемые. Ты можешь назвать роман «Пушкин и няня», а писать про Дали и Бунюэля.

— Но ведь книжка выйдет!

— Ну разумеется, выйдет. Думаешь, главный ее прочтет? Ха! Он будет смотреть только на рейтинг продаж. А с точки зрения продажи код Дали, конечно, интереснее, чем таблетки ЛИДА, тут я с тобой согласна. Кстати, не знаю, чего вы привязались, нормальные таблетки.

— А ты их пила?

— А то, — ответила Ирка. — И, как видишь, не умерла. Хотя, если бы траванулась так, как твоя — как ее назвать-то? мачеха, — то, может, меня бы тоже на какие-то коды покосило… Знаешь, а ведь это и правда прикольно. В общем, поговори со своим братом и сама подумай. Если вы откажетесь, может, я сама напишу.

Не рассказать ли Ирке про наших черепах? Пусть скроит какой-нибудь крепкий боевик. А то такой сюжет пропадает.

Саша ответил неожиданно быстро и категорично. Да, он согласен писать книгу, но только в соавторстве со мной. Мы разделим тематику: я буду писать про диеты, а он про субстанцию ДАЛИ. Тогда получится без обмана. А если Ирка присоединится, то мы введем еще какой-нибудь детективный сюжет из области международного терроризма. Только заниматься этим придется по выходным, потому что все мы по уши заняты, так что неизвестно, когда книга допишется. А может, нам сразу делать сценарий и пусть снимают по одной серии, пока мы будем их сочинять?..

— Для начала надо приобрести губозакатывательную машинку. Рекомендуется всем начинающим авторам. Я вернусь из Эквадора, и мы все обсудим.

Таков был Иркин вердикт. Я в глубине души надеялась, что после Эквадора она обо всем забудет, а Сашка переключится на какую-нибудь другую чепуху.

Последним приключением этого месяца был звонок Лизки:

— Включай ящик — там твою Отвертку показывают.

Елки-палки, про Отвертку-то я и забыла! Получив рецепт пьяного ананаса и рекомендации по нейролингвистическому программированию, она больше не появлялась. Я даже сперва боялась, что ананас ее доконал, но потом просто забыла.

Я включила ящик, и из него раздался знакомый трескучий голос: «Ой! Ой! Ой! Ой! Если ты чихнул — будь здоров!»

Так, съедобная тема больше не звучит — уже хорошо.

Тут камера с бушующего зрительного зала перешла на сцену, и я чуть не свалилась со стула. Там бойко скакало, размахивая микрофоном, юное длинноногое существо с мотающейся челкой. От бывшей Отвертки осталась ровно треть, если не меньше. Неужели это моя заслуга? И что же, интересно, так подействовало — ананас или самовнушение? Скорее всего, и то и другое.

Лицо Отвертки было трудно разглядеть — она прыгала, камера прыгала и прыгали по сцене разноцветные блики. Но видно было, что и лицо изменилось. Толстая унылая гусеница превратилась в яркую блестящую бабочку. На мой взгляд, слишком яркую и слишком бабочку, но это дело вкуса. Главное — ей теперь не стыдно показаться перед миллионами поклонников. И продюсер, опять же, доволен. Может, сделает ей более приличный контракт.

Я снова набрала Сашкин телефон:

— Знаешь, я думаю, что я согласна. Только давай так: я пишу о своем, а ты о своем, и никто ни во что не вмешивается. Ага?

Что же я делаю, идиотка? Когда я все успею? В следующем месяце опять начнется вереница съемок нашего «Шара удачи». Из-за очереди на павильон мы снимаемся «пакетом», по восемь передач подряд, за два-три дня. Хватает на два месяца, а потом все сначала.

Между прочим, господин продюсер — мой, а не Отверткин — мог бы как-нибудь поинтересоваться моим самочувствием. Вдруг я умерла или поправилась на десять кило — кого он тогда будет снимать? Да и Отвертка могла бы позвонить и хотя бы сказать спасибо…

ОКТЯБРЬ

Тело пахнет керосином

Для приготовления орехово-керосинового экстракта, или Тодикампа, в домашних условиях берутся зеленые грецкие орехи, достигшие так называемой молочной спелости. Их режут каждый на четыре дольки и пропускают через мясорубку. Готовится такое количество сырья, чтобы оно заполнило две трети литровой стеклянной банки. Подготовленную емкость заполняют доверху очищенным керосином. Желательно для приготовления взять не обычный, а так называемый авиационный (дистиллированный) керосин и подвергнуть его предварительной очистке. Затем банку плотно закрывают полиэтиленовой крышкой и дают содержимому настояться в темном прохладном месте в течение трех недель. По прошествии трех недель жидкость процеживают через четыре слоя марли, а остатки растительного сырья тщательно отжимают через марлю.

Тодикамп применяется для профилактики инфаркта, нормализации работы печени, как антираковое средство, а также при очищении организма.

(По книге В. Казьмина «Очищение и лечение керосином».)

— Мы закрываем лавочку, — сказал Володя Брянский, когда очередные съемки закончились, приглашенные участники разошлись и мы разбирали декорации.

По произведенному эффекту эту фразу можно было сравнить со знаменитой репликой: «К нам едет ревизор». Каждый застыл там, где он стоял, разинув рот и хлопая глазами. Брянский поглядел на нас и расхохотался.

— Здорово! А знаете, Станиславский именно так и ставил первую сцену «Ревизора». Актеры никак не могли ее достоверно сыграть. Тогда Станиславский собрал всю труппу и сказал: «Господа, я должен сообщить вам пренеприятное известие: наш театр закрывают».

— Уф, ну ты даешь! — выдохнул Славка Черепанов. — Так это типа репетиция, да? А что ставим?

— Вообще-то я серьезно, — вздохнул Володя. — Эту лавочку мы таки закрываем.

— Да объясни в конце концов по-человечески, — рассердился Черепанов. — Что мы тебе — мертвые души?

— Ребята, мне пока нечего объяснять, я до конца не додумал. Но программа исчерпала себя. Она была хороша в течение полугода, но хорошенького понемножку. На канале тоже так считают.

— То есть съемки окончены, всем спасибо? — уточнил Славка.

— Съемки окончены, всем пожалуйста. Я не собираюсь с вами прощаться. Ни с тобой, Славик, ни с Катей.

— А как же?

— Будем делать что-то другое. Пока точно не знаю. Катерина, зайди ко мне ненадолго.

Ну вот, сподобилась. Уже несколько месяцев мы встречались только на съемочной площадке.

— Я знаю, как ты занята, — сказал он без предисловий, когда я прикрыла за собой дверь. — Если захочешь с нами расстаться, я тебя держать не буду. Но мой будущий проект связан с тобой. Что скажешь?

— Ничего не скажу. Пока только послушаю.

— Да нечего еще слушать! Но я, понимаешь, засиделся в студии. Моя основная профессия — оператор, а я камеру уже сто лет в руках не держал. Хочется поездить, поснимать, и чтоб это было со смыслом. И я смотри что подумал. Есть одна тетка в Абхазии. Живет где-то на отшибе, даже не в деревне, а в своем отдельно стоящем доме, в национальном парке. У нее сад грецких орехов, вокруг косули ходят, зайцы бегают. Мы снимали ее когда-то в девяносто даже не помню каком году. Но тогда шла война, было совсем другое. А теперь я вдруг вспомнил. Если она еще жива, было бы интересно…

— Ну а я при чем?

— Вот — при чем ты! Эта бабушка делала всякие смешные штучки из орехов и ореховой скорлупы. Не для продажи, а так. Тогда нам это не нужно было, а сейчас я подумал: мы с тобой к ней едем, снимаем ее, природу, эти орешки, слушаем ее рассказы о жизни. Это только один сюжет. Потом находим еще какого-нибудь умельца с интересной историей. Едем к нему. Вот и проект. Он не отнимет у тебя много времени — мы будем делать один сюжет в месяц, на съемки вместе с дорогой максимум неделя, а канал заплатит дороже, потому что это живая жизнь, а не говорящие головы с голыми ногами.

Это мои, что ли, ноги кого-то не устраивают? Когда-то с ними все было в порядке.

Я сидела и злилась. Я ведь уже давно твердила этому козлу про своих мастеров с их игрушками и талисманами. Тогда он воротил нос и отговаривался форматом. А сейчас до него доперло, и теперь это проект великого продюсера Брянского, а Катя вроде оруженосца, камеру таскать.

— Камеру ты не поднимешь, она тяжелая, — спокойно сказал Володя.

— Тогда не понимаю, зачем я нужна.

— Затем, что кто-то должен быть в кадре, говорить с человеком, ходить по его дому, брать его поделки в руки. Это твоя экспедиция, вещи для твоего магазина. Мы сделаем мостик от «Шара удачи» к этой программе, и мостиком будешь ты. Мы назовем ее как-нибудь вроде «Путешествие за удачей».

После слов «кто-то должен быть в кадре» я пожалела, что со мной нет какого-нибудь талисманчика из резного камня, какими промышлял один мой поставщик с Севера. За это «кто-то» я бы обязательно залепила Брянскому в глаз чем-нибудь потяжелее. Но то, что он рассказал дальше, мне понравилось. Я не понимала только одного. Вроде как все кончено, меж нами связи нет. Как же мы поедем вдвоем в экспедицию? Будем соблюдать политкорректность, класть посередине обоюдоострый меч? Или?..

Или! Володя посмотрел на меня так, что все вдруг стало ясно. Это был тот же хорошо мне знакомый робкий взгляд неуклюжего валенка, который боится подступиться к изящной вечерней туфельке. Неужели он просто-напросто стеснялся все это время? Но чего? Тогда хотя бы это был лишний вес, а сейчас что?

Я не стала задавать ему вопросов. Если мы поедем куда-то, то времени на разговоры будет более чем достаточно. Я еле удержалась, чтобы не крикнуть: когда едем?

— Так ты согласна? — спросил он, не дождавшись ответа.

Ну и кретин.

— Знаешь, я как-то с девушками не умею. Мне всегда кажется, что им это совершенно не нужно. Не только секс, а вообще — отношения, свидания, асисяй всякий. Нет, есть такие, которым нужно, они замуж хотят и все такое. Но эти мне обычно не нравятся. А есть самостоятельные, независимые, со своими интересами, магазинами. На что я им сдался? На что им вообще мужики? Ну, может быть, для развлечения. Но развлекаться им некогда. Все дела, все бизнес.

Он почти слово в слово повторял то, о чем говорили девки в профилактории. И с чем я, кстати, тогда соглашалась. А сейчас мне хотелось смеяться, потому что эту чушь нес Володька Брянский с его серыми глазами и могучими плечами, обтянутыми брезентовой курткой.

— Тогда мы ездили за город, все было по-другому. Ты была маленькая, беззащитная, и получилось естественно. А потом вернулись, и все по-старому. Ты по своим делам бегаешь, я по своим. Вокруг тебя мужики только рот разевают, а ты их даже не замечаешь. Ну, я и решил, что лучше пешком постою.

Он начал говорить, когда мы уже изрядно отъехали от Москвы. И были сейчас где-то на уровне того места, где летом заблудились в лесу. Уже мелькнула под мостом темная, по-осеннему хмурая Ока. На обочинах нахохленные тетки продавали тульские пряники. Я приготовилась к тому, что мы так и почешем молча до первой остановки. Но тут Володя открыл рот и сказал то, что я уже не надеялась услышать:

— Но потом я так заскучал по тебе. Какое-то время держался, потому что работа, я ведь тоже трудоголик. Но тут чувствую — абзац. Тошно, душно, сейчас сорвусь, или пить начну, или есть, что еще хуже. Если снова вес наберу, то все пропало, не видать мне Кати. Но в Москве ничего не получится. Значит, надо хватать ее и куда-то ехать. Если откажется — ну, тогда все понятно, тогда больше не рыпаться.

— И поэтому ты закрыл программу? — не выдержала я.

— Ну и что? Герцог Бекингем ради любимой женщины объявил войну Франции.

— По-моему, не ради женщины, а ради подвесок. Он спасал ее честь.

— А я твою не спасаю? Лучше было бы, чтоб все в городе, в студии, у прохожих на виду?

— Ты даже не представляешь, насколько мне это все равно — на виду или не на виду.

— Значит, ты еще не телевизионный человек, Катя. Не догоняешь. Тебя ведь публика и группа так любят, пока ты недостижимая звезда. Упала с неба на передачу и снова исчезла. А если ты станешь любовницей продюсера — тогда совсем другое дело. Тогда понятно, почему ее снимают. И вовсе она не такая уж обаятельная и привлекательная, просто спит с кем надо.

— А то, что она ездит в экспедицию с кем надо — это ничего? — съехидничала я.

— Чего, конечно. Но это все-таки меньшее зло. К тому же если ты не захочешь, ничего не будет. Мне достаточно того, что ты сидишь рядом и слушаешь меня, говоришь со мной. Смотри, вот и Тула.

— Вижу. Давай заедем в Ясную?

— ???

— Я говорю: заедем в Ясную Поляну.

— Придется делать круг, — сказал он осипшим голосом.

— Значит, сделаем круг, — сказала я.

Когда мы добрались до гостиницы, уже стало смеркаться и пошел дождь. Он колотил по оконному стеклу, лился по нему бесконечными потоками, и мне почему-то стало так грустно, что в номере я долго-долго плакала, насквозь промочив Володькино голое плечо. И только на следующий день, когда выглянуло солнце и мы, захлебываясь счастьем, ехали по сияющей утренней дороге ему навстречу, мне стало ясно, что это я прощалась со своей свободой. Я больше не хочу быть одна, я хочу, чтобы рядом был этот большой серьезный мальчишка. Пусть он зудит о своем, изводит глупыми подозрениями и даже — о, ужас! — лезет ночью. Как это ни позорно, но я хочу, чтобы так было.

Не потому, что я боюсь одиночества или еще чего-то там, о чем пишут в женских романах. Я бы спокойно прожила одна еще сто лет, до скончания жизни. Но мне с ним хорошо.

— Кать, ты замужем была? — спросил вдруг Володька.

— Нет. А что?

— А я был. В смысле, женат.

Вот это номер — покруче взятия Зимнего.

— Хочешь знать, кто моя бывшая жена?

Сказать, чтоб я так уж особенно хотела, было бы оч-чень сильным преувеличением. Но если продюсер Брянский начал говорить, его уже не остановишь.

— Только не удивляйся. Это…

И он назвал популярную телеведущую, которую я видела редко, но имя ее было мне, конечно, знакомо.

— Мы вместе учились. Я на операторском, она на актерском. А у нее папа режиссер, хорошая семья. Он и привел меня на телевидение. В общем, знаешь, как-то все казалось правильным.

— А дети у тебя есть? — спросила я с внутренним содроганием.

— Нет, детей нет.

— Слава богу! — вырвалось у меня.

— Почему?

— Потому что, если у человека есть дети, а он ведет себя так, как будто их нет, никогда о них не говорит и вообще… Это ужасно.

— Значит, по-твоему, если дети, то надо всем вокруг рассказывать, какие они замечательные и как ты их любишь?

— Ну да. И как они кушают, и как они какают, и сколько двоек получили. И таскать авоськи с яблоками и йогуртами, и хвастаться на работе купленными платьицами и маечками, и водить их в театры, и жаловаться на дебильные мультики и дорогие игрушки.

— Какой кошмар то, что ты говоришь. Это так ведут себя твои подруги, у которых есть дети?

— Нет, совершенно не так, — ответила я, вспомнив Ирку. — Но это неправильно.

— А я считал тебя феминисткой, — усмехнулся Володя. Непонятно, в шутку это было сказано или всерьез. На всякий случай я решила не обижаться:

— Обзываешься?

— Ага. Нет, серьезно, неужели все до сих пор так и происходит? То, что ты рассказываешь, — это из нашего детства.

— Не знаю, Вовка, у меня ведь не было «нашего детства», — сказала я. — И очень жаль. Детство должно быть всегда одинаковым. Во все времена.

— Ого-го-го, — задумчиво сказал Брянский и замолчал.

Такое впечатление, что наш разговор зашел куда-то не туда, на невесть откуда взявшееся минное поле. Не надо было мне спрашивать лишнее. Разговор о детях мужчина воспринимает как посягательство на свою независимость. Он, конечно, дурак набитый, этот мужчина, но тут уж ничего не поделаешь. Все мужики дураки, во все времена.

— А ты бы хотела иметь ребенка? — спросил он после долгой паузы.

Сейчас рванет, подумала я. Спокойно, без паники, сапер ошибается один раз. Постарайся этого не сделать.

— Как тут можно хотеть или не хотеть? Дети приходят в этот мир, когда они сами хотят. Это нам кажется, что мы их хотим, планируем, рожаем.

— Почему кажется? Так и происходит. Хотим и рожаем. Или не хотим и не рожаем.

Сапер все-таки ошибся. Я хотела увести беседу в безопасную область философских рассуждений: мол, не собираюсь я тебя окручивать и от тебя рожать, ничего такого у меня в мыслях нет. Потому что именно так мужики реагируют на «детские» темы. Но оказалось, что Володька — о своем, и на это свое, больное и взрывоопасное, я наступила со всего размаха.

— Моя жена не хотела раньше времени иметь детей. Она только начинала карьеру, ее пригласили на канал… В общем…

— Она сделала аборт?

— Да. Но сначала она нашла противозачаточные таблетки. Для меня. Потому что ей сказали, что женские контрацептивы вредны для здоровья.

— Чушь.

— Может быть, и чушь. Но так считала ее мама. Поэтому я пил какую-то заморскую гадость, страшно дорогую, и толстел от нее. А потом все равно пришлось делать аборт. Все эти средства оказались фуфлом.

«Или она делала аборт не от тебя», — произнесла я мысленно.

— Сейчас со мной все в порядке, ты не думай, Катя.

Боже, разве я думаю?

— Но только знай, пожалуйста. На всякий случай. На будущее наших отношений. Я никогда не предохраняюсь.

— Я заметила.

— Да. И не буду. Если хочешь, занимайся этим сама.

— А если не хочу?

Мины уже рвались со всех сторон.

— Тогда не занимайся.

Ну да, мы же современные люди. Если женщина хочет ребенка — пусть рожает. Не хочет — пусть не рожает.

