Сергей Ванин

СТРАЖИ ВРЕМЕНИ

Детективный роман с элементами фэнтези

Глава 1. «ХРОНОС»

Сна не было ни в одном глазу. Цифры электронных часов, стоящих на прикроватной тумбочке показывали 04.12. утра, но Сергей знал, что уже не заснет. Так всегда бывало, когда он возвращался оттуда. В первую ночь он никогда не спал, как ни старался заснуть и, как бы не был вымотан. Голова болела, но принимать лекарства было бесполезно. Она не пройдет до утра. Так тоже бывало всегда после его возвращения, и он хорошо усвоил это. Сергей просто дожидался, когда боль уйдет сама.

Он встал, поплелся на кухню и, плюхнувшись там, на табурет, перевел дух. Сердце стучало так, будто он пробежал десять километров с полной боевой выкладкой. Сергей вспомнил, как на первом курсе военного училища, расположенного в далеком сибирском городке, вот также пробежав свою первую десятку, сидел без сил на лавочке возле клуба. Он не мог снять с себя автомат с подсумками, скатку шинели и противогаз, в котором, по задумке их преподавателя по физподготовке, здорового хохла-подполковника, они бежали последние два километра кросса. Чей-то ленивый тычок привел его в чувство. Сергей мигом сорвал с головы противогаз. Рядом с лавкой стоял командир его отделения сержант Бурков.

— Быстро приходи в себя, урод, — прорычал он. — Друга своего, доходяжного, тоже в чувство приводи, — кивнул он на Сережиного земляка, москвича Володю Старикова, который бледный, как смерть, сидел на траве, привалившись спиной к скамейке.

— На все про все вам тридцать секунд. Потом строимся, идем сдавать оружие, после оттащим шинели и противогазы в каптерку. До построения на ужин — личное время, — продолжал вещать командным голосом Бурков, краем глаза посматривая на то, как Сергей с Володей приходят в себя и начинают осознавать и реально воспринимать окружающую действительность.

Да, какой это был год — 1983? Точно 1983. А сейчас — 2010. Картинка из прошлого ушла также внезапно, как и появилась. Он опять увидел себя, как бы со стороны, сидящего на собственной кухне, усталого и разбитого. Он попытался закурить, но стало еще хуже. Сердце стучало так сильно, что Сергей торопливо загасил сигарету в пепельнице. Налил стакан холодной воды из-под крана и выпил, стало легче. Посмотрел в окно, ночь отступала, скоро рассветет окончательно. Теперь самочувствие улучшалось с каждой минутой. Сергей встал, вышел в коридор, и, упав на кулаки, отжался пятьдесят раз. Голова не болела, сердце стучало ровнее. Мускулы, утратив ночную слабость, стали привычными.

— Видел бы меня сейчас Бурков, остался бы довольным своим бывшим подчиненным, — подумал Сергей.

В свои сорок три года он оценил бы свою физическую форму на «хорошо», все-таки не на «отлично», объективность, прежде всего. Сделав обязательную утреннюю зарядку, и приняв душ, Сергей занялся приготовлением завтрака. Сварив два яйца вкрутую, он умял их, заедая здоровым бутербродом с маслом и, запивая несладким чаем. Сахара в доме не обнаружилось. После, посчитав завтрак незаконченным, Сергей, порывшись в шкафчике, где хранились емкости с крупами, обнаружил шоколадку «Аленка». Срок годности ее истек три года назад, но его это не смутило, что будет шоколаду? Сергей почти закончил завтрак, когда раздался звонок мобильного телефона. На экране высветился номер его непосредственного начальника майора Валова. Это был личный номер майора. Служебные номера сотрудников были засекречены и не определялись на дисплее. Значит, звонит не по казенной надобности, но почему так рано? В день после возвращения с задания сотрудников не трогали, это было негласное правило, которое могло быть нарушено только в экстренных случаях. Майор был другом Сергея, они были на «ты». Тесно общаясь по службе, Сергей Воронцов и Максим Валов разговаривали друг с другом запросто, как говорится, без чинов и званий.

— Ну, что стряслось, важное что-нибудь, или проверка связи? — Сергей был раздосадован и не скрывал этого.

— ЧП! Давай спускайся! Я у твоего подъезда, — рявкнула трубка голосом начальника Сергея.

Дальнейших объяснений не последовало, пошли гудки отбоя. Холодный липкий страх тихонько вполз в сознание.

ЧП! ЧП! ЧП! — стучало в голове Сергея, — Случилось ЧП, этого боялись и ждали все. Это должно было случиться. И вот теперь это случилось.

Мысли бились в голове Сергея. Он быстро оделся, захлопнул дверь и, одним прыжком оказавшись у лифта, нажал кнопку вызова кабины. Кабина медленно поползла вверх, с первого этажа, где она стояла, на седьмой, где была расположена его квартира. Лифт шел как обычно, но теперь Воронцову казалось, что он тащится, как черепаха. Не дождавшись, Сергей через четыре ступеньки понося вниз, чуть не сломал дверь подъезда, открыв ее таким рывком, что полотно двери едва не слетело с петель. Быстрее, вот машина Максима. Сергей подбежал, открыл дверь и плюхнулся на сидение рядом с начальником. Макс рванул автомобиль с места, и, вырулив на Ленинский проспект, понесся в сторону области. Там, в непосредственной близости от города, в небольшом леске находилось здание их конторы.

Здание, в котором базировалось спецподразделение «Хронос», снаружи было похоже на огромный особняк «нового русского». Четырехметровый забор окружал его со всех сторон, въезд был только один. Прочные автоматические ворота открылись сразу, как только машина Максима подъехала к ним. Расположенные по периметру забора видеокамеры передали картинку на монитор, который был установлен на КПП. Вообще-то, мониторов было несколько, и любое движение вокруг забора мгновенно отображалось на них. Один прапорщик сидел в здании пропускного пункта, уставившись на экран, второй же, подойдя к машине, внимательно осмотрел документы Сергея и Максима. Потом, не торопясь, встал перед автомобилем и секунд десять неотрывно смотрел на госномер. Прапор знал номера и марки всех въезжающих и выезжающих с этого объекта машин, но решил продемонстрировать офицерам служебное рвение. Те же, понимая, что стражу ворот скучно, обычно терпеливо ждали, когда «фейс» контроль подойдет к концу. Но в этот раз поведение нудного прапора раздражало больше обычного. За всю дорогу Максим и Сергей не сказали друг другу и пары слов. Напряжение, витавшее в воздухе, разрядил майор:

— Ты, что впервые меня или капитана видишь?

— Никак нет. Вижу вас не впервой и фамилии и звания ваши отлично знаю, — прапорщик был спокоен как удав.

— Тогда какого рожна выделываешься? Заняться нечем? Или власть демонстрируешь? — сорвался на крик Максим.

— У меня служба такая, товарищ майор. А если вам не нравятся мои действия, напишите рапорт, да подайте его по команде. Не мне вас учить. Можете ехать, — прапорщик козырнул.

Машина отъехала от КПП.

— Понаберут червяков ученых. Вот они всё копаются, хрен знает, чем занимаются, всё экспериментируют, мать их. А пошли их в горячую точку, мигом там обделаются. А ведь тоже погоны носят. Тьфу! — прапор смачно плюнул на ухоженный газон.

Сам-то он в свое время повоевал и на таджикской границе и в Чечне, проявил воинскую доблесть, имел правительственные награды и судил всех по своему прапорскому счету. Напарник его был с ним вообще-то согласен и выразил поддержку словам коллеги нечленораздельным мычанием.

Максим припарковал автомобиль на площадке перед входом в здание.

— Чего на «куска» орать начал? У него действительно служба такая, извинись, когда выезжать будем, — Сергей укоризненно посмотрел на друга.

— Самому тошно, Сергей. Извинюсь, точно извинюсь. Вот только когда мы уезжать будем — это большой вопрос. Ладно, давай к генералу, он ждет, сказано же было прибыть срочно.

В кабинет генерала, расположенные на последнем, третьем этаже здания, они вошли одновременно.

— Товарищ генерал-майор, разрешите доложить: начальник отдела оперативных мероприятий спецподразделения «Хронос» майор Валов и оперативный работник вышеназванного отдела, капитан Воронцов по Вашему приказанию прибыли.

— Заходите, присаживайтесь, — Генерал Фадеев, невысокий плотный мужчина, махнул рукой в сторону длинного стола.

За столом, в одиночестве, восседал длинный как жердь, вечно растрепанный начальник научно-технологического отдела «Хроноса» академик Поливайко. Сергей плохо знал научный штат подразделения, но Поливайко был ему знаком. Они здоровались при встрече, хотя дружеских отношений не поддерживали. Оперсостав и научники практически не общались. Их службы и то располагались в разных местах огромного особняка. Опера базировались на первых двух этажах здания, на третьем этаже располагались кабинет генерал-майора Петра Петровича Фадеева, отдел материального обеспечения операций и отдел контроля перемещений. Подземная часть здания представляла собой, оборудованный по последнему слову мировой техники, научный центр. Это было царство, которое населял ученый люд, в несколько раз превосходивший численностью оперсостав «Хроноса». Ни Сергей, ни кто-либо другой из оперов, никогда не были в помещениях центра. Но все офицеры всегда осознавали, что выполнение поставленных перед ними задач не было бы возможно без открытий, сделанных «подземными жителями».

Сергей, Максим и Поливайко сидели за столом, но генерал не начинал совещания.

— Товарищ генерал, кого мы ждем? — академик начинал проявлять недовольство.

— Мы ждем начальника отдела контроля операций полковника Желудя, подполковника Зубко, он, как вы знаете, представляет отдел материального обеспечения, — раздраженно бросил Фадеев, мерно шагая туда-сюда по собственному кабинету. Генерал был зол — это было видно с первого взгляда.

Наконец дверь распахнулась, в кабинет генерала ввалились оба офицера разом.

— Извините, товарищ генерал, мы были на рыбалке, как только получили приказ, так сразу… — начал лепетать Зубко, пытаясь встать так, чтобы не было видно его запачканных резиновых сапог.

Товарищи офицеры! Прошу садиться. Давайте начнем, — голос генерала звучал напряженно.

Сергей украдкой взглянул на часы на стене кабинета, ему показалось, что с момента звонка Максима прошло уже несколько часов. Но это впечатление было обманчиво, на самом деле все собрались меньше, чем за час. С какой же скоростью мчались со своей рыбалки Желудь с Зубко?

— Только что, два часа тому назад, не вернулся с задания оперативный работник, старший лейтенант Князев. Мы понесли первую, за восемь лет существования нашего подразделения, боевую потерю. Давайте почтим память нашего офицера, — генерал говорил сухо и четко.

После того, как все сели, Фадеев продолжил: «Вчера выполнялся ряд перемещений согласно ранее составленных планов. Капитан Воронцов, доложите, как прошло выполнение вашей операции».

— Задание было не сложное, товарищ генерал, — Сергей встал. — Мне надлежало попасть в 1995 год и проследить счет, на который из одного из офисов банка «Суверенная Держава» были несанкционированно отправлены 480 миллионов долларов бюджетных средств. Воспользовавшись оперативными данными, ставшими известными нашей службе в последнее время, получатель денег, спустя пятнадцать лет, установлен. Счета фирмы «Альдос», добившейся в последнее время существенных успехов в бизнесе, уже вчера были арестованы. Насколько мне известно, экономической эффект для экономики страны будет много больше, чем 480 миллионов долларов США, которые в 1995 году похитило руководство фирмы. Вчера же вечером, против ключевых фигурантов этого дела были возбуждены уголовные дела. Подробности операции в моем рапорте.

— Хорошо, — генерал нетерпеливо махнул рукой.

— Позавчера наши ребята переместились в 1988 год. От лица КГБ ими был завербован известный полевой командир, который в году оном честно трудился вторым секретарем райкома комсомола в городе Аймей и, не помышлял о террористической деятельности, — начальник Сергея, майор Валов докладывал вслед за Воронцовым. — Подлинники документов на вербовку вскоре появятся в СМИ. С одним из самых злобных и кровавых террористов будет покончено, свои не простят ему подобных контактов.

— Хорошо, — Фадеев промокнул платком лоб и лениво махнул рукой. — Спасибо, Валов.

Генерал смотрел перед собой, похлопывая по личному делу Стаса Князева.

— Может, Князев, не погиб, может быть, произошла накладка — аппаратура не сработала, да мало ли что, — подал голос Зубко. — Может быть…

— Слово имеет академик Поливайко Владимир Иванович, — прервал Зубко генерал Фадеев. — Пожалуйста, слушаем вас.

Академик Поливайко встал со стула, поправил халат, причесал рукой волосы, еще более взъерошив их.

— Товарищи офицеры, я хотел бы регулярно проводить с вами беседы по поводу нашей совместной эксплуатации прибора временного и пространственного перемещения. Я ни единожды говорил вашему непосредственному командиру и начальнику Петру Петровичу, что считаю своим долгом объяснить вам, хотя бы на пальцах, принцип работы данного устройства. В процессе эксплуатации прибора, его отдельные узлы и компоненты постоянно модернизируются и заменяются на более современные, — Поливайко вернулся к столу генерала, налил в хрустальный стакан минеральной воды, шумно выпил и продолжил вещать. — Для прохода во временной отрезок, согласно поставленной вам боевой задачи, используются окна временно-пространственного погружения. Именно через них вы и проходите в прошлое. Временно-полюсной модулятор — сердце нашего устройства. Принцип его работы основан…

— Хватит, помилуйте! Вы мне всех моих офицеров своей наукой замучаете, — генерал выскочил из-за стола и подбежал к академику. — Давайте быстро и в общих чертах, кое-что разберем подробнее. Вот мой вам вопрос, почему ваш прибор, господин академик, работает всё хуже и хуже? Сбои у него часто стали случаться. К примеру, мы хотим агента отправить в 1970 год. На таймере набираем дату и время, согласно вашей же инструкции, входим в ваше окно погружения, черт бы его побрал, и что?

— И что? — переспросил закипающий и готовый сорваться, академик.

— А то, — генерал ударил кулаком по столу, — Что наш опер вместо 1970 года оказался в 1953. Да ладно бы, одно это, а то, входил в ваше временное окно в тихом дворике, а вышел на проезжей части. Его чуть молоковоз не сбил. Хорошо, увернуться успел. Раньше работал агрегат как часы, а сейчас всё хуже и хуже пашет. А Вы причину всё никак не найдете.

— Все дело в кристаллах, которые составляют загрузку модулятора прибора, — академик сокрушенно покачал головой, — Именно их излучение движет всем процессом. Правда ваша, Петр Петрович, прибор работает всё хуже. Излучение заметно ослабело. Новых кристаллов у нас нет. Вы же не хуже меня знаете предысторию нашего прибора. Вот послушайте все, вам тоже, товарищи офицеры, интересно будет узнать. Вы не возражаете, Петр Петрович? — академии Поливайко склонил голову в сторону генерала.

— Валяйте, академик, только изъясняйтесь попроще, — Фадеев достал из ящика стола таблетки от головной боли, выковырял из пачки две штуки, подумал, добавил третью, и лихо взмахнув ладонью, отправил их в рот. Налив в стакан изрядную порцию минералки, запил лекарство и, только после этого, поднял указательный палец вверх — начинай, мол.

— В 1938 году некий профессор Иван Фридрихович Линке, трудящийся в одной из бериевских шарашек. Так назывались закрытые научно-исследовательские институты, — пояснил Поливайко.

— Мы знаем, — ту же встрянул Зубко.

— И мы знаем, что ты шибко умный, — Фадеев угрожающе повернул голову в сторону подполковника. — Того гляди к академику в помощники перейдёшь.

Зубко вмиг умолк.

— Продолжайте, пожалуйста, Владимир Иванович.

— Так вот, — продолжил Поливайко. — Мы не знаем, чем эта контора занималась, но догадываемся, что Линке вел какие-то секретные испытания. В результате этих испытаний и явился на свет наш прибор перемещения во времени и пространстве (ППВП), в просторечье именуемой некоторыми недотепами «машиной времени». Только машина времени — миф, а наш прибор — реальность! Только вот доработка его ведется медленно. — Мы основываемся на том, что осталось нам от профессора Линке. А осталось от него не так много, как хотелось бы. Вновь исследования начались в 2000 году, когда в процессе ревизии архива Лаврентия Берия была обнаружена странная папка. В этой папке, заведенной офицером МГБ[1] Бородиным содержалась служебная записка о смерти некоего Вахтанга Дадуа. Про него известно, что Дадуа был личным другом Берии и курировал всякие непонятные дела, связанные с чертовщиной и мистикой. Дадуа был убит в 1946 году, вместе с ним погиб и сержант МГБ, вероятно его охранник. Там же, в папке находился чертеж нашего устройства, правда, в более примитивном виде. Но несведущему человеку этот чертеж мало что скажет. К слову, описание кристаллов в папке тоже наличествует. Так же в папке лежал какой-то фрагмент письма профессора Линке, вот только кому писал автор — неизвестно. Письмо, да и сама папка сильно обгорели.

— Как папка могла обгореть? — задал вопрос Сергей.

— После ареста Лаврентия Берия один из его замов по фамилии Явлоев пытался вывезти архив своего шефа из помещения, расположенного рядом с кабинетом наркома. Кабинет-то опечатали, а про каморку рядом — забыли. Она была заперта, дверь, обитая металлом, оказалась крепкой. Ломать ее времени не было, главного чекиста арестовывали. Вот суматохой этой Явлоев и воспользовался. С двумя подручными он сумел не только вынести папки, но, погрузив их в машину и выехав из Кремля, рванул, подлец, в расположение дивизии Дзержинского. Но маршал Жуков, проводивший арест Берии, в последний момент заметил побег Явлоева и приказал своему офицеру-порученцу догнать его. Офицер исполнил приказ маршала и догнал помощника Берии. Явлоев, видя, что дело — швах, остановил автомобиль, велел своим двум бойцам сдаваться, а сам поджег машину с папками из архива своего босса, а затем пустил себе пулю в висок, — пояснил Фадеев.

— А потом? — опять спросил Сергей.

А что потом? — продолжил генерал. — Время тогда, какое было? Огонь, а не время. Папки эти раскрыли, ничего в них не разобрали, так, листочки какие-то полу обгорелые. Впрямую о Берии в этих папках ничего не было, свалили их кучей в архив, который стал позже называться архивом КГБ. Потом перестройка, потом смутные времена, хаос, переходный период — не до этого было. В 2000 году власть в стране сменилась, Россия стала потихоньку возрождаться. Вот тогда и взялись за эти документы всерьез. Создали сначала ученую группу, во главе ее стал автор научных трудов по целому спектру различных направлений, ученый с мировым именем Владимир Иванович Поливайко, — Фадеев кивнул в сторону академика. — Вам слово, уважаемый Владимир Иванович.

— Получив финансирование, я и мои помощники смогли воссоздать агрегат, который замыслил Линке. Это был целый переворот в научном мире. Я доложил своим кураторам в комитет научных разработок и предложил засекретить проект. Кроме всего прочего, в папке был обнаружен непонятный металлический контейнер, по размерам меньший, чем сигаретная пачка. В контейнере содержалась частица неизвестного науке вещества. Я предположил, что это и есть кристаллы Линке. Кстати, профессор в своей записке, которая практически вся сгорела, упоминал о неких кристаллах времени. Я предположил, что именно этими кристаллами и пользовался в своих исследованиях профессор.

— А что это за вещество? — спросил Валов. — Неужели нельзя получить подобное теперь, при современных научных достижениях?

— Нельзя, — развел руками академик. — Я привлек к решению этой проблемы ведущих специалистов, но факт остается фактом. Я не могу синтезировать эти кристаллы.

— А на чем же до сих пор работал наш прибор, если найдена была лишь крохотная частица? Восемь лет работы нашего комплекса временно-пространственных перемещений — это долгий срок, — подал голос начальник отдела материального обеспечения операций Зубко.

— После перестройки настала эпоха дикого капитализма, — Поливайко снял с носа очки и протер их полой лабораторного халата. — Закрылся один древний НИИ, в нем и работал Иван Фридрихович Линке. После войны и до перестройки этот институт как-то существовал, но выдающихся исследований за ним не числилось. И вот, в 1994 году НИИ приказал долго жить, не сумел адаптироваться в условиях рынка. Институт закрыли и перепрофилировали под склад китайского ширпотреба, в гаражах разместили автосервисы и мойки. Но в НИИ, тем более закрытых, имелся спецотдел, надзиравший за режимом и секретностью. Когда НИИ закрылся, тамошний начальник отдела передал архив института и кое-какие материалы, имевшие гриф «Секретно» в ФСБ. А уж оттуда, они попали к нам с Петром Петровичем. В числе переданного имущества и были еще несколько контейнеров с аналогичными кристаллами. На них и работал наш прибор, теперь энергия носителей практически исчерпана. Если не будет других кристаллов, работа «Хроноса» будет парализована.

— Поиск кристаллов — первоочередная задача, — поддержал академика генерал Фадеев, — но это еще не все. Энергия носителя пока полностью не исчерпана, а вот мое терпение скоро лопнет.

— Не совсем понятно, товарищ генерал-майор, — высказался с места Валов, — по службе вроде, нареканий нет.

— Ишь ты! — голос Фадеева стал грозным. — Да по службе у меня к вам, товарищи офицеры, масса нареканий. Несмотря на то, что подписки разные подписываем, инструктажи и проверки знаний проводятся, разгильдяйства среди личного состава «Хроноса» хватает. Сотрудники, что в операциях задействованы, служебную дисциплину блюдут слабо. Ну ладно, там мелкие нарушения — сигареты из того в наше время таскают. Я и сам грешен, люблю сигареты того времени. Советские не так горло дерут, как нынешние, якобы, американские. Мне самому офицеры из перемещений блок «Друга» недавно принесли. Ну, или, на родителей своих посмотреть, особенно, если умерли они уже к сегодняшнему времени, или себя маленьким увидеть, это я понимаю и закрываю на это глаза. Но халатно к обязанностям своим относиться, за это увольнять будем к чертовой матери.

— Поясните, товарищ генерал, — поднялся полковник Желудь.

— Пожалуйста, — Фадеев достал пачку сигарет «Друг» и закурил. — По заданию капитан Колобов должен был отправиться в 1987 год. Задание он выполнил, все сделал, как положено.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Желудь, — главное, задание выполнил.

— Да, — согласился генерал, — зато потом оплошал. Осталось у него время до обратного перехода и, он двинул во двор, где раньше молодым проживал. Нашел там девушку свою бывшую, и давай около нее круги нарезать.

— А дальше? — заинтересовался Воронцов, не обращая внимания на Макса, дергавшего его за рукав.

— А дальше, — сурово нахмурил брови генерал, — получил по физиономии от ребят, что в этом же дворе крутились. В ответ им надавал. Забрали дурака в милицию, пришлось еще одного агента посылать, чтобы вызволил его. А его, в том времени, еще найти надо было, так-то! Хорошо, что приказа не поступило в будущее сотрудников отправлять, пока задания только в прошлом выполняем. С ужасом жду, когда в будущее офицеров направлять придется. Всякому же интересно узнать, что с ним в дальнейшем произойдет. Злоупотребления на этой почве случиться могут.

Товарищ генерал, — не сдавался Валов, — нас вообще-то проверяли перед тем, как сюда на службу направить. Я лично, будучи на задании, никаких вольностей себе не позволяю. Недавно направлен был в тот год, когда мама у меня еще жива была, так даже отказал себе в удовольствии увидеть ее живой и здоровой, потому что с возвращением опоздать боялся. И за то, что Стас Князев из перемещения не вернулся, мы все ответственность несем, переживаем тоже все. А то, что Колобов прокололся, он наказан был, звездочки с погона лишился. Старлеем теперь ходит. А так, он боевой парень и в горячих точках служил, да и здесь хорошо служит, я лично за него ручаюсь.

Ладно, Валов, — генерал устало закрыл глаза, ослабил узел галстука. — Иди, лично ты службу несешь добросовестно, а о других, позволь, я сам свое мнение иметь буду.

Макс, повернувшись через левое плечо, удалился, демонстративно четко печатая строевой шаг.

— Ершистый, — генерал потер красные от недосыпа глаза. — А ты, Воронцов, готовься к перемещению во времени. Задание тебе будет, какое — скоро узнаешь, а сейчас иди, Сергей. Кругом, шагом марш!

Есть, — Сергей спокойно повернулся и, не спеша, вышел.

— Как он тебе? — генерал бросил взгляд на академика.

— По-моему, годится, — Поливайко утвердительно кивнул, сдвинув очки на нос.

— А вам? — обратился Фадеев в Зубко и Желудю.

— Думаю, Валова надо послать, — Желудь прямо посмотрел в глаза Фадеева.

— У Валова — семья, а Воронцов — один как перст, — встрял Зубко, — да, и шабутной Максим очень, а дельце тонкое предстоит.

Пойдет капитан Воронцов, — решительно хлопнул ладонью по столу Фадеев, — не потому, что один как перст и плакать о нем некому будет, а потому, что он более спокойный и рассудительный.

— А почему Воронцов или Валов? — не сдавался Желудь. — Других, что ли, нет?

Пойдет Воронцов, — Фадеев повысил голос. — Всё, дебаты закончены, наше совещание тоже.

Глава 2. СЕМЕН БОРОДИН

Старший лейтенант МГБ Семен Бородин пребывал в прекрасно расположении духа. Открыв окно служебного кабинета, он полной грудью вдохнул терпкий утренний воздух послевоенной Москвы. Только что проехавшая поливальная машина прибила пыль и в теплом майском воздухе появилась свежесть, как после дождя. Жизнь шла, как хорошо отлаженный часовой механизм, четко отсчитывая и отбивая мажорным звоном важные вехи и события.

Попав в армию после школы в 1940 году, Семен старательно исполнял приказы командиров и буквально «ел глазами» начальство. Будучи от природы сметливым пареньком, он тут же понял, что свою сообразительность и образованность в армии надо прятать подальше, не то сгинешь в нарядах, и служба медом уж точно не покажется. Родившись в Москве, в семье рабочих, Семен четко понял, что рассчитывать ему особо не на кого. В жизни придется всего достигать самому. Единственное, чем ему удружили родители — это своим пролетарским происхождением. Будь он каким-нибудь поповичем или сыном интеллигентов и даже выходцем из крестьян, разве добился бы он того положения, какое имел сейчас?

— С поповичами и интеллигентами все понятно, а крестьяне-то чем не угодили Советской власти? — спрашивал Семен армейского особиста.

— Любой крестьянин мог бы оказаться кулаком, дай им только волю и достаток. Сколько сил партия наша приложила, пока их, дерьмуков дремучих, в колхозы объединила, да объяснила, что так им жить вольготней станет, — объяснял молодому солдату зам. начальника особого отдела полка лейтенант НКВД Зубарев.

Антон Зубарев в полку был человеком уважаемым, а уж начальника особого отдела, капитана Швеца, боялся и сам командир части. Когда Зубарев и Швец шли по расположению полка, всех как ветром сдувало. Сначала Семен не мог понять, почему полковник прячет глаза, когда молодой лейтенант НКВД смотрит ему в лицо, да еще выговаривает за какую-то ерунду. Ну и что с того, что у этого сопляка НКВДешные петлички? Но вскоре Бородин уяснил, люди с такими петлицами шутить не любят, а от встречи с ними добра не жди.

Однажды в полк прибыл для дальнейшего прохождения службы орденоносец, награжденный за проявленный в боях на озере Хасан героизм. Звали его Никита Седых, он носил звание капитана. После представления у комполка, Никита решил проставиться новым сослуживцам. Капитан был холост и, на помощь жены в устройстве банкета рассчитывать не мог, поэтому гулял в столовой, где заблаговременно, силами дежурившего в тот день наряда по кухне, был накрыт стол с большим количеством выпивки и закуски. Боец Бородин в тот день находился в наряде и под чутким руководством повара-ефрейтора Гусевой, огромной свирепой бабищи, по прозвищу «Бомбовоз», доставлял на стол из кухни, быстро исчезающие закуски и напитки. После обязательных тостов за товарища Сталина, нашу партию и армию, а также конкретно за род войск — пехоту, к которой имел честь принадлежать их полк, официальная часть банкета была закончена. Изрядно захмелевшие отцы-командиры расслабились, разговор потек вокруг женского пола и коснулся жены лейтенанта Зубарева, Алены, гарной дивчины с длинной косой, уложенной вокруг головы и нежным взором темных зовущих глаз. Жена у особиста действительно была, что надо. Она работала учительницей в городской школе и, Антон Зубарев иногда выходил встречать ее к трамвайному кругу, который был недалеко от КПП их части. Потом они вместе, минуя КПП, шли к трехэтажному дому, где жили офицеры с семьями. Очевидно, один из таких моментов узрел вновь прибывший орденоносец капитан Седых.

— Красивая у тебя жена, лейтенант, — смачно выдохнув струю папиросного дыма прямо в лицо Антону, заявил Седых. — Мне бы такую заиметь, горя бы не знал. Да только все вашему брату достается, и звания, и почести, да и бабы красивые тоже. Оно и понятно, пока некоторые сражаются, другие только политзанятия проводят, да девок валяют, скажешь не так?

— Извинись сейчас же, и при всех! — побелевшими губами вымолвил лейтенант.

За столом воцарилось молчание, пьяный треп смолк. Все ждали, что скажет комполка, но он, открыв рот, лишь переводил взгляд с одного офицера на другого и ошалело вращал глазами.

— Извиниться? Да пошел ты на…! Ты хоть раз в атаку-то ходил, в окопе сиживал, из винтовки-то хоть раз стрелял?! То-то, и не стрельнешь никогда. Только доносы строчите, да ладно бы дельные, а то все из пальца высасываете, лишь бы перед начальством своим поганым выслужиться, да лишний раз о себе напомнить: вот, мол, я тут, дескать, врагов народа выискиваю. Совсем с ног сбился, дайте путевочку в санаторий к морю съездить, геморрой полечить, который в кабинете, сидя на стуле, заработал! Вот вы все у меня где! — Седых показал огромный кулак и со всего маху стукнул им по столу. — Мне товарищ Сталин лично орден вручал в Кремле и руку жал. Понял?! А коль не понял, я тебе сей момент спесь собью, щенок! Пристрелю на хрен и весь разговор! — капитан рванул из кобуры, с которой не расставался даже во время застолья, наган и направил его на Антона. — Наградной, понял? Еще с Гражданской, я этим наганом басмачей перебил, не сосчитать.

— Немедленно сдать оружие, Вы арестованы! — Антон смотрел капитану прямо в глаза, а глаза у Седых наливались кровью. Офицеры, сидевшие за столом, наблюдали за происходящим с все более нарастающим ужасом, не решаясь вмешаться.

Семен Бородин, тоже видевший эту безобразную сцену, сделал несколько шагов вдоль стены, находящейся за спиной Седых. В тот момент, когда палец капитана дернулся на спусковом крючке нагана, Семен, бросившись на бравого вояку, одним сильным движением рванул правую руку стрелявшего вверх, к потолку. Прозвучавший выстрел разнес вдребезги светильник, не причинив никому вреда. Еще через мгновение Седых, с выпученными глазами и пеной на губах, бился в припадке на полу офицерской столовой со стянутыми за спиной руками. Кожаный солдатский ремень Семена прочно фиксировал руки смутьяна. Мигом, прорвав тишину, всколыхнулся гул голосов.

— Что ж это такое?! Да он же психический, глядите, он же в припадке бьется!

— Надо немедленно доложить в штаб округа о недостойном поведении товарища капитана, — лепетал седоусый комполка с пьяным подобострастием заглядывая в лицо НКВДешника.

— Завтра из командировки приезжает мой непосредственный начальник, капитан Швец, вот тогда и разберемся. Разберемся во всем, и в том числе, как в армии может служить человек, место которого в психбольнице! Почему рядовой оказывается расторопнее целой толпы офицеров, мы тоже разберемся. И как вверенная Вам часть дошла до такой жизни, мы тоже будем разбираться досконально, — четко, выплевывая слова, отчеканил Зубарев, — А сейчас вызывайте из лазарета двух санитаров с носилками. Пусть вкатят ему укол, уложат в койку, да приглядывают за ним. Арестовывать его нет смысла — он псих, и это видно всем. Да! Под голову ему что-нибудь положите, а то вон, уже затылок весь в крови, — отдал распоряжение Антон, стоящему перед ним навытяжку командиру части. — Вроде все! Ах, да, ты, Семен, со мной пойдешь, — кивнул Антон Бородину, все еще стоящему рядом с поверженным капитаном.

— Я на тебя давно внимание обратил, — Антон хлопнул Семена по плечу.

Они сидели на квартире лейтенанта. Жена Зубарева угощала их чаем с печеньем, которое приготовила сама. От того, что печенье было вкусное, хрустящее, чай — горячий и ароматный с какими-то травами, а жена у особиста красивая, Сеня разомлел и лишь согласно кивал головой, по ходу речи Зубарева.

— Надо тебе, Семен, в жизни определяться! Ты из Москвы, десятилетку окончил, происхождение у тебя что надо, самое пролетарское. Голова варит, хватки и расторопности тебе тоже не занимать. Я за тебя, Семен, слово, где надо замолвлю, перевод тебе будет в дивизию Дзержинского, под Москву, там срочную дослужишь. А оттуда махом в училище по профилю поступишь. Выйдешь оттуда лейтенантом НКВД. А такой лейтенант, иного майора или полковника соплей перешибет. Особый отдел, это особый отдел, это, брат, понимать надо! Опять же по боевой и политической подготовке ты в отличниках ходишь, тоже тебе ни хухры-мухры! Ну, как, согласен? — лейтенант раскрыл перед Семеном коробку «Казбека».

— Так точно, согласен, товарищ лейтенант! Спасибо за доверие, — Семен взял папиросу. — А что, это лучше, чем, как мать с отцом на «Красном треугольнике» горбатиться, — подумал он про себя.

— Ну, вот и ладушки, считай, заметано. Ты, Семен, помалкивай о сегодняшнем происшествии в столовой, дело с капитаном этим, чокнутым, мы, я думаю, на тормозах спустим. По-тихому из армии уйдет, рапорт сам напишет, по состоянию здоровья, его и уволят на гражданку. А тебе, я думаю, два треугольника в петличку приколят и через месяц-два уже под Москвой, в Дзержинской дивизии плац топтать будешь. Вот так-то, друг! — лейтенант протянул руку, и Семен крепко пожал ее.

На утро приехал из командировки начальник Зубарева, капитан Швец. Через два дня Седых перевели из лазарета в окружной госпиталь, а еще через месяц, по-тихому, уволили на гражданку. Прощай герой, лечись, пей успокоительное. А Семен через два месяца, как и обещал Антон, был переведен в дивизию Дзержинского в звании младшего сержанта. А еще через полгода, по спецнабору, поступил в училище младшего комсостава войск НКВД, с благодарностью вспоминая лейтенанта Зубарева, задавшего ему такой грамотный жизненный вектор.

Глава 3. ВАСИЛИЙ БОРЗЯК

Вася Борзяк сидел за столиком в ресторане «Встреча», уплетая шашлык по-карски и, запивая его красным грузинским вином. Сегодня он отмечал день рождения, ему стукнуло 25 лет. Дата эта была весьма условная. Василий не знал, ни когда он родился, ни где появился на свет. Даже смутно не помнил своей семьи. Отсчёт его жизни потёк с того момента, когда какой-то красноармеец, нашедший его на грязной лавке глухого полустанка, не поленившись, донёс, завёрнутого в тряпку ребёнка, до ближайшего сиротского приюта. Именно этот день стал его днём рождения, а имя и фамилия доброго красного воина, нашедшего его, стали именем и фамилией мальчика. Только вот клички, воровского погонялы «Шалый», тогда у него не было. Появилось оно в 13 лет, когда подросший пацан сбежал из опостылевшего детского дома, больше похожего на тюрьму для несовершеннолетних. А тогда шел 1921 год, жизнь в стране Советов начала потихоньку налаживаться, но в убогом среднерусском захолустье обездоленным сиротам жилось, ой как не сладко. Время от времени местные жители, подходя к щелястому некрашеному забору «Спецдетисправучреждения N 71», как официально именовался приют, протягивали детям кто булку свежеиспеченного хлеба, кто яблоко, а кто и кусок сала. Детские ручонку хватали подачки быстро и отчаянно, ели, давясь, пока не отняли. Воспитатели не препятствовали подкорму. Сами еле сводили концы с концами.

Барак делился на две половины: в одной жили мальчики, в другой — девочки. Утром после завтрака проходили уроки. Потом обед, после него воспитанников вели на сельскохозяйственные работы в колхоз, расположенный неподалеку. Иногда возили в городок, где ребята трудились на ткацкой фабрике, помогая взрослым. Работа была тяжелая и не интересная. Мальчики еще справлялись, девочкам приходилось труднее. Они были слабее.

Вася был малым не робкого десятка, на рожон не лез, но и себя в обиду не давал. Жизненный принцип «Каждый за себя» был нарушен всего один раз, зато самым радикальным образом. Верховодил детворой здоровый 15-летний пацан Игнат по кличке Буйвол. На вид ему можно было дать и все восемнадцать. Родители его сгинули в молохе гражданской войны. Никто не знал, что с ними произошло, как они погибли. Игнат не рассказывал, а спрашивать у него боялись. Один раз, новенький мальчик задал этот вопрос и тут же был бит самым жестоким образом. По ухваткам Игнат был каким-нибудь кулацким отпрыском. Так, по крайней мере, говорили о нем воспитатели. Вообще, этот детский дом, по большей части, населяли дети, родители которых чем-либо провинились перед советской властью и, на себе испытали лживость, сказанного через годы, утверждения: «Сын за отца не отвечает». Отвечает, еще как отвечает, и до конца жизни отвечать будет, а как родятся у него свои дети, так и они отвечать будут, и так далее до седьмого колена. И будут они изгоями в остальном светлом, ни чем не запятнавшем себя мире. Хотя ни в чем они не виноваты, но будут все время ощущать собственную неполноценность перед другими.

Васе приглянулась девочка Таня, она была на два года старше его, но выглядела моложе. Маленькая, затравленная, с вечно опущенными глазами. Ее часто обижали другие девчонки, во время обеда быстро хватали ее пайку хлеба, воровали сахар. Насмехаясь, называли блаженной, вареной. Таня не плакала, закрыв глаза, ждала, когда товаркам наскучат издевательства. Василь решил взять над Таней шефство. Во время ужина у Тани опять отняли хлеб и сахар, заставив хлебать жидкую пшенку через край миски. За столом девочек стоял жуткий визг и хохот, смотреть на сцену унижения сбежался почти весь детдом. Дежурившая по столовой воспитательница пыталась перекричать визг десятков голосов, но не смогла, зайдясь в надсадном кашле. Василий подошел к веселящейся компании, отнял у Тани пустую миску, которой она пыталась заслониться от девчонок и, с маху надел на голову заводиле этого мероприятия, глухо стукнув по дну посудины кулаком. Получилось впечатляюще — все разом замолчали. «Кого еще уделать?» — вежливо поинтересовался Борзяк. Желающих не нашлось. Потом Вася принес Тане со своего стола чай в кружке и кусок сахару.

— Давай Танюха, мечи резче, а я рядом постою, чтоб не отнял никто.

Таня, приняв пищу из рук Василия, благодарно посмотрела на него, улыбнувшись, наверное, первый раз за время пребывания в детском доме. Однако счастье было не долгим, через два месяца Таня слегла, она и раньше подкашливала еле слышно, будто вздыхала, как бы извиняясь за то, что своим кашлем приносит кому-то неудобство. А тут кашель стал нестерпимым, жгучим и страшным. Таню тут же увезли в больницу, принялись лечить, но все было тщетно. Василий так и не узнал, что с ней было, отчего она умерла, как вообще попала в приют. Он даже не знал ее фамилии, он помнил только ее имя и то вскоре забыл его, окончательно зачерствев душой. И было от чего. Буйвол-Игнат обзавелся подручными из вновь прибывших ребят, наглых, дерзких, вороватых. Учителя и воспитатели в большинстве своем женщины, сами побаивались такого дитяти. Встретит где-нибудь в темном углу, какой спрос с малолетки? Даже не посадят.

«Пока не прибил никого, упечь не имею права» — разводил руками участковый, который два раза вызывал Игната на беседы. Да только он плевать хотел на нравоучения и угрозы старших.

— Мне тюрьма как дом родной будет, чем наш приют не тюряга? Да, я, считай с рождения уже сижу, подумаешь, с нар на нары перелягу, — гоготал Буйвол. — Гы, гы, гы, — вторили ему дружки. Компания издевалась над всеми подряд и, вот, дошла очередь до Василия.

Однажды у учительницы по математике украли кошелек с только что полученной зарплатой. Дело было не шуточное, нужда кругом, зарплата, и так мизерная, да и той женщина лишилась. А у нее дочка десяти лет, мужа нет, в гражданскую убили.

Старший воспитатель, решив отыскать пропажу устроил самодеятельный обыск. Ему надо было участкового вызвать, чтобы все чин по чину, да по протоколу, а он сор из избы выносить не стал. В тумбочке, возле койки Борзяка, он нашел красный учительский кошелек, без денег, естественно. Не разобравшись, напустился на Василия:

— Ах ты, сука, гад, бандитский выкормыш, у своих тыришь. Теперь без жратвы сидеть будешь, пока зарплату учительнице не вернешь, а там поглядим, что с тобой делать!

— Я ничего не брал, кошелек мне подбросили, — хмуро оправдывался Вася.

— А кто тогда брал, сучье племя?

— Не знаю я, вы власть, вы и ищите.

Учительницу обчистил Буйвол с подручными. Это знали многие мальчишки. Уже третий день Игнат сотоварищи хлестали по ночам водку на чердаке барака. По утрам, с помятой рожей и запахом перегара, попадался он на глаза учителям, но те молчали, старшему свои наблюдения не докладывали, как бы чего не вышло. В ту ночь Буйвол и еще два парня, спустившись с чердака, подошли к койке Василия. Вася проснулся от удара, нестерпимая боль пронзила тело, бить Игнат умел и любил.

— Завтра скажешь старшому, что это ты кошель подрезал, понял? Ты младше меня, тебе бояться нечего, а меня в случае чего отправят лес валить. Мне выпускаться скоро, я уже совершеннолетний.

— Ты же базлал, что ни тюрьмы, ни срока не боишься? Или уже зассал, дешевка? — Василий смотрел без страха, с усмешкой, — Ни хрена говорить не буду, сам выпутывайся!

Игнат рванул из сапога нож — Убью, падаль! — лезвие прошло по касательной, расцарапав кожу и порвав майку на плече Борзяка. Вася ударил Буйволу в лицо, но тот лишь отшатнулся, продолжая размахивать ножом, пытаясь попасть Василию в грудь или живот. Вася попятился к печке, что стояла в углу барака, рука нащупала кочергу и, в том момент, когда Буйвол бросился в третий раз, Борзяк обрушил на его голову удар кочергой такой страшной силы, что соперник упал замертво, не проронив ни единого слова.

Василий сразу понял, что Игнат мертв, но не испытал никаких чувств, ни сожаления, ни страха, ни облегчения. Так он убил в первый раз. Не мешкая, Борзяк быстро оделся, распахнул окно и, выбравшись в ночь, бросил через плечо товарищам: «Счастливо оставаться!».

К утру Борзяк дошел до станции и на перекладных добрался до Москвы. Тут и началась его новая жизнь. Вася прибился к шайке подростков, которые по вечерам грабили трудовой люд, идущий с работы по домам. Занятие это было малоприбыльное, народ богатством не отличался, зато опасное. С подростковой преступностью к тому времени Совебтская власть, в основном, уже покончила. Большинство малолетних преступников, осознав, что бузить и воровать занятия недостойные для юных строителей коммунизма, вовсю училось или работало. Небольшая часть, не желающих изменяться бывших беспризорников, а нынче полноценных зеков, во всю обживала лагерные бараки.

Попав в первый раз «к хозяину», Василий смог сделать для себя один важный вывод, который стал для него основным. Блатные всех цветов и мастей, «политические», простые обыватели, которые попали за «колючку» по случайному стечению жизненных обстоятельств, все были разные, но пытались объединиться в какие-то группки, землячества и сообщества по интересам. Это все приводило к тому, что один раз отбыв срок, они вновь и вновь попадали в лагеря. Сама здешняя среда не давала им выбраться. Один сдавал другого, другой третьего, и так шло по кругу.

Василий решил ни к кому не примыкать, быть одиночкой намного тяжелее, зато ты никому не обязан. А подельников он будет выбирать себе сам, когда захочет и кого захочет. То, что он никогда не будет жить честно, как миллионных советских тружеников, Борзяк уяснил сразу. Можно неплохо прожить за счет других, используя свою силу, ловкость, изворотливость. Обманывать, грабить, убивать не возбраняется, надо только кумекать, как по-умному все обтяпать, да не попасться самому. А если посадят или убьют, что же, судьба такая, значит. Страх, опаска, жалость к ближнему и к себе самому навсегда покинули Василия. На смену им пришли наглость, дикая злоба и уверенность в собственной неуязвимости.

На каждое новое дело Василий шел или один, или с напарником, которого выискивал на воровских малинах или вокзалах среди праздно шатающихся по улицам подозрительных личностей, коих в избытке в любой исторический период, при любом режиме. Один раз, взглянув человеку в лицо, Борзяк тут же довольно точно определял, на что способен «фрукт», будет ли от него толк в том мероприятии, что было задумано. Надо сказать, что Василий никогда не ошибался, ну, или почти никогда. Верный раз и навсегда заведенному правилу, обчистив квартиру, брать только деньги и драгоценности, которые легко умещались в элегантный портфель из черной блестящей кожи, Василий с подельником покидали «поле боя». Респектабельно, не торопясь, шествовали они, покачивая легонько портфельчиками, ни дать ни взять, служащие среднего звена. Борзяк любил надеть коверкотовый френч полувоенного покроя и водрузить на нос очки. Товарища одевал скромнее, тужурочка, шапочка пирожком, уголовную физиономию можно заретушировать мещанской бородкой а-ля бывший приказчик табачной лавки. Даже если кто, что и заметил! Кого видели? Да кто его знает, проходили двое, видимо из интеллигентов, один в очках, портфельчик нес, второй с бородкой. Шли, неспешно беседу вели, да по всему видать, случайно здесь оказались, то есть никаких подозрений не вызвали. Вещи, картины, громоздкий антиквариат Василий никогда не брал, навару на копейку, а шуму на сто рублей. Такие вещи легко узнаваемы, а значит легко проследить, откуда взялись. Другое дело — золотишко. Драгоценности Василий прятал или сдавал нескольким барыгам. Они переплавляли рыжье на безликие слитки, вынимая камни, сбивали авторскую огранку. Цена, понятное дело, сильно падала, зато риска влипнуть практически никакого. После реализации товара Борзяк отчинял подельнику его долю и больше никогда с ним не работал. Принцип есть принцип. Подельник тоже знал, что акция одноразовая, и не искал потом Шалого. Свою же долю, Вася отвозил в Подмосковные Мытищи, где в погребе одного из домиков оборудовал тайник. В домике одиноко жила женщина лет пятидесяти. Она была слаба здоровьем, частенько болела, получала копеечную пенсию по инвалидности. Сын ее, худосочный студент-очкарик, учившийся в Москве на врача, тоже требовал финансовой подпитки. Так, что деньги, которые ежемесячно платил ей Шалый, были отнюдь не лишними. Женщина не задавала лишних вопросов, а Василий радовался, что так надежно поместил свой капитал.

Через какое-то время Борзяка стали посещать мысли, что жизнь, которую он ведет в данный момент, слишком суетна и сильно его выматывает. Ведь это только кажется, что «бомбить фатеры» — дело плевое. Как бы ни так, это, если ты фраер лопоухий, работаешь кое-как и абы-где. Это недоумки, да вахлаки лезут, куда ни попадя, вышибая дверь ударом ноги, а потом, схватив по пятерке на рыло разлетаются чайками по лагерям и тянут срок за копеечный навар. Шалый же бомбил по-другому, можно сказать, используя всю географию нашей обширной Родины. Выбирая какой-нибудь, более-менее крупный город, Василий, прибыв на место, начинал шататься по центру города, где располагались крупные учреждения. Делая вид, что осматривает достопримечательности, Борзяк примечал какого-нибудь важного фраера, неспешно возвращающегося со службы после трудового дня. Достаточно пристроиться объекту в корму и проводить до дома, отследив подъезд, а по зажигающимся окнам определить номер квартиры. Все, на следующий день можно было бомбить. Фраер повалил на службу, а Василий к нему на хату. Надо лишь с утра пораньше отследить уход жильца, а после, позвонив, или постучав в дверь, действовать по обстановке, если никто не открывал, можно смело вскрывать берлогу и потрошить. Если же открыли, нужно быстро прорезать ситуацию. Если дома старуха, дед или женщина — один удар кастета и, все готово дело, чисти на здоровье, если же здоровый бугай или два — дело тухлое, придется стрелять, маленький браунинг всегда с собой, ни разу не подводил, выстрел не громкий, что очень удобно. Правда, если открывали дети, Шалый говорил, что ошибся квартирой и ретировался.

Обычно, прибыв на гастроли, Шалый намечал двух-трех терпил и, чистил их по одному и тому же сценарию за один день. Забрав деньги и драгоценные украшения, шпарил на вокзал и валил в родные пенаты. Деньги брал себе, драгоценности сбывал барыгам. Приемщиков у него было пятеро. Двое жили в Москве, один — в Клину, один — в Омске и один — в Ялте. Шалый старался сдавать им товар строго по очереди. Так надежней получалось, не слишком часто, мозолить глаза он не любил. Самые любимые места Борзяка были города ударных строек объектов народного хозяйства, где возводились корпуса заводов и фабрик. Там народ получал большие зарплаты, накапливал трудовые рубли на последующую счастливую жизнь. Понятное дело, труженики несли отложенные деньги в сберкассы, складывая их на сберегательные книжки, чаще всего на «предъявителя». Счет получался обезличенным, потеря книжки оборачивалась потерей денег. Зато, обналичивая деньги со сберкнижки, паспорт можно было не предъявлять.

Как-то Шалому в руки попал скучный журнал, не понятно для кого выпускавшийся. Назывался он «Вестник пятилеток». Вперемешку с рапортами и отчетами об успехах советских тружеников, попадались статейки о банковских услугах населению. Ненавязчиво объяснялась политика Советского государства, ведущего свой народ к светлому будущему. Оказалось, что по статистическим выкладкам за текущий год, население СССР больше всего доверяло именно обезличенным вкладам «на предъявителя». На самом деле такая любовь советских трудящихся к этому способу накопления была вполне объяснима. Пытаясь скопить на что-нибудь мало-мальски ценное, люди откладывали часть своей зарплаты на обычный вклад. Через некоторое время, когда на счету скапливалась более-менее приличная сумма, вкладчику начинали поступать предложения от различных общественников, трудившихся с ним бок о бок. Предлагалось купить марок «ОСВОХима», скинуться на мелиорацию земель Узбекистана, в добровольно-принудительном порядке сделать посильный взнос в кассу заводского комитета. Наиболее сообразительные граждане сразу догадались, что информационный ветерок дует от служащих трудовых сберкасс, регулярно снабжавших администрацию предприятий сведениями о состоянии финансовых счетов их работников. Попробуй, не дай на нужды армии и флота, не помоги деньгами братьям-узбекам орошать земли, сразу будешь наказан. Прямо тебе никто ничего не скажет, однако, очередь на получение жилья отодвинется на неопределенный срок, путевку в санаторий отдадут кому-нибудь другому, а о повышении производственного разряда, а значит, и зарплаты забудь навеки вечные. А все из-за того, что, скопив кое-что, человек превратился в куркуля-накопителя. Смекнув, люди перестали доверять свои деньги сберкассам, предпочитая копить честно нажитое в кубышке или под матрацем. Государство, увидев, что поток народных средств иссяк, приняли мудрое решение ввести вклады «На предъявителя». Фамилию никто не спрашивал, рабочий люд вздохнул свободнее и понес свои трудовые копейки обратно в кассы, но уже на других условиях. Поэтому, популярность этих вкладов у населения была вполне объяснима.

Эта тема так понравилась Шалому, что он тут же отправился в славный город Челябинск, где вовсю строилось несколько крупнейших заводов союзного значения. Правда, поголовье передовой молодежи, ударно трудящейся на стройках народного хозяйства было щедро разбавлено зеками, которые работали бесплатно. Город и пригород были напичканы рабочими общежитиями. План Шалого был прост. С фанерным чемоданчиком, одетый по-простецки, в телогрейку да поношенные солдатские галифе, Василий вваливался о общежитие, громогласно вопрошая:

— Это общежитие строителей «Мехзавода № 17»?

— Да, — отвечала вахтер, бабушка — божий одуванчик.

— Фу, наконец-то нашел! Я к другу приехал, к Витьке, он в вас тут на втором этаже обретается, мы вместе в армии служили, он в письме мне писал про строительство, звал к себе на работу, устраиваться, значит.

— А, Витька? Как же, знаю такого, Фомин из 12 комнаты. Только его сейчас нет, на смене он, придет вечером, после восьми. Ты, тоже нашел, когда заявиться. Утро, ведь, сейчас, все на работе…

— Хорошо, забегу вечером.

Всё, информация получена, можно уходить. Через день-два можно являться вторично, уже по делу. Нужно только видоизмениться, совсем малость, поверх телогрейки напялить куртку-спецовку, сунуть в карман какой-нибудь ключ, на плечо — холщовую сумку, якобы с инструментами, на самом деле там лишь несколько старых газет, да кусок пакли-подмотки, торчащий наружу чуть ли не на полметра. Чтобы было заметно, мастеровой человек явился, не бездельник какой. На нос — очки нацепить, в угол рта — чинарик потухший, за ухо — карандашик, а в руки — бланк какой-нибудь мятый, перемяты, жирными отпечатками трудовых пальцев запачканный.

— «Челябинскгаз», колонки газовые осматриваем, починяем, если что в поломке находится. Вот мои документы — Пупкин Иван Иванович, мастер ремонтного участка № 2, — и корочки, липовые, естественно, вахтеру — в нос, читай мол, если грамотный. Вахтер, конечно, корочки возьмет, к глазам подслеповатым поднесет. А что он там прочтет-то? Печать расплывчатая, наличие фотографической карточки владельца удостоверения не предусмотрено. Документ, как документ, чего его изучать?

Василий вопросик еще провокационный подбросит: «Может газовое оборудование в полном порядке и в починке не нуждается? Тогда, может, вместе с вами пройдем, по месту осмотр быстро сделаю, прямо при вас? Потом вы мне наряд-заказ подпишите, да и пойду я, мне еще в столько учреждений успеть надо, что голова кругом идет.».

— Ха! — думает вахтер — кучеряво жить парень хочет. Как это, починять нечего? Ишь, размечтался, зря, что ли ему государство зарплату регулярно платит? Нет, дружок, давай-ка отрабатывай! У нас зазря денег не платят.

А вслух и говорит Васе: «Как это „осмотрим по-быстрому, да и все“? У нас по-быстрому не получится. Вон на втором и третьем этажах колонки воду плохо греют. Народ после смены помыться толком горячей водой не может, еле теплая из крана идет. А при такой помывке и застудиться недолго, а потом на бюллетень усесться. А это, друг ты мой ситный, и работяге горе — разболелся человек, и государству нашему советскому убыток получается. Кто план давать будет, а? Так, что давай, ключик в зубы и ремонтируй. Да чтоб сделал, как положено! Я потом приду, обязательно проверю, краник открою, воду пущу, да пальцем щупать буду — хорошо ли струя нагревается? А потом, еще коменданта общежития вызову. Пусть от тоже проверит. А вот после этого, мы тебе твои бумажки подпишем, можешь не волноваться». Говорит вахтёр со значением, довольный собой.

«Пусть гость сразу уяснит, кто здесь власть. Пусть узнает, что нас на хромой козе не объедешь, пусть почтение имеет и обязанности свои исполняет с усердием. Так вот», — думает вахтер уже про себя и отравляется вниз, за свой столик, чай пить да радио слушать. У каждого свои обязанности.

Шалому же только этого и надо. Открыв для виду помещение, где установлены нагреватели, бросит на пол ключ, кусок подмотки, вентиль какой-нибудь, который тоже заботливо принёс с собой. Всё! Рабочая обстановка. Можно воды из крана на пол слегка ливануть, тоже хорошо, вид создавать помогает. Первый этап окончен. А теперь, Васёк, за дело! Пулей по комнатам! Но не по всем. Сначала стукнуть в дверь надо, вдруг кто не на работе? Занемог там, или еще что-нибудь. В общаге жилец остался. Тогда у Шалого вопрос:

— Как колонка газовая работает, как напор воды? Какие еще замечания имеются? — выслушал Вася, если жилец чего-нибудь сказать имеет и все, дверь закрыл, дальше побежал. Двери в комнатах такие хлипкие, а замки такие плевые, что скрепкой канцелярской открываются. Дверь открыл, вышел, осмотрелся. Все ясно: первым делом смотрим под кровать. О! Чемоданчик фанерный, вскрыли — пусто! Ничего, время терпит, замок хлипкий Вася за собой прикрыл. Если кто покажется, всегда рывок сотворить успеет. Вторым номером нашей программы — шкаф одежный, встроенный в стену. Открываем! Быстро карманы одежонки хозяйской обшариваем. Есть! В подкладку, мудрецы, деньги закатать додумались. Целую пачку наличных Шалый обнаружил. Неплохо! Наверное, на домик, где-нибудь в укромном местечке работяга копил. Ничего, у нас вся страна — дом родимый. Дальше в белье нужно смотреть. Пусто. А вот в столике, прямо в ящике лежат себе пара книжонок сберегательных. На предъявителя, как водится. Денег не так много на них, копейки трудовые. А все равно берет их Борзяк, не гнушается. Ещё две-три комнатухи и хватит. Деньги наличные на карман складывать, а вот с книжками в сберкассу срочно скакать надо. В каждой книжке указаны не только счёт и номер сберкассы, а и городской адрес. Всё для удобства вкладчика. Пара-тройка часов уходит на то, чтоб прогуляться по сберкассам, собрать деньги с книжек и ходу на вокзал. Купив билет на ближайший поезд до Москвы, Шалый отправляется в вокзальный ресторан отметить дело. Естественно, облик его после набега на общежитие кардинально изменился. Будут искать какого-то очкарика в ватнике и треухе. Сейчас же ожидает поезда молодой, хорошо одетый пижон, без очков и усов.

Иногда, собираясь на дело, Василий прикидывался водопроводчиком, телефонистом, страховым агентом, пожарным инспектором. А однажды, директору потребкооперации одного украинского города представился журналистом газеты «Социалистическая Родина».

— Прибыл писать о вас очерк. Очень вы умело хозяйствуете. Лично товарищ Микоян имеет на вас виды. Такие кадры в Москве, нужны, в столице. Очевидно, после выхода материала в печать получите предложение оттуда, — Борзяк многозначительно поднял глаза вверх и с почтением покивал головой.

Хохол долго изучал «редакционное удостоверение», но липа была сработана на высочайшем уровне. Шалый работал с «ксиводелом» высокого класса. Старик «лепил» всё, начиная с бланков командировочных удостоверений, кончая паспортами. Мог изготовить даже удостоверение сотрудника милиции. Работа велась через проверенных людей и стоила довольно внушительных денег. Изучив «ксиву», директор сунул нос в командировочное удостоверение. Посопев, поднял трубку телефона.

— Товарищ! Дайте Москву! Газету «Социалистическая Родина»! Жду! — пробасил директор.

— Газета «Социалистическая Родина», — ответил женский голос на другом конце телефонной линии.

— Вас беспокоят из города Брилёво. Ваш корреспондент, товарищ Звирский сейчас должен находиться в командировке в Брилёве?

— Да, Звирский действительно сейчас в командировке, но, где он, в Брилёве или в Казани, я вам сказать не могу, не имею на то соответствующих полномочий. Всего доброго. — Отбой.

Василий весь диалог прослушал с обиженно-брезгливым выражением лица, ничуть не волнуясь. Вот точно так же несколько раз и он беспокоил сотрудников газеты. Ответ всегда был один и тот же. Никто никакой информации не даёт. Не те времена. Кругом полно шпионов, враги народа на каждом шагу! Но даже такой ответ хохла успокоил и, он, притащив бутылку коньяка, организовав закуску, тут же принялся потчевать московского гостя, от которого, в какой-то мере, зависела его дальнейшая судьба и карьера. Выпив рюмочку, Борзяк откланялся, сказав, что интервью состоится завтра. На следующий день директор выгнал наготовившую снеди жену за час до прихода корреспондента.

«Ну, зачем москалю смотреть на эту старую калошу? Мало того, что в дверь не пролезает, так еще глупа как пробка. Женился в свое время сдуру. Дети теперь выросли и разлетелись из гнезда, а он с этой клушей до смерти обречен куковать. Разведёшься, можешь поста лишиться, наверху пришьют моральную неустойчивость, век не отмоешься. Любовница, конечно, есть, Катенька, секретарша в конторе, красавица писанная, да и язык за зубами держать умеет. Можно, конечно, пригласить ее с подружкой. Интервью это, чертово, закончится, нужно же поужинать красиво, да и гостя ублажить не помешало бы — от него многое зависит. Газета серьезна. Заинтересовались им, наконец, труды его даром не пропали. Пахал, как вол, мотался по всей области, отрасль укреплял. О себе, конечно, тоже не забывал, что ж он дурак, что ли? А все ж таки не тот масштаб, провинция здесь. Другое дело — Москва, столица нашей Родины. Какие возможности, какие перспективы открываются! Посадить, правда, тоже могут, вон, как головы-то летят. Но то за политику. А он за Советскую власть глотку перегрызет, в случае чего. Так и надо этому хлыщу московскому выдать — партия для меня, мол, на первом месте, а личное — на сто первом. А баб этих не стоит звать, еще неизвестно, что москвич в газете напишет о таком приеме, еще развратником, бабником выведет. Нет, бережённого — бог бережёт. Сам принимать буду, авось не обидится» — думал деятель потребкооперации, в который раз производя смотр батареи бутылок, стоящей на столе.

Но встреча прошла совсем не так, как представлял себе кооператор. Едва начав беседу, московский гость резко оборвал, начавшего заливаться соловьем торгаша, задав вопрос, который тот никак не ожидал услышать от журналиста:

— Михаил Остапович, где вы прячете деньги и ювелирные украшения жены?

Михаил Остапович поперхнулся, закашлялся, водка полилась через ноздри на богато сервированный стол. Он всё понял, его провели, как последнего пацана, никакой это не журналист, это урка, жиган, сейчас он будет грабить его, а потом, получив деньги, ухлопает, как пить дать, ухлопает. А может попытаться напасть на урку, схватить бутылку, разбить об угол стола и резануть розочкой по горлу, по ставшей вдруг, в одно мгновенье, ненавистной морде. А потом заорать во всю глотку, может быть соседи допрут, что здесь что-то происходит и вызовут милицию.

— А что милиция? Вы что от милиции, да и вообще от власти какой-то помощи ждёте? — незнакомец как будто читал его мысли, голос его звучал издевательски спокойно.