— Дай порулить, — попросила я. Мне уже давно хотелось попробовать водить джип. Да и надо было прекращать этот бессмысленный разговор.

Но господин Брянский привык доводить все до конца.

— На самом деле я тебе соврал. Я держусь подальше от баб не потому, что… То есть не только поэтому. Просто я знаю, что женюсь на первой же, которая от меня залетит.

Хорошо, что он еще не пустил меня за руль. Сейчас бы мы точно врезались.

— Володь, давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Тебе неприятно?

— Мне непонятно.

— Что?

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Чтобы ты знала.

— Что я должна знать? Каким способом тебя затащить в загс? Это провокация. Как я докажу, что залетела от тебя не нарочно? А если вдруг я ребенка захочу, а замуж — нет?

— А ты все-таки феминистка, Катя, — вздохнул Володя. — И дура. Если вдруг — кто тебя спросит?

— Тот, кому я отвечу. И все-таки дай порулить.

— Потом, — сказал Брянский. — После того, как выйдем на трассу.

Он взял мою руку и положил себе на коленку. И этот человек говорит, что не умеет обращаться с женщинами!

— Там мотель по дороге будет, — сообщил он, помолчав.

— И не один. Но так мы никогда не доедем.

— Это правда. И аптеки по дороге нет.

— Ну и не надо.

— Ты уверена?

Абсолютно уверена. Я принимала таблетки уже давно, со времен Черепанова, и очередная пачка лежала у меня в походной аптечке рядом с зеленкой и каплями для носа. Но Володьке необязательно об этом знать.

Мы свернули на трассу «Дон».

Шоссе то расширялось до нескольких полос, то вдруг становилось узкоколейкой, то начинало петлять между куч строительного песка — полное ощущение, что заехали мы не на федеральную дорогу, а на стройплощадку. При этом слаломе желание вести джип у меня несколько поубавилось, тем более что вертеть головой по сторонам было куда интереснее. Справа мелькнула странная деревянная голова огромных размеров. Указатель гласил: «Куликово поле». Так вот где великая империя монголов подавилась просторами бездорожной Руси!

Монголы никогда не мылись, сообщила я Брянскому, чтобы не молчать. У них была пословица: «Кто смывает с себя грязь, тот смывает свое счастье». А ели они сырое мясо, которое несколько дней возили под седлом.

— Сырое мясо — это хорошо, — пробормотал Володька. Ну да, я и забыла, что имею дело с поклонником сыроедения.

Но ели мы все же не сырое мясо и не заячью капусту, а вполне цивильный обед в забегаловке под Воронежем. Одна бы я не рискнула войти в пыльную придорожную хибару, но оказалось, что готовят там очень даже ничего. Только хлеб был не похож на московский ни вкусом, ни цветом.

Брянский с некоторым скрипом пустил меня за руль на мокрой дороге, при этом снова ворча что-то о феминизме. Пришлось объяснить непонимающему товарищу, что я вожу машину с пятнадцати лет и даже участвовала в женском ралли. Если он считает это проявлением феминизма, то с его стороны это проявление кретинизма, но мне все равно.

Дорога была ужасно узкая, но прямая как стрела. Пирамидальные тополя окончательно сменили елки. Города и деревни мелькали, словно спицы в колесе. Краснодар проехали уже в темноте. С температурой творилось что-то странное. Перед закатом мне казалось, что стало теплее, чем в Москве или в Ясной, но с уходом солнца тут же повеяло холодной осенью.

— Мы поднимаемся, — прокомментировал Володя. — Впереди перевал. В горах всегда холоднее. Как насчет шашлыка в Джубге?

— А ты не боишься наедаться мясом? — удивилась я.

Он помотал головой:

— Сейчас начнутся разгрузочные дни. Во-первых, во время работы я почти не ем, а во-вторых, как побегаешь день с камерой — два кило зараз сбросишь.

Приближалась полночь, но в придорожном кафе нас как будто ждали. Официант, он же повар, был юн и трогательно пьян.

— Дальше поедете или вам комнату найти? — спросил он, когда мы рассчитались.

— Ты как, устала? — поинтересовался Володя.

— А нам далеко еще?

— До конца сегодня не доедем. Тем более что пограничники ночью не работают. Но лучше продвинуться как можно дальше.

— Давай продвигаться, — ответила я, как настоящая феминистка, не привыкшая уступать мужчинам.

— Тогда счастливого пути, — официант зевнул. — Если шашлык понравился, заезжайте на обратном пути.

— А что, обратно мы этой же дорогой поедем? — спросила я, когда мы уселись в джип.

— Другой нет. С одной стороны горы, с другой море.

Вот это да! На море я и не рассчитывала!

Море обрушилось на нас запахами уже через полчаса. Оно было где-то рядом и обдавало влажной, йодистой духотой.

— Слушай, а купаться сейчас можно? — спросила я.

— А почему нет?

Так, а как же без купальника?..

Дорога петляла по ущельям. Мы спускались все ниже, и становилось все теплее. Подумать только, в Москве сейчас дождь и промозглая сырость!

У поселка со странным названием Лоо Володя съехал с трассы. Обогнув ветхие двухэтажные домики, мы уткнулись в заросли южной растительности. Море шелестело почти под ногами.

— Ну что — купаться? — Брянский открыл дверь и выпрыгнул на гальку.

— Только мне не в чем…

Он засмеялся. Пляж был пустынен, как лунный пейзаж.

Когда мы вышли из воды, воздух казался еще теплее. Глаза слипались, и я еле дождалась, пока Володька разложит сиденья джипа. Но тут в ночи замаячил огонек сигареты.

— Я извиняюсь, конечно, но у человека есть право на чуть-чуть комфорта, — произнес глуховатый голос.

— Тебе чего, отец? — спросил Володя ночного незнакомца.

— Я к тому, что жена умерла три года назад, а Роза уехала в Краснодар учиться. Я все равно должен сторожить сарай с водными мотоциклами. Мой дом в пятидесяти метрах, подъезд так себе, но комнаты чистые. Белье после прачечной. Прошу столько, сколько вам не жалко. Ключи утром занесете вот сюда в сарай, меня зовут Арсен. Кстати, и за джипом посмотрю.

Мы переглянулись. Перспектива выспаться на чистой кровати мне очень понравилась. Но идти к первому встречному?!

— Вы посмотрите, а потом скажете.

На пороге небольшой квартиры я поняла, что никуда уже отсюда не уйду. Хата сторожа сияла какой-то простотой и чистотой. Две узких кровати стояли в разных комнатах. Окончательно решил дело царский жест, каким Арсен достал из шкафчика круглую лепешку.

— Хотите сейчас, хотите за завтраком. Чайник на плите, сахар и чай — вот тут. Кофе только растворимый. Телевизор, извините, не работает, надо в Сочи везти в ремонт.

На голове у него была круглая войлочная шапочка, а глаза были печальны, как у Шарля Азнавура.

— Как ты думаешь, здесь все пускают в дом чужих? — спросила я, когда джип снова выехал на трассу.

— Многие. Здесь это бизнес. Плюс кавказские традиции: гость — это святое.

Как же сочетаются бизнес и традиции? Разве только и то и другое одинаково свято…

Солнечная Абхазия встретила нас дождем и туманом. Но Володька уверял, что в национальном парке микроклимат и там всегда ясно.

В первом же кафе к нашему столику подошел человек:

— Судя по номерам машины, вы из Москвы.

— Конечно.

— Я закончил МИРЭА когда-то. Сейчас в моей стране нет ни радиоэлектроники, ни автоматики. Зато есть отличная мамалыга, я уже попросил Адика приготовить.

Мужик не втирался в компанию, наоборот, помахал рукой и укатил на раздолбанной «Волге». Адик принес мамалыгу, оказавшуюся вкусной кукурузной кашей. Я подумала, что если кавказское гостеприимство и дальше будет таким калорийным, то мне придется тоже бегать по горам с камерой, чтобы не стать поперек себя шире.

— За все уже заплачено, — сказал Адик, когда Володя достал бумажник.

— Кем заплачено?

— Саша так сказал, — Адик кивнул на дорогу, по которой умчалась «Волга». — Не обижайтесь, здесь так принято.

Здесь было принято платить российскими рублями, говорить по-русски и заправлять автомобиль из трехлитровых банок, которыми торговали прямо у палаток с едой.

Джип повернул налево, и мы стали удаляться от моря. Рядом потянулась рощица высоких стройных деревьев.

— Угадаешь, как называется?

Ему нравилось быть гидом в этой стране чудес. Тем более, что я действительно ничего тут не знала.

— Это секвойя. Она растет только в Штатах. Там есть рощи, где секвойям более двух тысяч лет. А эти посадили ради эксперимента лет пятьдесят назад. Можно сказать, они младенцы.

Младенцы качали верхушками метрах в сорока от земли.

Очень скоро дорога уперлась в шлагбаум, у которого курили какие-то вооруженные люди в пятнистых майках. Идиллия кончилась, подумала я без удивления.

— Ва, кого вижу! — один из охранников перекинул автомат за спину и распростер руки навстречу Володе. — Снова в солнечную Абхазию? А мне Саша позвонил, я не поверил.

— Какой Саша? — Брянский с улыбкой дважды приложился к колючим щекам абрека.

— Племянник мой, ты не узнал? Вы его в кафе утром встретили. Он вас мамалыгой угощал.

— Ну да, вы же тут все родственники, Вахтанг, — рассмеялся Володя. — Как дела, дорогой? Все живы-здоровы?

— Все в порядке, слава богу. Ты к Нино? Она здорова, два дня назад я ей лепешки отвозил. Заезжайте на обратном пути, я буду здесь, только заступил. Я теперь в охране национального парка работаю.

— Откуда ты его знаешь? — спросила я, когда шлагбаум скрылся в зеркале заднего вида.

— Здесь все друг друга знают, — польщенно улыбнулся Володька. — Когда-то я работал для Ройтерса, был так называемым стрингером. Это такие отвязанные операторы, которые живут на войне. И в прямом, и в переносном смысле. В одной горячей точке заканчивается, они перебираются на другую. Здесь тогда шла война. Вахтанг был в Гагрском батальоне. Его ребята фактически остановили грузин. Хотя у него отец грузин. Знаешь, родственники действительно стреляли друг в друга. Ладно, это не самая веселая тема. Давай лучше я тебе водопад покажу.

Интересно, почему Ройтерс, а не Рейтерс? Наверное, профессиональное, как компАс у моряков.

Асфальт кончился, дорога стала подниматься в горы, и было ощущение, что кто-то специально посыпал ее крупными булыжниками. Пыль поднималась выше крыши джипа.

Водопад мы услышали издалека. А вот увидели в последний момент. Он вынырнул из-за скалы, и я ахнула. Перед нами была стометровая скала, из середины которой вырывалась подземная река. Она с шумом падала на камни и разбивалась на тысячи мельчайших брызг, которые ветер бросал в лобовое стекло.

— На два метра выше Ниагарского, — гордо прокричал Брянский. — Только Ниагарский гораздо шире. Зато этот красивее, правда?

Мимо нас, урча, проехал большой лесовоз, нагруженный огромными бревнами.

— Это бук, — нахмурившись, кивнул мой экскурсовод. — Его везут из тех мест, где живет Нино. Раньше ее муж работал лесником и деревья рубить не разрешал. Но теперь у абхазов денег нет, и они готовы даже вековые леса извести. В Турцию везут, морем. Все полулегально. Ну, пора, уже чуть-чуть осталось.

Все-таки поразительно, что мы пустились в этот дальний путь, до последнего момента не зная, застанем ли Володькину знакомую. Наверное, именно так и делаются крутые проекты, но мне это казалось довольно странным и непродуманным. Про себя я подозревала, что главная цель экспедиции — наши ночи в случайных комнатах и дни в пути и разговорах. Интересно, вернувшись в Москву, мы опять разбежимся по своим делам, по своим углам? Если, конечно, я не залечу и Брянский на мне тут же не женится, как грозился. Но я не залечу.

Рядом с избушкой Нино в ущелье бежал ручей. Сам домик почернел от времени. Горный лес стоял чуть поодаль, но на заросшей травой полянке росло несколько деревьев. На некоторых я с удивлением увидела плоды. Груши! Маленькие, наверное дикие. На моих глазах крупная сойка схватила одну грушу и куда-то унесла. А вот и грецкие орехи!

Бесконечный гул дороги вдруг сменился тишиной, полной птичьих голосов. Время здесь текло по-другому или не текло вообще, застыв вечным летом, как в саду у старушки, умевшей колдовать, той самой, к которой попала Герда в поисках Кая.

Очень похожая на эту андерсеновскую старушку, седая и энергичная Нино встретила нас на пороге спокойной улыбкой, как будто Володя только вчера был у нее в гостях.

— А я как раз сегодня думала — когда приедешь? — сказала она, целуя его в щеку. Брянский нагнулся и погладил маленькую женщину по спине.

— Это твоя подружка? — она прищурилась в мою сторону.

— Подружка, коллега и боевой товарищ. Называется Катя, — охотно сообщил мой продюсер, не давая мне раскрыть рот. Хотя я могла бы и сама сказать, как я называюсь.

— Ну, идемте в дом.

Дом Нино состоял из одной большой комнаты, где она спала, ела и принимала гостей, и многочисленных, довольно хлипких пристроечек. Еда готовилась на печке, воду брали из ручья. Был у Нино маленький огородик, коза, пара куриц и запущенный сад с ореховыми и фруктовыми деревьями. К моему удивлению, на покосившихся полках в комнате среди старых книг стояло несколько недавно изданных. Стены были увешаны горными и лесными пейзажами. Я спросила, кто это рисовал, и Нино скупо ответила: друзья. Значит, не так уж одиноко она здесь обитает.

Зверьки и человечки из грецких и каких-то других, неведомых мне орехов и шишек действительно были забавные. Правда, я сомневалась, что кто-то их купит без разъяснительной работы: от чего они помогают и какое счастье приносят. Но Нино пока их и не продавала, а Володя предупредил, чтоб до поры до времени я об этом не заикалась.

Мы поужинали необыкновенно густой и жирной сметаной с пышным белым хлебом (как видно, начинались разгрузочные дни) и легли спать в крошечной проходной комнатке перед верандой. От того ли, что комната была проходная, от скрипа ли ореховых деревьев за окном и скрипа железных пружин под матрацем или просто от пьянящего воздуха и усталости, но мы заснули сразу, отвернувшись в разные стороны и даже не сделав попытки друг к другу подкатиться.

А утром, когда я проснулась, Володьки уже не было. Во дворе журчал его голос и мягкий хрипловатый смех Нино. Я выглянула и увидела только Володины ноги и туловище: голову закрывала большая видеокамера.

Володя Брянский — оператор оказался совсем другим, незнакомым мне человеком. Он был неутомим, как Железный Дровосек, любопытен, как Буратино, и стремителен, как Спайдермэн. С десятикилограммовой камерой на плече он носился по двору, ставил Нино то там, то сям, заставлял ее то говорить, то улыбаться, то стоять с задумчивым видом. Потом наступила моя очередь. Меня он замучил почти до слез — мне никак не удавалось заинтересованное, умиротворенное и одновременно естественное выражение лица. Опыт ведения студийной передачи, где надо было строить глазки участникам и зрителям, здесь не помогал, а только все портил. Я понимала это, но ничего не могла с собой поделать — меня ведь так учили, и не кто иной как мой дорогой продюсер. После очередного призыва: «Да сделай же естественное лицо, черт тебя дери!» я чуть не сорвалась на истерику, но Брянский нового формата этого даже не заметил.

Наконец Нино прекратила издевательство, позвав нас завтракать. Мы пошли в дом, но Володя по дороге застрял у какого-то куста, усыпанного фиолетовыми цветами, начал скакать вокруг него с камерой и от завтрака ухватил лишь яблоко — не потому, что еда кончилась, а потому, что времени было жалко.

Мы с горем пополам записали мой разговор с Нино, ее рассказ о старом буке, который она выхаживала после огнестрельной раны — кто-то разрядил в него автомат, пули пробили ствол, и бук начал сохнуть и болеть; сняли панораму дома и окрестных гор, и Брянский начал собираться в пеший поход на водопад. Нино еле отговорила его перенести путешествие на завтра — отправляться надо с самого рассвета, потому что дорога непрямая, по лесу, и сегодня мы рискуем не вернуться до темноты.

— А если завтра дождь? — недовольно буркнул Володька.

— Здесь же микроклимат, — ехидно напомнила я.

Он посмотрел на меня так, как будто впервые сегодня увидел. Навел на меня камеру, на этот раз не требуя естественного лица. И скомандовал:

— Ну тогда пойдем в лес, что ли.

В лес мы шли, разумеется, для съемок, и я это понимала. Правда, в душе теплилась надежда, что в съемках будет какой-то перерыв. Надеялась я не напрасно — перерыв случился. В густой траве все произошло примерно так же, как летом среди березок Ясной Поляны, но в ускоренном темпе — на цейтрафере, как это называется в кино. Мне казалось, что Володя даже жалеет, что в этот момент не может держать камеру. И когда я открыла глаза, он уже оглядывался по сторонам в поисках интересного кадра и ракурса, а потом подтянул к себе десятикилограммовое чудовище и начал что-то снимать лежа, сквозь траву, ревниво царапавшую его распахнутую грудь.

Возвращаясь домой, мы снова приземлились под каким-то кустом, и я чувствовала себя каким-то тренажером для снятия творческой энергии, которую могучий организм моего продюсера вырабатывал с избытком. Он выплескивал в меня то, что перехлестывало через край, не умещаясь в съемку. Сказать, что меня это задевало или обижало — пожалуй, нет. И это было еще более странно. По всему я должна была обидеться. Но мне было просто грустно. Я примеряла на себя роль женщины, вся жизнь которой — в интересах ее мужа. Только примеряла — но какая это была тоскливая, серая роль! Неужели, неужели?.. Нет, об этом даже подумать немыслимо!

— Надо лечь пораньше и завтра с самого рассвета — на водопад, — заявил Володя, когда мы возвращались из леса на склоне дня. Теперь он говорил со мной какими-то безличными предложениями, без обращения: надо лечь, надо встать.

Надо так надо. Но до рассвета мы еще застряли на полдороге и долго снимали закат.