— Напрасно, власть вам не поможет, Вы же эту самую власть и обворовываете, причем в особо крупных размерах, как я погляжу. А ведь у вас, любезный, дети. Дочь студентка, на врача учится. Сын, художественное училище окончил. Подает надежды, может из него хороший живописец выйдет? Даже скорей всего выйдет, с твоей-то финансовой поддержкой молодое дарование окрепнет гораздо быстрее. А вызовешь милицию…. Ведь я у тебя возьму деньги, заметь, не все, часть тебе останется. А они дадут тебе срок, посадят ведь тебя за воровство и должностные преступления, а богатство твое, которое ты все это время нечестно наживал, просто конфискуют. Вот и останешься ты при пиковом интересе. Мало того, что гол как сокол станешь, так еще и в лагерь отправишься, а семья твоя опозорена будет. До конца своих дней ни сын, ни дочь, ни жена не отмоются. Да они тебя все ненавидеть будут, как же, папаша вор, всю жизнь им испортил. А вас, Михаил Остапович, в лагере обязательно удавят. Там такие, как вы там не в почете. Знайте это. Ну, так как? Будем в милицию звонить?

Не будем никуда звонить, — откашлявшись, устало молвил деятель кооперативного движения. — Возьми нож со стола. Подними третью, четвертую и пятую паркетины, видишь, там тайник? Забирай всё к чертовой матери и катись, глаза б мои тебя не видели!

Шалый внимательно осмотрел добычу, денег было намного больше, чем он ожидал обнаружить, так же имелись сберкнижки на предъявителя, естественно. Он сразу обратил внимание, что суммы разложены в разные сберегательные кассы города. Не дурак кооператор-то, хорошо шифруется. Сумма на книжках тоже была гигантской.

«Нужно половину получить, если больше снимать, подозрительно может показаться, спалиться можно. Ладно, черт с этим Михайлой, пусть радуется» — Василий отделил половину стопки сберкнижек и бросил на стол перед торгашом:

— На, держи, буржуй советского разлива, я не жадный.

Михаил Остапович продолжая хлопать глазами, тяжело дышал.

— Так, теперь последний этап операции, — меж тем продолжал Борзяк. — Ты почему «рыжьё» зажал, гражданин хороший? Давай, колись, а то пальцы сейчас начну ломать, ну!

— Шкаф платяной у стены открой, — еле лепетал Михаил Остапович. — Там на задней стенке фальшпанель установлена, отодвинь её. Забирай всё, только жизни не лишай.

— Ладно, мочить тебя не стану, хотя стоило бы. Детей твоих пожалею. А ты, не рыпайся, сиди тихо, забудь, что я у тебя побывал. В случае чего, и дочь твою и сына закопают так, что и следа от них не останется. Понял?

— Понял.

— То-то. И запомни, мне срок по любому меньший, чем тебе будет. Потому, что я чищу частных лиц, а ты грабишь государство. А за государство завсегда больше карают.

Борзяк аккуратно сложил добычу в портфель и, попрощавшись, вышел. Прибыв на вокзал, Шалый купил билет до Москвы. Он взял купе и, сразу, получив белье, залёг спать. Портфель он, нимало не опасаясь, пристроил в головах. В купе он ехал в гордом одиночестве, что его очень устраивало. Борзяк возвращался в Москву, домой с гастролей, оставшись довольным собой и взятым кушем. Проснувшись, и, выпив душистого чаю с лимоном, он с удовольствием прокрутил в голове события истекшего дня. Ловко он обставил зарвавшегося торгаша, Михайлу Остаповича. Можно быть стопроцентно уверенным, что никуда жаловаться он не побежит, а постарается забыть о визите московского «журналиста». Можно было бы, конечно, прямо сразу ухлопать этого деятеля, итог был бы один и тот же. Но к чему пальба, когда можно изящно и непринужденно вынудить его отдать несправедливо нажитое.

Прибыв в столицу, Борзяк, прямо с поезда отправился в Мытищи. Там, верный своим привычкам, запрятал часть добычи в тайник. Лишь только после этого он двинулся домой, на Сивцев Вражек, где в коммунальной квартире коридорного типа занимал маленькую комнатку. Отоспавшись, и подкрепившись купленными в Елесеевском гастрономе деликатесами, Борзяк запил это великолепие марочным вином. Пиршествовал он в комнате, а не на общей закопченной и благоухающей мало аппетитными ароматами кухне. Ни к чему соседям знать, как он питается. Для всех, он скромный экспедитор, часто, по служебной надобности, уезжающий в краткосрочные командировки. На самом деле, Борзяк в своей жизни не работал ни дня. В конторе же, где он числился, Василий появлялся раз в месяц, расписывался за зарплату, отдавая ее полностью жуликоватому старшему экспедитору, подчиненным которого формально и являлся. Тот был и шофёром и сопровождающим грузов, хотя подобное совмещение было запрещено должностной инструкцией, хитровану с легкостью удавалось обходить все предписания и инструкции, получая две зарплаты, собственную и Василия. Борзяк же тоже был доволен. В Москве прописан, жилплощадь есть, работа тоже имеется. Чего ещё желать?

Впрочем, одна мечта у Борзяка все же появилась. Он возжелал иметь домик у Черного моря. Вася начал мечтать о нем сразу, как оказался в Ялте. В первый же день, приехав в этот замечательный город, Василий понял, что хочет здесь остаться, не навсегда, конечно, но на время. Как человек неглупый и практичный, Вася понимал, что жить нужно в Москве, в столице. Там кипит жизнь, бьется пульс огромной страны, а в Ялте нужно отдыхать, отдыхать душой и телом, купаться, загорать, принимать воздушные ванны. Дома и большие и поменьше здесь продавались. Но все было настолько дорого, что даже Васиных капиталов хватило бы разве, что на собачью будку. Здесь имели дачи знаменитые артисты, художники, выдающиеся ученые и военачальники, а также темные личности различных мастей, которые пытались «косить» под советскую элиту и получалось это у них довольно успешно.

Тут же, в Ялте Шалый «обнес» дачу известного артиста. Навар был небольшой, артист, похоже, большую часть денег с шиком проматывал, но кое-что Борзяк все же прихватил. Денег могло бы хватить на шикарный отдых, но в тот же вечер, ужиная в местном ресторане «Крымский берег», Борзяк свел знакомство с очкастым инженером, за одним столиком с которым оказался. Инженер, сверкая очками и промокая лысину платком, с восторгом живописал прелести экскурсионной поездки по окрест лежащим поселкам. Осмотр местных достопримечательностей настолько вдохновил инженера, что он тут же предложил Василию выпить за знакомство. Очкарик, заказав бутылку дорогого вина и, угостив Василия, принялся рассказывать о себе. Оказалось, что знакомец имеет честь трудиться на огромном машиностроительном заводе в Свердловске. А сейчас находится на лечении в санатории «Лазурный». Кроме всего прочего, инженер сообщил, что во время отпуска, в свободное от процедур время, присмотрел себе небольшой домишко. Правда, дачка маленькая, зато от моря недалеко и стоит не так дорого. Шалый тут же навострил уши. Цену инженер сообщил такую, что Василий присвистнул.

— Хорошо же у нас инженеры на уральских заводах получают, если для них такая цена маленькой дачки считается недорогой, — подумал Шалый.

Инженер порядком накачался, после бутылки вина они выпили графинчик коньяку, а закончили водкой. Уралец пьяно вздыхал, постоянно протирая стекла очков.

— Скучно вот только здесь по вечерам. Днем процедуры, на пляж можно пойти. Оркестр на набережной играет, дамы туда-сюда дефилируют. А сейчас чего? Танцверанда закрылась. А время детское, одиннадцать вечера всего натикало. Может, в картишки перекинемся? — вяло поинтересовался инженер.

Василий уставился на нового знакомца с явной издевкой.

— Во что играть будем, извините, в дурачка подкидного на шалабаны? — сказал Борзяк, а сам подумал, — Во, очкан распалился, может обуть его, тепленького? Сам ведь просится, интеллигент хренов.

— Зачем же в дурачка, да еще на шалабаны, — обиделся инженер. — Играть будем хоть в преферанс, хоть в буру, хоть в очко. А насчет шалабанов, увольте, солидные люди на интерес играют. Финансы имеются, вот, — совслужащий достал из внутреннего кармана пиджака и потряс перед Васиным носом увесистой пачкой ассигнаций.

Василий в лагерной жизни не претендовал на звание каталы-профессионала, но поигрывал и, весьма неплохо это у него получалось временами.

— Когда только этот «лох ушастый» в буру да в очко выучиться играть успел? На партсобраниях, что ли, они на заводе своем упражняются? — успел подумать Борзяк. Но мысль эта, едва возникнув в разомлевшем от алкоголя и вечерней курортной неги, мозгу, тут же упорхнула. На место здравой рассудительности пришла опьяняющая и всепоглощающая жадность, желание по легкому завладеть довольно внушительной суммой, которую Василий намеревался «откатать» у уральца. Играть решено было в номере у инженера.

Уральский интеллигент достал из ящика стола нераспечатанную колоду и предоставил право открыть коробочку сопернику. Тот вскрыл, сбросил оберточную бумагу, пробежал привычно пальцами по рубашкам карт. Крапа не было, колода была чистая. Но, что-то все же беспокоило Шалого. Хотя видимых причин для беспокойства не было.

Началась игра в буру, инженер отдал первые четыре партии. Вася довольно крупно выиграл, но радости от этого не испытал. Наоборот, он ясно осознал, что его «катают». Инженер трезвел на глазах. Пятую сдачу отыграл уралец. «Хотя, какой он к черту уралец, — подумал Борзяк, — шулер, катала типичный. Как же я так оплошал?». Соперник начал выигрывать партию за партией. Василий не мог даже понять, как он передёргивает карты. Казалось, что идет честная игра. Но этого не могло быть, у Василия на выигрыш не было ни единого шанса, катала был высочайшего класса. Раньше Борзяку таких встречать не доводилось. К моменту, когда дверь номера открылась и, в комнату вошли трое мужчин, Шалый, проигравший всю, имеющуюся у него наличность, угрюмо взглянул на вновь прибывших. Он здорово влип, это было ясно, но неясно было, как теперь выпутываться….

— Наше вам с кисточкой, — один из вошедших полный, хорошо одетый мужчина небрежно махнул рукой катале, — отдыхай, ты свое дело сделал, баклана в западню заманил.

Борзяк внимательно присмотрелся к полному. Лет под пятьдесят, лицо рыхлое, дряблое, волосы длинные, как у попа. Левая ноздря порвана, срослась неправильно, шрам идет по всему носу. Толстяк ухмыльнулся, обнажив золотые зубы и, побарабанил пальцами по столу. На правой руке незнакомца отсутствовал мизинец. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и, на шее показался красный рубец.

— Паша-Ломовик! — пронзила Василия страшная догадка. — Бандюга с дореволюционным стажем, каторжанин, убивший за свою жизнь людей больше, чем он, Борзяк, папирос выкурил.

Борзяк слышал о «подвигах» Ломовика. Работал Паша под ломового извозчика. Выезжал на дело всегда один, одетый в рваный армяк и треух. Подъезжал к бойкому месту, где толпился торговый люд. Базары, лабазы, вокзалы были излюбленными местами Паши. Подряжаясь вести товар, он никогда не торговался, создавая впечатление сговорчивого простака, соглашался на цену, которую предлагал за работу купчик. Погрузив на подводу товар, Ломовик завозил клиента в укромное местечко, где безжалостно убивал и вычищал карманы жертвы. Товар же Паша сбрасывал по смехотворным ценам знакомым барыгам. Царская полиция сбилась с ног, разыскивая неуловимого бандита. Десятки переодетых под мелких торговцев агентов охранки напрасно ловили на живца Пашу. Обладая поистине звериным чутьем, он обходил все ловушки.

Взяли его случайно. Напившись в гостях у знакомой проститутки, Паша потерял бдительность и выболтал публичной девке правду о своих подвигах, подкрепляя рассказ демонстрацией огромного количества имевшихся у него банкнот. Проститутка, позарившись на обещанную полицмейстером Москвы крупную награду, сдала Ломовика властям. Власти определили его на пожизненное каторжное времяпрепровождение. Перед самой революцией Паша с каторги сбежал и, ничуть не теряясь, возобновил свою деятельность. Теперь Ломовик организовал банду уличных извозчиков, грабивших и убивавших без всякой жалости своих пассажиров.

Приход к власти большевиков только подогрел Пашины аппетиты. Новым властям стоило немалых трудов вновь упрятать Пашу на нары, но срок на этот раз вышел ему небольшой. Большевики посчитали Ломовика жертвой царского режима и попытались наставить на путь истинный неисправимого громилу и убийцу. Перевоспитать Ломовика не удалось, но, выйдя на свободу, Паша стал действовать более осмотрительно, переключившись на оргабления зажиточных граждан страны Советов.

— Ну что, Шалый, ведь так твоя кликуха звучит? — Ломовик достал из кармана добротного пиджака пачку дорогущих папирос «Левадия». — Наслышан я про тебя. Сказывают, ты большой мастер квартиры потрошить. Так, нет?

— Ты и сам, я вижу, хаты обдёргивать начал, раз у меня совета спрашиваешь, — нагло ответил Борзяк, смотря прямо в глаза Ломовику.

— Хамишь, паря, — Ломовик щелкнул пальцами, — Дрын, поучи его хорошим манерам.

Один из мордоворотов, пришедший с ломовиком, в момент подскочил к Шалому и ударил того в грудь. Дыхание перехватило, бешено вращая глазами, Борзяк упал со стула на ковер, украшавший пол гостиничного номера.

— Завтра утром пойдёшь в дом, который я укажу, и обдернешь его под орех. Там и деньги, и драгоценности, и валюта иностранная имеется, — продолжал меж тем Ломовик. — Припрёшь всё мне, долю получишь свою и мотай на все четыре стороны. Всего и делов.

— Раз деньги, драгоценности и валюта имеются, значит, это общак местный, — в раз просек Борзяк. — Меня потом тутошние жиганы по кускам порежут.

— Выхода у тебя, Васёк, нет, — Ломовик хихикнул, — будешь в отказку лезть, я тебя в раз в бушлат деревянный одену.

Бандит налил себе в рюмку коньяку и, не торопясь выпил, достав из кармана наган, положил перед собой на стол.

— Мне, Шалый, терять нечего, я в бегах, мусора мне в спину дышат. Вот я в Крым и подался. Людишек здесь сейчас полно, затеряться легко. — Ломовик вставил в рот папиросу и замер, ожидая, когда шестерка поднесет ему огня.

Дрын, почтительно согнувшись, чиркнул спичкой. Второй, как изваяние продолжал сидеть в углу, посматривая в окно, на вечернюю панораму города.

— Пора, второго шанса не будет, — Борзяк в прыжке бросился к лежащему перед Ломовиком нагану. Бандит, сидевший в углу, попытался вскочить и перехватить его руку, но пуля, выпущенная Борзяком сразила его наповал.

— Ах ты, сука, — взревел Паша-Ломовик и, это были его последние слова. Борзяк выстрелил ещё и ещё раз. Ломовик и оба его халуя были мертвы.

— Бежать, — думал Борзяк. — Нет, нужно хлопнуть картежника, он не выходил их номера. Наверняка слышал в разговоре мою кличку и вложит меня легавым.

Борзяк метнулся в ванную, заперто. Василий рванул дверь.

— Помогите! — истошно заорал катала, прятавшийся в ванной.

— Стой, где стоишь! Руки в гору! — дверь в номер с треском слетела с петель.

В проёме, сжимая в руках пистолеты, стояли двое в милицейской форме. Из-за их спин с интересом выглядывал невысокий человек в штатском.

— Пока ты стрелял только в бандитов, — штатский оттеснил обоих милиционеров и бесстрашно подошел к Борзяку. — Я — заместитель начальника местного угро, майор милиции Коваль. Если аккуратно положишь наган на пол, будешь жить, если выстрелишь в кого-либо, сдохнешь, выбирай сам. Считаю до двух.

— Ша! Сдаюсь я, как есть сдаюсь, — торопливо проговорил Борзяк, аккуратно складывая к ногам Коваля оружие.

— В машину его и в отделение, — приказал Коваль милиционерам.

Те спокойно взяли Шалого под белы руки, и повели к воронку.

Пожилой следователь, ведший дело Василия, особо не возился. Подследственный не запирался, убитыми были личности, плевавшие на закон с высокой колокольни. Суд был спорым, приговор оглашён был, как и ожидал Василий, девять лет лишения свободы, по трёхе за каждого убиенного.

— Ещё хорошо отделался, — думал Шалый, посматривая в зарешеченное окно зак-вагона, везущего осужденных в славный северный город для отбытия сроков, отмеренных им советской властью.

Глава 4. ВАХТАНГ ДАДУА

Вахтанг Дадуа прибыл на службу ровно в девять утра. Попасть в кабинет Вахтанга можно было прямо из коридора. Приёмная отсутствовала, следовательно, не было и секретаря. Личного водителя Дадуа тоже не имел, хотя по статусу он был ему положен. Но Вахтанг не любил иметь в подчинении ненужных ему людей.

Он сам водил закрепленную за ним эмку, сам встречал визитеров в своем служебном кабинете, сам угощал их чаем, кофе, иногда коньяком. Лишние люди всегда раздражали Вахтанга, поэтому он старался, как можно больше времени проводить одному. Дадуа ходил в гимнастёрке и галифе. Материал, из которого они были пошиты, был генеральского класса, но ни петличек, ни знаков различия на форме Вахтанга не имелось. Никто из сотрудников наркомата внутренних дел, где служил Дадуа, не знал, есть ли у него воинское звание, и если есть, то — какое?

Зато многие знали, что Вахтанг Дадуа является личным, ещё с юности, другом главного чекиста СССР Лаврентия Павловича Берии и занимает при нём пост советника наркома. По слухам, Дадуа занимался всякими мистическими, малопонятными вещами, неразгаданными тайнами и необычными явлениями, в общем, всякой «чертовщиной», как говорили о сфере его деятельности некоторые гэбисты, близкие к самому наркому внутренних дел. На самом деле это было не совсем так.

Кроме вышеперечисленных сфер деятельности, Дадуа занимался так же надзором за научной деятельностью некоторых закрытых институтов и лабораторий, так называемых шарашек, ведущих разработки по самым различным тематикам. Вахтангу надлежало регулярно отслеживать и ставить в известность Берию о самых необычных событиях, новейших исследованиях советских и зарубежных ученых. Занятие это было не очень сложным, но очень трудоёмким процессом. Вахтанг справлялся со своими обязанностями блестяще. Хорошее разностороннее образование, аналитический склад ума, потрясающая работоспособность делали Вахтанга незаменимым специалистом своего дела. Берия нарадоваться не мог на своего друга и соратника, поручая ему разбираться в самых запутанных и непонятных событиях. Сам Лаврентий Павлович был весьма не равнодушен к оккультизму и живо интересовался всякими необъяснимыми явлениями, происходящими, как в родной стране, так и за её пределами.

Получая очередное донесение с мистическим налетом, Берия тут же вызывал Вахтанга и просил его разобраться с происшедшим. Подавляющую часть документации подобного сорта Вахтанг, порвав на мелкие кусочки, сжигал в большой хрустальной пепельнице, подарке самого Берии. «Сколько же у нас в стране больных головой людей» — с досадой думал Вахтанг, отправляя в пепельницу очередной шедевр мистического или фантастического толка.

Но сегодня Вахтанг решил заняться совершенно другими делами. Он читал отчет руководителя института, занимающегося исследованиями в области физики и химии различных веществ. Дадуа так увлёкся, что не заметил, как зазвонил телефон. Он бросил взгляд на край стола, где в ряд выстроились три аппарата: городской, внутренний и прямой связи с товарищем Берия. Надрывался прямой, наркомовский. Дадуа схватил трубку:

— Слушаю, товарищ Берия!

— Вахтанг, дорогой ты мой, зайди, пожалуйста, ко мне в кабинет. Долго не задержу, дело очень важное, нужно посоветоваться.

— Слушаюсь, товарищ Берия, сейчас буду, — разговаривая по телефону, Вахтанг обращался к шефу сугубо официально. Дадуа открыл дверь своего кабинета, щелкнул ключом и шагнул в лабиринт лубянских коридоров. Через десять минут Вахтанг уже открывал дверь кабинета Берии.

— Здравствуй, друг! — Берия стоял, опершись о стол, прочно сидевшее на его носу пенсне поблёскивало в свете апрельского солнца, которое проникало во все окна просторного кабинета.

— Доброе утро, Лаврентий, — Дадуа пожал протянутую руку и без приглашения уселся на стул, прямо перед шефом.

Берия, оттолкнувшись от крышки стола, подошел к книжному шкафу, стоящему в глубине кабинета и снял с него хрустальную пепельницу, по форме напоминавшую корабль. Весь этот ритуал Вахтанг знал отлично. Сейчас Лаврентий поставит «кораблик» на стол, рядом с Дадуа, приглашая его, страстного курильщика, не стесняться и дымить прямо в наркомовском кабинете. Что, к слову сказать, было дозволено только Вахтангу и «хозяину», в те редкие визиты, когда «отец всех народов» посещал бериевский кабинет. Вскочившего секретаря в звании подполковника, находившегося в приемной на своем рабочем месте, и пытавшегося вытянуться по стойке смирно, Сталин всегда останавливал небрежным взмахом руки. Не лезь, дескать. «Хозяин» заходил в кабинет Лаврентия Павловича всегда молча, окидывая того насмешливым взглядом своих прищуренных глаз. После этого, выбрав себе стул, подальше от наркомовского кресла, стоящего во главе стола-аэродрома, вождь закуривал трубку. Дальше происходило следующее: если Иосиф Виссарионович замирал с трубкой в руке, Берия тут же подставлял под эту руку пепельницу, а вождь выбивал туда превращенный в пепел табак. Если же Сталин поднимался и, затягиваясь трубочным дымом, поворачивался к Лаврентию Павловичу спиной, пепельница оставалась стоять на месте. А Иосиф Виссарионович покидал кабинет Берии. За время этих молчаливых визитов Сталин не произносил ни слова. Лаврентий же, что-нибудь сказать просто не решался. На различных кремлевских мероприятиях и в рабочей обстановке соратники общались между собой по-деловому, даже можно сказать, дружески. Но причины молчаливых визитов вождя были непонятны Лаврентию Павловичу. Нельзя сказать, что Берия их панически боялся, но после них наступало уныние. Другое дело — приходы Дадуа. Они всегда доставляли Берии радость. Старый друг, как никто другой, мог одним своим видом успокоить его, снять мучительное нервное напряжение.

Жизнь в ожидании провокаций и диверсий стала для наркома привычным делом. Подозревая всех и вся, боясь, несмотря на свою должность, всех и вся, насаждая повсеместно атмосферу тотальной слежки друг за другом, и доносительства друг на друга, нарком постоянно ожидал удара в спину. Этот удар мог нанести кто угодно. Такие правила игры придумал не сам Лаврентий Берия. Они существовали до него. Его предшественники убивали и боялись так же, как и он. Но при нем маховик жутких бессмысленных репрессий был раскручен с новой силой.

Куривший уже вторую папиросу, Вахтанг Дадуа смотрел на старого друга. Смотрел и не узнавал его. И, хотя разница в возрасте составляла каких-нибудь семь лет, выглядел грузный, одутловатый Берия не в пример хуже своего друга Вахтанга. Подтянутый, моложавый Дадуа с черными, как смоль коротко подстриженными волосами, был очень любим прекрасным полом. И, если нарком брал женщин силой, заставляя своих холуев хватать на улице и тащить к себе в логово понравившихся ему красоток, Дадуа, знакомясь с женщиной, мог очаровать ее, не прилагая особых усилий. Представительницам прекрасного пола нравился этот немногословный интеллигентный человек, несущий в себе некую тайну.

Сейчас Вахтанг, глядя на расстроенного чем-то наркома, пытался отгадать причину его плохого настроения. Берия был мрачнее обычного, сильно раздражен и, Дадуа молча ждал, когда Лаврентий начнет разговор. Наконец Берия решился. Подойдя к двери, закрыл ее на ключ, подергал ручкой, проверяя, хорошо ли закрылся замок.

— Вот, Вахтанг! Дело тут у нас образовалось такое, как бы это сказать, — Берия сильно выдохнул, соединил меж собой пальцы обеих рук, покачал в воздухе образовавшейся конструкцией. — А не поймешь, что за дело, чертовщина какая-то, да и только! Может чертовщина, а может и диверсия!

Что за дело? — Вахтанг обозначил неподдельный интерес и деловую озабоченность.

— В Свердловской области имеется село, называется Большие Борщи. В этом селе служит участковый, он один на три близлежащих села. Так вот, этот участковый, капитан Андрей Андреевич Копылов. Кстати, по службе характеризуется очень положительно, мои архаровцы уже проверили. Человек он надежный, его словам верить можно. Ну, так вот, этот Копылов был недавно в Москве по служебной надобности. Приходил сюда, к нам, но, ты же знаешь наших псов цепных, охрану нашу дубиноголовую, — Лаврентий с досадой стукнул по колену, обтянутому синим сукном форменных галифе. — Так вот, наши «гаврики» капитана Копылова этого из далекого Свердловского захолустья послали по месту прописки, как говорится. Тогда он написал письмо лично для меня и просил охрану передать. Сам в тот же день убыл домой. Письмо они мне передали. Оно у меня почти неделю в кабинете вот тут, радом с газетами провалялось. Сам знаешь, Вахтанг, работы невпроворот. А сегодня, когда мне чай принесли, решил ради поднятия аппетита новости из глубинки прочесть. А как прочитал, кушать расхотелось. Тебе сразу позвонил. Давай сейчас вместе обсудим, а потом ты этим делом займешься. Сам ведь знаешь, как я тебе доверяю, Вахтанг. Больше никому не верю. Кругом вражьи силы. Ну, так вот, — нарком перешел к делу. — Рядом с этим селом, в лесу, два месяца назад раздался страшный взрыв. Дело было ночью. Пока капитан Копылов, власть местная, звонил в район, сообщал, пока они там до места добирались, утро наступило. Нашли они там воронку от взрыва, похоже, метеорит упал. Ну, про тунгусский метеорит слышал, ведь?

— Конечно, Лаврентий, — Вахтанг прикурил третью папиросу, поняв, что разговор будет долгим.

— Ну, упал и упал, эка невидаль. Их довольно много падает. Есть маленькие, есть большие. Это, само по себе, не событие для нас. Но, спустя некоторое время, началась форменная чертовщина. Да, я тебе, Вахтанг, забыл сказать, — Берия открыл красивый резной шкафчик, стоящий рядом со столом, достал из него бутылку армянского коньяка и два хрустальных стаканчика. Друзья выпили, и нарком вернулся к рассказу.

— Забыл тебе сказать, Вахтанг, что года четыре назад у капитана Копылова умерла жена. Живет он теперь бобылем. Так вот, недавно он ее повстречал, живую и здоровую. Она за водой шла.

Вахтанг подавился табачным дымом и закашлялся.

— Кто шла? Куда шла? Да ты что, Лаврентий? Капитан этот, видно, жену очень сильно любил. Смириться с ее потерей не может. Ну, как говориться, змия зелёного оседлал, или змий его оседлал, что сути не меняет. Пить он начал, вот и мерещится ему жена его живая и здоровая.

— Не пьющий он, совсем не употребляет, мои ребята все о нем выяснили. Да и потом случай с ним не единичный. Кто-то отца своего покойного увидел да еще в молодом возрасте. Тот с первой мировой войны возвращался. Мужик, который его приметил, в ту пору совсем маленьким был. Так теперь он и отца молодого и себя маленького наяву увидел. Не испугался, подошел к ним и даже разговаривал с ними. Да и не только эти факты, есть и другие. Участковый милиционер все подробно описал. Все здесь! — Берия постучал по тоненькой картонной папке, лежащей на столе.

— А что говорят местные власти? — Дадуа вопросительно взглянул на наркома. — Ну, я имею в виду то, что капитан-то наш, наверное, докладывал своему начальству? Они что, не отреагировали?

— Почему не отреагировали? Два раза из района приезжали, да ничего подозрительного не нашли. Не разобрались, в общем, а, может, не хотели разобраться, а, Вахтанг? — Берия смотрел на друга, прищурив левый глаз. У любого другого от этого взгляда душа бы в пятки ушла, но Вахтанг выдержал его спокойно.

— Что ты имеешь в виду, Лаврентий?

— А то, что враги кругом и саботажники, особенно на местах. Я, Вахтанг, в отличие от тебя, с всякими мистическими выкрутасами не встречался, в чертовщину не верю. Зато тебе верю, безоговорочно. Разберись с этим делом, срочно разберись. Я тебе, Вахтанг, вот что скажу. Это или случай массового гипноза, направленный на подавление силы воли советских людей, или, что, скорее всего, пробрались туда шпионы, Вахтанг, и испытывают они там какое-то новейшее оружие, не известное пока ни тебе, ни мне, ни, вообще, кому-либо, кроме этих псов заграничных. На дворе 1941 год! Я лично не верю, что Гитлер пакт о ненападении долго соблюдать будет. Скоро нападет на нас, сволочь! А у нас бардак, Вахтанг, страшный бардак. Кругом враги окопались. Да, что греха таить, верхушка чекистская в Свердловской области, что сообщение капитана милицейского похерила, наверняка уже вся на немцев работает! Сниму их всех к чертовой матери, да расстреляю, поделом им будет! — лицо наркома исказила страшная гримаса злобы, лоб покрылся испариной, расширенные с покрасневшими белками глаза буравили Дадуа.

— Прямо сейчас приказ отдам об аресте. Зови, Вахтанг, дежурного офицера. Приказ ему диктовать буду! — Берия выругался по матери.

«Да он больной, маньяк, совсем свихнулся от крови. Да разве от так ругался раньше? У нас, горцев, такое ругательство раз употребишь, от тебя все отвернутся от мала до велика. И так уже полстраны под конвоем ходит, а он все никак не успокоится» — думал про себя Вахтанг, устремив взор красивых, немного печальных глаз на наркома. Вслух Дадуа, этого не сказал.

Подойдя к наркому, Вахтанг похлопал того по плечу:

— Не горячись, Лаврентий, надо разобраться. Приказ всегда отдать успеешь.

— Да, да, разберись! Немедленно собирайся и тот час же лети. Возьми кого-нибудь с собой. Одного кого-нибудь, понадежней. Кто у тебя в охране, Вахтанг, самый надежный? Никому ничего не говори, Вахтанг. Полная секретность. Там, в пятидесяти километрах от этой деревни полк наш НКВДешный стоит. Я лично тамошнему начальству приказ отдам, чтоб содействовали тебе во всем. Ну, все! Давай друг, дуй на спецаэродром, там мой самолет личный бери и вперед. Я сейчас им туда позвоню, — Берия пожал Вахтангу руку, проводил его до дверей кабинета. Потом вернулся к столу, взял бутылку с коньяком и, налив почти полный стакан, вопреки привычке смаковать этот благородный напиток, выпил его залпом.

Возвратившись от Берии в свой кабинет, Дадуа срочно связался с отделом картографии. На подробнейших картах были обозначены все объекты народного хозяйства, воинские части, транспортные артерии, участки геологоразведки и добычи полезных ископаемых. Если таким необычным способом действует диверсионная группа, значит взрыв, якобы от падения метеорита, и последующие массовые галлюцинации призваны отвлечь внимание населения и органов от истинных целей вредителей. Через двадцать минут Вахтанг уже держал в руках подробную копию плана заданного участка местности. Поблизости от интересующего района не имелось никаких объектов, которые могли бы заинтересовать собой предполагаемых диверсантов. Вариант массовой атаки на психику местного населения Дадуа до поры до времени в расчет не принимал.

— Дело ясное, что дело темное! — подумал Вахтанг. — На месте будем разбираться. Одного помощника с собой возьму, Антона Зубарева! Толковый офицер, исполнительный, образованный, и, по всему видно, язык за зубами держать умеет. Надо предупредить его, что летим немедленно. Дело срочное.

Вахтанг поднял трубку телефона внутренней связи:

— Антон, будь добр, зайди ко мне, дело срочное, — голос Дадуа был спокоен.

Вахтанг не терпел громких разговоров и командных интонаций. Все, с кем имел дело этот тихий человек, сами вслушивались в его слова, боясь что-либо пропустить. Через минуту Антон уже стучал в дверь своего начальника.

— Заходи, Антон. Я слышал, у тебя месяц назад родилась дочь?

— Так точно! — лицо старшего лейтенанта просветлело при мысли о дочурке, заставив его улыбнуться. — Галюша, Галя Зубарева.

Вот и хорошо! Давай, Антон, мы сейчас заедем к твоей семье и, ты со своими женщинами попрощаешься. Через пару часов мы с тобой должны вылететь в Свердловскую область. Срочное дело, к тому же дело это на контроле у наркома, — Вахтанг поднял указательный палец правой руки вверх. — В наше распоряжение товарищ Берия даже свой личный самолет отрядил. Медлить нельзя.

— Все понял, Вахтанг Георгиевич! Спасибо, что домой заскочить разрешили.

— Давай, Антон, спускайся вниз. Я за машиной. Ах, да, — Вахтанг открыл шкаф и достал оттуда шинель без знаков различия. — Храню ее прямо в кабинете на случай вот таких командировок. Да и ты, Антон, прихвати из дома шинельку. Это в Москве конец апреля — весна, а за Уральским хребтом еще зима продолжается.

Дадуа завез Антона домой и, наказав тому через час быть готовым к отъезду, на предельной скорости погнал эмку в один из закрытых институтов, работу которого курировал уже белее трех лет. Режимное предприятие представляло собой типичную бериевскую шарашку. Фактически же это был тот же лагерь для заключенных, только контингент этого лагеря состоял из ученых. Они точно так же, как и зеки работали, отбывая свой срок, который им щедро отмерила советская власть за участие в шпионской деятельности против СССР. Существенное отличие состояло лишь в том, что ученые работали головой, фактически продолжая заниматься любимым делом, научным трудом. Режим шарашки был намного мягче лагерного. Научных зеков лучше кормили. Комнаты для проживания, рассчитанные на 5–6 человек, с обычными кроватями мало напоминали бараки с двух ярусными шконками. За успехи в научно-трудовой деятельности ученый-шарашник мог рассчитывать на дополнительные послабления и поощрения. Ежемесячные свидания с родными, оставленными чекистами до поры до времени в покое, могли плавно перейти в еженедельные. Некоторым, особо отличившимся, даже выплачивалась заработная плата, которая, понятное дело, переводилась родственникам сидельцев. Сами учёные, находясь в подобных учреждениях, могли получить с воли лишь посылку со снедью и табаком, возможность самостоятельного приобретения каких-либо товаров в местном буфете, тоже расценивалось как своеобразное поощрение. Однако визиты в буфет тоже строго дозировались, и чаще одного раза в неделю никто не мог прикупить в нём низкосортные папиросы, засиженное мухами печенье, а так же маленькие, грязно-серые кусочки мыла, которое являлось настоящим дефицитом среди осуждённых. Но даже сам факт похода в этот занюханный «пункт доп. питания», как гласила табличка на двери буфета, был для заключенных событием приятным, напоминающим о той жизни, которой они были теперь лишены. И молодые, и пожилые зеки вспоминали своих родных, близких, друзей, счастливое время, когда они работали, степенно возвращались со службы, заходили в магазины, ездили на курорты. Даже житейские мелочи, не заметные тогда, теперь вспоминались с нежностью и умилением.

Люди, осужденные за преступления, которые никто из низ не совершал, загнанные сюда по чьему-то злобному оговору, а чаще всего, по прихоти власть имущих мудрецов, старались работать, как можно лучше, буквально фонтанируя новыми, свежими идеями. Они надеялись, что рвение, старание, новые научные достижения, помогут им защитить своих близких от дальнейших репрессий. А там, кто знает, может, и самим удастся выйти отсюда на свободу, снова, как прежде, ходить на службу, приходить домой, есть, пить, спать, видеть, как растут собственные дети. Делать всё то, что для свободного человека является обыденностью, а для них теперь представляется недостижимым счастьем.

— Сколько же по стране подобных заведений? — думал Вахтанг Дадуа, внимательно следя за лентой дороги, с огромной скоростью убегающей под капот его автомобиля. — Сотни! Они делятся по направлениям научной деятельности, их ежедневно пополняют новыми кадрами, выплёвывая больных, старых, уже не могущих решать поставленные задачи, людей. Страдают не только сами учёные, страдают их семьи, мучающиеся неизвестностью, боящиеся получить еще более жестокий удар судьбы.

Вахтанг вспомнил, как пару лет назад нескольких сотрудников подведомственного ему института администрация решила отправить в обычный лагерь. Они, де, перестали давать дельные научные предложения, плохо справляются с поставленной задачей, растратили свой интеллектуальный потенциал, а посему, вперёд, на лесосеку. Дадуа видел, как старик-профессор, заплакав, бросился в ноги местному начальнику режима, умолял, пытался рассказать о больной жене, но тот даже не хотел слушать старика. Тогда Вахтанг, на правах куратора и личного друга наркома, вмешался. Старика оставили в шарашке, остальных же, всё равно перевели. Об инциденте сразу же доложили Берии. Тот позвонил и начал журить Вахтанга: «В институте есть своё научное руководство, помимо тебя, друг. Оно и решает, кто нужен, а кто — нет» — отрывисто рубил слова нарком. — «А ты, Вахтанг, находишься над всеми ими. Тебе ли заниматься каким-то выжившим из ума дедом? Это для тебя слишком мелко. Пусть бы он поехал рубить лес! Может, срубил бы хоть одно деревце. Хоть чем-то был бы полезен напоследок. А то сдохнет — хорони его, старого пня, яму ему копай, труп в одеяло заворачивай. Не жалей ты, Вахтанг, этих стариков от науки. Они своё пожили и пожили хорошо!» — закончил тогда нарком свои нравоучения.

— Почему бы не распустить шараги, не упразднить этот арестантский режим пребывания? Пусть люди ходят на работу, а вечером идут домой к семьям. Нужно положить им хорошую зарплату, предоставить удобную квартиру, обеспечить необходимое медицинское обслуживание, — пытался достучаться до Берии его старый друг. — А ты знаешь, Лаврентий, кто осуществляет научное руководство подшефного мне института? Другие научные работники, те, которые пока ещё на свободе. Над всеми ними ещё присматривает целый штат офицеров госбезопасности, которые ничего не смыслят в науке. Они просто цепляются к ученым, пытаясь уличить тех в каких-то мифических нарушениях режима секретности и чуть ли не в диверсионной деятельности. Стараются, даже теперь, когда учёные уже сидят, обвинить их в работе на иностранные разведки. Ну, скажи мне, как старый друг, кому это нужно?

Берия смотрел на Дадуа своим знаменитым взглядом, прищуривая то один, то другой глаз. Смотрел и молчал. Молчал долго, может быть минуту, потом, перестав прищуриваться, посмотрел Вахтангу прямо в глаза.

— Знаете что, товарищ Дадуа? Давайте-ка, каждый будет заниматься своим делом: вы — своим, научники — своим, офицеры ГБ — своим. И давайте не будем «мешать говно с эклерами», товарищ Дадуа. Вы ведь согласны со мной, не так ли?

Ни до этого разговора, ни после, Лаврентий Берия никогда не разговаривал в таком тоне со своим старым другом. В тот день Вахтанг, вернувшись вечером домой, ждал ареста. Но ни в это вечер, ни в последующие дни за Дадуа никто не пришёл. Разговор с Берией Вахтанг расценил как первое и последнее предупреждение наркома. Больше он Берии не перечил, хорошо понимая, что тот ему этого уже не простит. Дадуа и теперь довольно мягко относился к научным зекам, но делал это по-тихому. Часто приносил им еду и папиросы, но старался передавать так, чтобы местные охранники не видели. Чекисты же со своей стороны, зная, что Вахтанг не простой исполнитель воли наркома, а его старинный друг, тоже больше не рисковали доносить на Дадуа. «Раз Берия не наказал друга в случае со стариком-профессором, значит, не будет трогать и впредь» — рассуждали чекисты. Откуда было им знать о жестком разговоре друзей с глазу на глаз. То, что Вахтанг Дадуа вышел из инцидента невредимым, добавило ему очков в глазах режимщиков, теперь они предпочитали с Вахтангом не ссориться.

Вот и знакомый забор. Шарага находится на окраине Москвы. Также здесь располагается несколько промпредприятий. И их институт по внешнему виду смахивает на фабрику или завод. Впрочем, с дороги ничего, кроме сплошного кирпичного забора, не разглядишь. По верху ограждения натянута колючая проволока, через каждые десять метров — фонари. А вот и въездные ворота. Ни таблички с названием предприятия, каких-либо опознавательных знаков не наблюдается. Едва машина Вахтанга приблизилась к воротам, те сразу открылись. Двое рядовых в гэбешной форме придерживали створки, давая возможность Дадуа заехать на территорию объекта. Ворота закрылись, и ничто опять не напоминало о наличии жизни, которая текла за этими глухими, неприступными стенами. Вахтанг вышел из машины. Навстречу ему, печатая шаг, двинулся крепыш с сержантскими нашивками, старательно козырнул.

— Здравия желаю, Вахтанг Георгиевич.

— Здравствуй, — кивнул Дадуа начальнику КПП. — Сядь в мою машину и отгони её к запасному выходу, я буду выезжать через запасные ворота.

— Есть! — сержант опять козырнул, поправил кобуру и, сев в автомобиль, поехал в объезд здания.

— Вот, хитрец! — подумал Вахтанг. — Ведь мог бы проехать через арку, так было бы короче. Но нет, едет вокруг, чтобы начальство увидело, что Дадуа приехал.

Вахтанг бросил взгляд на окна института. Точно! В окне второго этажа, которое, по случаю теплой погоды, было открыто, Дадуа заметил фигуру начальника режима объекта, майора Ялоева. Того самого офицера, который хотел отправить старика-профессора на лесоповал. Секунду он осматривал Вахтанга из оконного проема, потом быстро кивнул ему и задернул занавеску.

«Вот мерзавец! Такому, человека сгноить, ничего не стоит» — неприязненно подумал Вахтанг, взлетая через две ступеньки по лестнице в лабораторию профессора Ивана Фридриховича Линке. Этого человека и отстоял, в своё время, Вахтанг, спас от лагеря. Правда, касаемо возраста профессора, Дадуа ошибся и ошибся значительно. Позже, Вахтанг поднял личное дело Линке и обомлел — профессору было всего пятьдесят три года, а выглядел Иван Фридрихович на два десятка лет старше. Жизнь у Линке сложилась трагически. После революции он с семьей пытался эмигрировать из большевистской России, но планам не суждено было сбыться. Большевики профессора не выпустили, жена и дочь, в принципе, могли бы покинуть страну, но без главы семьи ехать отказались. С тех пор несчастья посыпались на голову бедного Ивана Фридриховича. Новая власть объявила обрусевшего немца в пособничестве белобандитам. На самом же деле аристократ-профессор слабо разбирался в политике. Путал эсеров с кадетами, большевиков с меньшевиками. Вся его провинность перед Советской властью состояла в том, что родной брат Линке, будучи блестящим морским офицером, не принял революцию. На службу в Красную армию не пошёл, зато подался в лагерь противника. За активную контрреволюционную деятельность Александр Фридрихович Линке был расстрелян. Заодно досталось и Ивану Фридриховичу. Профессор был арестован вместе с супругой. Маленькую дочь профессора Таню отправили в спецприют для детей-сирот, расположенный, где-то в российской глубинке. Там следы Тани терялись. То ли умерла, то ли затерялась где-то на просторах огромной неспокойной страны. Супругу профессора вскоре выпустили на волю из-за слабого здоровья. Она вернулась в Москву. Новая власть даже выделила ей комнатку в переоборудованном под рабочее общежитие, бывшем купеческом доме. Вскоре в Москву вернулся и Иван Фридрихович. Большевики решили, что ученый, занимаясь научным трудом, сможет принести стране гораздо больше пользы, нежели, если бы умирал от голода и холода в одном из лагерей, быстро плодящихся на территории бывшей Российской империи.

Теперь Иван Фридрихович получил большую светлую комнату в коммунальной квартире. Воссоединился с женой, работал во вновь открытом институте, занимаясь любимым делом и искал свою Танечку. Обращаясь в различные ведомства, профессор то терял надежду, то обретал ее вновь. Но все усилия были тщетны. День за днем, месяц за месяцем, год за годом Иван Фридрихович бился в глухую стену чиновничьей чёрствости.

Как же так? Ведь не может человек, тем более маленькая девочка, взять и бесследно исчезнуть, пропасть, сгинуть! — вопрошал профессор то в одном, то в другом кабинете. — Если она умерла, сообщите, где она похоронена. Если не её саму, то могилу ее отыщите!

Но различные комиссии, подкомиссии, ведомства и управления молчали, перестали приходить даже отписки. Один из людей в сановном кабинете, куда Линке в очередной раз пришел со своей бедой, пообещал посадить докучливого интеллигента, если тот не перестанет доставать занятых людей своими просьбами и жалобами. Вот тогда профессор отступил, он испугался, не хотел обратно в лагерь, откуда не так давно вернулся, не успев по-настоящему прочувствовать всю тяжесть положения советского заключенного. Линке понял, что требовать что-нибудь от власти бесполезно. «Плетью обуха не перешибешь» — подумал профессор. Тем временем супруга профессора болела все чаще, а приступы сердечной хвори становились все страшней и продолжительней. Иван Фридрихович помогал, выхаживал супругу, но что он мог сделать, когда даже врачи разводили руками, говоря: «Развился тяжелейший порок сердца. Очевидно, жизненные обстоятельства дают о себе знать». Жена уже почти не вставала с постели, когда Линке арестовали снова. На сей раз ему вменили в вину участие в террористической организации, ставящей своей целью свержение советской власти, а также передачу результатов секретных научных исследований, проводимых его лабораторией, на Запад. Все кругом без исключения понимали, что эти обвинения — полный бред. Просто государство решило создать ученым новые условия труда.

— К чему платить им зарплаты, выделять жильё, отправлять летом в санатории к морю? Все это напрасная трата государственных средств. Можно организовать шараги, предоставить им койку и сносную пайку. Пусть работают на родную страну, нечего время тратить на походы домой. Пусть живут и работают в одном и том же месте. Сразу возрастет научный потенциал Родины, а какая экономия? — вопрошали на своих закрытых совещаниях высшие чины НКВД. — А будут проявлять недовольство — мигом окажутся в настоящих лагерях, где условия содержания на порядок хуже.

Вахтанг Дадуа не был в восторге от идеи создания подобных учреждений. Он искренне полагал, что рабский труд малопроизводителен. И только, оставаясь свободным, человек трудится с полной отдачей. Но также, будучи реалистом, Вахтанг понимал, что возражать бесполезно и принимал существующие правила игры. Вахтанг искренне жалел Линке, восхищался его трудоспособностью, честностью, широтой спектра научных интересов и быстротой мысли. Линке мог решить практически любую научную задачу, поставленную перед ним руководством института. Профессор любовно собирал и доводил до совершенства различные приборы, мог своими руками починить практически любую установку для проведения необходимых ему опытов, содержал в идеальном порядке исследовательский инструментарий. Являл собой в одном лице и исследователя, и техника, и лаборанта. Жена профессора умерла год назад и, теперь Линке всецело принадлежал науке, жил ею, так как других интересов в жизни у него не осталось.

«И такого человека эти „дуболомы“ в погонах хотели, оторвав от любимого дела, сослать на верную смерть в лагеря. Они прекрасно знали, что Линке не имеет известий о дочке, заботится об умирающей жене и просто не может в данный момент думать о работе. Знали, но продолжали гнобить учёного. Нет, хорошо, что я вступился за него тогда, — думал Дадуа, открывая дверь лаборатории. — Кто кроме Линке, поможет мне разгадать эту головоломку в Свердловской области? Вот кого нужно, не мешкая, взять с собой, только бы он оказался в добром здравии». Последнее время Иван Фридрихович часто болел. Вахтанг заходил проведать его в местный лазарет, приносил ему продукты и папиросы. Медперсонал смотрел сквозь пальцы на эти передачи, хотя подобные действия должны были пресекаться, согласно правилам содержания заключенных в лечебных учреждениях.

Зайдя в лабораторию, Вахтанг прошёл в маленькую, отгорожённую от остального пространства помещения, комнатку, служившую профессору кабинетом. Все пространство кабинета Линке занимали стеллажи с научными приборами, колбами, какими-то маленькими баночками. Отдельно стоял обшарпанный шкаф с книгами. Дверцы на этой мебельной рухляди отсутствовали, но, несмотря на это, книги и брошюры не вываливались из шкафа, ибо были расставлены ровными рядами. Рукописные листы тонкой некачественной бумаги, на которых Линке записывал результаты своих исследований и опытов занимали отдельную полку и были сложены аккуратными стопками. Стол профессора тоже был старым и облезлым. Сверху крышка стола была накрыта куском обыкновенного стекла, вырезанного четко по периметру столешницы. Под стеклом — какие-то клочки с пометками, маленькая фотография, молодая, красивая женщина в строгом темном платье держит на руках грудного ребенка. Рядом стоит профессор с букетиком цветов. «Семья профессора! Жена с дочкой еще живы, все еще счастливы. А теперь! Бедный профессор». — Дадуа закурил, задумался. Сколько раз Вахтанг пытался узнать о судьбе дочери Линке, просил знакомых, весьма влиятельных людей. Те только головой качали — ничего сделать нельзя! Сколько времени прошло.

— Вахтанг Георгиевич, здравствуйте, — прервал воспоминания Вахтанга хрипловатый голос профессора Линке. Навстречу, протягивая руку, шел Иван Фридрихович. — А я в библиотеке был, справочник одни понадобился.

— Иван Фридрихович! — пожимая руку профессора, Дадуа сразу же перешел к делу. — Нужна ваша помощь, дело срочное и малопонятное. Необходимо срочно вылететь на место. Там и разберемся, что к чему. Давайте-ка, собирайтесь, Иван Фридрихович! Я пока в режимную часть зайду, оформлю документы. А вы пока, не мешкая, соберите все, что необходимо.

— Вахтанг Георгиевич! Чтобы собрать все, что необходимо, я должен хотя бы в общих чертах знать суть вопроса.

— А профессор прав, — Вахтанг бросил взгляд на часы. Время неумолимо бежало вперед, Дадуа опаздывал на аэродром и опаздывал сильно, наверняка тамошнее начальство, предупрежденное Берией о его, Дадуа, отправке в Свердловск отзвонилось и сообщило, что вылет задерживается по вине самого Вахтанга, до сих пор еще не прибывшего на аэродром. — Ну и черт с ними, со всеми. Задержусь еще немного, введу Линке в курс дела.

Дадуа рассказал профессору все, что знал сам, ничего не утаивая. Профессор слушал внимательно, не прерывая, по окончании рассказа Линке вскочил.

— Как вы понимаете, Вахтанг Георгиевич, воздействие на сознание людей — это не по моей части. Мой удел — точные науки, в крайнем случае, прикладные исследования. Вот здесь, я думаю, буду вам полезен. А чтобы выяснить, что к, необходимо тщательно осмотреть место падения инопланетного тела! Нужно сделать кое-какие замеры, опыты, взять на исследования пробы грунта и все такое прочее, — профессор взволнованно потер руки. — Но мне необходимы будут помощники, ассистенты, так сказать! По крайней мере, двое. Поднести что-нибудь, собрать образцы, произвести необходимые замеры.

— Ассистенты у вас будут, Иван Фридрихович! Я сам с удовольствием буду помогать вам. В крайнем случае, привлечем Антона. Он офицер ГБ, мой помощник. Участие кого-либо еще, кроме нас, крайне нежелательно. Дело секретное, находится на контроле у самого товарища Берии. В случае утечки информации, нам всем мало не покажется.

— Тогда вопрос снят, — профессор достал стремянку и ловко стащил с верхнего яруса стеллажа большой продолговатый деревянный ящик — это для моего инструментария. Пока вы будете ходить по начальству, подписывая разрешение на мой выход с объекта, я соберу все необходимое для исследований.

— Очень хорошо, — Дадуа покинул лабораторию и направился к начальнику режима предприятия, майору Явлоеву.

Явлоев находился у себя в кабинете. Всякий раз, заходя сюда, Дадуа поражался той роскоши, с которой было обставлено обиталище режимника. Отличная Дубова мебель, мягкие кожаные кресла, на стенах портреты Сталина и Берии мирно соседствовали с репродукциями картин русских художников.

«А кабинетик-то у майора по убранству ни чуть не уступает наркомовскому, разве, что чуть поменьше, чем у Лаврентия» — без всякой зависти, просто констатируя факт, подумал Вахтанг.

— А я вас видел из окна час назад, — изобразил радушие майор. — Что же, думаю, Вахтанг Георгиевич, ко мне никак не зайдет. Уже сам ходил вас искать по институту, да не нашел.

Вахтанг бросил взгляд на Явлоева. Режимник по-восточному хитро улыбался.

— Настоящий азиат! Улыбается, а сам зарезать готов. Сегодня, стоя в проеме окна, он был настоящий. Взгляд холодный, губы сжаты в тонкую жесткую линию. А сейчас надел маску благодушия, — подумал Дадуа, молча протянул майору заранее заготовленную бумагу.

Явлоев прочитал, улыбнулся еще шире.

— По личному указанию Лаврентия Павловича действуете? Очень хорошо! Сейчас пропуск Линке на выход с объекта оформлю, — майор убрал бумагу Дадуа в папку и принялся выписывать необходимые документы. Закончив, подождал, пока высохнут чернила, и лихо шлепнул печать, которую осторожно извлек из бронированного сейфа, сработанного еще до революции. Выполнив все необходимые манипуляции, Явлоев отдал документ Дадуа. Вахтанг взял бумагу, скрепя сердцем, пожал протянутую ему узкую, но твердую, как дерево ладонь режимщика и, облегченно вздохнув, направился к профессору.

Со времени стычки Явлоева и Дадуа прошло довольно много времени, но Вахтанг, несмотря на это, продолжал тихо ненавидеть этого восточного царька. Явлоев, судя по всему, платил ему той же монетой, внешне выказывая почет и уважение.

Войдя к профессору, Дадуа увидел, что тот уже закончил собираться. На полу стоял почти полный ящик, все инструменты и приборы. Линке любовно обматывал ветошью, чтобы в дороге уберечь их от порчи и поломок. Тщательно закрыв ящик, Вахтанг отстранил профессора, порывавшемуся самому нести свое добро, и, крякнув от натуги, поволок тяжеленную ношу к машине. Выйдя из здания, Дадуа и профессор расположили ящик в ногах, рядом с задним сидением авто. Усадив Линке рядом с сидением водителя, Вахтанг выехал с объекта через запасные ворота, предварительно отдав пропуск, подписанный Явлоевым, часовому.

Разогнав автомобиль почти до предельной скорости, Вахтанг поехал к дому Антона, но по пути остановился у ресторана.

— Зайдемте, профессор, пора пообедать, — Дадуа подошел к наглухо закрытой двери ресторана. «Мест нет» — гласила табличка на двери заведения. Из-за стекла на них безучастно смотрел сытомордый швейцар. Вахтанг достал из кармана красный прямоугольник служебного удостоверения и поднес его к стеклу, прислонив ниже уровня глаз сытого бугая. Бугай, нагнувшись, и рассмотрев документ, сразу же открыл дверь. Впустив гостей, швейцар, проявляя неожиданную для своей комплекции прыть, бросился в зал, подозвав официантку, указал гостям на столик с табличкой «Занято».

— Для директора молзавода держим. Он тут у нас обедает завсегда, — льстиво поклонившись, вещал бугай. — А сегодня вы у нас, дорогие гости, обедать будете. Зоя, давай неси все самое лучшее! Дорогие товарищи, кушать хотят!

Не прошло и пяти минут, как стол был накрыт по высшему разряду. Выплывший со стороны кухни дородный метрдотель лично принес на подносе графин водки и блюдце с черной икрой.

«Вот ведь, что ксива гэбешная творит. Даже не успел ничего сказать, глядь, а все уже само сделалось» — думал Вахтанг. Сам Дадуа был к еде совершенно равнодушен, мог сутками сидеть на чае с сухарями. Он и в ресторан заехал, чтобы Ленке, впервые за долгое время, мог по-человечески поесть. И профессор воздал еде должное. Ел он, не торопясь, ловко орудуя ножом и вилкой, тщательно пережевывал пищу, закрывая глаза, одобрительно кивал головой. Насытившись, Линке аккуратно вытер губы салфеткой.

— Все съел я один, — виновато посмотрел на опустевший стол профессор. — Сто лет так не пиршествовал.

Дадуа, за весь обед, выпивший лишь рюмку водки, положил на угол стола несколько купюр. Выйдя из ресторана, и усадив слегка разомлевшего от обильной трапезы профессора в машину, Вахтанг поехал к дому Антона. Тот, выйдя из подъезда, уже поджидал их. У ног Зубарева стоял новый щегольской чемоданчик, на котором лежала утепленная форменная тужурка. Захватив офицера, Дадуа, наконец-то, поехал на аэродром. Военный аэродром «Букино» располагался недалеко от Москвы. Пока Вахтанг посвящал Антона в подробности предстоящей командировки, показались знакомые голубые ворота с нарисованными на них красными звездами. КПП. Приехали, наконец-то. Въехав на территорию аэродрома, Дадуа поставил автомобиль на стоянку и, вместе с Линке и Зубаревым направился к взлетно-посадочной полосе, на которой стоял личный самолет наркома. Рядом с самолетом прохаживался личный пилот Берии, подполковник Виктор Рогозин.

— Здравия желаю, Вахтанг Георгиевич! — козырнул подполковник.

— Приветствую, Виктор! — Вахтанг с удовольствием пожал протянутую руку летчика, Рогозин был отличным парнем и превосходным пилотом. — Ты уж нас извини, Бога ради, ждать тебя заставили: дела, понимаешь, раньше никак не могли.

— Ерунда, Вахтанг Георгиевич, Лаврентий Павлович, вот только беспокоится. Звонил лично прямо на аэродром, узнавал, почему до сих пор не улетели. Вы бы с ним связались.

Пришлось Вахтангу идти к начальнику аэродрома, чтобы из его кабинета позвонить в приемную наркома. Соединили лично с Берией, тот попенял другу на нерасторопность и велел держать в курсе дела, а по прибытии явиться на доклад.

Вернувшись к самолету, Дадуа отметил, что багаж профессора погружен, а торе мужчин ждут только его возвращения. Рогозин приставил к люку лестницу-трап и пассажиры поднялись по ней в нутро самолета. Салон поражал простотой и удобством. Небольшой столик и стул были прикручены к полу, лампа, стоящая на столе тоже была прочно закреплена. Прямо перед столиком компактно располагались несколько откидных кресел. Через двадцать минут стальная птица, разбежавшись, взмыла в воздух и взяла курс на Уральский хребет. Антон и Иван Фридрихович сразу же заснули. Вахтанг, закрыв глаза, намечал дальнейший план действий.

Полет прошел нормально, покидая борт, Вахтанг еще раз от души пожал руку Рогозину, поблагодарив его за быструю доставку. Тут же обозначилась и встречающая их группа. Дадуа еле слышно выказал недовольство. Ну, что за ненужная помпа! К прибывшим подъехал «форд». Через несколько минут к «форду» присоединилась полуторка. В кузове, по меньшей мере, два отделения солдат.

Вахтанг Георгиевич? — обратился к Дадуа толстячок в чине майора. — Разрешите представиться! Командир особого полка войск госбезопасности, майор Скворцов, а это мой зам — капитан Грошев.

— Здравствуйте, товарищи офицеры, — Дадуа пожал руки обоим. — Ну, к чему такое беспокойство? Можно было бы и одну полуторку с водителем прислать. Неудобно, ей Богу, вас от дел отрывать.

— Не каждый день к нам из Москвы товарищи приезжают, — майор приглашающим жестом указал на «форд». — Садитесь, пожалуйста.

Профессор и Зубарев забрались в легковушку. Двое бойцов погрузили в кузов полуторки профессорский ящик.

— Я с бойцами в кузове поеду, проветрюсь немного, — Дадуа проворно вскочил в грузовик и уселся на свободное место. Рядом с ним на лавочке восседал круглолицый сержант.

— Куда едем, товарищ Дадуа? — спросил Скворцов. — В штаб полка или сразу в Большие Борщи?

Сейчас вечер уже, давайте сразу в деревню, — ответил майору Дадуа, удобнее устраиваясь на лавке. Машина, взревев, тронулась с места, фары вырывали из синей темноты бетонное полотно взлетно-посадочной полосы. Выехав за пределы аэродрома, полуторка начала подпрыгивать на ухабах грунтовой дороги. Было довольно прохладно, Вахтанг поднял воротник шинели и извлек из кармана пачку «Казбека».

Закуривайте, ребята, — Дадуа пустил пачку папирос по кругу. — Долго ли ехать до ваших Борщей?

— Часа три ехать придется, — за всех ответил круглолицый сержант. — Сейчас дорога получше будет, побыстрее дело пойдет.

— А есть ли среди вас кто-нибудь из этой деревни родом?

— Я сам борщёвский, — степенно, не торопясь, ответил сосед Дадуа, наслаждаясь «Казбеком».

— А что, Андрея Андреевича Копылова, участкового тамошнего, знаешь? — Вахтанг мысленно похвалил себя за то, что предпочел тряску в кузове полуторки комфортному нутру офицерского «форда». Информация сама шла к нему в руки, лучше жителя этой деревни никто не расскажет про личность местного милиционера.

— Как не знать, знаю, конечно. Копылов — мужик надежный, честный, работящий и по службе у него полный порядок. Всех пьяниц да бузотеров местных приструнил. Он, вон, за три села отвечает, так везде люди ему благодарны, никто и слова худого по Андрея Андреевича не скажет.

А я слышал, у него жена не так давно умерла, — Дадуа придал голосу нарочито скучающий тон. — Так от после этого выпивать начал, мерещиться ему всякая ерунда стала…

— Да кто вам такое мог сказать? — сержант щелчком выкинул за борт окурок папиросы. — Да Андрей Андреевич в рот ни капли не берет. Что до смерти жены, что после! Любил он жену сильно — это да! А выпивка — это не про него. А что мерещится что-то, возможно. Там вся деревня чумная ходит с некоторых пор. Рядом с болотом, с неба камень огненный свалился, метеорит, по-научному, называется. Вот с тех пор и началась ерунда всякая. А вы разбираться туда едете?

Да, разбираться едем, — Дадуа узнал все, что его интересовало. — Ты сержант, не рассказывай, кому ни попадя про то, что в Борщах творится. Сам знаешь, время, какое нынче.

— Это точно, — сержант подобрался. — Враги кругом! Мы всё понимаем, политинформации регулярно слушаем. Врагов народа и шпионов иностранных выявлять надобно, да к стенке ставить без суда и следствия.

«И этот туда же! К стенке ставить» — с тоской подумал Дадуа. Достав из кармана папиросы, Вахтанг протянул их сержанту:

— На, кури и товарищей угощай.

— Спасибо! Уже почти приехали, товарищ начальник.

— Какой, говоришь, дом у участкового?

— Вот сейчас у сельсовета остановимся. Второй справа дом и есть Копыловское жилище.

Вахтанг выбрался из кузова грузовика и подошел к «форду», который прибыл несколькими минутами ранее.

— Товарищ майор, — обратился Дадуа к Скворцову. — Завтра к семи утра в Больших Борщах должен быть батальон бойцов из вашего полка. Так же, мне понадобится грузовой автомобиль без шофера.