А наутро я проснулась в плотном горячем облаке температуры и с обложенным горлом. То ли сказались наши «перерывы» на голой земле, то ли моя вечерняя головомойка, которую я устроила себе холодной водой из ковшика.

— Ангина, — сказала Нино, заглянув в мой послушно открытый рот.

— Ну, вы разберетесь без меня? — нервно спросил Брянский, переминаясь за ее спиной.

— Разберемся, Володя, разберемся, иди. Карту не забудь и помни — возвращаться надо не позже четырех, иначе до темноты не успеешь. Поесть-то возьми!

Володя отмахнулся. Никакого «поесть» он, разумеется, не возьмет. Будет ему повод вспомнить наше июньское сыроедение. Интересно, растет ли в здешних лесах заячья капуста?

— Сейчас будем лечиться, — объявила неунывающая Нино. — Поставлю тебя на ноги за один день. Хочешь, поспорим?

Надо было мне поспорить, потому что она бы проиграла. Но мне было слишком фигово. Я почти не замечала, что Нино капает мне в нос, какие компрессы кладет на горло и чем заставляет полоскать его на крылечке. И у капель, и у полоскания, и у компрессов был какой-то знакомый и совсем не лекарственный запах, который я улавливала даже сквозь насморк. Но мне было все равно. Я болею редко, но метко, и температура опрокидывает меня в почти бессознательное состояние.

— Нино, чем пахнет? — спросила я, когда жар чуть-чуть отпустил и мы с ней сидели на крыльце, любуясь багровым закатом. Володя должен был быть уже где-то на пути к дому.

— Все-таки пахнет? — сокрушенно уточнила она, закутывая меня в толстый платок из козьей шерсти. — Я принюхалась, наверное. Но ты не думай, все очищено и проверено. Это керосин, Катя.

— А? — только и сказала я.

— Да не переживай ты так. Керосин — отличное лекарственное средство, давно известное. Я тебе книжку дам почитать, чтоб ты не волновалась.

Книжка была тоненькой брошюрой московского издания. Я открыла ее и выронила из рук в неожиданном приступе слабости. Тяжелый, как ватное одеяло, сон навалился так внезапно, что Нино еле довела меня до постели.

Я открыла глаза, когда солнце уже стояло высоко. Температуры вроде не было, но чудовищная слабость сковывала тело.

Туалет у Нино был на улице. Хватаясь за кровать и стенки, я встала и добрела до крыльца. Во дворе было пусто и тихо, не слышалось ни голосов, ни стрекотания камеры. Куда они ушли? Наверное, в лес, что-то снимать.

— Ну как, лучше?

Я опять задремала, на этот раз сидя на нагретой ступеньке террасы. Нино стояла надо мной, загораживая солнце. Она была одна.

До меня только сейчас дошло, что Володька не вернулся с водопада, не ночевал дома и его нет до сих пор.

— Тихо, тихо, только без слез. Ничего еще не случилось.

— Где он может быть? — спросила я, всхлипывая.

— Что значит — где? На водопаде.

— Но он же должен был вернуться!

— А он решил остаться. Мало ли что. Заночевал в лесу.

— Но там холодно, опасно, и он голодный!

— В лесу-то опасно? Что ты говоришь, девочка! Волков там нет, чужие не ходят. Зайцев Володя вроде не боится. Да и голодным не останется, лес всегда накормит. Я его, Катя, вчера и не ждала.

— Как это — не ждали?

— Да так и не ждала. Я ведь Володьку знаю. Он с этого водопада может несколько дней не уходить, такая там красота.

— А это ничего, что мы… что я тут волнуюсь?

— А это, выходит, ничего. Если мужику вожжа под хвост попала, ты его дома не удержишь. Плачь не плачь. Только лучше не плачь. Пойдем поедим, и книжку мою ты все-таки почитай.

Есть мне не хотелось. Я прилегла на гамак, который Нино развесила на солнечной стороне, и стала читать многострадальную брошюрку, подсунутую мне вчера. Она называлась «Очищение и лечение керосином».

Сначала там рассказывалось несколько душещипательных историй об излечении керосином, во-первых, гангрены у раненого солдата во время Великой Отечественной войны, во-вторых, псориаза у слишком нервного инженера, в-третьих, рака молочной железы у почтенной матери семейства.

Далее следовала краткая справка о том, что такое керосин и с чем его едят, то есть как из него готовят чудодейственные лекарства. В одном рецепте фигурировали недозрелые грецкие орехи, и я догадалась, что именно этим средством Нино пользовала меня от ангины. Ну а потом начиналось самое интересное. Подробно и обстоятельно перечислялись все болезни и недомогания, от которых спасал керосин. Начиная с гайморита, глистов и облысения и кончая туберкулезом, подагрой и, разумеется, онкологией. И тут же — способы его применения.

Чем-то эта книжка напоминала разговоры в доме моего детства о том, что человечество спасет только сырой чеснок или только купание в проруби. С одной, но существенной разницей: керосиновая брошюра была абсолютно не агрессивной, без фанатизма и наездов на традиционное лечение.

Этим она меня и купила. Или температура подействовала, не знаю. Но к концу дня (поскольку время от времени я засыпала или шла полоскать горло) я почему-то поверила в волшебные свойства керосина. А почему нет? Ведь Нино сейчас меня им лечит, и мне становится лучше! Я даже — удивительное дело — не особенно нервничала из-за того, что Володя до сих пор не вернулся. К вечеру у меня совсем упала температура и прошло горло, но слабость осталась. И тогда я согласилась с предложением Нино провести курс оздоровления с помощью орехово-керосинового экстракта и меда.

Всего-то надо было принимать по 8-10 капель экстракта до еды — каждая порция на две столовые ложки меда. Беда в том, что есть мне совершенно не хотелось. Нино сказала, что это очень кстати, можно как раз провести разгрузочный день, что тоже полезно для здоровья.

Итак, весь разгрузочный день я ела вареную картошку без соли и запивала родниковой водой. Есть картошку без соли, чтобы оздоровить организм, это совсем не то, что просто есть картошку, даже с солью. Я давилась, но глотала ее каждые три часа, держала во рту мед с керосином до полного растворения и… спала.

Наверное, это было следствием оздоровления, но на меня напала такая же неистребимая спячка, как в профилактории. Я открывала глаза только для того, чтобы впихнуть в себя порцию картошки и прополоскать горло керосиновым экстрактом. Так продолжалось целый день. К вечеру Нино заставила меня перелечь в дом, потому что ночь обещала быть холодной и я могла замерзнуть в комнатке рядом с террасой.

Ночь будет холодной! А как же Володька со своим водопадом?

Это была последняя мысль, которая вяло проползла в моем сонном сознании и растаяла. Дальше я видела только картинки, яркие, как керосиновые разводы в лужах. Я видела зеленый самолет, спускающийся с неба, и лицо летчика в больших очках. Летчик был загорелый и улыбался белыми зубами, хотя из хвоста его аэроплана тянулся жирный черный дым. Потом самолет громко рухнул за зеленый холм, и туда побежали, широко расставляя ноги, бабки с полными ведрами. Я догадалась, что в ведрах керосин, и сейчас они будут лечить раненого летчика от гангрены, как это описано в книжке. Бабки были живописные, в просторных разноцветных сарафанах, я бы с удовольствием продавала таких у себя в магазине.

Дым вылез из-за холма и заволок все небо, оно стало сизым, и из него повалили густые хлопья снега. Они сыпались на сад, где среди ореховых деревьев цвели малиновые розы. Снежинки садились на розы и таяли, а старушка с палочкой стояла посреди сада и грозила небу. Это была какая-то сказка Андерсена, но я не могла вспомнить ее название.

Далее с замиранием сердца я увидела Володьку, который брел по заснеженному лесу и тащил на себе огромную видеокамеру. На нем были только джинсы и клетчатая рубашка, снег ложился на плечи и на камеру, и я с ужасом подумала, что камера испортится и Володька этого не переживет. Тут он остановился и начал снимать водопад у себя за спиной, и это в самом деле было зрелище, потому что вода замерзала на лету и становилась разноцветной, как керосин. Теперь-то мне стало ясно, что Вовка — это мальчик Кай, и я должна его найти, потому что он заколдован ледяным водопадом. Но как же называется сказка?

Потом у меня заболело горло, и я увидела себя маленькой в квартире у бабушки. Бабушка подошла к кровати, велела мне открыть рот и помазала там какой-то вонючей гадостью.

«Не жалуйся, — сказала она. — А то родители будут лечить тебя, окуная в прорубь».

В прорубь я не хотела, мне и так было холодно. Нужно было рассказать бабушке, что сейчас во сне я видела своего жениха и это очень важно, потому что когда я его встречу по-настоящему, она уже умрет. Но бабушка отошла, взяла с полки рыжую черепаху и протянула мне. Обе они вдруг стали очень маленькими, и бабушка, и черепаха, и потонули в ярком свете. Я прищурилась, чтобы их разглядеть, — и открыла глаза.

Солнце било во все окна. Что-то капало с карниза, наверное ночью прошел дождь. Я лежала в чужой кровати с компрессом на горле, вокруг пахло керосином, а с полочки напротив кровати, притаившись между вазочками с высушенными травками, смотрела на меня рыжая черепашка. Такая же, как бабушкины черепахи, только маленькая.

Я закрыла глаза и снова открыла их. Черепаха не исчезла. Я хотела приподняться и потрогать ее, но не могла даже пошевелить рукой. Меня опять куда-то потащило, но перед тем как уйти в глубину сна, я услышала за окном что-то такое, от чего сразу стало удивительно спокойно, но не успела понять что…

— А чем тут пахнет?

Это и было то важное и спокойное, что звучало сначала за окном, во дворе, а теперь рядом со мной. Это был голос Володи Брянского. Значит, он вернулся, не замерз на своем водопаде, и с ним все в порядке.

— Катюха, ты все болеешь?

Брянский сел на край кровати, шумный, загорелый, отощавший чуть не в два раза. Серые глаза сияли на осунувшейся, но счастливой физиономии.

— А я вам меду свежего принес, был на пасеке. Ух, красота. Пасечник чуть меня не уморил своим самогоном. Ну-ка вставай, хватит симулировать.

При слове «мед» у меня во рту возник отчетливый вкус керосина — я же принимала этот чудодейственный экстракт на меду.

— Температура есть, котенок?

Володя наклонился потрогать губами мой лоб, но остановился.

— Слушай, тут какой-то запах… Чем тебя Нино лечит?

— Керосином, — прошептала я.

— Чем? — Володька так и застыл надо мной, потянувшись, чтобы открыть окно.

Я виновато похлопала глазами — а что тут можно было сказать?

— А! — он поднял с пола что-то розовое, должно быть брошюру об исцелении керосином. — Это оно и есть? Понятно.

Брянский сидел на моей кровати и листал книжечку, а я на него смотрела. Мне уже не хотелось спать. Хотелось встать, выйти в туалет, а еще больше — вымыться. Но я боялась пошевелиться. Казалось, что от каждого моего движения в воздухе распространяются пары керосина. Я уже их не чувствовала — принюхалась, но Вовка морщился и поминутно вставал, чтобы пошире раскрыть и так уже распахнутое окно.

Сначала он хмыкал. Потом фыркал. Потом хохотал. Потом захлопнул книжку, сгреб меня вместе с одеялом в охапку и весело встряхнул.

— Так ты читала этот бред? И ты согласилась керосиниться? Или ты без сознания была? Нино!

Нино куда-то пропала, наверное не хотела мешать нашему свиданию.

— Нино! — продолжал бушевать Володя. — Куда она подевалась? — Он выскочил во двор, и оттуда донесся его веселый голос: — Нино, давай баню топить, немедленно! А то у меня не девушка, а вонючий примус.

— Керосин, между прочим, авиационное топливо. На нем самолеты летают, — отозвалась невидимая Нино. Голос ее звучал неуверенно. Наверное, она боялась, что Володька ей устроит скандал из-за моего лечения-оздоровления.

— Самолеты пусть летают хоть на кефире. А я не собираюсь жениться на «Боинге».

Интересно, а на ком он собирается жениться?

— Кать, вставай, Мойдодыр пришел.

Я честно попыталась встать. Мойдодыр подошел и поставил меня на ноги. Я удержалась в вертикальном положении, но голова клонилась набок.

— Вов, я проводила разгрузочный день…

— Это хорошо, значит, легче стала.

Он подхватил меня на руки и понес к двери.

— Сейчас мы вымоем эту керосинку. Сами вымоем. Я великий умывальник, знаменитый Мойдодыр…

Он действительно меня вымыл, как маленькую. Да еще смешил всю дорогу, рассказывая, как здорово можно лечиться и очищаться яичной скорлупой, перекисью водорода и древесным дегтем. И это не стеб, о каждом таком чудодейственном средстве тоже написаны книжечки из той же серии. Он их видел собственными глазами. Просто они не попались в руки старой дуре Нино и маленькой дурочке Кате. А то бы лежать мне сейчас обмазанной дегтем и со скорлупой во рту.

После бани я почувствовала себя лучше, даже смогла сесть на веранде и выпить чаю с медом. Володька рассказывал, как снимал водопад и окрестности два дня подряд, в разном освещении, а потом пошел дальше и набрел на пасеку. Пасечник оказался из казаков, вусмерть упоил его самогоном и достал байками о подвигах русского войска на Кавказе. Зато потом подвез на телеге, и Брянский уже пешком добрался до дома.

Пленка у него кончилась, вот беда. А то бы он еще неделю бродил по лесу.

— Ну все, завтра с самого утра поедем.

Раз кончилась пленка, можно ехать. Можно даже на меня обратить внимание.

Я пошла в дом собирать вещи. Постель мою Нино уже куда-то убрала, одежду, провонявшую керосином, Володя выкинул. Около кровати остались мои часы и…

И какое-то смутное воспоминание. Я огляделась по сторонам. Нет, это был не сон. Вот она, черепаха. Точно как у меня, только маленькая. В общем, наши черепашки ведь не единственные в своем роде, наверное, у кого-то еще они есть. И все же…

— Нино, откуда у вас черепаха? Там, на полочке?

— Знакомая оставила, — сказала Нино, собирая чашки со стола. Володя возился в дальнем углу сада со своей камерой. — А все-таки, что бы он ни ворчал, керосин помог, правда, Катя? Чушь, глупость — а помог. Керосин, аспирин, организму все равно, он сам себя лечит. Я вам меду в дорогу положу.

— Какая знакомая? — спросила я. — Как ее звали? Из Москвы?

— Из Москвы, подруга моя. Антонина. А что?

Край стола оказался именно там, где нужно, а то бы я упала.

— Антонина Калинкина?

— М-м… А ты ее знаешь?

— Я знаю, — прошептала я. — Это моя бабушка. И черепаху знаю. Только я не знала, что есть еще маленькая.

Нино замерла с чашками в руках.

— Ах, вон оно что… — пробормотала она.

— Нино! Когда вы ее видели? Где она? Она была у вас?

Сзади подошел Володя.

— Нино, скажите мне! Вы же знаете, что бабушка исчезла и мы ее больше не видели.

Нино помолчала, потом спросила:

— А вы искали ее?

— Нет! Она просила ее не искать.

— Ну а что ж ты ищешь, если просила?

Я стояла совершенно обескураженная. Не было у меня куража трясти эту женщину, умолять, угрожать, уговаривать. И сама радушная Нино вдруг закрылась, как музыкальная шкатулка, стала похожа на поседевшую Снежную Королеву. Это она жалела, что сказала лишнее и про черепаху, и про подругу из Москвы, догадалась я. Но не знала же она, что нарвется именно на меня.

— Это вы о чем? — спросил Брянский.

— Это мы о своем, о девичьем, — сухо ответила Нино. — Володя, там твое полотенце возле умывальника, не забудь.

— Нино! — бросила я ей в спину. — Ну хоть одно: она жива?

Старушка устало обернулась.

— Не знаю, — сказала она. — Честно тебе, как на духу, — не знаю. Когда уходили от меня, была жива и здорова.

— Кто уходил? Она была не одна?

Ничего не ответила рыбка, лишь хвостом по воде махнула и ушла в открытое море.

НОЯБРЬ

Дышите реже!

Состоятельные лондонцы серьезно увлеклись новой и довольно оригинальной диетой для быстрого похудания. Сейчас в центре города открывается много центров, в которых люди надевают специальные маски и в течение часа дышат сильно разреженным, как на высокогорных лугах, воздухом.

Врачам и альпинистам хорошо известно, что человеческое сердце в разреженной атмосфере с содержанием кислорода 10 % (в два раза ниже нормы) начинает усиленно качать кровь по всему организму, что улучшает обмен веществ, повышает уровень гемоглобина в крови и нормализует мышечный тонус.

Однако только недавно один спортивный врач заметил, что человеку, особенно с повышенным весом, не надо лезть высоко в горы, а достаточно 3 недели подышать разреженным воздухом — и он может похудеть на 15 килограммов. Правда, за такую услугу надо заплатить около тысячи долларов, но большая сумма не останавливает толпы упитанных женщин, намеренных вернуть себе девичью талию практически без всяких усилий и голодных мучений. Главное — не наедаться перед сеансом дыхательной терапии.

Из интернет-новостей

Не знаю, керосин подействовал или горный воздух, но возвращалась я в Москву какая-то очищенная и одновременно опустошенная, как выпотрошенная рыба. По дороге я рассказала Володе про бабушку и черепах, про исчезновение Леонардо и охоту на Донателло. Он выслушал внимательно, но думал о чем-то своем. У него перед глазами уже стоял будущий фильм, и он гнал машину, чтобы скорее упасть на монтаж.

Но когда я расплакалась в мотеле, он долго и терпеливо утешал меня и говорил всякие правильные, вселяющие надежду слова. Например, он сказал, что бабушка обязательно даст о себе знать, не может она до конца оставить в неведении тех, кто ее любит. Даже если ее нет в живых, весточка рано или поздно до меня дойдет. Я стала рассуждать, что делала бабушка у Нино, откуда они были знакомы, с кем она была там и куда «они» уехали, но Брянский уже спал.

Вы будете смеяться, но в Москве все пошло точно так же, как в прошлый раз. Володька ушел с головой в новый проект, предупредив, чтоб я никуда не исчезала, потому что нужны будут еще студийные съемки. В качестве подружки, на которой собираются жениться, я могла исчезать сколько угодно.