— А квартировать где будете? — поинтересовался майор.

— Мы остановимся у участкового, — решил Дадуа. — Пусть ваши люди доставят ящик с оборудованием к дому Копылова.

— Слушаюсь. — Скворцов вытянулся в струнку.

— Тогда, спокойной носи! — Вахтанг повернулся и, взяв с собой Антона и профессора, пошел к дому Копылова. Впереди них двое бойцов, пыхтя, тащили ящик Линке.

— Во, хлыщ, — Скворцов сдвинул фуражку на затылок. — Москвич, нас за валенков держит, к бабке не ходи.

— Ты с ним поосторожнее, — остудил пыл начальника Грошев. — Я слышал, что он при Берии советником числится.

— Да! Это точно. С таким ухо востро нужно держать. — Скворцов полез в «форд». — На хрена ему батальон бойцов? Он, что, воевать собрался, что ли?

— Делай, что велят! Им в Москве виднее. Небось, из-за метеорита этого прикатили. Плюхнулся он тут, на нашу голову. — Грошев тяжело вздохнул, и уселся в машину.

Дом у Копылова был небольшой, но основательный. Видно было, что хозяин строил его на века, надеясь прожить в нем долгую счастливую жизнь. Сейчас, несмотря на поздний вечер, одно окно было освещено керосиновой лампой. Дадуа толкнул калитку, вошел во двор. Собаки у Копылова не было, хозяйственные постройки выглядели мертвыми. «Наверное, как умерла жена участкового, тот перестал держать скотину. Целый день на службе, заниматься живностью некому», — подумал Вахтанг. Антон поднялся на крыльцо, постучал в дверь.

— Эй, хозяин, пустишь переночевать?

— Кто такие будете? — в дверном проеме показался приземистый человек. На нем были милицейские галифе, тельняшка и меховая безрукавка.

— Товарищ Копылов, Андрей Андреевич? — в разговор вступил Дадуа. — Мы из Москвы, по поводу вашего письма приехали, насчет непонятных явлений! Вы же самому товарищу Берия писали.

— Точно! Писал, — участковый обрадовано улыбнулся. — Наконец-то серьезные люди этой проблемой заинтересовались. Заходите, раздевайтесь, располагайтесь поудобнее. Я сейчас на стол соберу.

Гости вошли в дом. Дадуа и Зубарев внесли ящик, поставили его в сенях. Копылов угостил постояльцев вареной картошкой и напоил чаем. После ужина все улеглись спать.

Вахтанг проснулся в пять утра, уже брезжил рассвет. Он потихоньку встал, направился к сельсовету. Сельсовет располагался в старинном помещичьем доме. Здание было сделано из кирпича и смотрелось на редкость нелепо. Парадный вход обрамляли странного вида колонны, похожие на гигантские бутылки из-под вина. Второй этаж выглядел гораздо массивнее, чем первый. От этого создавалось впечатление, что дом вот-вот завалится вперед.

— Помещика местного, Серопузова, домишко. Редкостный был гад! — голос говорившего показался Дадуа знакомым. Он оглянулся. Андрей Копылов, одетый в милицейскую форму, при оружии, стоял невдалеке от Вахтанга.

— Как же участковый так неслышно подкрался? И во сколько же он проснулся? — подумал Дадуа, здороваясь с Андреем.

— А я в четыре утра уже у сельсовета был. С той стороны дороги машины с бойцами прибывают. Майор Скворцов уже здесь. Самый первый приехал. Да вот и он!

Скворцов уже спешил к ним. Позади него остановилась очередная полуторка, из затянутого тентом кузова споро посыпались бойцы, вооруженные автоматами.

— Товарищ Дадуа, разрешите доложить, — начал было Скворцов.

— Вольно, майор, вольно, — Вахтанг поморщился. — Давайте потише и без официоза.

— Не понял, — майор растерялся.

— Я попрошу вас, майор, — Дадуа старался говорить как можно медленнее, чтобы туповатый Скворцов понял задачу с первого раза. — Окружите место падения этого таинственного метеорита двойным кольцом своих бойцов. Радиус оцепления примерно два километра. Никого не впускать и не выпускать. Ну, кроме, меня и моих людей, конечно.

Не понял, — майор шмыгнул носом. — Насчёт «не впускать через оцепление» — это я уяснил. А вот насчет — «не выпускать» — не ясно. Кто же из оцепления, кроме ваших людей может выйти? Ведь там сейчас, поди, и нет никого. Только рассветать начало, местные так рано там не появляются, а больше там сроду никто не шлялся.

— Это я так, на всякий случай, — Дадуа и сам начинал думать, что меры предосторожности, которые он предпринял, чрезмерны.

— Разрешите выполнять? — козырнул Скворцов.

— Выполняйте, товарищ майор.

Деревня давно уже проснулась. Мычание коров, лай собак наполнили апрельское утро. Немного потеплело, даже появившееся раннее солнце стало робко припекать. Жители Борщей с удивлением взирали на маневры, развернувшиеся прямо у них на глазах.

— Учения начались или война, штоль? — маленький дедок в огромных валенках потянул Дадуа за рукав шинели.

— Учения, дед, учения, — успокоил старика Вахтанг и обратился к Копылову. — Пойдем в дом, Андрей, подождем там доклада Скворцова.

Вернувшись в жилище участкового, Вахтанг и Андрей обнаружили Антона и Ивана Фридриховича занимающимися подготовкой завтрака. На столе стояли три банки армейской тушенки, рядом лежали несколько буханок черного хлеба.

— Откуда дровишки? — Вахтанг удивленно воззрился на продукты.

— А это Скворцов о наших желудках позаботился, — Антон довольно улыбнулся. — Сержанта с полным вещмешком провианта прислал.

— Я сейчас и чай приготовлю, духмяный, — Копылов достал с полки берестяной коробочек с листьями мяты.

Через час, когда завтрак был закончен, явился Скворцов и доложил, что оцепление выставлено, местность на предмет посторонних лиц обследована, и можно начинать осмотр.

— Очень хорошо, — Дадуа отпустил майора. — Теперь можно и трогаться. Андрей, будешь у нас проводником.

Копылов быстро довел московских гостей до места падения метеорита. Он шел первым, следом налегке шагал профессор, за ним Вахтанг и Антон тащили ящик с оборудованием. Добравшись до места, Андрей указал на внушительную воронку. Ее радиус составлял метров двадцать, глубина — примерно метров семь. Частично неровные края воронки осыпались внутрь. Вокруг были набросаны поваленные обгоревшие деревья, несколько стволов торчали из воронки. Пришедшие остановились в нерешительности. Один профессор выглядел заинтересованным и оживленным.

— Открывайте ящик! — скомандовал Линке Дадуа и Зубареву. — Да, и разыщите мне веревку подлиннее.

— Не понял, профессор, — Дадуа развел руками. — Зачем вам веревка?

Что тут непонятного? Я хочу спуститься внутрь воронки! Это важно, я должен произвести кое-какие измерения. — Линке уже не был виновато-мягким интеллигентом. Это был жесткий, целеустремленный человек, увидев загадку, он спешил разгадать ее.

Копылов сходил к подчиненным майора за веревкой. Дадуа и Антон аккуратно опустили неугомонного Линке вглубь воронки. Оказавшись внизу, профессор начал аккуратно заполнять баночки пробами грунта.

— Профессор, действуйте побыстрее, грунт может неожиданно обвалиться. — Дадуа искренне беспокоился за Линке.

— Не торопите меня, Вахтанг Георгиевич, лучше сами спускайтесь сюда, мне нужна ваша помощь, ведь вы обещали работать у меня ассистентом. — Линке выпрямился. — Антон, поднесите ящик и, обвязав его веревкой, спускайте сюда, ко мне.

— Раскомандовался, старый черт, — подумал про себя Антон и принялся выполнять профессорские указания.

Закрепив ящик и, спустив его вниз, Зубарев и Копылов помогли спуститься и Вахтангу.

Иван Фридрихович, разобравшись со своими приборами и, сделав необходимые замеры, почесал бородку и задумался.

— Сильнейшее магнитное поле, очень интересно и необычно, — возбужденно бормотал Линке. — Сильнейшие колебания, очень странно.

— Копайте, Вахтанг Георгиевич, копайте, дорогой, — профессор выхватил из своего ящика маленькую компактную лопатку, больше похожую на детский совок, и всучил ее Вахтангу.

Может быть лучше сходить в деревню за лопатой? — осторожно поинтересовался Дадуа. — А то этим совком только в детской песочнице орудовать.

— Это специальный геологический инструмент, — оскорбился Иван Фридрихович. — Этот совок очень удобен в работе.

Вахтанг послушно принялся копать, вскоре совок стал выбрасывать вместе с грунтом какие-то желто-черные камешки. Некоторые были со спичечную головку, некоторые величиной с горошину. Дадуа копал без перерыва, он давно вспотел, сбросил шинель и фуражку, но упорно продолжал ковырять грунт. Находящийся рядом с ним Линке, извлек из кармана пинцет и, как коршун, набросился на показавшиеся из грунта необычные крупицы. Наконец, профессор велел Вахтангу прекратить работу. Дадуа, достав пачку «Казбека» с наслаждением закурил. А Линке, вороша совком переработанный грунт, продолжал выбирать необычные золотинки.

— Метеорит сгорел практически до конца. Кроме этих необычных частиц, других его фрагментов, мы не обнаружили. Впрочем, необходимо продолжать раскопки, — «обрадовал» профессор своих товарищей.

Андрей Копылов все же сходил в Борщи и принес штыковую лопату. После этого, в течение нескольких часов в разных местах воронки продолжались интенсивные раскопки. Сначала работал Зубарев, сменивший Дадуа, а после, поменявший Антона, Андрей Копылов. Они продолжали истово вгрызаться в грунт кратера, образованного падением иноземного тела. Наконец, профессор Линке, который продолжал все время осматривать выкопанный грунт, взмахнул рукой, давая сигнал об окончании земляных работ. Когда вылезшие из воронки на поверхность исследователи наконец-то присели отдохнуть, профессор бережно прижимал к груди металлический контейнер, наполненный странными желто-черными камешками.

— Недурно, очень недурно! Сейчас я проделаю еще кое-какие замеры и, можно будет пока закончить, — Линке был доволен и смотрел на помощников победителем.

— Может быть, Вы отпустите нас с Андреем, профессор? — спросил Дадуа, помогая Линке разобраться с извлеченными со дна воронки измерительными приборами. — Мне хотелось бы осмотреть здешние окрестности.

— Конечно, Вахтанг Георгиевич, мне тут хватит и одного Антона.

Дадуа и Копылов отошли от воронки и двинулись в сторону лесной опушки. Пройдя вечно зеленый ельник и, отклонившись от опушки чуть левее, они подошли вплотную к небольшой полянке. Чуткий слух Вахтанга уловил человеческие голоса.

«Странно, до оцепления идти еще с километр, а никого, кроме нас, тут просто и быть не может. Все же перекрыто гэбистами» — с удивлением подумал Дадуа.

Подняв руку, Вахтанг дал Копылову сигнал остановиться. Но Андрей и сам уже, почувствовав неладное, застыл на месте. Сквозь первую апрельскую листву деревьев было видно все, что происходило на полянке. Несколько добротно одетых бородатых всадников с обрезами в руках допрашивали крепкого молодого парня со связанными за спиной руками. Конники были одеты одинаково, длинные поддевки, брюки, заправленные в щегольские сапоги, на головах картузы. Парень же, несмотря на прохладную погоду, был в одной косоворотке и солдатских галифе, сапог на нем не было. Босые ноги его были окровавлены. Видно было, что пленника давно уже вели по лесу. Главным у конников являлся крепко сбитый невысокий бородач. Он соскочил с коня, вплотную подойдя к парню, ткнул того в лицо нагайкой.

— Отвечай, большевистская сволочь, куда ты хлеб подевал, что в моей усадьбе запрятан был?

— Куда тебе, Серопузов, столько хлеба? — парень зло усмехнулся. — Народ с голодухи пухнет, а ты, кулацкая морда, зерно гноить удумал. Не выйдет! Сейчас подвода с района придет и под охраной хлебушек твой голодающим доставят!

— Доставят, доставят. Да только тебя, гада красножопого, черти прежде в гиену огненную доставят.

Дадуа непонимающе посмотрел на Копылова.

— А это Серопузов, сволочь, помещик местный, банду из таких же, как и он кулаков организовал. Хлеб жег, активистов убивал, натворил, гад, дел. Это вы, Вахтанг Георгиевич, его домом сегодня с утра любовались, — пояснил Копылов.

— А молодой? Кто он? — тихо, чтобы не услышали бандиты, прошептал Дадуа.

— А это первый председатель нашего борщёвского колхоза — Емельян Глушко. Его изверг Серопузов расстрелял в 1922 году.

Тем временем, Серопузов ударил Емельяна обрезом по лицу.

— А ну, краснопузый, конец твой настал! Давай, вставай мордой к дереву, чтоб я харю твою мерзкую не видел.

Емельян Глушко стоял прямо и усмехался в лицо своему мучителю:

— В лицо стреляй, гадина, спину я тебе не покажу! И вот тебе напоследок от меня! — Глушко плюнул, плевок достиг цели.

Бандит молча утерся и, подняв обрез, стал целиться. Целился он медленно, продлевая удовольствие. Емельян презрительно смотрел ему в глаза. Копылов извлек из кобуры наган и тоже начал целиться, но уже в Серопузова.

— Ты что делаешь? — Вахтанг пытался схватить за руку Андрея. — Отставить, Копылов! Пойми, Андрей, это всё нам кажется, массовая галлюцинация. Науке известны подобные случаи. Вот скажи, Андрей, что сталось с Глушко?

— Его Серопузов убил, а потом и Серапузова через полгода поймали и расстреляли прямо у его же дома, — Андрей продолжал целиться.

— Выходит, что ты второй раз в него, уже мертвого стреляешь? Где же логика, Андрей? — Вахтанг сам не знал, что делать, у него голова шла кругом.

— Ничего, такого гада, как Ванька Серопузов, и два и три раза убить не грех! Отойдите и не мешайте, Вахтанг Георгиевич, — Копылов оттолкнул руку Дадуа и выстрелил.

— Бандит пошатнулся, схватился левой рукой за грудь, потом упал на землю. Прозвучал еще один выстрел — подручный Серопузова застрелил Емельяна. Парень рухнул, как подкошенный.

— Что за черт? Целился Ваньке в голову, а попал в грудь! — ругался на чем свет стоит Копылов. — А вы что онемели, Вахтанг Георгиевич, давайте, жарьте по этим, они Емельяна только что убили!

Вахтанг плюнул, полез во внутренний карман шинели, где, по старой чекистской привычке, хранил верный наган, но выстрелить не успел. Четверо всадников, заслышав выстрелы, помчались в сторону села. Преследовать их было делом бесполезным.

— Наваждение, чертовщина какая-то. Очевидно, место здесь такое, аномальное, навевающее массовые галлюцинации, — думал Дадуа, присев на траву и, прислонившись спиной к стволу дерева.

Копылов пытался преследовать конников, паля им вслед из пистолета.

— Надо зажмуриться! Постоять, потом, сосчитав до десяти, открыть глаза, психоз закончится, трупы пропадут. Да и не трупы это вовсе, а галлюцинации, — убеждал себя Дадуа, закрывая рукой глаза. — Раз, два, три, — закрыв глаза и, затаив дыхание, считал Вахтанг. — Четы….

— Та-та-та — заработали автоматы чуть в стороне от деревни.

— Это еще что? — Вахтанг бросил взгляд на трупы и резко вскочил с земли.

Нет, тела погибших никуда не исчезли. Дадуа присел на корточки и потрогал тело председателя колхоза. Оно было еще теплое, кровь в уголках губ Емельяна Глушко еще не успела засохнуть.

«Та-та-та» — опять пророкотали автоматные очереди. Вахтанг, сбросив с себя оцепенение, помчался, не разбирая дороги, на выстрелы.

— Это почти рядом с деревней. Что происходит? Только бы не пострадали Антон и профессор…. А что с Копыловым? Куда он подевался?

Пробежав около полутора километров, Вахтанг выскочил к чекистскому оцеплению. Первое, что он увидел — раненная лошадь, дергающаяся в предсмертной агонии. Рядом лежал труп бородача, который чуть ранее застрелил председателя колхоза Глушко. Поодаль лежал третий член банды Серопузова. Лицо трупа было сильно обезображено, автоматная очередь прошила ему голову. Дадуа прошел еще с десяток метров и наткнулся на мертвого бойца. Парень лежал на спине, круглое, посеревшее лицо, бездонные голубые глаза, застывшие в изумлении. Вахтанг узнал парня. Вчерашний сержант, с которым Дадуа разговаривал в кузове полуторки. Бойцы войск госбезопасности построившись цепью, старательно прочесывали лес, перед которым несколько часов назад стояли в оцеплении. Вахтанг присел на траву и закурил, уставившись перед собой. Он был подавлен и не понимал, что происходит. Двое бойцов вынесли из леса и аккуратно положили на траву труп Андрея Копылова, еще недавно преследовавшего всадников, двое из которых теперь лежали недалеко от него. Дадуа подошел к телу товарища и нагнулся над ним. Пуля бандита попала Андрею в шею.

— Бред какой-то! — подумал Вахтанг, сжимая виски, — нужно срочно разыскать Линке и Антона. — Где они, что с ними?

— Мать вашу! — раздался вдруг стремительно приближающийся дикий крик.

Вахтанг поднял голову. Навстречу ему несся комполка майор Скворцов с пистолетом в руке.

— Что у вас тут происходит? Почему выстрелы? Это кто такие? — майор покраснел от напряжения. — Отвечать!

Молоденький младший лейтенант, руководивший оцеплением на этом участке, торопясь и запинаясь, стал докладывать.

— Мы, товарищ майор, стоя в оцеплении, услышали выстрелы. Да, одиночные выстрелы. Я дал приказ, нескольким бойцам проверить обстановку. А тут прямо на оцепление выскакивают эти, — лейтенант кивнул в сторону мертвых бородачей. — И давай в нас из своих обрезов палить. Я дал приказ «Огонь!». Ну, этих двоих мы срезать успели, а еще двое развернулись и ходу обратно в лес. Отстреливались, гады. Сержанта нашего, вон, убили. Мы, естественно, начали их преследовать, разбились цепью и вперед. Даже, если мы бы их не взяли, все равно на другой сектор нашего оцепления выгнали бы их, гадов. Прочесывая лес, обнаружили труп участкового местного, Андрея Копылова. Видели так же москвичей командированных. Старлей и дед-профессор так у воронки метеоритной и сидят. Выстрелы они тоже слышали, но никого не видели. Мы дальше прочесывать местность стали и вышли на другой фланг нашего оцепления. Они тоже, как стрельбу заслышали, со своей стороны в лес углубились, и давай тоже прочесывать. Только никого мы не нашли. Как сквозь землю эти твари провалились. Их двое или трое было, все на лошадях.

Младший лейтенант удрученно замолчал, глядя в наливающееся злобой лицо Скворцова.

— Та-ак! Проморгали, значит, диверсантов? Я же утром приказывал, чтобы всю местность проверили перед тем, как оцепление выставить, — Скворцов говорил тихо, еле слышно, побелевшими от ярости губами.

— Мы, товарищ майор, каждую былинку здесь проверили, каждый камень осмотрели, — младший лейтенант развел руками. — Никого не было. Откуда они взялись, ума не приложу.

— Я тебе покажу! — майор схватил младшего лейтенанта за грудки. — Да я тебя за халатное отношение к службе….

— Отставить, Скворцов, — Дадуа посмотрел в глаза майору. — То, что здесь происходило, является государственной тайной. В рапорте, который мы составим вместе, опишем, что на оцепление было совершено нападение неизвестных диверсантов. В результате вся диверсионная группа уничтожена, есть погибшие и с нашей стороны. Трупы убитых похороним сегодня ночью тайно. Вопросов ни у кого не возникнет. Это я возьму на себя, ясно?

— Так точно, — нехотя согласился майор. — А что же на самом деле произошло, товарищ Дадуа?

— Не знаю, — резко ответил Вахтанг. — С этим нужно серьезно разбираться.

На следующий день группа Вахтанга Дадуа вылетела в Москву. По прилету в Москву, Вахтанг, ничего не скрывая, доложил о происшествии Лаврентию Берия. Внимательно выслушав друга, Берия снял пенсне, и устало закрыл глаза.

— Еще одна загадка, Вахтанг, еще одна загадка, — пробормотал нарком. — Разберись со всем этим, надо будет — задействуй все наши возможности.

— Сделаю все, что смогу, — Дадуа повернулся и вышел из кабинета.

Глава 5. ОТТО ФОН ШЛЁСС

Отто фон Шлёсс, бывший полковник «Абвера», непревзойденный мастер интриг, блестящий разведчик, аристократ, цвет арийской расы. Все это теперь в прошлом, всего этого больше нет. Мир, в котором он жил, рухнул. С каждой прожитой минутой он ощущал это все отчетливей. По земле великого рейха маршировали русские солдаты. Они пришли, чтобы окончательно «добить зверя в его логове». И они это сделали. Он видел этих людей в пропитанных потом и кровью гимнастерках, они шли по улицам Берлина. В их лица, казалось, навсегда въелась черная пороховая гарь. Но лица эти были прекрасны, все до единого. Это были лица победителей, в их глазах не было звериной злобы, жажды мести, злорадства от вида поверженного в прах, пыль и грязь врага. Врага, который пытался поработить их стану, врага, который теперь сам был растоптан. Они были истинными победителями, не пытавшимися выместить зло на народе, армия которого жестоко прошлась по их земле, убивая, насилуя, грабя людей, сжигая города и деревни, свергая их богов, оплевывая их святыни.

А что теперь? Брошенное великим рейхом и своим фюрером мирное население Германии стояло вдоль дорог, по которым шли советские войска. Женщины, дети, старики, еще недавно грозной страны, протягивали руки и пустые котелки, прося хлеба, каши, наваристого горохового супа из концентратов, который так им полюбился. Полевые кухни, шедшие в арьергарде колонн останавливались, повара открывали котлы и отмеряли в подносимые немецким населением емкости кашу и суп, делились хлебом и даже колотым сахаром. «Данке» — говорили воспитанные немецкие дети. Девочки делали книксен, мальчики благодарили быстрыми кивком головы. Старики и женщины брали посудины с едой молча, им было стыдно, в глубине души они чувствовали свою вину в том, что натворил их бесноватый диктатор. Но голод — не тетка, Гитлер не научил их обходиться без пищи. И они брали еду у русского солдата. А русский солдат, честно протоптавший свой не легкий путь от Москвы до вражеского Берлина, в смертельных боях не раз, дававший себе слово отомстить, придя к Бранденбургским воротам и, обнаружив скопление голодных людей, первым делом накормил их. Вот истинная милость победителя, спасшего тех, кто уже и не думал спастись.

Отто фон Шлёсс оторвался от своих грустных мыслей и с интересом взглянул на сцену. Русский, а теперь советский балет — это феерия. «Лебединое озеро» — визитная карточка Большого театра. Великолепное зрелище. Волшебная музыка Чайковского. Она очаровывает, влечет куда-то ввысь. Точеные фигурки балерин кажутся сказочными, нереальными, теряющими очертания в ритме волнующего танца. Музыка и танец, слившись воедино, уже не могут восприниматься взором и слухом. Они наполняют собой зрителя, унося с собой его сознание.

И вот, Отто уже не здесь в Москве, в партере Большого Театра, а в Дрездене на уроке музыки, который проводит высокий рыжий очкарик-учитель герр Мунц. А Отто, маленький мальчик, школьник. Урок музыки проводится в городском соборе, где органист исполняет Баха. Торжественно звучащий инструмент заставляет сердце замирать от неведомой ранее смеси страха и восторга. А после урока музыки в соборе, ребята, притихшие, боящиеся расплескать, обронить неизведанные новые ощущения, возвращаются в здание школы.

Свои школьные годы он вспоминал с нежностью. Уроки рисования часто переносили в Дрезденскую галерею. Ребята часами бродили по залам, осматривая картины великих мастеров. И лишь после самостоятельного ознакомления, слово брал учитель рисования. «Созерцание великих полотен развивает человека лучше, чем рассказы об этих полотнах» — частенько говаривал он своим ученикам. Его правда! Отто научился ценить и понимать прекрасное. Но художником он не стал, не стал и музыкантом. Закончив экономическое отделение Дрезденского университета, он стал разведчиком. В душе Отто был разведчиком всегда. Он был и художником, и композитором сразу, придумывая и претворяя в жизнь свои хитроумные операции, рисуя замысловатую связь ходов, планов внедрений и вербовок агентуры. Он точно знал, чем закончится каждый его замысел, слышал, нет, скорее ощущал бравурную музыку побед. По его приказу диверсионные группы, заброшенные в тыл противника, взрывали и уничтожали намеченные им объекты. В советском тылу работала внедренная им агентура. Его заслуги замечали. Им публично восхищался самый грозный террорист третьего рейха Скорцени. Отто принимал это, как должное. Ведь он сам был сыном потомственного разведчика. Его отец, Клаус фон Шлёсс, старый немецкий аристократ, коротавший свой век в фамильном замке в предместье Дрездена, давно отошел от дел. Он был пожилым, но еще довольно крепким человеком. Во время своей службы при Бисмарке, Клаус был неоднократно отмечен «Железным канцлером». И твердо верил словам Бисмарка о том, что «русские медленно запрягают, но быстро ездят».

Отто запомнил отца, сидящим в своем любимом кресле с неизменной трубкой во рту.

— Эти ребята заигрались. Национал-социализм — это несусветная глупость. Когда чернь добирается до власти — жди беды. Пойдя на русских, Адольф выроет себе и всем немцам огромную могилу, говаривал старый Клаус. — Держись от этих ублюдков подальше, мой мальчик.

— Я не могу, отец, — отвечал Отто, — Я служу Германии, я офицер «Абвера» и я — патриот. Адольф — наш вождь, он знает, куда вести нацию.

— Тогда, служа Германии, постарайся спастись, когда, она, рухнув, погребет под собой немецкий народ. Верь мне, так оно и будет, — отец замолкал и смотрел куда-то сквозь Отто, как будто, видел воочию те страшные картины, которые спустя несколько лет увидел его сын.

Теперь отца нет, он погиб во время бомбежки Дрездена союзной авиацией в конце войны. Фамильный замок фон Шлёссов и отец перестали существовать одновременно. Вместе с ними погибло все мирное население Дрездена. Военных объектов в городе не было расположено, но это не помешало американским и английским летчикам фактически стереть его с лица земли.

Отто внял советам отца, конец войны он встретил в Берлине, в американской зоне оккупации. Жену и сына заблаговременно отправил в Мексику. Там они благополучно проживали и по сей день. Сам же Отто, хорошо знавший русский язык, бывавший до войны в Москве в составе делегаций немецких журналистов, предложил свои услуги американской разведке. Там его приняли с распростертыми объятиями. Смерть Рузвельта, случившаяся 12 апреля 1945, возвела на президентский престол ярого ненавистника Советского Союза Гарри Трумена. Как и предполагало руководство страны Советов, отношения с союзниками резко ухудшились. Накануне Крымской конференции, посвященной концу войны, английский премьер Черчилль проиграл выборы у себя на Родине. В Ялту приехали совершенно другие лидеры антигитлеровской коалиции, во сто крат больше, чем Гитлер, ненавидящие Сталина и Советский Союз. Вот почему, немецкому разведчику, интеллектуалу, обладающему ценными сведениями о сталинской державе, радовались, как родному и всячески потворствовали Отто в его плане, истинный смысл которого был понятен только ему одному.

Воспоминания, опять нахлынувшие на фон Шлёсса, не мешали созерцать балетное действо. Немецкий журналист-антифашист, Густав Ленц, чудом выживший в гитлеровском концлагере и освобожденный американскими войсками. Вот кем он теперь является для Советов! Настоящий Густав Ленц был мертв. Густав оказался железным парнем. Фон Шлёсс лично застрелил его, но перед этим пытался поговорить с ним. Один на один. Даже обещал ему жизнь, всё бес толку, журналист отказался работать на него. Этот Густав и напечатать-то успел всего несколько статей. Оппозиционная газетенка, куда он писал, почти сразу была разгромлена штурмовиками, подручными Адольфа. Сам господин писатель, побывав в застенках разных ведомств, попал в руки Отто, уже начавшего свою карьеру в «Абвере». Фон Шлёсс всегда беседовал со всеми, кто попадал к нему в руки. Разговор часто шел почти в дружеском ключе, без криков и рукоприкладства. Отто всегда презирал этих мясников, бивших и истязавших людей на допросах. Хитрость и коварство, замаскированные под участие, вот оружие настоящего разведчика. Люди слабые, надломленные часто клевали на его уловку и навсегда попадали к нему в сети.

В начале войны, находясь в войсках по делам службы, Отто узнал о разбомбленном эшелоне русских. Асы «Люфтваффе» потрудились на славу. От состава остался только остов паровоза и кучка горелых досок. То тут, то там слышались стоны смертельно раненных людей и одиночные выстрелы зондер-команды, добивавших несчастных страдальцев. Отто шел вдоль того, что еще пару часов назад было участком железнодорожного пути, и внимательно всматривался в трупы. Погибшие были одеты в рваные фуфайки, телогрейки, какие-то обноски, почти сплошь мужчины.

Отто прошел дальше, чуть поодаль от насыпи лежал молодой мужчина в форме старшего лейтенанта НКВД. Он внимательно осмотрел карманы гимнастерки убитого, удостоверение личности офицера было залито кровью. Прочесть его было невозможно. Отто еще раз тронул тело, расстегнул ворот с тремя кубиками на петличках, приложил два пальца к шее несчастного. Старший лейтенант застонал, еле слышно, но застонал. «Он жив, жив, его еще можно спасти!» — подумал немец. Вскоре советский офицер пришел в себя, застонал, на сей раз громче и, открыв глаза, уставился на немца.

— Что здесь произошло, что это за эшелон, кто в нем ехал, почему одни мужики? Говори, не бойся, мы не воюем с ранеными, скоро тебе будет оказана медицинская помощь, подобающая военнослужащему твоего звания! — Отто говорил на чистейшем русском языке. Не зря он его изучал. Этот язык сейчас очень ему помогал.

Русский сглотнул.

— Я офицер, в эшелоне ехали зэки, кто — воевать, искупить…. Потом побег…. Потом бомбежка…. Один бежал, бежал…. Погиб солдат-охранник. Он его убил, похитил оружие, потом бежал, — хрипел русский. Кровь лилась из его рта, глаза подернулись мутной пеленой.

— Ты кто? — вдруг спросил он, глядя на Отто, — где мой портфель, там личные дела…. Искать… ищи его сейчас же, ищи! Я приказываю тебе найти… — русский стал терять сознание.

— Он находится в прострации, не понимает, кто перед ним. Он даже не заметил, что на мне немецкая форма, приняв меня за своего, — подумал Отто фон Шлёсс.

В общих чертах Отто уже понял, что эшелон вез на фронт зэков, желающих искупить вину кровью и стать солдатами в штрафных батальонах. Их посылают в самые страшные бои, где шансов выжить, практически нет. Но, что за побег, кто бежал, какой портфель с личными делами? Очевидно, русский говорит о личных делах этих заключенных, которые он вез для оформления их на службу. По опыту Отто знал, что в таких делах описан и характер, и привычки, и склонности будущих воинов, а также номера статей, по которым они проходили и краткое описание проступков и преступлений перед законом.

Отто достал из кармана маленький свисток и пронзительно свистнул, что означало для его группы «Все ко мне». Сержант и пятеро солдат тут же прибежали на зов хозяина. Они знали, что Отто не любит ждать, и даже секундное опоздание может превратиться в отправку в действующие войска.