Сашка учился с утра до вечера, но идею писать роман не оставил, хотя я надеялась, что рано или поздно она рассосется. Он требовал, чтобы я собрала диеты, на которые будут по очереди подсаживаться герои, путешествуя в пространстве и времени в поисках кода ДА-ЛИ.

Налетов на магазин больше не было. Алена и Нюша работали, как прежде. Мама казалась вполне успокоенной. Черепанов вроде бы перестал наносить ей свои странные визиты, и она встречалась с Владимиром Ильичом. Даже Зинка с тех пор не травилась новыми средствами. Короче, я могла спокойно заниматься своими делами.

Но дел было не так уж много. Я съездила в Подмосковье к еще одной мастерице, но ее куклы оказались слишком топорными и не подошли мне. Все остальное была рутина вроде монотонного внесения в компьютер нового товара. Я даже стала подумывать о том, чтобы всерьез написать роман, хотя идея соединить под одной обложкой несколько диет, введенных в художественное повествование, казалась мне довольно глупой и натянутой.

И тут позвонил Володя.

— Студийная съемка? — спросила я.

— Пока нет. Слушай, тут такое дело. Нам заказали рекламный фильм.

— Ты разве занимаешься рекламой? — удивилась я.

— Теперь занимаюсь. Ты права, Катя, не царское это дело. Но бабки хорошие, а у нас, извини, сейчас некоторый простой.

— Ну хорошо, а я при чем? — поинтересовалась я, надеясь услышать, что теперь он делится со мной всеми заботами и не мог не рассказать о новом заказе. Но Брянский озабоченно сказал:

— Ты мне там нужна как ведущая. Во всяком случае, я так вижу.

— Володь, когда ты меня оставишь в покое, чтоб я могла заниматься своими делами?!

Не стоило мне так говорить, но я обиделась. А продюсер Брянский спокойно ответил:

— Закончим новый проект, и я оставлю тебя в покое. С рекламой, я так понимаю, ты мне помочь не можешь. Эй, Катя! Ты где?.. Не молчи! Алло! Ну, что такое… Ты на работе? Я сейчас приеду.

Давно бы догадался, дурак.

Мы встретились в «Кофемании» на Никитской, пили капуччино, ели пирожные и вообще предавались разврату. Володька с момента своего чудесного превращения в заморской клинике все больше худел, все лучше выглядел и становился все самоувереннее. Впервые я заметила, что на него засматриваются девушки, начиная с официанток и кончая томными консерваторскими барышнями с соседних столиков.

— А мужиков, которые на тебя засматриваются, не замечаешь? — засмеялся Брянский.

— Не замечаю, — совершенно искренне ответила я.

— Еще бы, ты привыкла.

Еще бы, я привыкла. Только не надо думать, что я этим горжусь. Удачная внешность может спасти от лишнего штрафа за разворот в неположенном месте, но от других проблем — вряд ли. Скорее, наоборот.

Но Володя уже и про мужиков забыл, и про девушек. Он рассказывал идею своего проекта. Она наконец оформилась после нашей поездки в Абхазию.

Вещи, которые люди делают своими руками, отличаются от фабричных, конвейерных и так далее. Почему? Потому что человек в них вкладывает свою совесть. Ты думала, душу? Ну, это штамп. Кто-то действительно вкладывает душу, а кто-то нет. Но когда человек мастерит стол, или топор, или расписную ложку, он думает о том, к кому этот предмет попадет. И старается, чтобы этот человек вспомнил мастера не с досадой, а наоборот, с благодарностью. Иначе мастеру будет стыдно. Так было в старые времена, когда вещи не уходили дальше своей или соседней деревни. И не мог столяр изготовить плохой стол, иначе бы ему было совестно смотреть в глаза тем односельчанам, которые за этим столом сидели.

Не знаю, откуда он взял эту пастораль про столяра, который мастерил столы для своих же односельчан. Но, в общем, получалось красиво.

— И было известно, — продолжал Володька, что-то рисуя на столе крошками от пирожного, — что кто-то делает вещи добрые, приносящие удачу, а кто-то — злые или никакие. Вот об этом мы и снимаем фильм, вернее, серию фильмов. Есть вещь — есть человек, который ее делает, — есть жизнь, которой этот человек живет. Эти три плана мы и показываем в каждом фильме. Такая идея. Ну как?

— Хорошо, — сказала я. — Но только «Путешествие за удачей», по-моему, не подходит.

— Да, я уже думал. Название должно быть другим, пока не знаю.

— А ты по-прежнему уверен, что я тебе нужна в этом проекте?

— Уверен. Твое лицо зрители знают. Всем будет интересно увидеть тебя без грима и каблуков, в живой природе. К тому же ты будешь говорить у меня авторский текст, без него не обойтись.

— А реклама?

— А, эта чухня? Да. Только подымай выше — это не рекламный ролик, а рекламный фильм, минут на десять. Я думаю слупить с них не меньше двадцати штук.

— И тоже со мной?

— Обязательно. Тут мне нужен весь твой гламур: и декольте, и коленки, и улыбка.

— А кого снимаем?

— О! Я даже не знаю, как назвать. Какой-то супер-пупер парамедицинский центр с самыми навороченными штуками. Знаю, что у них есть там, например, соляная пещера для астматиков, лужа с грязью Мертвого моря и еще какая-то мутотень.

— Дорого?

— Спрашиваешь! Но тебе, думаю, дадут попробовать за так.

Это он меня уговаривал на случай, если я еще не согласна. А я в этот момент думала совершенно о другом: что будет сегодня после капуччино и пирожных?

Мы с Володей уже ходили пару раз в кафе и один раз в театр. Но эти встречи были абсолютно невинными. Выходя на улицу, мы кивали друг другу и рассаживались по своим машинам, которые к тому же часто стояли в разных местах. Ехать к нему или ко мне целым кортежем было бы слишком смешно и торжественно, вроде свадьбы или конференции. Вообще, у нас что-то получалось, только если мы оказывались вдвоем в его джипе. Наверное, Брянский тоже был отчасти техносексуал и чувствовал себя на сто процентов мужчиной лишь на фоне своего «лендровера». Недаром он с такой неохотой пускал меня за руль.

Надо было подыграть ему, оставить машину дома, но я не сообразила. И теперь с грустью представляла себе момент последнего «пока», которым закончится этот вечер. А он должен был закончиться уже скоро — кафе вот-вот закрывалось и зевающие официанты окидывали прищуренными глазами зал, подсчитывая, сколько еще осталось этих зануд, которые не дают людям пойти домой.

— Поедем к тебе? — сказал Брянский будничным голосом.

Вот для чего, оказывается, придумали язык! Чтобы люди могли договориться между собой, а не ловить взгляды и не краснеть удушливой волной.

Мы вышли в обнимку, Володя посадил меня в «ситроенчик», закрыл за мной дверь (так вот как это делается в светском обществе!) и велел ждать. Я простояла довольно долго, пока наконец неуклюжий джип нежно не побибикал мне сбоку. И мы действительно поехали ко мне. И даже немного поговорили там о работе.

Посмотрев на бабушкину фотографию, Володька сказал: «Вы похожи. Но ты красивее».

Я засмеялась. В нашей семье самой красивой женщиной была бабушка, и это всем известно. На это Брянский совершенно серьезно ответил:

— Да ну. Ты самая красивая, Катя. Мне даже страшно, до чего ты хороша. Я не знаю, что с этим делать.

Это прозвучало так, что мне стало неловко. Ну что я, виновата? Я и сама не знаю, что с этим делать.

— Это пройдет, — утешила его я.

— Не знаю. Может, когда ты увидишь, что это проходит, ты бросишь меня, наших детей и внуков и уйдешь куда-нибудь, чтобы никто не видел, как ты будешь стареть.

— Ты думаешь? — только и смогла произнести я.

Мысль о том, что бабушка ушла, чтобы остаться в нашей памяти красавицей, показалась мне такой удивительной, что я даже сперва пропустила мимо ушей «наших детей и внуков». Каких, черт возьми, детей? Ах да, он же так и не знает, что я исправно пью таблетки, даже в горах во время болезни о них не забыла.

Да нет, не может быть. Я ведь помню бабушку уже совсем не молодой. Да, она была красивой, но красивой старушкой. И относилась к своей внешности спокойно. Не помню, чтоб она разглядывала себя в зеркале, выискивая новые морщинки и седые волоски.

Я попыталась объяснить Володьке, что он не прав, но его интересовала не бабушка, а я. Все-таки он знал, что со мной делать, раз уж я такая красивая.

Оказалось, утром Брянский не завтракает. Он делает зарядку, из-за которой я была выставлена из собственной комнаты (не подглядывай!), принимает душ, в виде одолжения опрокидывает в себя стакан кефира и убегает на работу, не дождавшись, пока я допью свой кофе и высушу волосы. А я-то думала, что мы выйдем из дома под ручку как добропорядочная семья, где все уже договорено про детей и внуков.

И все. Несколько дней мы не видимся и не общаемся даже по телефону. Володя монтирует фильм, и в это время его лучше не трогать. Параллельно он ходит по каналам и делает пальцы веером, пытаясь его продать. Для меня это запредельная наука — я не умею продавать людям то, что они не хотят купить. Но Брянский умеет, во всяком случае, уже через неделю проект наш куплен, и у нас есть повод встретиться, потому что я должна подписать договор. Мой договор с Володей о том, что я буду сниматься в его фильмах, а он мне будет за это платить. Я делаю круглые глаза, пытаюсь шутить, но мы спешно и совершенно серьезно подписываем этот договор в его машине и разбегаемся, не успев даже поцеловаться. Брянский вообще не путает божий дар с яичницей. Целуется он только в свободное от работы время.

Тем временем дозрели наши навороченные заказчики. Вовка их дожал по поводу оплаты, развел на аванс, и вот мы идем в Центр красоты и здоровья «Эол», как изысканно называется это заведение. Непонятно, при чем тут бог ветров, зато красиво до опупения.

В «Эоле» я испытываю не один, а целый залп культурных шоков, как будто в меня стреляют короткими очередями ошеломляющей информации.

Во-первых, само здание. Это нечто сверкающее из стекла и бетона и такое надменное, что обычный человек поостережется даже пройти мимо подобного заведения. Наш запыленный джип выглядел натуральным бомжем рядом с этим чудом архитектуры.

Внутри ничуть не легче. Дизайн в стиле техно, хромированные поверхности, длинные зеркальные стены и огромные пространства. Девушка на ресепшене с кукольным лицом стюардессы кажется роботом. Вообще интерьер напоминает голливудскую фантастику — что-то вроде «Людей в черном», только люди по большей части в сером и голубом, и их очень мало, а инопланетян нет вовсе. Но может, еще покажутся?

Серую форму носят сотрудники-мужчины, голубую — женщины. В черном только я, Володя попросил, чтобы я надела маленькое черное платье. В нем я чувствую себя мухой, которая ползает по гладкому металлу среди нарядных бабочек и стрекоз. Вдобавок ко всему девушки на голову выше меня и их ноги начинаются где-то на уровне моей шеи.

А Брянский как раз очень импозантен в сером костюме и серебристом галстуке, точно под цвет заведения. Но в этом презентабельном наряде он снова кажется мне толстым.

— Прошу, — говорит охранник, перелистав наши паспорта и сличив фотографии с оригиналами. Хорошо хоть, не сканируют сетчатку глаза.

— Добрый день, — металлическим голосом роняет девушка на ресепшене. — Одну минуту, Константин Павлович сейчас спустится.

Может, она и правда робот?

— Кто такой Константин Павлович? — спрашивает Брянский, ничуть не смущаясь. Он на работе, и ему нужно все знать. А я все никак не научусь держать себя с развязностью матерых телевизионщиков.

— Старший менеджер, — шелестит девушка, как виртуальный ручей в компьютерной игре. Ее голос теряется в пространстве среди матовых стен, и остаются только шипящие.

Наконец выходит старший менеджер Константин Павлович. Он так же великолепен и помпезен, как все остальное в этом заведении. Костюм на нем не серый, а темно-синий, что говорит о принадлежности к высшей касте. Этот цвет очень идет к его васильковым глазам, сияющим на загорелом лице. Он похож на Алена Делона и Тома Круза, вместе взятых, он подтянут, чисто выбрит и хорошо подстрижен, от него пахнет дорогим одеколоном, и я не удивлюсь, если он меня не узнает.

Узнал. Но не содрогнулся, не ахнул, не растерялся. Только выставил в улыбке ослепительные зубы:

— Катя, неужели это ты? Как я рад тебя видеть! Здравствуйте, господин Брянский. А с вашей спутницей мы, можно сказать, друзья детства.

Это правда, мы знакомы с детства. Костя вместе с родителями посещал клуб «Здоровая страна». Нас вместе голыми попками окунали в прорубь. В шестнадцать лет Костик посвящал мне стихи. В двадцать пять его рвало желчью на мою подушку. Он несколько раз умирал у меня на руках от передозировки, гепатита С и желудочной колики. Его не мог снять с иглы даже всесильный Лев Аркадьевич. Его не смогла вынести даже я, любившая его больше всех на свете. И вот он стоит передо мной в этом хромированном сейфе и улыбается белыми зубами. Зубы явно новые, прежние были кривыми и потемневшими, нескольких уже не хватало. А ведь прошел всего год, если не меньше! В самом ли деле он рад меня видеть? А я?..

Брянский наконец просек, что что-то не так, но было поздно. Он внимательно посмотрел на Константина Павловича — тот невозмутимо лучился улыбкой. На меня — я уже справилась с воспоминаниями. Итак, можем ли мы начинать экскурсию по «Эолу»? Разумеется!

Сколько раз — и даже в течение последнего года, — сколько раз я мечтала, что однажды откроется и дверь и Костя, здоровый и веселый, шагнет мне навстречу, протягивая руки. В своих мечтах я прыгала ему на руки, как много лет назад, когда все было хорошо и в моей жизни был только один мужчина, от прикосновений которого я задыхалась, как никогда и ни с кем… Как никогда и ни с кем, подтвердила я, вспомнив и сравнив. Я сходила с ума, когда он был рядом, и это было только с ним.

И вот он рядом, мы идем по чистым и пустым коридорам, и я испытываю только неловкость. У меня нет пикантного опыта, которым хвастаются многие девчонки, — сводить в одной компании своих любовников. У меня их было не так уж много, чтобы сводить. Обычно мужики ни о чем не догадываются, утверждали мои подруги, и, похоже, они правы. Брянского сейчас интересует только предстоящая съемка. А Костя разливается соловьем, рассказывая о своем драгоценном центре, и мало-помалу начинает будить во мне раздражение. Нет, не своими менеджерским понтами. А тем, что я ничего абсолютно не испытываю к этому лощеному красавцу, который совсем недавно разбил мое сердце. Ни трепета душевного, ни плотского, ни обиды за погубленную молодость. Ничего.

Я даже смогла сосредоточиться на экскурсии. В этом чудесном центре действительно чего только не было. И массаж всех видов, и косметическая криопластика, и мезотерапия, и обещанная Володей соляная пещера. А также барокамера для похудания.

— Это как? — спросили мы хором.

Камера была обыкновенной комнатой с креслами-лежаками. К каждому креслу прилагалась маска, в которую подавался разреженный воздух. Дышишь и худеешь. О том, каким образом это работает, рассказывал красочный плакат на стене. Сердце при таком режиме дыхания начинает биться интенсивнее, кровь движется быстрее, улучшается мышечный тонус, нормализуется обмен веществ. И за три недели можно похудеть на 15 килограммов, а заодно почувствовать себя отдохнувшим на горном курорте.

Это Костя вольным стилем пересказал нам содержание рекламного плаката.

— Неужели в самом деле? — усомнился Володя.

— Зуб даю, — несолидно поклялся старший менеджер. — В Европе таких камер уже полно. Тысяча долларов курс. Но я думаю, мы будем брать по штуке евро.

— Ого! — вырвалось у меня.

— Это за что же такая дискриминация соотечественников? — поинтересовался Брянский.

— Не дискриминация, а рынок, — объяснил Костя. — На Западе люди умеют деньги считать, у нас пока нет. Понты дороже.

— А как научатся?

— Научатся — будем цены снижать. Но до этого далеко. Мы еще не открылись, но записываем, и очередь уже на месяц вперед. Только этого мало. Нам, ребята, нужен ваш фильм, просто позарез.

— А крионика у вас есть? — спросила я, вдруг вспомнив своего друга Рика.

— Криопластика. Это в косметическом.

— Нет, я имею в виду крионику. Замораживание людей для вечной жизни. На этом американцы знаешь какие бабки делают.

— Да? — Константин Павлович казался озадаченным. — Это интересно, надо подумать.

Боже мой, откуда в искрометном Костике эта рассудительность, эти закругленные фразы и расплющенные мысли! Он ведь даже при ломке без конца стебался, сыпал шутками и афоризмами. Что ж, видно, сыпал, сыпал и весь рассыпался.

— Пройдем в фито-бар? — светски предложил старший менеджер.

В фито-баре нам предложили кислородные коктейли и какие-то замысловатые овощные закуски. Вся лавочка работала исключительно для нас, а ведь мы еще даже не снимали.

— Плохо, что вы не открылись, — заметил Брянский. — Мне в кадре люди нужны.

— Это понятно, людей мы организуем, — согласился Костя. — Для этого открываться не обязательно.

— Слушай, а как ты сюда попал? — не выдержала я. — Вот уж не думала тебя встретить в таком месте.

Костик улыбнулся, и какая-то искорка старых времен сверкнула в этой улыбке.

— «Эол» открыл мой бывший одноклассник, он сейчас живет в Чикаго, — сказал он, на глазах опять превращаясь в самодовольного менеджера. — Он хотел сделать роскошное место. Ну вот, — Костя красиво развел руками, — кажется, получилось.

Володя отставил свой недопитый коктейль и пошел изучать бар, размерами напоминающий супермаркет. Наверное, он все-таки о чем-то догадался и решил оставить меня с Костей вдвоем.

Теперь я могла его о чем-нибудь спросить. Но спрашивать было не о чем. Все и так было ясно. Мы сидели молча, и я прислушивалась к себе, наблюдая, как внутри рассасывается какой-то комок, который я привыкла считать своим сердцем. Сердце, оказывается было не там, а рядом и продолжало биться ровно и спокойно. А то, что таяло, как кусок льда, оставляя после себя чистоту и пустоту, — не знаю, как это назвать.