— Ты и ты — рявкнул Отто, от его участия не осталось и следа. Когда не надо, можно не церемониться, особенно с этими двумя увальнями, кроме недюжинной физической силы, ничем больше не примечательными. — Взять русского, положить на шинель и осторожно, говорю вам еще раз, осторожно перенести его в машину. Потом быстро, я говорю, быстро везите его в госпиталь и поместите в отдельную палату. Доведите до сведения старшего медперсонала, чтобы ухаживали за ним также хорошо, как если бы к ним попал я. Все ясно? Смотрите у меня, если, что-нибудь сделаете не так, и он умрет, или ему станет хуже, я лично расстреляю вас. Все! А вы, сержант, — голос Отто стал мягче, — обыщите все вокруг, вы должны найти портфель этого русского, там важные бумаги. Ищите, ребята, я на вас надеюсь.

Через два часа сержант принес портфель. Отто же в течение этих двух часов разыскал обер-лейтенанта, одутловатого рыжего тюфяка, руководившего зондер-командой, которая добивала раненых и поставил ему задачу:

— Во что бы то ни стало прочесать окрестности и найти беглого русского зэка, который бежал с эшелона, убив охранника, прихватил его оружие. Все нужно исполнить быстро и качественно! — нравоучительно выговаривал обер-лейтенанту абверовец, размахивая перед его носом своим удостоверением.

Сам же Отто открыл портфель, вытряхнув из него землю, набившуюся при бомбежке, и принялся изучать личные дела зэков, их было около пятидесяти. Но только на одном из них стояла пометка красным карандашом, сделанная наспех. Она гласила: «Совершил побег, убив охранника ефрейтора Мигуна, завладел его оружием.». Число, подпись неразборчивы, время — примерно пара часов назад. «Недалеко ушел» — подумал Отто фон Шлёсс, переворачивая страницу на самое начало. Вот и фотография. На ней молодой симпатичный парень, лицо чуть портили глаза. Даже с черно-белой фотографии взгляд казался жестоким и циничным. «Тот еще мерзавец» — подумал Отто фон Шлёсс, прочитав имя — Василий, фамилию — Борзяк, Отто кликнул командира зондер-команды.

— Как вас зовут? — строго, посмотрев тому в его глупую физиономию, спросил Отто рыжего вояку.

— Людвиг Кнопф, — ответил офицер.

«Этот Кнопф — мужик недалекий, настоящая деревенщина, наверняка из унтерофицеров выслужился, с такими нужно держаться построже, по-другому они не понимают» — сразу решил Отто.

— Обер-лейтенант Кнопф, я приказываю вам немедленно начать розыск бежавшего с воинского эшелона русских. Вот его фотография, правда, не очень четкая, — Отто ткнул в лицо рыжему фотографию из личного дела Борзяка.

Кнопф внимательно осмотрел фото Борзяка и отрапортовал:

— Слушаюсь, герр майор!

— Подождите же! Вы не дослушали приказ, нельзя быть таким солдафоном, обер-лейтенант. Иначе, до конца вашей карьеры вы так и останетесь в этом воинском звании…. Так вот! — продолжал фон Шлёсс. — Этот русский очень важен для «Абвера». Он должен быть найден, во что бы то ни стало. Мне он нужен живым. Если беглец окажет вооруженное сопротивление, стреляйте ему в ноги. Не вздумайте убить его. Он бежал с поезда еще до обстрела эшелона нашей авиацией. По моим расчетам он где-то в радиусе восьми-десяти километров от места, где мы с вами находимся. Учитывая характер пересеченной местности, наш русский не мог уйти далеко. Задействуйте все силы вашего подразделения, Кнопф. В случае удачи — награда, в случае провала, вы, обер-лейтенант пожалеете, что появились на свет. Начинайте операцию немедленно! — для пущей убедительности гаркнул фон Шлёсс.

«Проклятый абверовец, разговаривает со мной через губу. Презирает меня, сразу видно — аристократ, небось, сынок богатых родителей. С такими лучше не связываться, такие не лезут под русские пули. Такие только отдают приказы простым немецким парням, вроде меня. Попробуй не угодить ему, мигом наживешь себе беду. Вот теперь придется ловить какого-то мерзавца, гонять себя и своих ребят, рискуя погибнуть» — тоскливо подумал обер-лейтенант.

— Курт! — позвал своего сержанта фон Шлёсс. — Я попрошу вас отправиться на поиски русского беглеца. Держитесь в арьергарде отряда. Ни в коем случае не ввязывайтесь в бой, если он начнется. Предоставьте действовать этим животным из зондер-команды. Когда эпопея с поимкой закончится, свяжитесь со мной. У этого рыжего Кнопфа есть рация. Наши позывные вам известны. Жду! — и Отто хлопнув по плечу Курта, двинулся в сторону автодороги, по которой нескончаемым потоком двигалась немецкая техника.

Добравшись до трассы, фон Шлёсс остановил первую же попавшуюся легковушку. Сидевшему в ней офицеру Отто предъявил свои документы и, ни мало не интересуясь, куда до этого следовала машина, приказал вести себя в госпиталь, который был недавно развернут для оказания медицинской помощи солдатам и офицерам рейха.

Советские войска, постепенно приходившие в себя после сокрушительных поражений первых дней войны, дрались все яростнее и ожесточеннее. А посему, госпиталь быстро заполнился ранеными. Отто смог убедиться в этом, посетив его. Тяжелый дух, кровавые пятна на полах и стенах, кучи гнойных бинтов, сваленные, где попало. Все это неприятно поразило офицера. Один солдат без обеих ног непрерывно орал на одной ноте, как заведенный, другой с забинтованной головой не прекращая, стонал. К ним никто не подходил. Палат, как таковых, не было. Все, и легко, и тяжело раненые находились в одном большом помещении. Молодой санитар в окровавленном фартуке носился между ранеными, не зная, кому из них помогать в первую очередь.

К Отто вышел начальник госпиталя майор-медик. Не выспавшийся, всклокоченный и злой, он, едва взглянув на документ фон Шлёсса, начал выговаривать ему:

— На каком основании я должен помещать вашего русского протеже в отдельную палату? Почему, отказывая немецким солдатам в своей помощи, я должен выхаживать этого ублюдка?

— Где у вас отдельная палата? — не слушая его претензии спросил Отто и закурил, табачный дым помогал не так остро чувствовать зловоние, царившее вокруг.

— Офицерская палата занята. В ней семнадцать раненых, шесть из них — фактически мертвы, — еле сдерживая ярость, отвечал медик. — У меня есть одна свободная комната в крестьянской избе по-соседству, но я держу ее на самый крайний случай и не собираюсь отдавать ее вам, майор!

— Считайте, что этот крайний случай настал, — Отто говорил нарочито спокойно, хотя этот невротик-медик сильно раздражал его. — Немедленно ведите меня к моему русскому раненому! Да, и тот час распорядитесь подготовить отдельную палату. Это хорошо, что она будет расположена в отдельно стоящем доме. Соседство с вашим свинарником, где одни орут не переставая, а другие мочатся прямо под себя, просто невыносимо.

Медик провел его по коридору госпиталя, зайдя в какой-то закуток, он остановился. На тощем матрасе, постеленном прямо на полу, лежал русский. Лицо его стало еще бледнее, он так и не пришел в себя.

— Что с ним? Как от себя чувствует? — спросил Отто у врача.

— Контузия довольно тяжелая, травма головы, посекло спину осколками. А самое поганое то, что он потерял много крови, — отвечал медик.

— Он выживет? — Отто из последних сил крепился, чтобы не вцепиться врачу в глотку, настолько он его раздражал.

— Откуда я могу знать? — врач смотрел равнодушно. — Во всяком случае, повинуясь вашему приказу, мы будем выхаживать его с огромным рвением, обделяя вниманием наших парней, отдавать все силы этому русскому, который так важен для вас, господин фон Шлёсс. — врач уже открыто хамил абверовцу. Медик был одиноким, пожилым человеком, и ничего и никого уже не боялся в этой жизни. Отто почувствовал это и перестал давить на старика.

— Господин доктор! — начал фон Шлёсс, как можно любезнее. — Я попрошу Вас об одной вещи, пусть она покажется странной, но, пожалуйста, исполните ее.

— Что еще? — врач смотрел на Отто, как на исчадие ада.

— Не говорите с ним, он не должен понимать, что находится у нас. Пусть думает, что лежит в палате советского госпиталя. Это очень важно для нас, для Германии, для наших ребят, которые сейчас бьются с советскими войсками. У разведки свои законы! Не обижайтесь на меня, господин доктор, я знаю, как вам нелегко и искренне сочувствую вам, поверьте! — Отто прижал руку к груди. Сейчас он сменил тактику и разыграл перед врачом раскаяние за свою грубость и хамство. Когда было надо, фон Шлёсс умел быть и вежливым, и убедительным.

— Да ладно, чего там, — медик был смущен. — Сделаем все, как надо. Не догадается, ручаюсь! Вот только мои санитары, как они будут с ним разговаривать? За ним ведь нужен уход. А мои люди не знают русского языка.

— За это не беспокойтесь! Я пришлю сюда своего человека. Это мой помощник, он фольксдойч, переселился в Германию незадолго до войны. Раньше жил в Прибалтике. По-русски говорит отлично. Заранее благодарен вам, господин доктор! — вытянув руку в нацистском приветствии, Отто вышел прочь из смрадного помещения госпиталя.

На улице его уже ждала машина, на которой его подчиненные везли раненного русского офицера. Солдаты стояли рядом с автомобилем и курили.

— Как вы посмели курить в присутствии вашего начальника?! — заорал на них Отто. — Ты! — он ткнул в грудь одного. — Немедленно заводи машину, мы едем домой. А ты, — Отто ткнул в грудь другого солдата. — Сейчас же берись за наш передатчик. Курт должен выйти на связь и доложить обстановку.

Говоря, «едем домой», Отто имел в виду небольшую опрятную избу, которую он сам выбрал себе для постоя на ближайшее время. Там его уже ждал ужин, приготовленный хозяйкой. Фон Шлёсс любил и ценил комфорт. Даже находясь на войне, он не собирался отказываться от своих пристрастий.

Умывшись и скинув надоевший за день китель, Отто набросил на плечи любимую домашнюю куртку из мягкого бархата. Он уже усаживался за стол, когда раздался еле слышный стук в дверь.

— Кто там еще, на ночь, глядя? — недовольно пробурчал немец, на всякий случай, доставая «Вальтер» из кобуры.

— Староста местный пришел. Он еще днем приходил, да вас не застал, — доложила Марфа, хозяйка избы, где квартировал фон Шлёсс. — Пустить прикажете?

— Ну что ж, проси, — разрешил Отто.

— Хай Гитлер! — гаркнул вошедший представитель новой сельской власти, нестарый еще мужик с черной окладистой бородой. — Здравия желаю, ваше превосходительство! — подобострастно кланяясь, продолжил приветствие староста.

— Здравствуйте, здравствуйте, Иван Фокиевич, кажется? — слегка поморщившись, поздоровался и Отто.

— Так точно, Конюков Иван Фокич, я, — староста обрадовано закивал головой.

— Выпьете, Иван Фокич, закусите? — Отто фон Шлёсс приглашающим жестом указал на накрытый стол. — Да раздевайтесь же, присаживайтесь, экий вы нерешительный, — Отто приоткрыл дверь. — Марфа, еще один прибор для нашего гостя, уважаемого Ивана Фокича!

«Теперь вот придется ужинать в обществе этого вонючего скота. Интересы службы обязывают тесно общаться с подобным контингентом» — подумал про себя немец, продолжая приветливо улыбаться гостю.

— Ваше превосходительство, я уж сразу к Вам, все знают, что Вы тут самый главный начальник, не то, что этот господин Кнопф, комендант наш, — льстиво начал староста.

— Да вы пейте, пейте, закусывайте, господин староста. Немецкий шнапс плюс русская, как это у вас говорится, закусь? Точно, закусь! Этот симбиоз заставляет организм работать, как часы. А так же наполняет наше усталое тело энергией жизни, — рассуждал фон Шлёсс, наливая в рюмку старосте вместо шнапса самогон. Шнапс Отто берег исключительно для себя.

— Так вот, Ваше превосходительство! — староста был ободрён, что его усадили за стол и потчуют, как дорогого гостя, — Пришел доложить Вам, что сын Евдокии Мироновой, Петька, с партизанами якшается. Как ночь наступит, он, сейчас, со двора шмыг, и к лесу бегёт. Я, Ваше превосходительство, сам наблюдал, лично, как говорится, проверил. Два раза туда он шастал, точно вам говорю. В лесу у них шайка-лейка краснопузая действует. Так вот, этот Петька, сопляк двенадцатилетний, все этим разбойникам доносит, чего у нас в округе деится. Подрывает, щенок, основы нового порядка нашего. Вот значится как, ваше превосходительство! Форменный шпиён, а ведь по виду не скажешь, пацан совсем! — староста закончил и, шмыгнув носом, уставился на пачку немецких сигарет, которую Отто извлек из кармана куртки, собираясь закурить.

— Дозвольте одну сигареточку, Ваше превосходительство, уж очень они ароматные у вас. Как курнешь, будто одеколону какого нанюхался, — староста, выпив уже третью рюмку, смотрел на немца с подобострастием.

— Конечно, конечно, Иван Фокич, берите всю пачку, а вам завтра еще распоряжусь прислать. Вы — представитель нового немецкого порядка, не к лицу вам самокрутками чадить. Вы же не голодранец какой-нибудь колхозный, — Отто поднялся из-за стола и приоткрыл окно. В комнате становилось душно. — А позвольте узнать, Иван Фокич, что же вы с Кнопфом-то не поделили? Вы же ко мне явились, а, по идее, могли бы и ему всё доложить. Он же комендант местный, и в его обязанности входит работа с местным населением.

— А я, Ваше превосходительство, ходил, ходил, а как же не ходить. Мы власть местную уважаем. Да, я ему про Таньку Петелину рассказал. У ней брат — командир в Красной армии. В том годе, на Первомай приезжал, в форме по деревне шлялся, капитан он, ваше превосходительство, точно вам говорю. Я к Кнопфу пришел, а он там с переводчиком, учителем нашим школьным, в шахматы играет. Я ему докладываю, ну, про Таньку и брата ее, командира красного, а переводчик переводит, значит. Ну, думаю, сейчас он мне рейсмарок выдаст, как по закону новому положено, за информацию о врагах рейха, значит.

— А он? — Отто уже начал уставать от этого зануды-старосты, хотя и выслушал его с пользой для себя. В голове Отто уже рисовал свой новый план, план очередной операции.

— А он, ваше превосходительство, засмеялся и выгнал меня взашей, еще свиньей русской обозвал. Ни единой рейсмарочки не дал, а я так старался, — староста, чуть не плакал от обиды.

— А теперь вы, уважаемый Иван Фокич, желаете получить награду, вполне заслуженную, замечу, награду, которой вас лишил обер-лейтенант Кнопф?

— Так точно, ваше превосходительство, — староста переминался с ноги на ногу, явно не собираясь уходить.

— Хорошо, я завтра распоряжусь, получите за две новости сразу. Хотя, ладно, я сейчас напишу записку с требованием выплатить вам установленную законом сумму, — фон Шлёсс взял карандаш.

— Ваше превосходительство, простите меня, дурака, но известий-то было три!

— Как три, помилуйте Иван Фокич? Вы донесли на некую Татьяну Петелину. Брат, мол, ее красный командир, год назад ходил по деревне в форме. Ну ладно, пусть это будет первая новость. Вторая — это про связника партизанского отряда, сына Евдокии Мироновой, Петьку. А где же третья новость?

— Как где? — предатель чуть не плакал. — А про партизанский отряд в лесу? Это разве не информация?

— Но помилуйте, Иван Фокич, об этом отряде вся округа знает. И мы тоже прекрасно осведомлены. Сейчас нет времени их уничтожить, а скоро этому отряду придет конец. Так что, за отряд великая Германия платить отказывается, — Отто уже почти смеялся.

— Ваше превосходительство, — не унимался староста.

— Ну что еще? — немцу уже надоел этот жадный мужлан.

— Ваше превосходительство, дозвольте в счет оплаты за верную службу забрать одну из коров. Ее зовут Зорька. Беленькая такая, с черными пятнами по бокам. Она сейчас стоит на сборном пункте для скота, туда со всей округи коров согнали. Я там недавно был, сразу её приметил.

— Да забирайте вы, хоть Зорьку, хоть Ночку, хоть самого дьявола! — уже не сдерживаясь, заорал фон Шлёсс. Он схватил бумагу, черканул записку и сунул ее в руки старосты.

«За одного паршивого мальчишку-связника выторговал себе целую корову. Не зря его назначили старостой» — зло подумал Отто.

— Спокойной ночи, Иван Фокич, — немец почти вытолкал старосту за дверь.

Наконец-то избавившись от назойливого визитера, немец кликнул Марфу, велев ей убрать со стола остатки ужина. После этого он написал донесение вышестоящему командованию о халатном отношении к несению службы обер-лейтенанта Кнопфа, командире зондер-команды, являющимся так же начальником местной комендатуры. В донесении было отмечено то, что обер-лейтенант не ведет работу с населением, не обращает должного внимания на сигналы, поступающие от старосты и других местных жителей. Часто обсуждает и критикует приказы вышестоящего начальства. А качество их исполнения оставляет желать лучшего. И, наконец, довел до сведения вышестоящего руководства, что обер-лейтенант Кнопф в служебное время нередко пьянствует, распутствует и играет в шахматы с местным переводчиком комендатуры. Довольный собой, Отто фон Шлёсс запечатал донесение служебной печатью, намереваясь утром отправить его по команде.

«Смесь вранья и правды выглядит намного достовернее самой правды» — частенько говорил отец юному Отто. Сын хорошо усвоил отцовские уроки. Уже отходя ко сну, абверовец имел в голове четкий план действий и мысленно возблагодарил Бога за то, что тот надоумил Отто выслушать этого мерзавца-старосту. Его информацию о связном фон Шлёсс собирался использовать в своей очередной комбинации.

Глава 6. ПОБЕГ

Эшелон несся по рельсам, стараясь, как можно быстрее доставить на фронт людей, решившихся сменить лагерные нары на окоп пехотинца. Пять дней назад, после обеда, состоящего из куска плохо пропеченного хлеба и миски баланды, зэки были построены на плацу перед зданием администрации лагеря на митинг. Настроение у контингента было хуже некуда. Голод, болезни, царящая кругом антисанитария ужасали. При всем при этом плана по выработке никто не отменял. Зэки рубили уголек в шахте. Работа с каждым днем шла все хуже и хуже. Силы покидали лагерный народец. Частенько из забоев доставали мертвых заключенных. Кого-то косила болезнь, кто-то кончал жизнь самоубийством, не выдерживая скотских условий. Робкая попытка не выйти на работу закончилась для зэков трагически. Администрация подавила бунт в зародыше, расстреляв согласно законам военного времени десяток самых активных бузотеров. На днях начальник лагеря огласил контингенту распоряжение об уменьшении рациона питания, скудные пайки зэков подверглись урезанию. Именно поэтому, построившиеся по отрядам заключенные не ждали ничего хорошего от предстоящего митинга. Из административного здания вышли зам. начальника лагеря с незнакомым человеком в форме старшего лейтенанта НКВД.

Первым выступил зам. начальника:

— Граждане заключенные! Гитлеровские захватчики рвутся к Москве, сердцу нашей Родины! Красная армия бьется из последних сил. Враг, неся тяжелые потери, продолжает наступать. Кто из вас хочет помочь своей Родине? Вы все осуждены, народ кормит вас и поит. Пока вы сидите здесь на нарах, бойцы и командиры Красной армии, преодолев временные трудности первых дней войны, бьют фашистских гадов. Вам предоставляется возможность кровью смыть свой позор. Для вас организованы штрафные батальоны, вступив в них, вы сможете послужить Родине! Может быть, вы погибните в бою, но вы умрете, как солдаты, а не как заключенные. Вы снимите позор с себя и с членов ваших семей. Ваши родные смогут гордиться вами. Кто желает пойти на фронт — шаг вперед!

Среди зэков поднялся неясный гул. Каждый говорил своё, переваривая только что услышанное. Политические заключенные почти сразу вышли вперед. Их построили в колонну и увели, оставили только несколько стариков, которых забраковали по возрасту. Среди стоящих на плацу остались почти сплошь уголовники. Офицеры никого не торопили, отойдя в сторону, они курили, бросая недобрые взгляды на сильно поредевшие шеренги. Наконец, один из заключенных, сделал шаг вперед. За ним еще и еще. Борзяк, стоящий в последней шеренге, хлопнув по плечу впереди стоящего товарища, тоже стал пробираться к зекам, изъявившим желание повоевать.

— Гляди, Шалый, там ведь и закатать могут, — шепотом пытался предостеречь его худющий, длинный как жердь зэк по кличке Верста.

— Там закатать могут, а здесь, на такой шамовке, того гляди, сам закатишься, — Борзяк оглянулся назад. — Счастливо оставаться, братва, не поминайте лихом.

Вышедших из строя уголовников, зам. начальника лагеря разделил на два отряда. Первый, большей численностью, сразу увели. Второй же отряд остался стоять на плацу. Борзяк осмотрелся, пересчитал оставшихся. Вместе с ним было ровно пятьдесят человек. Через полчаса появился сам начальник лагеря, полковник, и пристально оглядел стоящих в шеренге зэков.

— Этих, полста самых борзых, отдельно вези, мало ли чего учудят. Деятели еще те, — обратился он к старшему лейтенанту.

— Так точно, товарищ полковник, — отозвался старший лейтенант. — У меня для них и спецвагон в наличии имеется. А остальных в теплушках повезем, тех, которые поспокойнее.

— Добре, старший лейтенант, гляди в оба, — полковник взглянул на зэков. — А вам хлопцы, хочу пожелать, фрицев побольше наколотить, и в живых остаться!

— Это мы могём, нам мочить — дело привычное, в момент всю немчуру в деревянные бушлаты упакуем, — раздалось с разных концов шеренги.

— Ну, с Богом, братцы! — кричали новоявленным воинам, остающиеся мотать срок зэки.

Пятьдесят самых борзых, как выразился начальник лагеря, зеков действительно поместили в отдельный вагон. Он был разбит на три клети, расположенные вдоль вагона и забранные толстыми решетками. Между клетями и стеной вагона имелся узенький проход для часового. В углу вагона, за последней клетью, был расположен отсек для караульных. В отличие от клетей для зэков, отсек для караульных имел не решетчатую, а дощатую стену с дверью, выходившую в тот же узкий проход, где прохаживался часовой, вооруженный не винтовкой, а пистолетом. Остальных зэков погрузили в теплушки. Режим там был более вольный. В углу каждой теплушки тоже был сделан отсек для охраны. Часа через два поезд тронулся и помчал народ в сторону фронта, который с каждым днем медленно, но верно приближался к Москве.

Старший лейтенант появился в проходе лишь один раз. В руке у него был портфель и направлялся он в отсек для охраны.

— С личными делами пошел знакомиться, особо неблагонадежных граждан выявлять, — злорадно подумал Шалый. — Похоже, старлей в нашем вагоне решил обосноваться. А вот закут для конвоя в вагоне оборудовали не по уму. Если хипиш начнётся, они сразу не въедут, что стряслось, а пока оттуда выскакивать будут, тут не только толковый зэк, а и черепаха беременная ноги сделать успеет, — размышлял Василий.

Он изначально не собирался на фронт, намереваясь удрать по дороге. Поезд ехал уже третьи сутки, а случая сбежать все не представлялось. Конвойные глядели в оба.

«Скоро уж к линии фронта доберемся. Москву уж миновали. А бой-то под Москвой, в непосредственной близости уже идет» — нервничал Василий.

И вот случай подвернулся, и скорее, чем рассчитывал Борзяк. За всё время пути кормили всего один раз. Да и то дали лишь по куску черного черствого хлеба и по кружке воды. Народ начал роптать.

— Что ж это такое, браты? — разорялся плешивый тощий зэк по кличке Лапоть. — Мы же Родину защищать собрались. Значит, мы уже не зэки, а солдаты. А разве солдат в клетях возят? А разве солдатам такая шамовка положена?

— Точно! — раздавалось тут и там.

— Курево не выдают. Даже в нужник не выводят, в щели в полу мочимся! — ругались зэки.

«Буза поднимается, самое время линять!» — подумал Василий и, стукнувшись головой о деревянную скамью, заорал, имитируя припадок эпилепсии.

— А, суки! А, волки позорные! Мы за Родину помирать едем, а они, псы легавые, пожрать даже напоследок не дали! — Борзяк, истошно оря, перевернулся на спину, еще раз стукнувшись лбом об пол, окрасив его кровью, принялся сучить ногами и пускать пену из уголков рта. Вместо пены Вася искусно пускал слюну, да и лоб он разбил показушно, крови много, а ущербы здоровью никакого.

Но конвойных припадок впечатлил. С криками: «Товарищ старший лейтенант, падучий!», они бросились к офицеру. Тот, выскочив из своего закута, и, оценив ситуацию, приказал открыть клеть, сунуть Василию под голову тряпку и постараться вытащить пальцами язык изо рта, чтобы бедняга не задохнулся. Один раз он уже видел подобный припадок и раздавал указания со знанием дела.

— Мигун! — командовал офицер. — Голову ему держи, а ты, Костин, ноги ему стреножь. Глядите, чтобы не подох, а то будет нам втык по самые уши.

Вбежавший первым Костин, пытаясь ухватить Василия за ноги, получил страшный удар сапогом в солнечное сплетение и упал, потеряв сознание. Рванув пистолет из кобуры упавшего охранника, Шалый пальнул в оторопевшего Мигуна. Тот рухнул замертво. В два прыжка преодолев расстояние от клети до двери вагона, Василий дернул длинный металлический рычаг запора вверх, после чего рывком отодвинул массивное полотно двери вагонзака. Все эти действия заняли у него секунды. Сделав два шага назад, Борзяк с силой вытолкнул свое тело из вагона, стараясь пролететь как можно дальше, чтобы встречная волна воздуха не увлекла его под колеса эшелона. Скорость поезда была довольно большая, но Василию повезло. Он умудрился сгруппироваться и приземлился довольно удачно. Из открытой двери вагона, который он покинул только что, раздались выстрелы охраны. Но скорость поезда мешала стрелкам прицелиться, и ни одна пуля даже не зацепили Василия. Зато в горячке побега Борзяк не заметил, как сильно ушиб правую ногу. Это стало понятно только когда, он отбежал с насыпи железной дороги в близлежащий лес. Как и предполагал Василий, эшелон не остановился.

«Во-первых, поди, доберись до машиниста, чтобы он начал экстренное торможение. Пока дойдешь, паровоз уже далеко умчится. Поезд не машина, тормозной путь длинный. Во-вторых, из-за одного зэка, ушедшего в отрыв, целый эшелон стопорить не станут, за время остановки хипеж подняться может. Того гляди, и другие разбегутся» — подумал Борзяк и оказался прав.

Двигался Шалый не быстро. Очень бола нога. По его прикидкам прошло около часа после его бегства с поезда, и он прошел не больше полутора километров. Борзяк старался держаться железнодорожных путей, идя по лесу. Он не выпускал из рук пистолета убитого им охранника и внимательно смотрел по сторонам. Теперь ему стало холодно. На нём были брюки, которые раньше можно было назвать ватными, теперь же ваты в них почти не осталось, через многочисленные дыры торчали жалкие остатки утеплителя. Не лучше выглядела и телогрейка, под которой на голое тело был надет тоненький, зато шерстяной свитер. Его Шалый отобрал в лагере у кого-то политического. Политический был щуплым малым, и Борзяк, надев свитер, обнаружил, что шерстяное изделие просто разошлось на нем. Но не отдавать же добро обратно. Теперь этот свитер не давал Васе околеть окончательно. Поглубже нахлобучив ушанку, которую он перед побегом предусмотрительно завязал под подбородком, Шалый уселся на землю. Сняв еще не совсем старые кирзовые сапоги, которые он выиграл в карты уже в эшелоне, Борзяк перемотал портянки. Но, поднявшись на ноги и, собираясь продолжить путь, понял, как сильно устал.

«Надо отдохнуть. Совсем немного, ну, может час или два. А потом нужно ковылять в сторону Москвы. Там, если повезет, сменю прикид и смешаюсь с беженцами. Сейчас масса людей бежит от фашистов. Как-нибудь и я пристроюсь. В этом бардаке, который сейчас твориться, сам черт ногу сломит» — с надеждой рассуждал Борзяк, набивая самокрутку последними крошками махорки, которые он смог собрать в кармане телогрейки.

Жутко хотелось есть, Борзяк буквально падал от голода, но выкуренная с наслаждением козья ножка, заметно притупила голод и улучшила настроение беглеца. Василий натаскал еловых веток и соорудил себе некое подобие постели. Он уже собирался отдыхать, когда услышал над головой рев двигателей. Самолеты! Шалый доковылял до опушки и, подняв голову, увидел огромную махину с черными крестами на крыльях. Гигантская стрекоза полетела вдоль железной дороги, явно выбирая цель. Борзяк зачарованно смотрел ей вслед, пока махина не исчезла из виду. Через некоторое время загрохотали взрывы.

«Железку бомбят, суки» — подумал Василий. — «Верняк, наш эшелон накрыло, хана братве! Не доехали ребята до фронта, вернее, это фронт до них доехал. Неужели это немецкая территория? А впрочем, какая мне разница? Меня, что те, что эти в расход пустят».

Борзяк с досады плюнул под ноги и завалился на ветки. «Вздремну, а там поглядим» — подумал он.

Проснулся он от далекого лая собак и легкого похрустывания веток. Чуткое ухо зэка различило отдаленные голоса. Борзяк проверил оружие, оставалось всего два патрона. «Проклятый вохровец» — помянул Василий недобрым словом погибшего охранника. — «Держал оружие с неполным зарядом».

Борзяк раскидал ногами ветки, на которых спал. Нужно уходить, но куда? Нужно держаться поближе к железке. А может, может рвануть в глубь леса? Наконец, решившись, Василий побежал наискосок от железной дороги, пытаясь производить как можно меньше шума. Но гавканье собак становилось все ближе, погоня настигала его. Шалый отчетливо слышал незнакомые команды, отдаваемые гортанным хриплым голосом. Бежать становилось все труднее, Василий начал припадать на ушибленную ногу. Острая боль, появившись, уже не отпускала зэка.

Вася уже понял, что за ним гонятся не просто немцы, а, специально подготовленные на поимку беглецов люди. У них собаки, а от этих тварей уйти очень трудно. «Кажись, хана» — думал Василий. — «Кончилась житуха, вышла вся до капельки… Один хрен, за три копейки не возьмешь, двоих с собой уволоку. Два патрона-то осталось!».

Сзади раздались выстрелы, Василий ясно видел, как пули обдирают кору деревьев. Били почему-то не высоко. «По ногам, похоже, бьют, живым взять вознамерились» — подумал Василий, прибавляя ходу из последних сил. Грозное, глухое рычанье настигающей его овчарки, Шалый сначала почувствовал, а уж потом услышал. Он обернулся, на ходу доставая пистолет. Один из преследователей, ближе всех подобравшийся к беглецу, спустил на него огромную злобную тварь. Не добежав до Шалого какой-нибудь метр, собака мощным прыжком попыталась сбить зэка с ног, но Борзяк успел выстрелить. Пуля, выпущенная с близкого расстояния, попала псине в брюхо. Овчарка громко взвыла и тут же умолкла.

Борзяк, бросив взгляд на мертвого окровавленного пса, испытал мощный прилив сил. Злоба наполнила каждую клетку его звериного организма. Хозяин собаки, вырвавшийся вперед из цепочки преследователей, вскинул автомат и выпустил длинную очередь по убийце своего четвероногого друга. Он знал, что нарушает приказ грозного майора «Абвера», который строго-настрого запретил убивать беглеца. Но сейчас, в данный момент, он должен был отомстить. И фашист мстил, продолжая поливать свинцом огромную ель, за которой залег, затаился русский. Фашист был отличным спортсменом и намного обогнал своих менее сильных сослуживцев, которые теперь, подбегая к месту импровизированной дуэли, что-то громко кричали ему на своем каркающем языке. Возможно, они просили его прекратить стрельбу, выполнив приказ старшего по званию. Но немец, стиснув зубы, всё стрелял, пока не закончились патроны. А как выстрелы стихли, из-за огромного ствола ели, посеченной автоматными очередями, показался русский. Он стоял на коленях, держа обеими руками пистолет, и целился в солдата, который, расстреляв весь магазин, пытался перезарядить оружие.

Шалый высунул от усердия язык, задержал дыхание и плавно нажал курок. Борзяк целился немцу в лицо и не промахнулся. Пуля попала в нос и прошла дальше, в глубь головы. Фашист медленно поднял залитое кровью лицо к небу и рухнул замертво. Оторопевшие немцы, все ещё не добежавшие до своего, мертвого теперь сослуживца, остановились, как вкопанные. Очнувшись от секундного замешательства, они перестроились полукругом и стали обступать безоружного теперь зэка.

— Сомкните круг, он ещё способен убежать, — командовал толстый обер-лейтенант. — Смотрите, не убейте его, он нужен майору живым.

Но русский и не думал бежать, он прижался к дереву, держа разряженный пистолет за ствол, тяжелой рукояткой вперед. Со стороны казалось, что он высматривает жертву. Зэк крутил головой со злобной гримасой на лице.

«Давай, подходи, псы вонючие, мне, что красные, что белые, что вы, суки германские. Я всех вас скопом ненавижу» — думал Василий, высматривая, кому бы вцепиться в глотку. Кольцо сужалось медленно, фашисты с опаской подбирались к Борзяку. Исходящая от него ярость, казалось, ощущалась ими физически. Василий уже наметил жертву. Небольшой крепыш ближе всех подобрался к нему. Пора! Василий, оттолкнувшись ногами от дерева, бросился на немца. Солдаты были в касках и, поэтому Шалый ударил немца не по голове, а по подбородку. Тяжелая рукоять сокрушила челюсть, фашист, потеряв сознание, упал навзничь. Рыча, как дикий зверь, Борзяк рухнул на немца и впился зубами тому в кадык. Сыпавшиеся со всех сторон удары, не действовали на него. Когда, наконец, солдаты смогли оторвать Василия от своего товарища, немец был уже мертв. Лицо русского было в крови. Гитлеровцы, избив Борзяка до полусмерти, связали его и потащили к майору. Пусть забирает себе этого зверя.

Борзяка бросили связанным в большой дощатый сарай. Сквозь огромные щели в строение задувал ледяной ветер, было холодно, и Василий промерз до нитки, его колотила легкая дрожь. Василий попытался ослабить веревки на руках, но ничего не получалось. Тупое, не проходящее чувство голода не давало сосредоточиться и обдумать ситуацию, в которую он попал. Впрочем, обдумывать было теперь особо нечего. Славно он покуролесил напоследок. В том, что его расстреляют, у Василия не было ни малейших сомнений. «Ну и хрен с ними, пусть в расход пускают» — устало думал пленник, осторожно облизывая разбитые губы.

После поимки фашисты здорово разукрасили беглеца. Особенно старался рослый рыжий мужик, их командир. Борзяк поморщился: «Болит все тело. Ну, теперь ждать недолго. Наверно, с минуты на минуту заявятся. Чего тянуть-то?». Василий думал о смерти спокойно. За свою недолгую жизнь он свыкся с мыслью, что может погибнуть практически в любую минуту.

В дверях загремели засовом. Кто-то вошел в сарай. Шалый, щурясь, пытался разглядеть вошедших. Солдаты! Серые мышиные шинели, каски, похожие на миски. В руках у немцев Василий не заметил оружия. «Из чего исполнять-то меня будут?» — задал Борзяк сам себе вопрос. Один из вояк, рослый, здоровый немец достал из-за голенища сапога нож и быстрым движением разрезал веревки, которыми был связан пленник.

— Веди себя хорошо! От этого зависит твоя жизнь. Бежать не пытайся. Это бесполезно, — немец говорил по-русски без акцента.

Василий поднялся, ноги плохо слушались его, руки мелко дрожали, о нападении на этих двух здоровяков нечего было и думать.

— Пойдем быстрее! С тобой будет говорить герр майор, — немец начал проявлять нетерпение.

— Пошел ты на…! Вместе со своим майором. Я жрать хочу, а не разговоры разговаривать, — злобно ощерился Василий.

Немец отошел на полшага, размахнулся и ударил Борзяка ногой в живот. В другое время Шалый бы уклонился и сам врезал бы здоровяку. Но сейчас, качаясь от голода и усталости, он рухнул на грязный пол сарая и потерял сознание.

Очнулся Борзяк в чистенькой уютной комнате. Напротив него, за круглым столом, сидел и пил чай с вареньем холеный мужчина, одетый в красивую домашнюю куртку-халат на шнуровке. Вид этого мужика так не вписывался в местный антураж, что Василий, несмотря на страшную боль, усмехнулся.

— Во, фраерок, вырядился. По виду чистый профессор или дантист на отдыхе. — подумал Борзяк.

Таких кадров Василий насмотрелся, когда по наводке заходил в богатые квартиры перед кражей, стремясь разведать обстановку и решить стоит ли грабить то или иное жилище. Обычно туда он являлся под видом работника какого-либо жилтоварищества или представителя различных городских служб.

— Что вас так развеселило? — человек встал из-за стола и, подойдя к двери, чуть приоткрыл ее. — Марфа, подай что-нибудь перекусить молодому человеку.

— И выпить! — тут же вставил Василий.

— И выпить, — как эхо повторил странный человек.

Вошедшая женщина со строгим лицом, молча, поставила перед Василием деревянный поднос. На подносе стояла тарелка с квашеной капустой и куском холодной курицы, а также бутылка с мутноватой жидкостью, очевидно, самогоном. Вернувшись в комнату еще раз, женщина принесла большой кусок свежевыпеченного черного хлеба и приличных размеров шмат сала.

— Приступайте, — скомандовал хозяин и отвернулся к окну.

«Не хочет смотреть, как я есть стану. Брезгует, интеллигент проклятый. Ну и хрен с ним». — Василий мигом налетел на еду. Он поедал все вместе, без разбора, он очень долго не ел вообще. А перед этим, в лагере, получая скудное питание, не мог не то, что насытится, а даже слегка заглушить, постоянно мучавший его, голод. Он понимал, что наедаясь сейчас вот так, как он это делает, запросто можно помереть от заворота кишок, но все равно ел и ел, пока не закончилась еда и выпивка. Съев все, что принесла хозяйка, Василий громко рыгнул и во все глаза уставился на человека в халате.

— Чего-то не хватает, верно? — человек улыбнулся.

— Верно! — огрызнулся Борзяк. — Курить хочу, спасу нет!

Человек подошел к тумбочке, стоящей у кровати и, достав оттуда пачку немецких сигарет, бросил ее Василию, следом полетели спички. Борзяк поймал на лету и то и другое. Торопливо раздирая пачку, вытащил сигарету и, прикурив ее, закашлялся, чуть не подавившись крепким, терпким дымом, но тут же закрыл глаза от наслаждения. Василий выкурил три сигареты подряд, после чего почувствовал, как проваливается в сон. Он уже стал сползать с табурета на котором сидел, когда человек подошел к двери и крикнул: «Курт, сейчас с этой свиньей разговаривать бесполезно. Он хочет спать. Проводи его в чулан. Я поговорю с ним завтра, когда эта скотина выспится и будет способна думать».

Утром Василий сидел на табурете в той же комнате и перед тем же человеком. Выглядел Борзяк намного лучше. Сытая еда и отдых пошли ему на пользу. Человек тоже изменился. Сегодня на нем был немецкий мундир.

— Итак, разрешите представиться — майор немецкой армии Отто фон Шлёсс.

Шалый молчал, прикидывая, зачем он сдался немецкому майору.

— С вами, господин Борзяк, я знаком пока заочно, — немец взял со стола какую-то папку и, открыв ее, углубился в чтение.

— Это что там у вас за хреновина в переплете? — Борзяк бросил взгляд на папку.

— Это ваше личное дело, Василий Иванович, — немец прекрасно, без всякого акцента, говорил по-русски. — Мы обнаружили его рядом с разбомбленным эшелоном. Этот эшелон вез на фронт бывших заключенных, попал под бомбежку и был уничтожен фактически полностью. А эту чудесную папку мы нашли в портфеле особиста, который опекал самых отпетых подонков, якобы собиравшихся искупить вину перед Родиной собственной кровью.

— Почему «якобы собиравшихся», мы на самом деле ехали повоевать, — Борзяк мучительно хотел закурить, но немец сигарет не предлагал.

— Это вы-то собирались повоевать? — голос майора стал насмешливым. — Насчет других ваших компаньонов ничего сказать не могу, а вот личное дело заключенного Борзяка я прочитал от корки до корки. Вы, Борзяк, типичный уголовник, рецидивист, и защита завоеваний социализма не входит в ваши планы. Вы вероломно, убив охранника, и, прихватив оружие, сбежали из эшелона. Вы собирались и дальше разбойничать. Хоть сейчас идет война и ваш народ воюет. Но вам до этого народа никакого дела нет. Я прав?

— А хоть бы и так, что с того? Мне один черт, красные или белые. Коммуняки или фрицы. Я на любой режим плевать хотел. Я — вор, господин майор, мне любая власть без надобности. А что ваших пострелял, так они меня тоже пристрелить хотели, когда я по лесу канал. Какие еще ко мне будут вопросы? А если вопросов нет, давай, шмаляй Шалого! — Борзяк рванул на груди остатки свитера.

— Господин Борзяк! Вы же умеете быть вежливым, культурным человеком. К чему эта напускная бравада, хамство, вызывающая грубость, жесты эти малосимпатичные? — немец брезгливо поморщился. — Я уже упоминал о том, что ознакомился с вашим личным делом. Из материалов дела я выяснил, что вы умеете отлично втираться в доверие к представителям различных слоев населения, обтяпывая различные темные делишки. Кроме того, вы обладаете смелостью, дерзостью, хитростью, находитесь в хорошей физической форме. Обладая острым, изворотливым умом, можете решать постановленные перед вами задачи. Да вы готовый агент, которого я собираюсь использовать в своих операциях в тылу врага. Я имею некоторое отношение к разведке, если вы еще не поняли.

— Я это давно понял, — Василий хотел курить. — Немец, так чисто говорящий по-русски, не может не иметь отношения к разведке. Я очень хочу закурить, дайте сигарету, господин майор.

— Сигареты будут позже, — майор помолчал. — Если мы придем к сотрудничеству. Учтите, Борзяк, за смерть германских солдат я могу поставить вас к стенке. Но я спасаю вас от расстрела, предлагаю сотрудничество и материальную выгоду, если вы будете послушны.

— Как же это будет происходить? Я имею в виду это самое сотрудничество, — Борзяк пытался обходиться без блатных выражений, это было трудно, но он старался.

— Я планирую отправить вас в Москву. Мало того, я сделаю так, что вы будете служить в органах госбезопасности. Вы будете сыты, обуты, одеты, а главное вы будете жить, Борзяк. А тысячи русских солдат проливают свою кровь, пытаясь остановить наш стремительный прорыв к Москве. И вы знаете, Борзяк, они его все-таки остановили. Наступление германских войск на Москву, по большому счету, провалилось. Блицкрига не будет. Война приобретает затяжной характер. В свете последних событий, нам понадобятся агенты в Москве, и вы будете одним из них. Первое время, очевидно, для вас и заданий не будет, потом я подумаю, как вас использовать. Вы будете не один, работать станете в паре. Сейчас ваш напарник поправляется в нашем лазарете, у него отдельная палата, ему предоставлен личный врач и первоклассный уход. Через две недели, я думаю, он окрепнет, и вы с ним встретитесь.

— Это что ж за земеля? — хмуро поинтересовался Шалый, мысленно представляя себя в форме сотрудника госбезопасности. — Что за кореш, господин майор, поди, из блатарей кто?

— Да нет, Василий Иванович, это старший лейтенант госбезопасности Антон Зубарев. Помните такого? Вы от него и его людей бежать из эшелона изволили.

— Легавый этот? — Вася присвистнул. — Жив, выходит, сучара. Братаны, значит, всей кодлой полегли, а этот красноперый жив-живехонек. Ну, дела….

— Господин Борзяк, давайте без ваших грубостей, — немец поморщился. — Мы же договорились.

— Извините, погорячился! Согласен я к вам на службу идти, господин майор. Лучше гэбэшную форменку напялить, чем в деревян-бушлат обрядиться. Послужим, так сказать, Великому Рейху, — Борзяк поймал на лету, брошенную ему немцем пачку сигарет.

— Я знал, что вы согласитесь, — фашист самодовольно ухмыльнулся. — И Зубарев согласится. Куда ему деться?

— А как же мы обратно-то попадем? — Борзяк пожал плечами. — Если даже мы к нашим, я имею в виду, ну, бывшим нашим, выйдем, они же нас сразу к стенке прислонят. Мы же с немецкой территории чешем, стало быть, шпионы.

— А об этом, господин Борзяк, я позабочусь. Не прислонят, если слушаться будете меня, — немец усмехнулся. — Сейчас пока отдыхай. Жди, когда старший лейтенант поправится.

Глава 7. АНТОН ЗУБАРЕВ

Антон Зубарев открыл глаза. Где он? Почему так болит голова? Антон огляделся. Белые стены палаты, прикроватная тумбочка, на тумбочке какая-то тетрадь. Он повел глазами чуть в сторону. Небольшой столик с целой батареей медицинских склянок. Над столиком, на стене — небольшая фотография Сталина. Окно занавешено плотной темной шторой. Рядом с постелью Антона — табурет. Палата отдельная, больше коек нет. Табурет, конечно, для сиделки. Он тяжело ранен? Антон попытался пошевелить руками — получилось, ноги слушались хуже. Во всем теле — противная липкая слабость. «Нужно сесть», — подумал Антон и попытался приподняться. Он закусил губу, оперся на локоть и тут же опустился на спину. Нет, не получилось, сил нет, перед глазами плывут какие-то разноцветные круги. Вокруг темнота, но вот, слава богу, открылась дверь, мягкий белый свет озаряет женскую фигуру. Кто это? Антон всматривается. Неясные очертания обретают четкость. Вот длинные смоляные волосы, чуть тронутые проседью, лучистые печальные глаза смотрят с укоризной, мол, что же ты, сынок, так разболелся?

— Мама! Мама! — кричит Антон. — Я поправлюсь, я поправлюсь, обязательно поправлюсь! Ты только не уходи! Подожди, я пойду с тобой!

Но мама уходит, уходит в даль по тенистой аллее. Какое знакомое место. Да ведь это Нескучный сад. Его любимое место прогулок. Точно, вот сейчас будет скамейка. Их любимая скамейка, где они любили сидеть, купив мороженое, самое вкусное, с ванилью. И они с мамой, покончив с мороженым, достают книгу. Что это? Ах, да, это Жюль Верн «Пятнадцатилетний капитан»! Мама начинает читать ему. Её волосы касаются его щеки. Антону щекотно, но он не останавливает маму. Антон боится пропустить самое интересное, но какая-то мысль мешает ему сосредоточиться.

Отец! Отец, где он? Почему его нет ними? Антон оглядывается по сторонам и, наконец, замечает отца. Тот сидит на скамейке почти в самом конце аллеи. Скамейка находится далеко от них с мамой, но Антон видит отца очень явственно. Почему-то он одет в тяжелое темное пальто, на голове — теплая кепка. Зачем он так оделся? Ведь сейчас лето, ему же жарко. Отец поднимается со скамейки и смотрит на них долгим взглядом. Почему он не подходит к ним? Сейчас он подойдет и, как всегда, протянет Антону сразу две руки, выбирай любую, малыш. Но отец, повернувшись, идет прочь из сада. «Папа, стой, подожди! Я все знаю! Прости нас, прости и меня и маму! Пожалуйста, прости!» — кричит Антон. Он смотрит на мать, сидящую рядом. Боже, как она постарела. Коротко стриженные седые волосы, скорбно опущенные уголки тонких бескровных губ. А что это за молодой парень в форме лейтенанта НКВД? Да ведь это он сам, Антон. Мама поднимается со скамейки и тоже, как и отец, начинает уходить. Антон хочет попросить ее остаться, но не может вымолвить ни слова. Рядом появляется молодая женщина с ребенком на руках. Она встревожена. «Тоша, Тоша, возвращайся к нам, мы ждем тебя. Ты очень нам нужен», — еле шепчет она, но Антон отлично ее слышит, пытается махнуть ей рукой, но не может. Тело больше не подвластно ему. Женщина с ребенком на руках исчезает. А вокруг Антона начинает кружиться круговорот смутно знакомых ему лиц. Профессор с седыми растрепанными волосами, люди в погонах, некоторых он узнает, некоторые ему не знакомы. Потом круговорот лиц пропадает и устанавливается плотная чернота. Антону кажется, что его больше нет, он говорит, торопясь, сам не слыша своих слов, но силы покидают его, и он опять проваливается в ночь….

— Бредит, состояние очень тяжелое. Во время ранения в организм попала инфекция. Прибавьте к этому развившуюся пневмонию. Я уже не говорю о ранах. Контузия, тело посечено осколками. Если бы не лекарства, которые добывает для него ваш шеф, можно было бы считать парня трупом. А так шанс есть. Бог милостив, может бедняге улыбнется удача. Смотрите за ним внимательнее, мой друг, он может умереть в любую минуту. Если что-нибудь случится, зовите сразу меня! Будем надеяться, — врач вышел из палаты.

Через две недели Антону стало лучше. Проснувшись утром, Зубарев осмотрел уже знакомую палату. И не узнал ее. Он мало что помнил. Отлично вспоминалось только то, что происходило до бомбежки поезда. Побег, убитого часового, саму бомбежку Антон помнил, а дальше — сплошная темнота. Он огляделся по сторонам. Около кровати стоял табурет, на нем, положив ногу на ногу, восседал молодой паренек в форме сержанта госбезопасности. На коленях у него лежала толстая тетрадь с заложенным внутрь карандашом.

— Где я? — голос Антона прозвучал неожиданно глухо. — Что со мной?

— Вы ранены, находитесь в госпитале, — прихватив тетрадь, сержант вышел.

Все это очень не понравилось Антону. «Чего сержант меня охраняет? Видать, проштрафился, арестовали, как пить дать, арестовали. Что же случилось после взрыва?» — задавал себе всё новые вопросы Антон. Сколько он находится в этом госпитале? Как проходило лечение? Из воспоминаний только мучительная боль и неимоверная слабость.

Вошел врач. Наглухо застегнутый белый халат, равнодушный взгляд. Антон попытался задать ему вопрос о своем пребывании здесь, но доктор молчал. Равнодушно осмотрев больного, эскулап вышел, плотно затворив за собой дверь. Минут через пять дверь опять отворилась. В палату вошел высокий симпатичный военный. Вошедший сел за стол, стоящий перед койкой Антона и, настороженно посмотрел в осунувшееся лицо парня. Антон в ответ тоже скользнул взглядом по визитеру. Петлички гэбешные, две «шпалы» — по званию майор. «Дознаватель, наверное», — с тоской подумал Антон.

— Фамилия, имя, отчество, год рождения? — майор достал из кармана галифе пачку «Казбека» и закурил, выпустив дым в направлении Антона.

— Зубарев Антон Иванович, 1913 года рождения.

— Антон Иванович? — гэбист, прищурившись, смотрел на Антона.

— А вот у нас несколько другие сведения. Отца вашего звали не Иван, а Дмитрий. В 1921 году он был расстрелян Советской властью, как активный участник белого движения. После этого, мамаша ваша, тоже, кстати, уже покойная, срочно от мужа своего расстрелянного открестилась. Де, он меня бросил, сына я воспитывала сама. А про его участие в контрреволюции я, мол, и знать не знала, и ведать не ведала. И ей поверили. Потом она срочно вышла замуж за пролетария по имени Иван. И знаете, Антон Иванович или Дмитриевич, как вам будет угодно, дело у нее это выгорело. Имя этого пролетария и стало вашим отчеством, а фамилия Зубарев — это девичья фамилия Вашей матери. Точно это еще не установлено, но, думается мне, мыслю я правильно. Потом, очевидно, пролетарий помер от водки или еще чего. А мама ваша, видать, после смерти его не долго горевала. А знаете, Антон, почему? Мыслю я, что не любила она этого работягу. Ради вас на такую жертву пошла, биографию вам спасла. А вы с такой биографией в органы подались, да еще в партию умудрились вступить. Не думали, что обман-то ваш вскроется, а, товарищ старший лейтенант? Вернее, уже бывший старший лейтенант, — майор открыл красную папку, которую принес с собой, и, заглянув туда, устремил взгляд на Антона. — Как, бишь, отца твоего фамилия?

— Самойлов! Самойлов Дмитрий Дмитриевич. Штабс-капитан Самойлов, — тихо выговорил Антон.

Он был раздавлен, грянувшее разоблачение лишило его последних сил. Он почти терял сознание от слабости, едкого дыма папирос, которые одну за одну курил майор, от сверлящего, злобно взгляда гэбиста.

Как они узнали, как они это все выяснили? И ведь, правда, прав этот чертов майор, почти все так и было. После расстрела отца мама с Антоном уехали к ее сестре в Саратов. Почти пять лет они жили там, город на Волге приютил их неполную семью. Сестра матери, его тетка, с мужем уступили им комнату. Потом тетка умерла, ее муж, ставший вдовцом, горевал недолго. Вскоре он привел в дом сожительницу. Она и выгнала Антона с матерью. Вернувшись в Москву, они обнаружили, что их комнату давно уже заняли другие жильцы. Его мать, утонченная женщина, испугавшись огласки истории с расстрелом мужа, не пошла требовать ордер в жилкомиссию. Она, бывшая до революции учителем словесности в гимназии, попыталась устроиться на работу в школу. Не ее не приняли, не объяснив причин отказа. Тогда мать нанялась на работу в столовую, которая обслуживала рабочих с завода по производству гвоздей. Им сразу же дали какую-то занюханную коморку с промокшими стенами. И в жару и в холод стены их комнаты источали какую-то зловонную жидкость. Запах этих испарений Антон запомнил на всю жизнь.

Рядом с ними в огромной, по сравнению с их конурой, комнате проживал труженик того же завода бездетный вдовец Иван Иванович. Мать вышла за него замуж, скорее, от страха, что одна не сможет поднять сына, к тому же брак с пролетарием закрыл вопрос о происхождении Антона. Иван Иванович сразу же усыновил пасынка. Впрочем, мужик Иваныч был не плохой, к Антону относился хорошо, да и мать не обижал. Пожалуй, единственным его недостатком, с которым ни мать, ни Антон не могли смириться, была любовь к выпивке. Выпивал он частенько, обмывал либо получку, либо выходной. Потом, выпив, начинал выть в голос, вспоминая свою покойную жену. Наверное, Иваныч очень любил ее и вместе с ее уходом, потерял свои жизненные ориентиры. Отчима Антон называл дядей Ваней. Ни особой любви, ни ненависти мальчишка к нему не испытывал. И когда «дядя Ваня» после очередного выпивона, споткнувшись на скользком асфальте возле пивнушки, убился насмерть. Антон, погрустив немного для приличия, тут же забыл о нем. А через два месяца в комнату покойного Иваныча, в которой теперь на законном основании проживали Антон с матерью, заявились незнакомые люди в военной форме.

— Мы — следователи особого отдела НКВД, — отрекомендовался старший из пришедших. — Занимаемся расследованием контрреволюционной деятельности вашего бывшего мужа Самойлова Дмитрия Дмитриевича. Расскажите, пожалуйста, нам, что вы и ваш сын Антон знаете о Дмитрии Самойлове. Нас интересует буквально все. Какой он был человек, как вел себя в быту, как относился к вам, к своему сыну Антону? Как и где участвовал в антибольшевистских мятежах? Имел ли он оружие, и какие разговоры вел с вами и сыном?

Антон смотрел на мать круглыми от ужаса глазами. Но мать не испугалась. Сев напротив следователя за колченогий обеденный стол, она четко и ясно, пристально глядя в глаза чекиста, начала свой рассказ.

— По интересующим вас вопросам могу показать следующее. Мой бывший муж — штабс-капитан Дмитрий Дмитриевич Самойлов был мерзавцем и негодяем, картежником, пьяницей и конченным бабником. Ни одной юбки не пропускал, зараза. Замуж за него я вышла от крайней нужды. Постоянно находясь в сильном подпитии, муж жестоко избивал меня и моего сына Антона. Все деньги и драгоценности мой муж проигрывал в карты или спускал на девок. Неоднократно, находясь в пьяном угаре, Самойлов, издеваясь над нами, обещал пристрелить нас. В конце концов, этот человек отказал нам с сыном от дома. А проще говоря, выгнал в зашей на улицу. Именно от его угроз и тирании мы с сыном вынуждены были бежать к моей сестре в Саратов, где, и скрывались до той поры, когда выяснилось, что Дмитрий Самойлов расстрелян. Только после этого мы решились вернуться в Москву. Тут я вышла замуж за человека, который полюбил меня и моего ребенка и заботился о нас до самой смерти. Вот и весь мой рассказ, — мать закончила говорить и расплакалась.

Она плакал навзрыд, долго не могла успокоиться. Молоденький следователь, что играл при старшем товарище роль писаря, фиксирующего показания матери, побежал на кухню и принес стакан воды. Но мать все продолжала плакать. Глядя на нее, заплакал и Антон. Ему было жалко маму, но он не мог понять, от чего она так гадко говорила об отце. Ведь папа был добрым, чутким, заботливым. Зачем она оболгала его? Уже позже, когда Антон подрос, он понял, что этой ложью мама, прежде всего, спасала его, своего сына, которого любила больше жизни. Любила так, что ради этой любви, отреклась от доброй памяти мужа. Задумка матери удалась.

Майор, допрашивавший сейчас Антона, был прав на сто процентов.

Старший следователь, слушавший рассказ матери молча, поверил ей.

— Да вы сами жертва этого ублюдка! Что же вы молчали раньше, гражданка? Почему не пожаловались, не открылись Советской власти? Она призвана защищать бедных и обездоленных. Ну, ничего, расстреляли мы изверга вашего, вывели из обращения, так сказать. А ты, Антошка, не плачь! — следователь погладил мозолистой рукой Антона по голове. — Заботься о матери! Она перенесла столько горя! А школу окончишь, придёшь ко мне. Адресок я оставлю. Направлю тебя учиться, будешь у нас солдатом революции. Друзья будут тебя уважать, а враги — бояться.

Последняя фраза понравилась Антону. Он крепко запомнил ее. Во время учебы в выпускном классе Антон похоронил мать, которая так до конца жизни и не простила сама себя.

Закончив десятилетку и отслужив срочную, Антон пришел по указанному адресу. Старик к тому времени уже оставил службу, но связи в системе имел прежние. Он и помог Антону без проволочек поступить в школу НКВД, которую тот с успехом и закончил. Получив лейтенантские кубики в петлицы, и надев в первый раз офицерскую гимнастерку, Антон решил навестить своего «крестного», но тот уже несколько месяцев, как закончил свой земной путь и покоился на Ваганьковском кладбище.

«Теперь все открылось!» — Антон открыл глаза, сознание вновь вернулось к нему.

Майор смотрел на него с явной издевкой.

— Чем же вы занимались дальше Самойлов-Зубарев, или как вас там?

— Честно служил, сначала под Киевом в пехотном полку, в особом отделе, потом за отличную службу был переведен в Москву, в центральный штаб войск НКВД.

Майор слегка откинувшись на стуле, захохотал, хлопнув себя по ляжкам.

— Отличная служба, ничего не скажешь! Да ты еще, друг, и враль порядочный.

Антоном овладела холодная злоба, сейчас он больше всего на свете ненавидел этого холеного майора-весельчака.

— Если вы читали мое личное дело, — Антон понял, что терять ему нечего и пытался говорить с презрительными интонациями, — то, наверняка, отметили, что спустя три месяца после перевода в столицу, я уже работал в личной охране Вахтанга Георгиевича Дадуа, советника и большого друга Берии. В личную охрану Дадуа кого попало, не берут. А потом, учитывая, какими делами занимается Дадуа.

— А какими делами занимается Дадуа? — прервал Антона на полуслове хамоватый майор.

— Дадуа занимается разработкой и реализацией секретных проектов Министерства государственной безопасности, а я являюсь личным помощником Вахтанга Георгиевича. Можете сами связаться с ним, и он вам подтвердит правоту моих слов, — Антон пытался говорить четко и уверенно, но это ему плохо удавалось, мешала слабость и головная боль.

— Твой покровитель Дадуа арестован, он мерзавец и враг народа. А скоро Вахтанг Георгиевич будет кормить червей, и ты — вместе с ним, коли будешь врать и запираться, — майор любовался произведенным эффектом.

«Вот это удар, — подумал Антон, закрыв глаза, и откинулся на подушку. — Теперь никто не поможет. Расстреляют, как пить дать, расстреляют. А дома жена и дочка…».

— Ну, так как? Говорить будем или в молчанку играть?

— Спрашивайте, — упавшим голосом выговорил Антон.

— Какими делами занимался ваш начальник в последнее время?

— Последнее время Вахтанг Георгиевич вместе с профессором закрытого научного института Иваном Фридриховичем Линке пытался решить проблему аномальных временных перемещений, регулярно происходящих в районе деревни Большие Борщи, что в Свердловской области.

Майор перестал вести протокол допроса и уставился на Антона.

— С этого места подробнее, пожалуйста, — следователь закрыл папку, отложил бумагу и приготовился слушать. — Расскажите обо всем честно, я постараюсь понять.

«Наверное, Дадуа молчит, как рыба, — подумал Антон. — Ну и пусть молчит. Ему все одно — крышка. А я, если все расскажу этому майору, глядишь, и свободу себе выторгую».

— Я, товарищ майор, конечно виноват, — Антон решил идти ва-банк. — Заключенный у меня из поезда удрал. Ефрейтора караульного застрелил и утек. А тут — бомбежка, я потерял табельное оружие, папку с личными делами вверенных мне зэков тоже утратил. Я все это рассказываю вам добровольно, надеюсь на снисхождение. Ведь я был ранен, без сознания, а значит все происшедшее со мной — не вина моя, а беда.

— Ближе к делу! — майор начал терять терпение. — Про побег заключенного из-за вашего ротозейства и незнания основ несения караульной службы, я уже знаю. Теперь рассказывайте о вашей работе в качестве помощника Вахтанга Дадуа. Рассказывайте, как на духу! Ясно? От вашей четкости и правдивости изложения событий будет зависеть не только ваша судьба, но и судьба вашей семьи. Я доходчиво изъясняюсь, гражданин Зубарев?

Антон похолодел. До семьи добрались, гады! А что, если его посадят? Жену с крохотной дочкой сразу же вышвырнут на улицу из служебной квартиры. Родственников у них нет. Приютить их некому. Корку хлеба попросить, и то не у кого. А что, если его расстреляют за халатное отношение к служебным обязанностям в военное время? А что? Побег заключенного из-под стражи — раз, утеря личного оружия и служебной документации — два. А тут еще вскрылась правда о его покойном отце. И как они все узнали? А что, если его семью заклеймят позорным «ЧСИР» — член семьи изменника Родины? Тогда жена и дочурка окажутся осужденными и сосланными в лагеря. Есть специальные лагеря для ЧСИР, по долгу службы он знал об этом. Смертность в них еще выше, чем в обычных. Маленькие дети умирают от скудного питания и скотских условий. Там, как милость воспринимается решение администрации об изъятии ребенка у матери и отправка его в специальный детский дом, где условия содержания и питание лучше.