— Надо тебе подышать в барокамере, — сказал Костя, — а то ты что-то бледная.

— И в барокамере подышишь, и эту, как ее, пластику, тебе сделаем, — воодушевленно говорил Володя, когда мы шли из «Эола» к нашему плебейскому джипу. Неподалеку стояла спортивная «феррари» — наверное, Костина.

— Проведем тебе курс омоложения, зря, что ли, мы тут продаем свой талант, — продолжал трещать Вовка. — Пускай понтярщики платят. Надо тебе, Катюш, красное платье.

— Зачем красное?

— Так я вижу. Ты должна быть в красном. У тебя есть?

— Нет.

— Поедем купим?

Вот еще новости. Никогда я не покупала одежду с мужиками.

— Да, слушай! Нам надо еще один выпуск «Шара удачи» записать.

— А я думала, «Шарик» тебе уже надоел.

— Мне-то надоел. Но канал просит. Какую-то они тетку раскручивают. Кстати, гордись — твоя передача теперь для кого-то раскрутка. И это красное платье, думаю, ты наденешь в последнем «Шарике» — и в рекламе.

— А в абхазском фильме ты мне его подрисуешь, — буркнула я. Не успела оглянуться, а он уже диктует, что мне куда надевать. И потом, что за красное платье? Нет у меня никакого красного платья. И если не захочу, то и не будет.

Красное платье мне практически не понадобилось. Нет, мы его купили, вполне симпатичное, короткое и облегающее, близнец моего маленького черного. И я вошла в нем в блестящий оздоровительный центр, сказала несколько приветственных слов в вестибюле, передала микрофон элегантному Константину Павловичу. А дальше меня снимали уже без платья.

Я перешла в заботливые руки мастериц из «Эола». Сначала меня намазали с ног до головы лечебной грязью, посыпали сверху крупной солью и накрыли полиэтиленовой пленкой для пущего парникового эффекта. Володя добросовестно заснял эту экзекуцию, и я собралась вставать, но девушка из грязелечебного кабинета замахала на меня руками, как будто я попыталась без скафандра выйти в открытый космос. Процедура должна быть доведена до конца. Брянский, поставленный перед необходимостью паузы, неожиданно согласился, что нам надо увидеть наглядный результат в моем лице, обновленном и оздоровленном. Поэтому я повалялась в грязи, тщетно дожидаясь, пока на мне вырастут цветы, потом дала покрыть свое тело водорослями, до одурения надышалась ароматическими маслами, отмокла в сауне, получила порцию массажа и отправилась болтаться в пересоленной воде, где надо было полностью расслабиться и отрешиться от всех повседневных проблем. Я же чувствовала себя как цветок в проруби, который к тому же должен завлекательно улыбаться, потому что его снимают в разных ракурсах.

После этого мое тело отставили в покое и занялись лицом. Криопластика — это обработка кожи неким охлаждающим прибором. При низкой температуре организм, оказывается, усваивает в несколько раз больше питательных веществ из кремов и сывороток, которыми его умащивают. Я бы даже получила от этого удовольствие, если б не съемка. Кокетливо улыбаться в камеру, расхаживая по студии, и улыбаться туда же, когда ты лежишь голая в зеленых водорослях или по тебе елозят какими-то приборами — это совершенно разные вещи. Тут надо быть профессиональной актрисой или моделью, а не обаятельной Катей Артьемьевой из смешного магазина. Неужели Брянский не понимал этого, когда зазывал меня в свою рекламную акцию?!

Я улыбалась и даже что-то комментировала, но мне хотелось плакать и плюнуть Володьке в объектив, который он не сводил с меня ни на секунду. Не знаю, почему он решил снимать сам, неужели в компании дела идут так фигово, что надо экономить на операторе? Перед Петькой или кем-то другим я бы чувствовала себя свободнее. Операторы вообще народ невозмутимый, ко всему привычный, и порой они по сути своей ближе к технике, чем к человеческому роду.

Наконец дело дошло до похудательной барокамеры. К этому моменту все заботы о моем теле меня так достали, что я не заметила ничего особенного. Посидела в кресле и даже отдохнула, потому что Володя снимал меня недолго. Наверное, оздоровление и в самом деле состоялось, потому что заботы куда-то ушли, а мысли в голове плавали самые простейшие, как водоросли. Жаль, что дыхательный расслабон продолжался всего час — за мной пришли и снова повели в косметику, чтобы чуть-чуть подкрасить для пущего эффекта преображения лягушки в царевну. После чего я вновь облачилась в красное платье, мы уселись в фитобаре и стали беседовать с Константином Павловичем.

Я задала ему еще несколько дурацких вопросов, на которые он обстоятельно ответил, Брянский снял ряд общих планов с нами, оживленно беседующими за столиком, и куда-то исчез. Мы с Костей остались одни со своими коктейлями, которые ни ему, ни мне пить не хотелось.

— Ты все такая же красивая, Катя, — сказал Костя без намека на ностальгию.

Поддерживать такой разговор было глупо, но я боялась, что он сейчас извинится и уйдет по делам, а я буду сидеть в баре одна, что еще глупее. Константин Павлович спас положение. Он начал рассказывать то, о чем я так и не решилась спросить.

Он вылечился, полностью. Произошло это так. Его каким-то образом разыскал бывший одноклассник, живущий сейчас в Америке. Оказалось, что у него прежде была та же беда, и он взялся спасти Костика. Сейчас появилась новая программа реабилитации, очень эффективная и дорогая, но участники ничего не платят. Деньги дает анонимный спонсор, какой-то пожилой миллионер. Друг только купил Косте билет до Флориды. Там, в лагере для наркоманов со всего света, он провел несколько месяцев. Они работали на ферме, ухаживали за скотом, собирали апельсины и занимались с психологами. Никаких лекарств, только труд и психотерапия. Ну, и конечно, атмосфера. У них не было секретов друг от друга, они подробно рассказывали историю своей болезни и все, что с этим связано. Прости, Катя, я рассказал про тебя.

Он рассказал про меня своей группе и своему вожатому (так назывался прикрепленный к группе психолог). Вместе они, группа и вожатый, решили, что Косте не стоит ко мне возвращаться. Во мне слишком глубоко живет страх перед его зависимостью, я всегда буду подсознательно ждать, что он сорвется, и в конце концов его спровоцирую. Вернувшись в большую жизнь, он должен заняться делом и найти новую девушку, от которой не будет скрывать, что в прошлом был наркоманом. Одна из фишек этого лечения состояла в том, что люди должны были открыто называть себя наркоманами.

После лагеря Костя еще немного пожил в Штатах у этого своего одноклассника. Совместно у них родилась идея оздоровительного центра в Москве. Только сам центр — не цель, а средство. На деньги, которые он принесет, они организуют лагерь для излечения от наркомании в России. Это не должно звучать в фильме, это так, между нами.

Ну что ж, прекрасно, что все так удачно кончилось. Американским миллионерам и психологам удалось то, что не получилось у меня и у Льва Аркадьевича, только зря мучившего Костю на мои деньги. Я не могла ему помочь, оказывается, потому, что слишком была зациклена на его зависимости. Так он объяснил группе и вожатому, и наверное, это правда. В конце концов, самое главное — что он здоров и свободен. И вполне преуспевает, судя по всему. У меня тоже все хорошо. Магазин, съемки, друзья и Володя Брянский, который когда-нибудь даже женится на мне в перерывах между своими проектами.

Я не стала рассказывать это Косте. Я все-таки не прошла курс откровенности в лагере для бывших наркоманов. Но, видимо, он меня заразил своими менеджерскими замашками, а может, курс оздоровления все-таки прочистил мозги.

— Слушай, а диетолог у вас есть? — спросила я.

— Диетолог? — растерялся Костя. — Нет. Хотя мог бы быть. Я об этом не особенно думал. Хорошая идея, Катя.

— У меня для тебя есть не только идея, но и готовый специалист.

— Ну-ну?

— Моя мама.

— Твоя мама? А разве она?.. Я думал, наоборот, твой отец…

Это был неожиданный поворот. Я забыла, насколько хорошо Костик знаком с моей семьей. Он прекрасно знает, что папа — известный в своей области человек, автор книжек и статей. Взлет маминой популярности произошел без него. Да и популярность, если честно сказать, не особенно убедительная. Несколько фанатов, какое-то количество интересующихся во главе с гаишником Цыплаковым, интернет-сайт, сварганенный братом Сашкой, и полтора выступления на телевидении. Дорогой оздоровительный центр, конечно, больше будет заинтересован в такой козырной фигуре, как Григорий Артемьев. Но мне-то нужно пристроить именно маму! Чтобы уже не бояться, что она опять захандрит, когда из ее жизни уйдет очередной Владимир Ильич или в ее жизни появится еще один Славка-кузнечик.

Я уже приготовилась рекламировать Костику исключительные знания и способности моей мамы, которые неожиданно раскрылись в период его невменяемости и недоступности. Но спохватилась. Все-таки передо мной сидит не просто друг детства, с которым мы бегали босиком по первому снегу. Костю сделали менеджером в эксклюзивном бизнесе не только из солидарности с товарищем по несчастью. У него явно есть и хватка, и проницательность. Весь мой блеф он раскусит в два счета, стоит проверить, как обстоят дела. А он проверит, такими вещами не рискуют. И кончится тем, что мой преуспевающий папочка получит еще один щедрый источник доходов для Зинкиных расходов. А моя одинокая мамочка…

Я вздохнула и стала рассказывать Косте правду. Несколько раз у него звонил телефон, и он отвлекался на какие-то отрывистые переговоры. Не веря своим ушам, я слушала, как мой непутевый приятель обсуждает многотысячные вклады и технические характеристики новой аппаратуры. Но он прекращал эти беседы и снова вопросительно смотрел на меня прекрасными глазами Алена Делона. Наверное, я должна была проливать горькие слезы от мысли, что этот красавец, теперь уже здоровый и благополучный, не вернется ко мне, потому что так сказали группа и вожатый. Может, я еще пролью их, эти слезы, но сейчас мне просто приятно с ним говорить и очень хочется, чтобы он меня послушался.

Я напомнила ему, что мама так же хорошо разбирается в здоровом питании и диетах, как и отец. Просто он смог извлечь выгоду из своего опыта, а она нет. Над ней не висел дамоклов меч в виде Зинки, которую нужно содержать по высшему разряду. И высовываться она не привыкла — я имею в виду, мама. Наоборот, она все стремилась забиться в угол, из которого я ее постоянно вытаскивала, и на это ушли все мои силы, едва успевшие восстановиться после прощания с Костей…

Да, это я тоже сказала вслух. Если их на американской ферме учили говорить все, как есть, то должны были научить и слушать. Похоже, что научили — он сочувственно кивнул. И я откровенно сказала, что мне важно, просто жизненно необходимо вытащить маму. Костя мог бы мне в этом помочь, если бы захотел. И с его стороны это не будет благотворительностью, потому что мамины знания и опыт… В общем, см. выше.

Костя выглядел озадаченным. Я поняла, что он ищет повод, чтоб деликатно мне отказать, не обидев. Помимо наших личных отношений, есть еще интересы дела, то есть рекламного фильма, качество которого во многом зависит от меня. Деньги деньгами, но хороший менеджер никогда не станет портить отношения даже с временными партнерами…

— Понимаешь, Котенок, — задумчиво сказал он.

Мы уже перешли на ласковые прозвища! Плохой знак.

— Понимаешь, у нас есть такое правило. Секретное, это ни в коем случае не должно прозвучать в вашем фильме. Ну, в общем, все, кто у нас работает, — бывшие наркоманы, или члены их семей, или, как бы это назвать… Люди, пострадавшие от наркозависимости своих близких. И при всем уважении к твоей маме, которая, несомненно, хороший специалист…

— Побойся бога! — воскликнула я, больше всего опасаясь, что в этот момент войдет Брянский или зазвонит чей-то телефон. — Прямо перед тобой сидит человек, пострадавший от наркозависимости своих близких, то есть твоей. А мама — член моей семьи. И тебе этого мало?!

— Да? — он растерялся, но как-то радостно. — Знаешь что? Надо это обдумать. Ты, конечно, права. Я тебе пока ничего не буду обещать, но я над этим подумаю. Дай-ка мне телефон твоей мамы…

Нет уж, только не это. Через пару недель, когда господин менеджер вспомнит о своем обещании и наберет мамин номер, она смущенно заверит его, что не стоит беспокоиться, Катюша совершенно напрасно завела этот разговор, ей очень неудобно и так далее, и тому подобное.

— Я позвоню тебе сама, Костя. Скажи мне твой телефон.

Впервые я назвала его по имени. И он как-то сразу сдался, кивнул, продиктовал мне номер, зачем-то снова вынув свой хитрый «Samsung». Впрочем, понятно зачем — похвастаться. Все же будущее — за техносексуальностью. Раньше крутые мачо играли перед дамами своими накаченными мускулами, теперь — мобильниками.

Ладно, пусть играет. Главное — лед тронулся. Я допила коктейль и отказалась от витаминного салатика, хотя с утра ничего не ела. Наверное, дыхательная диета уже действовала.

Мы распрощались с Костиком, и я пошла искать Брянского. Оказалось, он загнал в просторную сауну всех имеющихся в наличии сотрудниц и снимал их сквозь клубы пара. Заглянув за деревянную дверку, я услышала заливистый смех и игривый баритон Володи. Оказавшись в парной, он снял операторскую жилетку и рубашку, оставшись в желтой футболке, которая обтягивала его мощные плечи. Размеры сауны позволяли даже расхаживать по ней, и Брянский расхаживал, подшучивая над девушками, а они в ответ хихикали и выставляли голые коленки. Полки светились от блестящих глаз и зубов. Неужели эти длинноногие загорелые манекены — бывшие наркоманки, или как это у них формулируется? Пострадавшие? А моему супермену, в довесок к его плечам, никаких навороченных мобильников не требовалось — его вторичным техносексуальным признаком была видеокамера такого размера и с таким солидным объективом, что любой Ален Делон умер бы от зависти. И насколько я успела его узнать, Володя не раздумывая пустил бы в ход все свое техно- и просто сексуальное оборудование, если бы этого требовали интересы дела, то есть съемки, проекта и все такое.

Считать ли мне себя при этом лицом, пострадавшим от трудозависимости близкого человека? Я закрыла дверь и отправилась в вестибюль ждать своего продюсера в обществе молчаливого охранника (зависимый или пострадавший?). Девушки на ресепшене не было — наверное, она тоже хихикала в сауне перед Вовкиным объективом.

Через полчаса он вышел распаренный, слегка растерзанный и довольный по уши. Девчонки все-таки заставили его раздеться и попариться, объяснил он на ходу, загребая меня одной рукой в фарватер своего движения: пора, пора! От массажа он отбился, достаточно, что я получила свою порцию оттяга. Надо будет прийти сюда еще разик, но это, наверное, уже без меня. В самом деле, зачем я нужна?

Разозлившись, я ответила, что все равно приду на дыхательную диету, потому что она замечательно влияет на мое самочувствие, да и Володе бы не помешало подышать разреженным воздухом.

— А что, я опять растолстел? — озабоченно спросил Брянский, пытаясь оглядеть свою фигуру без зеркала. — Да, до этого красавца, твоего друга детства, мне далеко.

Неужели ревнует?

Мы вышли под холодный моросящий дождь, который готовился разродиться снегом. Уже почти стемнело, хотя было едва ли четыре часа. Дул противный ветер, хватал меня за ноги, оголенные коротким красным платьем. Какого черта я должна ходить в нем в такую погоду?

Володе было не до моих ног — он мчался к джипу, пряча под полой куртки камеру, чтоб не промокла. В этот раз мы приехали на разных машинах. Я остановилась у своего «ситроенчика», получила от Брянского прощальное бибиканье и в ответ вряд ли успела бы помахать, даже если б захотела. Он уехал в Останкино, будет смотреть отснятое, планировать завтрашние съемки, которые пройдут уже без меня. Зря я, что ли, столько ныла, что у меня невозможное количество дел и этот рекламный проект ломает мне все планы. Вот и донылась. Брянский будет заканчивать его без меня, в компании длинноногих загорелых девушек, успешно излечившихся от наркозависимости.

Может, тоже подсесть на какую-нибудь дрянь? Или впасть в депрессию? Или уморить себя невозможной диетой, чтобы все меня жалели, лечили, обхаживали и звали на интересную работу?

С этими мрачными мыслями я ехала в магазин (а куда мне было ехать?). Но оздоровление не прошло даром. На полдороге мне пришла в голову гениальная мысль — организовать клуб нормальных людей. Не анонимных алкоголиков, не откровенных наркоманов, не любителей пива, не матерей-одиночек, а обычных людей, которым никто не сочувствует, потому что у них на поверхностный взгляд все в порядке. На самом деле у них полно своих проблем, которые приходится решать в абсолютном гордом одиночестве. И вот этим людям очень даже стоит объединиться и помогать друг другу.

В магазине я выбрала в талисманы нового общества веселого снегиря из папье-маше и ваты, но у меня его тут же купили, а он был последним. Я позвонила в Ригу и в Салехард, где жили мои любимые поставщики, сделала новый заказ, велела Алене в свободную минуту распаковать полученные коробки с рождественскими ангелочками и елочными композициями и сделать перестановку к Новому году. Скоро ведь Новый год, скоро все будет по-новому! В общем, настроение исправилось.

Я выждала несколько дней, пока Брянский закончит свои съемки в «Эоле», и только после этого пришла на дыхание в барокамеру. Костя пресек мои попытки заплатить за курс, после сеанса выпил со мной фито-коктейль, обнадежил меня решением поговорить с моей мамой и пригласил поужинать. Меня, а не маму.

Я отказалась, сказав, что от разреженного воздуха у меня совершенно пропал аппетит, и это очень кстати, потому что я давно борюсь с перееданием. И что его друзья из американской группы абсолютно правы — я слишком боюсь его зависимости, я не могу о ней забыть и могу снова его спровоцировать. Он, кажется, обиделся — не на мой отказ, а на упоминание зависимости и американской группы. Хотя я всего лишь повторила его слова.

ДЕКАБРЬ

Код Донателло

Первые рецензии на книгу американского натуропата Питера Д’Адамо «4 группы крови — 4 образа жизни» появились еще в начале 1990-х. К моменту выхода книги на русском языке ее уже вовсю называли бестселлером. Ведь в ней представлено новое уникальное направление в диетологии — определение диеты по группе крови. Автор утверждает, что, выбирая пищу и образ жизни с учетом показателей группы крови, человек достигает идеального веса, улучшает здоровье и замедляет процесс старения.

Свое открытие Питер Д’Адамо (Peter J. D’Adamo), по его собственному признанию, сделал, опираясь на исследования своего отца, тоже доктора-натуропата Джеймса Д’Адамо (Games D’Adamo). Отец и сын старались доказать, что на рубеже XX–XXI веков иммунная и пищеварительная системы человека сохраняют предрасположенность к тем же продуктам, которые когда-то употребляли его предки. Следовательно, химическая реакция между кровью и поедаемой пищей является неотъемлемой частью генетического наследия. Питер Д’Адамо около десяти лет прорабатывал эту тему со своими студентами, изучил тысячи научных статей и отчетов в этой области.

Из всего этого ученые сделали вывод. В группу крови «впечатано» наследие наших предков, с которым нужно считаться. Несмотря на то что мы живем в XXI веке, нам необходимо учитывать особенности питания и поведения «предков по крови». При этом, разумеется, сделав поправку на достижения цивилизации.

С чего начать?

Прежде всего, разумеется, нужно узнать свою группу крови, если вы до сих пор этого не сделали. Далее американские диетологи советуют проконсультироваться с врачом насчет перехода к «диете по крови». Ведь при некоторых заболеваниях людям предписывают строгие лечебные диеты, нарушать которые врач запрещает. И даже совсем здоровым людям не стоит переходить на новый режим питания «залпом». Лучше постепенно исключать «вредные» продукты и увеличивать долю особо полезных. Понаблюдайте за реакциями вашего организма.

Питаясь в соответствии со своей группой крови, вы можете не считать калории. Если есть правильные и полезные для своей крови продукты, вес будет уменьшаться сам собой. Но следить за размерами порций при этом все же надо. Если вы едите слишком много даже «своей» пищи, вес будет набираться независимо от того, какие продукты «проваливаются» в желудок.

Для каждого типа крови все группы продуктов Д’Адамо разделили на три категории: особо полезные, нейтральные и те, употребления которых нужно избегать.

— Катюш, а где будет Новый год? — спросила мама.

Голос у нее был хороший — глубокий и звенящий, как в лучшие времена.

— По всей земле, — тихо ответила я.

— Что?

— Извини, мамочка, это я не тебе.

Отвечать подобным образом было хамством. Мама ведь имела в виду: где мы с ней встречаем Новый год. У этого мероприятия могли быть и другие участники, но мы с ней — это непререкаемо.

Здесь была одна проблема. Дело в том, что на Новый год меня позвал папа. Нет, не одну, разумеется. Маму они тоже рады будут видеть, и он, и Зиночка. Но приглашение мамы мне пришлось взять на себя.

Я пока не знала, что мне делать. То ли сразу отказываться за двоих, то ли тянуть до последнего дня, а потом придумывать какие-нибудь форс-мажорные обстоятельства. То ли действительно готовить маму к этому испытанию. Впрочем, она, кажется, собирается прийти с Владимиром Ильичем (что-то его эпоха долго тянется!), а значит, это будет испытание для меня.

— Просто я буду не одна, — немного виновато добавила мама.

Что и требовалось доказать.

— Мамусь, давай встретимся и обсудим, — сказала я жизнерадостно, чтобы она не заподозрила подвоха.

— Давай, — согласилась она. — Я зайду к тебе на работу на днях.

Для домоседки-мамы такое заявление было неслыханным. Но в последнее время многое переменилось в ее жизни. Костик, несмотря на обиду, выполнил свое обещание и взял ее в свой оздоровительный центр. Правда, в «Эоле» она числилась консультантом и приходила туда всего два раза в неделю. Но этого было более чем достаточно — еще не хватало маме бегать на работу каждый день, как это делаю я.

Кроме того, Владимир Ильич вроде бы тоже ее куда-то вытаскивает. Только бы все не кончилось обломом, как тогда с кулинарным писателем.

У папы я побывала недавно.

После съемок рекламного фильма в оздоровительном центре мы с Володей не виделись. Никакой явной ссоры не произошло, просто он был занят своими делами, а я своими, а между нами как-то не было принято созваниваться без повода, только для того, чтобы поворковать в трубку. Вместо него мне позвонил Славка Черепанов и предупредил, что до Нового года будет заказная досъемка «Шара удачи» и я должна быть готова. Если бы кузнечик назначил мне свидание, я бы, наверное, согласилась пойти с ним вечером в какой-нибудь чумовой «Мио-Мио Кард». Но он не предложил.

Между тем курс разреженного дыхания возымел на меня очень странное действие. Когда он кончился, на меня напал настоящий жор. Я непрерывно хотела есть и снова начала поправляться. Вначале я не обращала внимания — пусть Брянскому будет хуже, что на его последней передаче появится расплывшаяся ведущая. Но вскоре я поняла, что если это дело запустить, последствия окажутся необратимыми. А Брянскому давно плевать на все, что связано со мной, если это не касается работы. Ему плевать даже на то, что перед самым нашим расставанием я бросила пить противозачаточные таблетки. Он, конечно, об этом никогда не узнает, как не знал, что я их вообще пила.

А может, наврать ему, что я беременна?.. Очень смешно.

Я поняла, что дело серьезное, и тут не обойдешься капустным супчиком или солнечным черносливом. Надо идти к папе, который действительно является непревзойденным специалистом по здоровому питанию. Это нечестно по отношению к маме, и придется сделать тайком от нее. Но выхода нет.

Папа страшно обрадовался. Он обнял меня, и мне показалось, что сейчас он поднимет меня на руки, как в детстве. Как давно мы с ним не виделись! Уже целый год. Да, весь этот суматошный, бестолковый год я возилась с мамой, магазином, телевидением, мужиками, диетами — и не нашла времени навестить собственного отца. Я даже к его драгоценной Зинке успела съездить, когда она умирала от таблеток, а вот к нему — нет. А у него прибавилось морщинок, и яркие темные глаза щурятся, как бусинки из складок гофрированной бумаги. Волосы поредели, и в них больше седины, плечи стали уже, а спина круглее. Зинка ведь занимается своим омоложением, а не его. Но он все равно классный и любому молодому даст сто очков вперед.

Папа выслушал меня очень внимательно. По сути, я рассказала ему все, что происходило со мной в этом году, удивляясь, как я могла так долго жить без его внимательных глаз и умных советов. Только про маму я старалась говорить поменьше, иначе это было бы уж совсем предательством.

— Давай разделим проблемы, — сказал он наконец. — То, что ты все время хочешь есть, — это нервное. Соответственно, нервами надо заниматься отдельно. Прибавление веса — вопрос обмена веществ. А что касается этого парня, то, думаю, тебе надо просто с ним встретиться и поговорить.

— Я…

— Знаю, тебе гордость не позволит. Так не встречайся с ним специально, дождись, пока вы снова будете работать вместе. А пока наберись терпения. Ведь у вас с ним такое уже бывало. У него своеобразный характер, он не умеет одновременно заниматься работой и личной жизнью. Ничего не поделаешь.

Я промолчала. Не могу я ждать каждый раз, когда про меня вспомнят и снимут с полки. Я не игрушка. И то, что «уже у нас бывало», бывало до того, как произошел разговор о будущих детях и намерении на мне жениться.

Ну ладно. С этим я разберусь сама. А вот что мне делать с питанием?

— А ты в последнее время стала большим специалистом по диетам, — заметил папа. — Может, тебе и правда написать книжку? Не поучительную, а веселенькую, с приключениями. Санька тебе их полную кучу выдумает, у него с фантазией все в порядке. По-моему, эта твоя подруга предлагает интересное дело. И тебе будет чем заняться.

Мне нечем заняться?

— Так что ты сама можешь меня поучить, как питаться, — улыбнулся папа.

Я только рукой махнула.

— Ну хорошо. А что ты скажешь про питание по группе крови?

— Ничего. Я даже не знаю, какая она у меня.

— Первая, Котенок. Группа крови у тебя первая. Сейчас я найду твою группу.

Он подошел к компьютеру, продолжая говорить. Теперь его голос звучал громко и убедительно, как на лекции.

— Как ты знаешь, один и тот же режим питания не подходит для разных людей. Именно этим объясняется разнообразие диет. Каждый пытается найти то, что нужно именно ему. В идеале, конечно, человеку хорошо бы иметь индивидуального диетолога, как личного портного, который будет подбирать диету исходя из особенностей организма, наследственности, состояния здоровья на данный момент, настроения и даже погоды. Есть люди, которые могли бы позволить себе такую роскошь, но общественное самосознание пока до этого не дошло. А хорошо бы ввести частную диетологию в моду… О! Нашел твою группу.

Я бы поверила папе и без лекции, но остановиться он уже не мог.

— Методику питания по группе крови изобрели американские натуропаты Джеймс и Питер Д’Адамо, отец и сын. Они пришли к выводу, что группа крови является генетическим кодом человека и определяет предрасположенность к болезням, способность выдерживать физические нагрузки и усвояемость различных продуктов.

Я присела, понимая, что теоретическая часть кончится не скоро. Именно так это и происходило у нас в доме во времена моего детства. Не хватало только аудитории, благоговейно внимающей папиным речам. Вместо аудитории была я. Эта роль больше пристала бы Зинке, но она опять пропадала в каком-то своем фитнесе.

— Группы крови, как известно, появились не одновременно, они возникали в процессе эволюции.

Мне это было совсем не известно.

— У древних людей, охотников и собирателей, была первая группа. Когда человечество стало осваивать землю и ее дары, произошла мутация и появилась вторая. Третью породили климатические перемены, ее получили в основном фермеры и скотоводы, люди, питающиеся мясом домашних животных. А четвертая группа крови произошла от смешения второй и третьей.

Для каждой группы характерны свои продукты. Д’Адамо разделили их на полезные, вредные и нейтральные. Если мы будем есть полезные для нашей группы крови продукты, нам не придется считать калории и ограничивать себя в порциях. «Свои» продукты принесут здоровью только пользу. И наоборот, «чужие», вредные продукты организм не усваивает, переводя их в жировые запасы и отвечая проблемами здоровья.

Вот ты, Катя, первая группа — охотник, лидер. Это же очевидно. Диета у тебя должна быть высокобелковая, основанная на мясе. От пшеницы и капусты ты будешь только набирать вес.

Привет! А как же пророщенные зернышки и капустный супчик?

— А вот список полезных, вредных и нейтральных продуктов.

Я подошла и заглянула в компьютер через его плечо. Того не легче! Оказывается, мне не рекомендуется есть мои самые любимые вещи: кефир, сыр, овсянку, баклажаны, фисташки, кофе…

— Пап, но это же неправда! Какой я охотник, почему? Ты же знаешь, что я обожаю капусту, мюсли и йогурт, а мяса ем мало, сердце и прочие субпродукты вообще не переношу, селедку не люблю.

— Ты можешь переходить на свое меню постепенно.

— Да я и постепенно не смогу, и никак! Это не имеет ко мне никакого отношения. Почему самые разные люди должны есть одинаковые вещи только потому, что у них одна группа крови? А разве мы больше ничем не отличаемся? Вот уж правда — «группа крови на рукаве, твой порядковый номер на рукаве».

Папа смотрел на меня и кивал. Это его манера: он никогда не спорит и не убеждает, а, наоборот, соглашается с собеседником.

— Так распечатывать тебе список или не надо?

— Подожди. А ты по этой системе питаешься? — спросила я. — Ты тоже охотник?

— Я — кочевник, — улыбнулся он. — Это третья группа.

— И ты ешь по списку кочевников?

— Нет, — сказал папа.

— А как же?

— Я питаюсь по другой системе.

— Но ведь ты сам только что мне рассказывал, что группы крови — это и есть основа для правильного питания. Ты что же — сам в это не веришь? А зачем тогда мне предлагаешь?

Я действительно чересчур разошлась, и папа успокоительно поднял руки:

— Котенок…

— Нет, ты скажи — веришь или не веришь?

— Катя, диета — это не вопрос веры. Здесь царствует не монотеизм, а язычество. Древние греки верили во всех своих богов, но человек мог поклоняться только одному или двум. Это не отрицало существования всех остальных.

— А… — запнулась я.

— Режим питания — совершенно не та область, где нужно искать истину.

— А что же искать?

— Свое. То, что подходит тебе. Ты знаешь, сколько лет диетологии?

Я помотала головой.

— Совсем немного. Вернее, ограничения, связанные с религией и медициной, существовали с незапамятных времен. Но автором первой методики, направленной на борьбу с ожирением, был английский король Вильгельм Завоеватель. Он не мог ездить верхом, потому что его веса не выдерживала ни одна лошадь. Диета у него была такая — он целыми днями лежал в постели и ничего не ел, только пил пиво и вино.

— И что?

— Известно, что Вильгельм разбился насмерть, упав с лошади.

— А! Значит, диета все-таки помогла, раз он сумел забраться на лошадь.

— Возможно. А первые научно обоснованные диеты появились в конце XIX века. Например, сода, мышьяк и стрихнин как средства против ожирения. Еще полным людям предлагали глотать капсулы с личинками ленточных червей. В инструкции честно сообщалось, что черви будут съедать все в желудке человека — следовательно, можно есть сколько угодно без опасения поправиться. В 1929 году реклама называла средством для похудания сигареты «Лаки Страйк».

А что сейчас происходит? Одна женщина в Китае ест камни. Другая, в Литве, пожирает в больших количествах песок. Обе уверяют, что прекрасно себя чувствуют, гораздо лучше, чем до диеты.

Ну конечно, я смеялась. А что еще оставалось делать?

— Папа, но ведь нормальные диеты помогают! Пусть не всем и не всегда, но…

— Еще бы, Котенок, разумеется, помогают. Потому что люди питаются безобразно, едят что попало. Как только человек начинает обращать внимание на продукты, которые он кладет в рот, делает из своего питания систему — он сразу чувствует результат. Снижение веса, улучшение самочувствия, усиление иммунитета. Знаешь, есть теория, согласно которой, задавшись целью похудеть и поправиться, нужно есть одинаково.

— Как это?

— А так. Питаться нужно грамотно. Мне написал один диетолог из-за границы, как он лечил мальчика от ожирения. Он сказал ему: ты должен есть, как лорд, — сидя за столом, ножом и вилкой, кладя в рот маленькие кусочки. Мальчик действительно начал худеть. Но потом устал, снова стал жевать перед телевизором. Он ел то же самое и в тех же количествах, но все равно поправился.

— Ты хочешь сказать, что дело только в порядке?

— Умница, именно так! Любая разумная диета — там, где не надо глотать гвозди и жевать песок, — лучше беспорядочного поглощения пищи. Хотя и с гвоздями все не так уж однозначно. Если человек верит, что делает что-то себе на пользу…

— Самовнушение?

— Само- или просто внушение. Мы недавно на семинаре проводили эксперимент. Одной группе испытуемых давали яблоки только без косточек, другой — косточки, растолченные в пюре. Каждой группе рассказывали, что именно их диета исключительно полезна для здоровья. И что ты думаешь? И те и другие испытуемые в конце курса отмечали улучшение самочувствия, работоспособности, бодрость, оптимизм и так далее.

— А разве косточки не вредны? — удивилась я.

— Не больше чем яблоки, — сказал папа и хитро улыбнулся. — Их надо только хорошо растолочь и удалить шкурку. Можешь внести этот рецепт в свою книжку.

— То есть ты, папочка, шарлатан? — уточнила я.

— Я шарлатан? Ну да. Причем один из лучших.

Он сел в кресло и посмотрел на меня лукавыми глазами в морщинках:

— Ну что, Катя? Распечатывать тебе диету по группе крови?

— Распечатывай, — сказала я.

— Не понравится — я найду тебе что-нибудь другое, — радостно сказал папа, включая принтер. — А самое главное — приходи к нам на Новый год. Зина хочет собрать всех-всех-всех: и тебя, и Сашу…

Зина хочет — как вам это нравится?

— А маму?

— И маму, конечно. С этим ее пожилым другом, он очень симпатичный. А ты приводи своего мальчика с телевидения.

Которого — Володю или Славку-кузнечика? Может, позвать обоих?

— Пригласи подруг, Зиночка будет рада. Она ведь все время одна, бедная.

Бедная! Надо же, мне и в голову не приходило, что Зинка бедная. А она и правда одна — бывшие подружки ее замужества не поняли и не оценили, новых не появилось, папа все время в разъездах или работает. А маме что, лучше? Эх, Зина из магазина, зачем ты полезла в чужую жизнь?..

— Ты маме передашь наше приглашение?

А куда я денусь?

— Пап, откуда ты знаешь маминого Владимира Ильича?

— Они были у нас. Очень заботились о Зиночке, когда с ней случился тот ужасный криз. И потом приходили к нам чай пить.

— Чай?

— Зеленый чай. Этот Ильич на какой-то своей диете, а мама — сама знаешь…

Итак, мне надо было каким-нибудь деликатным образом передать приглашение маме и симпатичному Владимиру Ильичу. Желательно было сделать это в присутствии Ильича, чтобы маме стало неудобно отказываться. И пока я размышляла, как организовать эту акцию, они вдвоем явились ко мне в магазин, под ручку, краснощекие с мороза и веселые, как святочные скоморохи.

Ильич оказался крепким таким мужичком, высоким и сухощавым. Хоть и выглядел он явно старше мамы, но видно было, что он еще ого-го, не хуже своего тезки в восемнадцатом году. Он снял шапку и поклонился мне и Алене, которая смотрела на него, округлив глаза, с несчастным и испуганным видом. Эта Аленина реакция так меня удивила, что я едва ответила на приветствие. Но Ильич сразу взял инициативу в свои руки.

— Девушка меня узнала, — сказал он, прищурившись. — Это я просил ее вынести мне черепаху. Я давно охочусь на этих черепах. И в общежитии у вашего брата ее выкрали по моей просьбе.

Теперь настал мой черед таращить глаза. Алена, наоборот, вроде бы успокоилась. Мама стояла взволнованная, но гордая, как будто на сцене моего магазинчика представляли ее пьесу. И по-прежнему держала этого хмыря под руку. Его темно-синее пальто было почти того же цвета, что и ее финский пуховик, и от этого они казались одним слившимся существом, драконом с двумя краснощекими головами.

— Мне бы хотелось, чтобы здесь присутствовали все члены семьи, — продолжал Ильич уверенно, как будто говорил с броневика. — Но Аня настояла, что Катюша должна первой узнать правду. Тем более, что нам нужна именно ее черепаха.

Я оглянулась. Донателло, как ни в чем не бывало, смотрел поверх наших голов.

Владимир Ильич отошел от мамы, оперся о прилавок и положил перед собой черные кожаные перчатки. Глаза его устремились вдаль — на Донателло. Мы с Аленой только вертели головами, глядя на него, как змеи на заклинателя. Странно — несмотря на все позерство и вычурную театральность, мамин почтенный приятель скорее нравился мне, чем нет.

РАССКАЗ ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА

Мы познакомились с Тоней… Впрочем, неважно, в каком это было году. Для вас, молодых, это все равно дремучая старина.

Я был студентом-первокурсником, она — красавицей, королевой любого бала, который удостаивала своим присутствием. У нее было полно поклонников, взрослых и солидных людей. Никому из них она не оказывала предпочтения, но это мало утешало. Ведь и меня никак не выделяли из восхищенной толпы.

Так было, пока я не подарил ей черепах, четырех больших и одну маленькую. Их привез мой отец из Индии, это был очень редкий талисман. Обычно такие черепахи вырезаются из черного дерева, а эти были светлые. Возможно, они даже тогда имели какую-то этнографическую ценность. Но мне было все равно — у Тони день рождения и она должна получить самый лучший подарок, а ничего лучше у меня не было.

Я без колебаний вырезал бы свое сердце, если бы оно понадобилось моей королеве для праздничного ужина.

Но черепах оказалось достаточно. Тоня стала отличать меня, и мы подружились. У нас случился короткий, просто-таки молниеносный роман. Я был на седьмом небе от счастья. Но туман первых восторгов еще не успел рассеяться, а мне уже нашли замену.

Тонечка много лет любила одного человека. К сожалению, это был не твой папа, Аня, и не Катин дедушка, который тогда еще не появился на ее горизонте. И, к еще большему сожалению, это был не я.

Человек этот был ее недостоин — на мой взгляд. Но моего мнения никто не спрашивал.

Они то сходились, то расходились, и ради него Тоня без колебания бросала всех своих прочих возлюбленных. Я не стал исключением.

Почему-то тогда, по молодости — я прошу вас учесть, девушки, что в ту пору я был постыдно, неизлечимо молод, — так вот, по молодости и наивности мне казалось, что именно черепахи, благодаря своим магическим свойствам, сделали возможной нашу близость. Когда она оборвалась, я тайком молился черепахам, чтобы они вернули мне счастье. Потом я их возненавидел. Я ведь оставался другом дома и знал все, что в нем происходит.

В одной из черепах есть тайник В твоей, Катя, потому что остальные я уже проверил. Они так похожи, что я их не различаю. Хотя Тоня говорила, что у каждой свое лицо, а Тонин внук даже дал им имена. В этом тайнике мы прятали записки. Тонечка жила с мамой, папой и старшими сестрами, в доме все время толклась куча народу — гости родителей, друзья и подруги дочерей. И мы потихоньку от всей компании клали записки в черепаху, когда хотели договориться о встрече или сказать друг другу нежные слова.

А потом я получил отставку, и черепаха стала служить почтальоном для другой влюбленной пары. Тоня переписывалась со своим новым другом с помощью моей черепахи. Такого предательства я не мог вынести — ни со стороны моей любимой, ни со стороны глупого деревянного существа. Меня утешало только одно — с пятой, самой маленькой черепашкой Тоня не расставалась никогда и никому ее не показывала. Это был ее личный талисман.

Я страдал и задыхался от любви еще много дней. Но в конце концов собрался с силами и начал жить своей жизнью. Женился, вырастил детей, развелся. Сделал карьеру. Объездил полмира. Тоню я не видел, хотя изредка до меня доходили слухи о ее замужестве, о рождении дочери, смерти мужа. Я знал, что она всегда оставалась королевой и среди наших ровесников ходили легенды о ее неувядаемой красоте и молодости. Потом она исчезла не только из виду, но и из слухов.

Примерно год назад один приятель моей юности, который тоже в свое время ходил в Тониной свите, рассказал, что его младший брат встретил знаменитую Антонину Калинкину. И что она все так же прелестна, выглядит лет на тридцать с хвостиком, максимум на сорок. Видимо, разговоры о тайне вечной молодости, которые сопровождали Тоню, оказались правдой, а не аллегорией.

Вечная молодость! Если это было кому-то подвластно, то лишь Тоне.

Непостижимо, но я вновь почувствовал биение сердца. Долгие годы мне казалось, что я смог забыть Тоню навсегда, но при одной мысли, что она где-то рядом, я не мог усидеть на месте. Я должен был ее увидеть, ведь я, оказывается, все эти годы продолжал любить ее.

Я не выдержал и начал наводить справки. Вас, возможно, это шокирует, но когда-то я служил в ведомстве, которое занималось, в числе прочего, и разведывательной деятельностью. У меня был опыт, связи и некоторые возможности.

Я выяснил, что брат моего приятеля обознался: прекрасной дамой была не Тоня, а ее дочь Аня. Этим и объясняется секрет молодости. Что касается Тони, то здесь появилась новая тайна — наша королева внезапно покинула свет и исчезла. Куда? Почему?

Я знал также, что близких она попросила ее не искать, и они этого не делали. Но меня-то никто ни о чем не просил! Я не могу умереть, не узнав, что случилось с Антониной. Так я сказал себе. И тут же понял: ответ знают черепахи. Вернее, одна черепаха, та, в которой тайник.

Мы — эпистолярное поколение. В детстве мамы укачивали нас, зажав в руке фронтовой треугольник. Я не представляю себе, чтобы в жизни моего ровесника случилось что-то важное и он бы это не записал.

А кому Тоня могла доверить свою тайну, если не хотела сразу раскрывать ее перед своей семьей? Только рыжей черепахе с тайником в животе. Там обязательно должна быть записка, письмо кому-то из нас. Может быть, даже мне.

— Но в черепахе нет тайника! — не выдержала я. — Мы с Сашей проверяли!

Владимир Ильич только усмехнулся.

Неожиданно властным жестом он протянул руку, и Алена, как заколдованная, сделала три шага вверх по стремянке, сняла Донателло с полки и протянула ему. Ильич бережно взял черепаху в ладони, погладил ее кончиками пальцев и вздохнул.

— Прежде чем мы откроем ее, — сказал он, — я бы хотел закончить свой рассказ. Мои поступки были не очень красивыми, но я преследовал высокую цель и никому не хотел зла. Узнав, что семья Тони разделила четырех черепах, я начал искать их одну за другой, сам себе напоминая знаменитых охотников за сокровищами, спрятанными в стульях. Эти поиски наполнили смыслом мою однообразную жизнь и заставили меня самого помолодеть на несколько лет.

Труднее всего было проникнуть в общежитие Александра. Для этой цели мне пришлось прибегнуть к помощи моего племянника Славы. Не обижайтесь на него, Катя, — его интерес к вам был совершенно искренним и никак не связан с этой историей. Слава проник в здание, пользуясь своим телевизионным пропуском и заморочив администрации голову рассказами о передаче, которую он якобы собирается там снимать. К сожалению, ему пришлось забрать черепаху из комнаты, принести мне для проверки, а потом очень аккуратно возвратить на место. Саша, вероятно, заметил пропажу, но делать было нечего.

Что касается Катиной черепахи, тут дело казалось самым простым, но получилось самым сложным. Моему помощнику не удалось купить ее, воспользовавшись рассеянностью продавщицы, а я не сумел ее выкрасть через ту же продавщицу. Это было банальное невезение, знакомое любому разведчику.

Излагая это, он даже не взглянул на Алену, как будто она была одной из игрушек, выставленных на продажу. Похоже, что она и сама так себя чувствовала, нежданно-негаданно оказавшись свидетелем раскрытия семейных тайн.

— Я решил оставить талисман из магазина на потом и занялся другими черепахами. Гоняясь за ними, я успел хорошо узнать всю вашу семью. И наконец, при посредничестве того же неугомонного племянника Славы, я познакомился с Аней.

Мне удалось проверить черепаху у нее дома, а также у ее бывшего мужа, это не составило труда. Но главное — другое.

Ильич подошел к маме и торжественно поцеловал ей руку.

— Главное — я встретил свою настоящую любовь. Может быть, поздновато, но… Аня — это дочка Тони, ее копия, ее плоть и кровь, но в ней нет гордости и безжалостности Снежной Королевы. Она милая, добрая и доверчивая. И она моя.

Мама опустила сияющие глаза. Слава богу, я не хотела, чтобы она заметила тревогу и боль на моем лице. Ведь ее опять, как в случае с писателем, сделали заменой, заместительницей другой женщины, пусть даже самой для нее близкой. А может, это действительно не имеет значения? Главное, она счастлива…

Между тем Владимир Ильич поднял черепаху на ладони, перевернул ее кверху брюшком и сделал какое-то неуловимое движение, как будто брал гитарный аккорд. Невидимая прежде пластинка на животе у Донателло повернулась. Алена не выдержала и тихо охнула. Мы с мамой, наоборот, боялись вздохнуть.

Ильич ловко просунул пальцы в образовавшуюся щель. И действительно вытащил свернутый бумажный квадратик.

Мама подалась вперед. Вождь мирового пролетариата предостерегающе поднял руку, и она отступила. Я обняла ее.

— Здесь написано: «Кате», — разочарованно сказал Владимир Ильич, отодвигая бумажку от дальнозорких глаз.

Его рука совершила сложное круговое движение — он как будто собирался протянуть листок мне, но в последний момент не смог с ним расстаться.

— Да, Кате, — повторил он. — Это Тонин почерк.

— Вы можете открыть, — сказала я.

— Да нет, зачем же. Это вам.

В самом деле — если письмо адресовано мне, то вряд ли там сообщается что-то важное для Владимира Ильича.

Листок наконец попал ко мне в руки. Он был сложен вчетверо, и, когда я начала его разворачивать, мама отодвинулась, не желая подглядывать.

— Катя, может, ты прочитаешь потом, одна? — выдохнула она мне в затылок.

Поздно, я уже прочитала. Показала маме, а потом Владимиру Ильичу. Мы уставились друг на друга, а Алена — на нас.

— И все? — спросила мама.

Владимир Ильич взял у меня бумажку и повертел ее. Это было все.

— Во всяком случае, похоже на Тоню, — пробормотал он.

Мама неуверенно усмехнулась.

— Да. Значит тайны остались? — спросила она.

— Тайны остались, — согласился Ильич. Он выглядел слегка попритухшим, морозный румянец сполз со щек, кураж прошел, и было видно, что ему, несмотря на бодрость, уже хорошо за шестьдесят. — Я был слишком наивен, рассчитывая, что Тоня их раскроет даже через столько лет. Не расстраивайся, Аня. Если хочешь, мы найдем твою маму. Все равно найдем. Ну что ж. Очень приятно было познакомиться, Катюша. Надеюсь, мы теперь будем видеться часто.

А я ведь чуть не забыла!

— Кстати, насчет видеться. Мы с вами приглашены на Новый год к папе и Зине, — выпалила я.

Момент оказался подходящим. Ошеломленные ускользнувшей тайной, мама и Владимир Ильич не нашли сил спорить.

— На Новый год? Что ж, прекрасно. Мы придем. Правда, Аня?

Похоже, в этом дуэте маме остается только кивать и улыбаться.

— Приходите обязательно. И ты, Алена.

— Я? — переспросила Алена, не веря, что ее выделили из ряда экспонатов магазина.

— Да. Папа хочет, чтобы собрались все наши близкие и друзья. Если у тебя нет других планов…

Алена помотала головой, и глаза ее подозрительно блеснули. Откуда у нее другие планы! Весь круг ее общения прежде составляли поклонники Аюрведы из клуба. Кто-то из них и подсадил мою продавщицу на «колеса» под видом ведического средства, очищающего кровь. Знала она этого человека или нет, но в клуб ей дорога была заказана, хотя торговцы фальшивым гренимом сбежали из Москвы. А новых знакомых Алена после клиники не завела и в свои редкие выходные сидела дома, в крошечной комнатушке, снимаемой у ворчливой бабки. Там бы она, наверное, и встречала Новый год, если бы Зина не пожелала видеть моих близких и друзей. А кто мне ближе, чем девушка, которая чуть не продала и не украла черепаху с бабушкиным письмом.

Нюшу я, конечно, тоже приглашу. Но балаболка Нюша наверняка предпочтет праздновать в каком-нибудь кислотном клубе или на квартире у того счастливца, чьи родители отправятся в гости до утра. В прошлом году на такой новогодней пьянке Нюша — наконец-то, в восемнадцать лет, вот стыд — потеряла невинность, о чем сразу же радостно мне сообщила.

И раз Зинке так приспичило, то я позову Лизу и Ирку, если Ирка не окажется в Непале или Хасавьюрте. А также Славика Черепанова — он и мой приятель, и мамин, и к тому же племянник вождя. Ну и продюсера Брянского. Не захочет — пусть откажется.

С продюсером Брянским мне предстояло встретиться в студии. Мы, по обыкновению, опаздывали и гнали, в этот раз даже сверх обыкновения — выпуск «Шара удачи» был последним, незапланированным, за него очень хорошо попросили и заплатили какие-то неизвестные мне спонсоры. Просьба поступила аж от самого канала, ах, ах, ах. Мне пришлось снова доставать светлую одежду и выходить в синий хромакей павильона. О том, кто наш гость, а вернее, гостья, я узнала лишь за день до записи, да и то приблизительно.

— Какая-то прорицательница, — скороговоркой сообщил мне по телефону Славка-кузнечик. — Так что надо расспрашивать о чудесно исполнившихся предсказаниях и исцелениях. Ну и всякая такая чушь. Разберешься, Катюха, ты же у нас талант и самородок.

Сей бессовестно льстивый комплимент я оставила без комментариев.

Продюсер Брянский встретил самородка в своем кабинете как ни в чем не бывало, чмокнул в щечку, сказал, что рекламный фильм для оздоровителей практически смонтирован, осталась озвучка, так что — чтобы я была готова. «Всегда готова!» — буркнула я, отстраняясь.

Абхазский сюжет тоже движется к концу. Кстати, у него есть для меня одна новость, деловито добавил Володя, не замечая моей надутой физиономии. Но это потом, а то вот-вот придет наша Кассандра.

Когда наша Кассандра в сопровождении Черепанова величественно вплыла в комнату, я в буквальном смысле потеряла дар речи. Это была… Нет, ну, может, вы сами догадаетесь?!

Это была Отвертка! И не в новом, преображенном образе юной попрыгуньи с челкой, а в самом что ни на есть старом, своем и привычном. Необъятных размеров туловище, пухлые окорочка, обтянутые слишком узкими рукавами. Только глаза были не унылыми и назойливыми, а спокойными и где-то даже лукавыми. Как будто Варвара узнала что-то важное, чем можно осчастливить все человечество разом.

Так оно и есть, поведала моя знакомая после того, как чуть не задушила меня в своих великанских объятиях. Как здорово, что именно я буду вести эту программу, она и не ожидала. Ей так хотелось встретить меня и поблагодарить, но все было некогда, потому что люди идут и идут со своими бедами, а людям надо помогать.

Но только благодаря мне она и открыла в себе этот дар. Это ведь я предложила ей панацею от лишнего веса, даже две: систему нейролингвистического программирования и рецепт пьяного ананаса.

Сначала она сидела и честно себя кодировала, но это плохо получалось. Варвара пыталась себе представить, как булки и котлеты превращаются в толстые складки жира на теле откормленной коровы, в общем, жуткая гадость. Но буйное творческое воображение неслось дальше и рисовало откормленную корову скачущей по сцене с микрофоном в сполохах света и бликов. Причем к корове Варвара испытывала только жалость и нежность. А вот к сцене, прожекторам и особенно к микрофону — жуткое отвращение. Сильнее же всего ее доставала музыка, навязшие в зубах Отверткины хиты, которые она сама сочиняла и записывала.

В результате этого программирования она впала в глубокий творческий кризис, но меньше есть не стала, а о худении и речи не было. Но тут как раз дозрел ананас, который бродил в водке положенные ему две недели. И Отвертка с горя решила хлобыснуть его не две ложки до еды, как предписывал рецепт, а сразу полный стакан.

Что с ней после этого было, она не может передать словами, и слов таких ни один земной язык не знает. Наверное, это можно сравнить лишь с ударом молнии, но не снаружи, а изнутри. А через три дня, придя в чувство, она обнаружила в себе дар видеть скрытое от людских глаз, в том числе и будущее.

Она не знает, как это происходит. Когда она смотрит на человека, его судьба очевидна для нее, как цвет волос и форма носа. А первое ее прозрение состояло в том, что никогда, никогда в жизни она больше не будет сочинять и петь попсовые песни. И никогда не выйдет на сцену, сгорая от стыда за свои толстые ляжки. Какое же это счастье!

Нет, она ничуть не жалеет, у нее теперь есть дело поважнее. Тот же самый продюсер теперь раскручивает ее как предсказательницу, что гораздо перспективнее, потому что певичек много, а Варвара Ясновидящая — одна. Брэнд «Отвертка» они продали за неплохие деньги, и теперь под ним выступает какая-то совсем молоденькая девчушка из провинции. Песенки пока звучат ее, Варварины, она их много записала впрок; продюсер считал, что их надо выпускать не больше двух за сезон. Потом новая Отвертка сама что-нибудь намяукает, а остальное — дело техники и электроники.

Мы с моим продюсером, Володей, слушали ее, раскрыв рты и пытаясь понять, что это за новая форма помешательства — вера в предсказания — и заразна ли она. А экс-Отвертка, закончив свою историю, без перехода выпалила:

— Катюша, деточка, не переживай, все у тебя будет хорошо. Ты узнаешь все, что хотела узнать. Твой друг никуда от тебя не денется, он тебя любит, просто у него тяжелый характер. А еще тебя ждет какой-то творческий прорыв, но не в шоу-бизнесе. Думаю, ты напишешь книгу. А с телевидением надо завязывать, гнилое это место. Я вот в жизни бы сюда не полезла, если бы не контракт, ха-ха. Не смешно.

Передачу мы записали быстро, практически без повторов. Отвертка, то есть, простите, Варвара Ясновидящая ничуть не стеснялась своей комплекции, в камеру смотрела уверенно и всем другим участникам, приглашенным «до кучи», напористо и четко предсказала будущее. О своем песенном прошлом она, разумеется, не рассказывала, и наша программа посвящалась обыкновенной женщине, которая вдруг обнаружила в себе удивительное дарование и теперь счастлива, что помогает людям. Несомненно, можно считать, что она поймала шар удачи.

— Видишь, она же про меня все правильно сказала, — заявила я Володе после съемок, рассчитывая, что он будет спорить.

Он и правда спорил.

— То, что она сказала, я бы тебе сказал и так, без ясновидения.

— Но ты меня знаешь.

— И она тебя знает. Кать, у тебя же на твоем любопытном носу написано, что ты мучаешься какой-то загадкой и не успокоишься, пока ее не разгадаешь. Про книгу — так сейчас каждый второй пишет книги. А тебе действительно надо всерьез заняться проектом про диеты. Мне кажется, он очень перспективный. И на телевидении тебе делать нечего, она права. Не обижайся. Вся твоя прелесть на экране в том, что ты свежий, непрофессиональный человек. Но чем дальше, тем больше ты набираешься опыта и нивелируешься под средний уровень. Это уже неинтересно.

Обижаться я все равно собиралась, но попозже. Сейчас меня волновало другое.

— Ну а про друга и его характер? — спросила я, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно безразличнее.

— Ой, малыш, но это же детский сад! Чтобы понять, как я тебя люблю, достаточно увидеть, как я на тебя смотрю. И про мой характер тоже все ясно. У меня всегда впереди работа, но это не значит…

Бамс! За этим разговором мы пили чай, и я примостила чашку на ручке кресла, что было, конечно, неправильно. Услышав про «люблю», я дернулась, и чашка грохнулась на пол, брызнув недопитым чаем мне на колготки. Было не горячо, но я вскочила с таким испуганным видом, как будто мне под ноги прыгнула крыса.

— Что? — испугался Брянский и тоже привстал.

— А то! — крикнула я. — Что я почему-то не вижу, как ты на меня смотришь. Ты вообще разве смотришь?

— Дурочка, — сказал он. — Потрясающая дурочка. Ну-ка иди сюда.

Он сгреб меня в свои медвежьи объятия и посадил на стол. Все было так просто, что мне хотелось плакать от собственной глупости. В этот момент, конечно, в дверь просунулся Черепанов, который искал меня по всему этажу и наконец нашел. Я сама звала его, чтобы что-то сказать.

А, ну да. Я звала его, чтобы пригласить их обоих на Новый год к моему папе. Славку Черепанова и Володю Брянского, моих телевизионных друзей. Может, Отвертку тоже позвать?

НОВЫЙ ГОД. ДВЕНАДЦАТЬ СТОЛОВ

Что до Черепанова, его, как обычно, пришлось подвозить. Поэтому в те минуты, когда люди заправляли майонезом новогодний «оливье» и принюхивались к жареной курочке, я делала сложные развороты на третьем кольце, подбирая Славика, который мог бы гораздо быстрее доехать на метро. И разумеется, на полпути позвонила мама и сказала, что для праздничного стола им не хватает чеснока, кедровых орехов и фенхеля. Как ни странно, магазины были еще открыты.

Когда мы с кузнечиком поднимались по лестнице, за каждой дверью шумели оживленные голоса, звенела посуда и трещал телевизор. У наших все уже были на месте, только Алена не пришла. Ей вдруг позвонил какой-то друг детства из Рыбинска, он искал ее все это время и наконец нашел, и она отправилась отмечать Новый год на родину, клятвенно пообещав вернуться.

Мама, Лизка и резиновая Зина возились на кухне и замахали на меня руками, отказываясь от помощи: уже все готово! Ирка до кулинарных занятий не снисходила — она оживленно беседовала с Владимиром Ильичом, наряженным совершенно как лорд-хранитель королевской печати: в темно-синий костюм, темно-синюю же рубашку и белую бабочку. Очень он был хорош и аристократичен, и я, если честно, прекрасно понимала маму и совсем не понимала бабушку. Кстати, раз Ильич работал в «ведомстве, которое занималось разведывательной деятельностью» и по заданиям этого ведомства объехал полмира, то Ирке есть о чем с ним поговорить.

Мой брат Сашка и мой жених Володя сидели в кабинете над компьютером и колупались с какой-то программой, как будто была не новогодняя ночь, а обычный будний день. Вернее, колупался Сашка, а Володя слушал его монотонные объяснения, в которых я не понимала ни единого слова.

Наш с Черепановым приход никого особенно не заинтересовал. Славка пошел раскланиваться с дядей и знакомиться с Иркой, а я села и перевела дух. Страшно хотелось есть. Весь месяц я честно сидела на диете по группе крови, а вернее — на переходном периоде от просто питания к «групповому». Главным образом это заключалось в попытках бросить любимые мюсли и привыкнуть к мясу, то есть осознать себя первобытным охотником.

Я решила, что все-таки начну писать книжку о диетах, что-то вроде авантюрного романа с молодой обаятельной героиней. И не буду дожидаться, когда ко мне присоединятся переменчивый Сашка и разъездная Ирка. Такой совет дал мне Володя. А сама я решила на время сочинения отказаться от всех диет, чтобы это меня не сбивало, и питаться нормально, то есть строго как попало. Диетического опыта у меня и так достаточно, один только прошедший год чего стоит. Впрочем, неудивительно, ведь встретили мы его с мамой дегустацией солнечной диеты — так он и должен был пройти. Зато сейчас меня накормят по-человечески и даже вкусно, судя по утонченным запахам, которые неслись из кухни. И год пройдет как у людей. Интересно, когда мы сядем за стол?

Но, вместо того чтобы сесть за стол, народ почему-то набился в салон, в ту самую комнату, где когда-то умирала на диване Зинка в малиновом пеньюаре, а сейчас вели светскую беседу Ирка, Славик и Владимир Ильич. Сашка с Володей выползли из-за компьютера, а женщины прибежали из кухни, где они уже накрывали стол. Между прочим, кухня в папиной квартире размером с небольшой стадион, что не очень-то подходит специалисту по здоровому питанию, но это уж не мое дело.

И все они каким-то слишком стройным полукругом столпились около меня. Мне аж стало неловко.

— Вольно, — сказала я. — Какая там есть еще команда? Разойдись?

— А вот и не разойдись, — ответил Владимир Ильич, — наоборот: равнение на Катерину.

Лизка фыркнула.

— Нет, ну что вы, в самом деле, — сказал Володя. — Какое еще равнение? Кать, прости, я, наверное, зря всем рассказал…

Неужели меня ждет официальное предложение руки и сердца в широком семейном кругу?

— Я получил письмо — для тебя. Ты сначала сама прочитай, а потом…

Иными словами, предложение отменяется. Ну, не очень-то и хотелось. Я выхватила у него письмо. Самое настоящее письмо, на бумаге, в конверте, с маркой и обратным адресом, в котором я поняла только два слова: «Республика Абхазия».

Родственники и знакомые по-прежнему стояли вокруг и смотрели на меня. Поэтому как-то так получилось, что читать письмо я начала вслух.

«Дорогая Катя!

Прости, что пишу тебе не сразу.

Твоя бабушка действительно жила у меня, и я надеялась, что она вернется за своим талисманом. Только в последнее время я стала думать: а вдруг ты появилась здесь не случайно и надо было отдать тебе черепашку и обо всем рассказать?

Что ж, расскажу сейчас, а черепаха как-нибудь попадет к тебе или к Тоне.

Несколько лет назад умер мой муж. Он был лесникам и работал в заповеднике. Я осталась совершенно одна в горах, а кругом шла война. Я не боялась, просто не знала, что мне делать, зачем я живу. Мне казалось, что надо кое-как протянуть оставшиеся до конца годы, а может, и тянуть-то не стоит.

Именно в это время Володя приезжал снимать меня со своей телевизионной командой. Они считали меня героиней, а мне просто было не до войны и не до всего остального.

И в тот же год, едва уехала съемочная группа, появилась Тоня. Удивительно, что твоя бабушка и твой жених разминулись буквально на месяц.

Она была не одна. С ней приехали еще несколько человек из разных городов и даже стран, все примерно нашего возраста. Две семейные пары, остальные одинокие.

Со стороны мой дом, наверное, походил в это время на дом престарелых, но мы могли только посмеяться над этим названием. У нас была самая полноценная и счастливая жизнь, какая только может быть. Мы читали книги, рисовали, пели, работали в саду, гуляли по лесу, влюблялись и занимались сексом. Да, представь, в шестьдесят и семьдесят лет это может быть не хуже, чем в двадцать и тридцать. Некоторым, кто помоложе, порой даже удается родить ребенка.

Правда, у нас такого не было. Но подобные случаи известны. Ведь такие же лагеря, как наш, были и есть в других местах.

Мне страшно повезло, что Тоня выбрала меня и мой домик для своего лагеря. Так я узнала, что жизнь никогда не кончается и с возрастом становится только интереснее. Старость — это еще одна ступенька, еще один класс в нашей школе, как любила говорить Тоня. А смерть — уже целый университет.

Но ты об этом узнаешь, когда придет время.

По вечерам мы спорили о судьбах человечества и думали, что можно для него сделать.

Мир принадлежит молодым, и в этом его беда. Но к счастью, миром всегда явно или тайно руководят старики — и в этом его спасение.

У стариков тоже есть свои проблемы. Первая — они часто живут заблуждениями молодых. Рвутся к богатству, к славе, к власти, боятся забвения и болезней. А вторая — это сами болезни, которые мешают людям наслаждаться жизнью в ее самый интересный период, когда уже столько знаешь и понимаешь.

Сегодня мы боремся с болезнями и одряхлением уже не ради себя, а ради своих детей и внуков. Кто-то открывает на свои деньги центры здоровья, финансирует медицинские исследования и проекты охраны природы. Кто-то придумывает и рекламирует новые диеты и оздоровительные системы. Ты, наверное, заметила, что люди в последние годы стали гораздо внимательнее относиться к своему здоровью. И новые диеты сегодня сочиняют все кому не лень, это стало модным. Об этом пишется много книжек, но в книжках нельзя объяснить самого главного, того, что знаем только мы, старшее поколение. Поэтому вы рано или поздно приходите к нам с вопросами.

Порой наши рецепты несовершенны, мы ведь не всегда можем их проверить на молодых людях. Потому прости, что я подвергла тебя испытанию керосином. И все же, положа руку на сердце, — он помог хоть немного?..

Любые эксперименты, даже неудачные, идут на пользу, потому что заставляют людей прислушаться к своей природе.

Потом обитатели нашего лагеря потихоньку разъехались кто куда, потому что в жизни еще много можно сделать и повидать. А я осталась в Абхазии, чтобы не дать вырубить лес, который я люблю. Думаю, это удастся остановить — мои друзья собирают на это деньги в разных странах, а у стариков деньги есть.

Но ты, конечно, хочешь знать, что случилось с твоей бабушкой.

Мне нечего тебе ответить. Среди нас был человек, которого она любила. Он был болен. Когда ему стало совсем плохо, они с Тоней ушли в горы, от посторонних глаз. Не знаю, что с ними стало. Тоня могла проводить своего возлюбленного и отправиться дальше, собирать ровесников в лагеря и учить их радоваться жизни.

Я очень скучаю по нашей стариковской компании. И если у тебя есть знакомые пожилые люди, дай им, пожалуйста, мой адрес и скажи, что их всегда ждут в Абхазии. Мне кажется, я уже смогу научить их тому, чему меня учила Тош.

Здесь хорошо и спокойно, и настоящее принадлежит нам.

Будь счастлива.

Твоя Нино»

Все вокруг меня так хлопали глазами, что странно, как ветер не поднялся. Мама вытирала слезы. Владимир Ильич стоял прямой и торжественный, словно только что прозвучал гимн его страны, и кивал головой.

— Вот это да! — зачарованно прошептала Ирка. — Мир одиноких стариков и старушек. Я почти угадала. Какой сюжет, а?

— Катя, прочитай твою записку, — сказал кто-то негромко, кажется, Сашка.

Записка, которую Владимир Ильич вынул из черепахи Донателло, теперь всегда была со мной. Я носила ее в бумажнике вместе с водительскими правами.

Но читать там было нечего, особенно после письма Нино. Я развернула листок в полинявшую клетку, хотя знала его содержание наизусть. Бабушкиным четким учительским почерком было написано:

«Катя!

Будущее принадлежит вам, а настоящее — нам. Самое интересное — за тем фонарем. Ничего не бойся и позаботься о маме.

До встречи.

Бабушка Антонина»

— И это все? — разочарованно спросила Зинка. Видно, она ждала продолжения в том же интригующем духе.

— Это все, — сказал Сашка. Он подошел и взял записку у меня из рук. — Это — все. Понимаешь, Кать?

Я понимала, я не программист, но все же не глупее его.

Мы с бабушкой гуляли в детстве «до того фонаря», где кончалась улица. Людям часто кажется, что идти можно лишь до того фонаря, где кончается жизнь, здоровье, молодость. Но самое интересное дальше, за фонарем. Надо только не бояться. Бабушка знала, что я ничего не боюсь, а вот мама… Поэтому мне и следует о ней позаботиться.

Но тут, похоже, у меня нашлись соперники.

— Аня, мы ведь поедем туда, правда? — сказал вождь мирового пролетариата, обнимая маму за плечи. — Поедем в Абхазию? Там замечательная природа. Зачем ждать, пока тебе исполнится шестьдесят! В твоем возрасте можно даже родить…

Мама кивнула сквозь слезы.

Все мы, кроме, пожалуй, Владимира Ильича и мамы, в этот момент были похожи на детей, которых родители отправили спать, а сами позвали гостей и едят что-то вкусное или смотрят интересный фильм. Особенно растерян был папа. Его, если продолжать сравнение, оставили при малышах бэби-ситтером, а потом просто забыли.

У Зинки и Славки на лицах была просто неподдельная обида. То есть как это — настоящее нам не принадлежит? А что же теперь делать? Ждать старости?..

В комнате стояла необычная, непраздничная тишина. И в этой тишине мы услышали, как сверху, а может быть, снизу у соседей дружно звякнули бокалы и раздался веселый гомон.

— Ох, — спохватилась мама, — а старый год-то проводить? Все давно накрыто. К столу, к столу!

И мы снова превратились в обыкновенную новогоднюю компанию, которая торопится проводить старый год.

Мы с Володей оказались в хвосте толпы, штурмующей кухню. Он молча прижал меня к себе и поцеловал в макушку.

— Слушай, — сказала я, — так что же получается с диетами? Их придумывают старики, чтобы мы были здоровее? И все эти фитнесы, центры голодания, клиники для наркоманов…

— Ага, и керосиновые примочки. Ты поняла, Нино на тебе опыт проводила. Вот зараза старая! Но теперь-то ты точно должна написать книгу о диетах. Бабушка будет довольна. Только поторопись, пока твоя Ирка не вцепилась.

— Пусть лучше Ирка, а то я никогда не писала книжек.

— А теперь напишешь. Пойдем за стол. Представляешь, что значит — не успеть поесть в Новый год. Так весь год и проведешь в голодных муках.

На кухне все уже расселись, но к тарелкам не притрагивались — ждали нас и какого-то особого вступления.

— Тише, тише! — сверкающая Зина, вся в блестках и перламутровом макияже, подняла кверху палец с длинным серебряным ногтем. — Сегодня у нас стол необычный. Мы, конечно, не знали о письме, но все вышло как нарочно. Перед вами фьюжн — то есть ассорти из разных диет. Здесь рецепты из рациона обыкновенных вегетарианцев, сыроедов, поклонников дзэн-макробиотки — общим счетом двенадцать диетических столов…

Хорошо, что мы с Володькой еще не успели сесть. Толкая друг друга, мы выскочили за дверь и упали на диван, давясь от хохота. У меня даже голод пропал.

— Ну, Катя, — фыркнул Брянский сквозь смех, — теперь видишь, что будущее принадлежит нам! Напишешь книжку про диеты, никуда не денешься. Ой, не могу!..

Вот я ее и написала. И бабушке она понравилась. Бабушка сказала, что в книжке ровно столько непонятного, сколько нужно, чтобы прийти с вопросами к старшим и они объяснят все как есть.

Но это было уже в следующем году.

Не все рецепты, приведенные в книге, стоит повторять в домашних условиях. Но, читая ее, вы в любом случае похудеете — хотя бы от смеха.

Катя Артемьева — счастливый человек. Умница, красавица, хозяйка успешного бизнеса и ведущая популярной телепередачи. Но целый год ей приходится решать чужие проблемы, разгадывать семейные тайны и «подсаживаться» на разные экзотические диеты. Мало того — кто-то вдруг начал охотиться за ее любимым талисманом…

Новая книга Ирины Меркиной, уже известной читателю по популярному циклу об агентстве «Золотая шпилька», позволит вам включиться в увлекательную, азартную игру и почувствовать себя настоящим детективом.

RedFish

ТОРГОВО-ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДОМ «АМФОРА»

www.amphora.ru

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

«Будущее принадлежит мне» — строчка из песни, известной по фильму «Кабаре».

Content

ИРИНА МЕРКИНА
ВСЁ КАК ЕСТЬ
(Роман в 12 диетах)

ЯНВАРЬ Зимняя слива

ФЕВРАЛЬ Достать греним и плакать

МАРТ НЕДОВИНЧЕННЫЙ Шоколадное счастье

АПРЕЛЬ Ищите меня в капусте

МАЙ Где сидит фазан?

ИЮНЬ На одуванчик только дунь…

ИЮЛЬ Ананас разбушевался

АВГУСТ Внутренний резерв

СЕНТЯБРЬ Рецепт Дали

ОКТЯБРЬ Тело пахнет керосином

НОЯБРЬ Дышите реже!

ДЕКАБРЬ Код Донателло

Примечания