— Я вам заявляю официально, товарищ майор, мои показания будут правдивыми и точными. Я, честное слово, не подозревал, что Дадуа является изменником Родины и врагом народа. Я старательно выполнял все его указания, охранял его, участвовал в его экспериментах. Официально заявляю вам, что Дадуа во время проведения научных исследований на предмет перемещения из настоящего времени в прошлое спровоцировал смерть капитана милиции Копылова и сержанта отдельного полка МГБ, дислоцированного в Свердловской области. Фамилию сержанта я не знаю. Но можно узнать у командира этого полка майора Скворцова. Я не знаю, где сейчас этот полк и кто им сейчас командует. Прошло более полугода. Но Вы можете все проверить, я говорю правду, — Антон вытер пот со лба и торопливо продолжил. — Кроме того, я заявляю, что два члена кулацкой банды, проникшие в наше время из двадцатых годов, и, убившие наших советских военнослужащих, так и не были найдены. Двоих бандитов чекисты застрелили, а двое других бесследно исчезли в районе оцепления, которое, к слову сказать, тоже выставлял Дадуа. А после Скворцов приказал своим людям осмотреть в деревне все дома, погреба, чердаки. Ребята даже в выгребные ямы заглядывали — все впустую, как в воду канули.

Майор смотрел на Зубарева, как на умалишенного. Смесь удивления и брезгливости читалась на его лице. Он достал из пачки «Казбека» очередную папиросу и. прикурив, усмехнулся.

«Не верит! Не верит мне! Ни единому слову не верит, гад!» — подумал Антон и чуть не заплакал от бессилия и злобы.

— У вас, Зубарев, с головой не все ладно. Контузило вас, видно, здорово. А впрочем, может быть, тебе, щенок, пошутить охота пришла? — следователь начал подниматься из-за стола.

— Нет! Нет! Какие шутки? Я правду говорю! И Дадуа и хорек этот ученый, профессор Линке, ночью обсуждали все происшедшее. И Иван Фридрихович, ну, Линке, говорил что-то о пластах времени, которые из-за падения метеорита начали самопроизвольно меняться. Из-за этого, человек, скажем, из нашего времени может легко попасть в прошлое, а из прошлого кто-нибудь, глядишь, и к нам помимо своей воли заявиться может. А еще, старый хрыч, профессор этот, влез в воронку от метеорита и давай там какими-то своими приборами учеными чего-то там замерять. Он этих приборов с собой целый ящик набрал. Мы с Вахтангом, то есть Дадуа, этот ящик за ним, как носильщики таскали. А Линке этот в воронку нырнул и давай нас всех по очереди капать заставлять. И я копал, и Вахтанг, и Андрей Копылов, которого потом убили, все по очереди копали, как заведенные. А Линке в грунте какие-то блестящие шарики выискивал и пинцетиком аккуратно в банку собирал, а потом банку в какой-то ящик металлический запрятал. А потом Дадуа с профессором ночью все обсуждали, что да как. Профессор еще все про какие-то поля твердил и сказал, что, если над этим делом как следует попотеть, то и управлять этими всякими изменениями можно будет. Но, мол, это процесс долгий и требует серьезных научных исследований, а также средств и оборудования, какого именно, он укажет. Вот я всё честно вам рассказал, товарищ майор. Я молчал до сих пор про это, мне Дадуа молчать велел, а Дадуа — личный друг Лаврентия Павловича был. И все этого Дадуа уважали и боялись. Откуда нам было знать, что он враг народа? А вообще, товарищ следователь, хочу вам доложить, что Дадуа этот вечно какой-то чертовщиной занимался. А профессор этот, Ленке Иван Фридрихович, по национальности немец, фашист значит. Его бы тоже надо к стенке прислонить.

— А как случилось так, что из помощников Дадуа, такого влиятельного человека, тебя перевели за швалью уголовной присматривать? — майор брезгливо поморщился.

— Кадровый голод виноват! Сотрудников не хватает, сами знаете. В первые месяцы войны, вон, сколько наших полегло, — Антон вздохнул. — Ну, меня попросили разок в командировку съездить, сопроводить, так сказать, контингент на фронт. А после командировки обещали на старое место вернуть. А что, мне у Дадуа хорошо жилось. Служба спокойная, знай у Вахтанга на подхвате будь. А я старался, выполнял все, инициативу проявлял. А на фронт съездить, так и так надо было. Не мог же я всю войну в тылу отсиживаться. Пусть бы в личном деле запись была бы, что я на фронт тоже. как и все выезжал, важное правительственное задание выполнял. Глядишь, награду бы боевую получил бы. А вон как все вышло….

Антону уже было абсолютно все равно. Он понял, что все его усилия тщетны. Майору на него, бывшего старшего лейтенанта Зубарева, плевать с высокой колокольни. Сейчас следователь уйдет, Антона подлечат, а через недельку, другую, поставив на ноги, и, допросив в последний раз с пристрастием, расстреляют где-нибудь в подвале. Потом приедет труповозка, труп Антона в числе многих других тел, погрузят и увезут хоронить в какую-нибудь огромную вонючую яму, которая в официальных гэбешных отчетах именуется местом общего захоронения осужденных за бандитизм и шпионаж. Жена и дочка никогда ничего не узнают о нем. Будут тщетно надеяться и ждать. А потом, разом лишившись жилья и сытного пайка, будут влачить жалкое существование. Эх, зря решил он пойти на эту службу, был бы простым советским служащим или работягой, глядишь, и кое-как прожил бы. Правда, сейчас сидел бы рядовым в каком-нибудь окопе или, вообще, сложил бы уже голову на поле брани. В общем, куда ни кинь, везде — клин.

Майор же, положив ногу на ногу, сидел на табурете и с интересом смотрел на убитого горем Антона.

«Радуется, майор. Расколол меня до пупа. Все выведал. Теперь и расстрелять можно», — думал Зубарев. Его вдруг захлестнула дикая злоба. Он закрыл глаза, пытаясь заставить себя молчать, но злость душила его, не давая дышать.

— Как дела, старлей? Чего замолчал? — майор издевался уже открыто. Разговор по существу был закончен, и он просто изводил Антона, получая своё садистское удовольствие.

И Антон не сдержался.

— Хорошо дела! Сука, ты тыловая! Сидите здесь в тепле, в сытости, людям жилы на кулак мотаете. Где были, что делали, врагов народа ищите. Да главные враги у народа — это вы! Как воевать — вас нет! А ты в атаку ходил? А ты танк немецкий хоть раз видел? А ты знаешь, как народ, да хоть взять тех же зэков вчерашних, на фронте упирается? Сколько гибнут, а, сколько еще погибнут! А вы жируете на своих пайках, — Антон вдруг подумал, что почти слово в слово повторяет монолог пьяного эпилептика, капитана Седых, которого они вместе с рядовым Бородиным, сбив с ног, вязали по рукам и ногам во время службы Антона под Киевом. — Да ты хоть одного живого немца-то видал, а, майор?

— Видал, видал, Антон и не одного, а многих видал, — следователь приблизился почти вплотную к Антону, который после своей гневной речи лежал без сил. — Я, Антон, и сам немец. Я — майор, но не советской, а немецкой армии. А ты теперь — мой помощник, добровольный помощник, заметь, всё, что ты мне рассказал, было сказано тобой добровольно и без понуждения.

Антон широко открыл глаза, теперь он смотрел перед собой и не видел лица собеседника, огни какого-то бесовского пламени плясали перед глазами Зубарева.

— Как так? — только и вымолвил больной.

— Да вот так! Маскарад это все! — немец подбросил в руках чекистскую фуражку. — Это немецкий госпиталь. Рядом с лазаретом хозяйственная постройка, которую специально для тебя оборудовали в отдельную палату. Лечили тебя, кстати, по-настоящему и выхаживали кропотливо, никаких лекарств не жалели. Немецкий врач не понимает по-русски, поэтому молчал, как рыба. Я — профессиональный разведчик, свободно говорю на русском, английском, французском, испанском языках. А что ты хочешь? Я получил прекрасное образование, моя бабушка, к тому же, была из России.

— А как я здесь оказался? Я помню бомбежку поезда, дальше — провал.

— А дальше на сцене появился твой покорный слуга. Ты, Антон, плох был очень. А я тебя привез в госпиталь, обеспечил палату, обстановку соответствующую, — немец ткнул в портрет Сталина, приколотый к стене. — Врача приставил, лекарствами редкими обеспечил. А уход? Ты в своей советской больнице сдох бы давно, а у меня — на ноги скоро встанешь. Нужен ты мне, Антон.

— А откуда вы про отца и мать все узнали? Я ведь этого вам не рассказывал, — Антон все не мог поверить в происходящее, разум отказывался понимать, что все это происходит наяву и с ним.

— Бредил ты, Антон. Ты, ведь, больше месяца меду жизнью и смертью болтался. За это время ты много чего наговорил. Я приказал своему помощнику, Курту, записывать твой бред. Курт — фольскдойч, перемещенный немец, русский знает отлично. Он и сиделкой у тебя был, выхаживал тебя, записывал твои мысли сокровенные. Я же на досуге весь твой бред разложил по полочкам, систематизировал. Но это были лишь наметки, обрывочные сведения, по которым нельзя составить четкую картинку, зато на эти обрывки можно опираться, допрашивая человека. Я допросил тебя. Припугнул, как следует, выяснив твои болевые точки. Ты очень боишься за жену и дочку. Причем своих, гэбешных товарищей ты боишься даже больше, чем нас, немцев. Ты зря пошел на эту службу, Антон, тебя легко можно расколоть. Я сразу просчитал линию твоего поведения. Устроил этот маскарад с переодеванием и допросом, а ты сразу и вывалил всё, что знал. Чекист из тебя дерьмовый и, если бы не твои сведения о научных разработках некоего профессора и твоего шефа, как его?

— Дадуа, Вахтанга Дадуа, — еле слышно выговорил Зубарев.

— Да, Вахтанга Дадуа! Если бы ты не догадался рассказать мне об этих исследованиях, я бы тебя, скорее всего бы, расстрелял бы прямо сейчас. А так, твоя болтливость спасла тебе жизнь. Я сделаю так, что ты вернешься в Москву. А уж ты постарайся попасть обратно на службу к своему благодетелю.

— Так Дадуа не арестован вовсе? — Антон все еще не понимающе смотрел на Отто фон Шлёсса.

— Про арест Дадуа я сказал тебе, естественно, неправду. Я и про Дадуа-то только от тебя узнал. Я правильно рассчитал, услышав, что твой шеф оказался врагом народа, ты тут же принялся выбалтывать то, что знал, по ходу дела, пытаясь облить Дадуа грязью, а себя, естественно, обелить. Ты — трус, Антон.

— Я боялся не за себя, а за своих близких.

— Это неважно, мой друг, ты струсил. И значит, с тобой можно иметь дело. Когда ты будешь мне нужен, я, или мои люди дадут тебе знать об этом. И ты скажешь мне, то, что будет интересовать меня на тот момент, когда в тебе возникнет потребность. Из таких людей, как ты, получаются отличные информаторы.

Антон испытывал острую жалость к себе. Так глупо попался, и с другой стороны, какой у него, Антона, есть еще выход? Можно, конечно, послать этого немца, плюнуть ему в лицо и сдохнуть героем. Но что это даст? А можно попытаться обмануть судьбу, сейчас для вида согласиться на сотрудничество, а потом, может быть, и не понадобится ничего делать?

Немец молча смотрел на Антона и, казалось, читал его мысли.

— Да, Антон, — фон Шлёсс сделал вид, что забыл спросить о главном. — А ты, сможешь по возвращении в столицу попасть на прежнее место службы и быть рядом с этими исследователями времени?

— Конечно, это совершенно точно. Дадуа ценит меня. А потом, у Вахтанга железное правило — чем меньше людей знают о его занятиях, те лучше. Если я вернусь, то непременно окажусь в помощниках у Вахтанга и этого профессора, — Антон старался убедить немца в своих словах, приводя все новые и новые доказательства своей незаменимости.

— Хватит! — немец поднял руку. — Запомни, Антон, я не очень тебе верю. Может быть, ты сейчас врешь, убеждая меня, что будешь рядом с этими исследованиями. Но другого агента сейчас я туда послать не могу. А посему, делаю ставку на тебя. Старайся, оправдай мое доверие и все будет «шито-крыто». Ведь так говорят русские?

— Я только вот не могу понять, как я окажусь в Москве? Даже, если я каким-то образом и доберусь до своих, меня же сразу расстреляют! Что я буду говорить, попав к особистам? Туда направляют всех пришедших с оккупированной врагом территории. Если любой военнослужащий, хоть несколько часов проведший в окружении, выходит к своим, то он является для особого отдела потенциальным немецким агентом. А я валялся тут, у вас в госпитале, вылечился и пришел. Здрасте! Вот он я! — Антон выжидательно посмотрел на фашиста.

— Не считай нас идиотами, Антон. Я продумал операцию и несу ответственность за ее исполнение перед своим командованием. Сейчас я познакомлю вас с вашим напарником. Вы будете работать вместе, — немец открыл дверь палаты. — Василий, зайдите! Наш друг Антон пришел в себя и готов встретиться с вами.

В палату пружинистой уверенной походкой вошел Борзяк и без приглашения уселся на табурет рядом с койкой Антона.

— Со свиданьицем, гражданин начальник. Вон как дело-то вышло! Все нам по ушам ездили, перевоспитывать нас, блатарей, порывались. А сами-то — хоп! — Борзяк, хлопнув в ладоши, заржал. — И на немцев работать согласились. Теперь вместе будем Великой Германии служить.

Антон во все глаза смотрел на уголовника.

— Да ведь это — Василий Борзяк, уголовник. Это он ефрейтора Мигуна убил, а потом из эшелона подорвал. Вот, значит, где он всплыл. Я не буду с ним работать, он все испортит.

— Это ты всплыл, говно легавое! — осерчал Борзяк. — А я, между прочим, хоть и уголовник, а не красный офицер, шухер тут навел изрядный.

— Прекратите, Борзяк, — фон Шлёсс одним рывком усадил бросившегося к Антону уголовника обратно на табурет. — Теперь и вы, и Антон должны держаться вместе. Запомните, вы — единое целое. А вы, Зубарев, знайте, что Василия Борзяка больше нет. Умер он, погиб в разбомбленном немецкой авиацией эшелоне. А перед вами, Антон, стоит ефрейтор Мигун. Так и запомните! Свидетелей, могущих опровергнуть эту информацию, попросту нет. Все погибли! Делать запросы по разным инстанциям тоже никто не будет, время не то, поверят вам на слово. Тем более, настоящий Мигун, судя по документам, был круглым сиротой.

— Это точно, не до запросов сейчас. Кто будет ефрейтора какого-то проверять? Никто. Мне на слово поверят, — Антон согласно кивал головой. — Но, чтобы этот хам язык за зубами держал, а то я за себя не ручаюсь.

Василий угрюмо промолчал, понимая и принимая правила игры, в которой им теперь предстояло участвовать. Антон тоже замолчал, откинувшись на подушку.

Отто фон Шлёсс достал из папки два машинописных листа и протянул по одному экземпляру Василию и Антону.

— Что это? — Зубарев взял лист и быстро пробежал его глазами. — Да это же….

— Да, это расписка о добровольном сотрудничестве с германской армейской разведкой «Абвер», — немец протянул Зубареву изящную черную ручку с золотым пером. — Что вы так смотрите, Антон, я же должен отчитаться о своей работе перед вышестоящим начальством. Обычная рутинная процедура. Только и всего.

Зубарев, чертыхаясь сквозь зубы, подписал бумагу и передал перо Борзяку. Тот поставил свою закорючку, даже не удосужившись прочитать бумагу.

— Теперь вы оба работаете на великую Германию и на меня лично. Дальнейшие инструкции получите в день проведения операции «Уход». Осталось дождаться, когда Антон окончательно встанет на ноги.

Глава 8. ОПЕРАЦИЯ «УХОД»

«Ночь выдалась лунная! Это хорошо, очень хорошо», — фон Шлёсс смотрел в бинокль на лежащую внизу деревню. С пригорка её было хорошо видно, вот она, как на ладони. Майор невольно залюбовался сказочным пейзажем. В серебристом лунном свете крестьянские домики выглядели уютными и милыми. Ни звука не доносилось снизу, еле слышное дуновение ветерка, и опять все тихо. Погода просто сказочная, легкий морозец, то, что надо.

Отто фон Шлёсс подозвал к себе Борзяка и Зубарева.

— Повторим все еще раз. По моей команде вы бежите вниз к деревне, к дому Евдокии Мироновой, — немец указал на дом рукой в тонкой кожаной перчатке. — Её сын Пётр — связной партизанского отряда. Во всяком случае, так утверждает местный староста. Я со своими людьми обеспечу вашему побегу шумовое сопровождение. Стрельба, крики, прочешем деревню, но вас, понятное дело, не найдем. После этого спектакля ваш побег будет смотреться более впечатляюще. Партизаны поверят вам, да и Пётр скажет свое веское слово. Ведь мы будем вас искать. Для полноты картины придется вас, Антон, ранить в руку.

— Меня? — Зубарев непонимающе взглянул на майора. — Это еще зачем?

— Для вашей же пользы, — немец усмехнулся. — При бомбежке эшелона Вы тоже были ранены! Партизаны подтвердят, что от немцев Вы пришли тоже раненным. Все сходится. Кто будет разбираться, почему почти два месяца вермахт выхаживал вас так заботливо? Вы попали в плен в бессознательном состоянии. Ефрейтора Мигуна поймали позже. При поимке ефрейтор дрался, как лев. Это, кстати, святая правда. Так вот, вас обоих хотели склонить к сотрудничеству с новым режимом. Вы, как истинные патриоты своей Родины, отказались. Со дня на день вас должны были расстрелять. Вы, естественно, бежали, мы, естественно, стреляли. Не волнуйтесь, стрелять будет мой снайпер, опытный парень, спортсмен. Особого вреда он вам не причинит. Пуля пройдет навылет, задев мягкие ткани.

Антон подавленно молчал.

— А что нам делать дальше, когда попадем в отряд? — подал голос Борзяк, он же Мигун.

— Хороший вопрос! Учитесь, Антон! — немец назидательно поднял указательный палец вверх. — Вы — офицер, а ваш напарник — уголовник, а соображает не в пример лучше вас.

— После попадания в партизанский отряд, вы должны будете проявить себя. Для этого лучше всего подойдет рейд в эту деревушку. Завтра вечером я прикажу Кнопфу арестовать Евдокию Миронову и ее сына Петра, обвинив обоих в помощи беглецам, то бишь вам. Через три дня будет назначена казнь, их должны будут повесить. Но не успеют, за день до назначенного срока, вошедшая в деревеньку группа партизан при вашем непосредственном участии, Василий, освободит их. Бой вам предстоит не трудный, отряд Кнопфа сейчас находится на переформировании. Здесь, в деревне не больше двадцати человек, включая самого Кнопфа. Уничтожьте всех, вместе с их командиром. Этот бездельник ни на что не способен, настоящая обуза для великой Германии, — майор усмехнулся. — Я же в этот день уеду в штаб, и не буду иметь к происшедшему здесь никакого отношения, — подумал про себя Отто фон Шлёсс.

Зубарев и Борзяк переглянулись.

— Что же дальше? — подал голос Антон.

— По прибытии к партизанам, сразу же доложите командованию, что немцы готовят операцию по разгрому вашего партизанского отряда. Эти сведения точные, вы узнали о планах немцев, находясь во вражеском тылу. Партизаны просто вынуждены будут идти на прорыв к основным частям Красной армии, чтобы попытаться сохранить людей. О времени отхода отряда вы найдете способ дать мне знать, сделав вылазку в деревню. Кто-нибудь один из вас. Скорее всего вы, Василий, найдёте способ встретиться со мной в доме, где я квартирую, — немец в упор посмотрел Борзяку в глаза.

— Я всё понял, вот только не ясно, под каким предлогом я покину отряд и рвану в деревню. Так же не понятно, как мы с Зубаревым окажемся живыми? Ведь, как я понимаю, сообщив время отхода отряда и путь, по которому он будет отступать, мы наведём ваших псов прямо на себя! Как же мы уцелеем, ведь нас перебьют вместе со всеми, кто там разбирать-то будет? — теперь Борзяк бросил взгляд на немца.

Но фон Шлёсса вопрос не смутил.

— О том, как я планирую вывести вас из-под удара, я сообщу вам при личной встрече. Мотив вашей отлучки из отряда я уже продумал. Вы должны будете поквитаться с местным старостой. Он, ведь, активно сотрудничает с нами, предавая односельчан, сообщает сведения об их родственниках, военнослужащих Красной армии, — фашист зябко передернул плечами. — Все-таки русская зима разительно отличается от зим, к которым он привык у себя дома, в Германии. Это ещё не так холодно, и он тепло одет. А что говорить о солдатах вермахта, валяющихся сейчас в госпиталях с обморожениями? Вот кто отведал настоящего русского мороза!

Отто задумался. Вчера под вечер к нему опять завалился этот пьяница, обер-лейтенант Кнопф. Как обычно, сильно выпив, он начал костерить на чем свет стоит германское командование и тыловых «крыс», к коим относил и майора Отто фон Шлёсса. Потеряв изрядную часть своего отряда в стычках с партизанами, Кнопф всю вину за случившееся, возложил на абверовца. Попытки сформировать отряд полицаев из пленных бойцов Красной армии, тоже не увенчались успехом. Желающих служить новому германскому порядку оказалось крайне мало. Даже местное население мужского пола, по разным причинам уклонившееся от службы коммунистам, приходя устраиваться на службу в полицию, не сдавали Кнопфу и его помощникам свои советские паспорта, сообщая о том, что де утеряли их ещё до прихода немцев.

— Даже эти предатели в глубине души верят в возвращение коммунистов! Даже сейчас они продолжают бояться советскую власть, уповая на то, что, имея какой-то документ, можно попытаться скрыться от наказания за предательство! — орал, брызгая пьяной сивушной слюной, обер-лейтенант, с каждой неделей всё более теряя человеческий облик.

— Мои мальчики! — не унимался толстяк. — Я ведь хорошо знаю родителей многих из них! Мы ведь с некоторыми из этих ребят до войны жили по соседству. Их близкие наказали мне присматривать за их детьми. Юрген, Вили, Рыжий Клаус! Я помню их еще школьниками. Мы вместе с ними пришли завоёвывать русские земли. Они действительно завоевали себе землю, мерзлую землю общей для них могилы, — Кнопф взвизгнул и, выставив вперед огромный грязный кулак, потряс им перед лицом майора.

— Ну, ничего, скоро я еду принимать пополнение. Будучи в штабе, я обязательно доложу кому следует о ваших интригах. В то время, как мы воюем с Советами, такие хлыщи, как вы, фон Шлёсс, делаете себе карьеру, играете в какие-то странные игры. Эти двое русских ублюдков, которых вы тут содержите, да они давно должны быть расстреляны. Они повинны в гибели немецких парней, но нет! Вы планируете использовать их для достижения каких-то непонятных целей. Разведчики, аристократы, тьфу! Дерьмо вы, чистоплюи и мерзавцы, — Кнопф пошатнулся и, держась за стену, покинул комнату.

«Да, план необходимо срочно реализовывать. Операцию я подготовил, сегодня ночью нужно действовать. Действовать, пока этот боров не помешал моим планам. Да и с ним надо покончить руками этих русских, разумеется. А с партизанским отрядом покончу я, майор „Абвера“ Отто фон Шлёсс. Уж я постараюсь, чтобы начальство отметило мои заслуги», — фашист очнулся от раздумий.

— Хоть бы пожрать дали перед побегом, — процедил Борзяк, обращаясь к майору. — Легко ли канать на голодный-то желудок?

Антон Зубарев молчал, угрюмо глядя в сторону.

— Я держал вас впроголодь последнюю неделю для вашей же пользы, — голос немца звучал насмешливо. — Не хотели бы вы предстать пред ясны очи лесных жителей хорошо откормленными и отдохнувшими?

— Покурить-то хоть дайте, — продолжал канючить Борзяк.

— Хватит! — немец бросил взгляд на часы. — Пора! Курт — ракету. Хайнс — смотри в прицел, время пошло. Если все пройдет удачно, поощрю вас отпуском домой.

Вспышка красной ракеты, нарушив идиллию тихой лунной ночи, привела в действие хорошо отлаженный механизм. Две фигурки, соскользнув со склона, бежали к деревне. Треск мотоциклеток гитлеровцев, стук пулеметов, лай собак, гортанные приказы, все смешалось в едином страшном гуле, мигом разбудив жителей деревни, нарушив зыбкий, тревожный сон людей.

Хайнс, повинуясь команде майора, выдохнув, плавно спустил курок снайперской винтовки и улыбнулся. Все прошло как надо. Фигурка одного из беглецов дернулась, но продолжила бел, припадая на левую ногу.

— Все как Вы хотели, герр майор, — Хайнс любовно похлопал винтовку по прикладу. — Но смею заметить, ранение не такое уж и легкое.

— Ты все сделал правильно. У партизан закрались бы сомнения, заявись к ним легкораненый. А так, все по-честному. Захочет жить, выживет. А Вы, Хайнс и Вы, Курт, скоро отправитесь в отпуск, — майор фон Шлёсс слов на ветер не бросает.

— Сука, фриц поганый! Ногу мне прострелил, — хрипел Антон, выбиваясь из сил, хромая, он не поспевал за Борзяком.

Василий взвалил Антона на плечи, затащив за какой-то сарай, положил на снег. Рванув свитер на груди, соорудил жгут и плотно перевязал рану. Кровить стало меньше. Рядом с ними пронесся мотоцикл, раздался лай собаки.

— Интересно, будут ли немцы стрелять, завидев нас? — Антон облизал засохшие губы. — А что, если мы бежим сейчас по-настоящему? А что, если майор этот врал, что страхует нас?

— Заткнись, — Василий тоже ломал голову над этим вопросом. — Не время сейчас, давай обопрись об меня, вон дом Мироновых.

Деревня не спала. Луна скрылась за тучи, стало темнее. Немцы прочёсывали дворы. Заскакивая в избы, переворачивали в них все вверх дном. Через полчаса во всех домах производились обыски. Женщин, детей, стариков выгоняли на мороз в одном исподнем, а в оставленных людьми жилищах принимались орудовать каратели.

Беглецы, добравшись до двора Мироновых, спрятались на сеновале. Несмотря на зимнее время, сена в постройке было много. Разворошив руками мерзлую сухую траву, беглецы затаились в своих норах. Немцы, ворвавшись во двор, бросились к дому. Один, отделившись от общей массы, грохнул ногой в дверь сарая. В образовавшемся темном проеме сверкнула огнем очередь автомата. Подождав немного, каратель выпустил еще одну. Прислушался. Тихо. Борзяк и Зубарев замерли, боясь вздохнуть. Немец повернулся и, грохая сапогами, вышел со двора. Спустя несколько минут, гомоня, удалились каратели, шарившие в доме. Через час деревня затихла. Поиски сместились в район леса.

Борзяк и Зубарев выбрались из своего укрытия. Забросав сенцом свои норы, беглецы обошли дом с внутренней стороны. Василий осторожно поскребся в окно и, встав за угол дома, внимательно прислушался. Раненного Антона он поддерживал под руку. Чуть приоткрылась дверь. Мальчонка лет двенадцати испуганно глядел в темноту.

— Пацан, ты кто? — Борзяк прекрасно знал, что мальчика зовут Петя, но виду, конечно не показывал.

Петька я! Сын Евдокии Мироновой, а ты кто?

— А я, Петро, боец Красной Армии, я не один, с товарищем я. Он ранен в ногу, но ходить мало-мало может. Кликни мамку, Петро, разговор есть.

Но женщина уже и сама подошла к двери и испуганно смотрела на непрошенных гостей.

— Заходите, только тихо, Петька, помоги болезному, — наконец решилась женщина.

Антон и Василий оказались в сенцах. Посадив Антона на лавку, Евдокия споро обработала рану, забинтовала чистой тряпицей.

— Рана не очень опасная, повезло. Крови вот только много потерял. Слабость из-за этого, — Евдокия с участием посмотрела в бледное, осунувшееся лицо Зубарева. — Жалко вас, ребятки, а все-таки оставлять у себя беглых боязно. Расстреляют фрицы и меня и сына. Уходить вам надо.

— Куда же мы пойдем? — Борзяк развел руками. — Ищут нас везде, через три часа уж светать начнет.

— Значит за три часа нужно управиться, — Евдокия была непреклонна.

— Мама, я их проведу, — Петька начал одеваться. — Пойдем в обход, задами выберемся, деревню обойдем, а там по подлеску и до партизанских постов дотопаем.

— Идти-то сможешь? — спросил Антона Василий.

— Смогу, вроде полегче стало, — Антон встал. — Спасибо, хозяйка. Тебе, Петька, тоже благодарность за то, что помогаешь нам.

— Потом благодарить станете, когда до места доберёмся, — мальчик осторожно приоткрыл дверь и вышел из дома.

Крадучись, обойдя дом, мальчик разглядел малиновые огоньки сигарет. Немецкий пост, раньше его тут не было. По прямой не пройдешь. Петька похвалили себя за сообразительность. Пройдя до оврага, мальчик убедился в своей правоте снова. Здесь постов не было. Всё как он и предполагал. Теперь главное, не поднимая шума, убраться из опасной зоны, преодолев овраг. Дальше спасительный лес, а там свои. Но до них нужно еще дойти.

Вернувшись к дому, он объяснил беглецам план дальнейших действий. Борзяк, взвалив на себя Зубарева, двинулся следом за мальчишкой. Дорога далась им тяжело. Войдя в лес, и осторожно уложив Антона на собранный Петькой еловый лапник, Василий вытер снегом разгоряченное лицо, сердце учащенно билось, ноги и руки были словно налиты свинцом. Задыхаясь, Борзяк присел на снег и закрыл глаза.

— Не время отдыхать, дядя! — Петька дернул за рукав задремавшего Борзяка. — С час нам еще где-то топать.

— Сейчас, малец, сейчас, — язык еле ворочался во рту. Василий поднялся и, взвалив на плечи раненного, поплелся вперед.

Теперь они шли медленно. Борзяк совсем ослабел, часто и глубоко проваливаясь в снег, он падал и поднимался вновь. Уже почти расцвело, но Василий не замечал этого. Он просто шел за мальчиком и, когда прозвучал оклик: «Стой! Кто идет?», Борзяк, разом потеряв остаток сил, рухнул в снег вместе с Антоном, который к тому времени был почти без сознания.

— Свои, помог бы лучше, раненный у нас, — ответил Петька часовому.

— Сейчас, сейчас, Петро, — засуетился караульный, который был не намного старше самого Петьки. — Фома, Егор Демьяныч сюда идите, быстрей. Петро пополнение привел.

Двое крепких мужиков в потёртых телогрейках неслышно выросли из предрассветной мглы. Один из них, тот, что покрепче, взвалил на плечи Антона и кивнул головой Борзяку, пошли, мол. Второй, убедившись, что его помощь не потребовалась, вернулся на пост.

Глава 9. ОТРЯД СТОЖКОВА

Командир партизанского отряда Сергей Борисович Стожков воевал еще в гражданскую. Военный опыт кое-какой имелся. Но годы, проведённые на партийной работе, научили Сергея осторожности. Ещё перед началом войны секретарь райкома Стожков был предупрежден, что в лихую годину быть ему партизанским командиром.

Нельзя сказать, что отряд был создан на пустом месте. И схроны с оружием, и консервы, и запас медикаментов создали. Правда, укрытия на основном партизанском становище доделать не успели. Ну, что же, другим лесным мстителям ещё хуже пришлось. Были и спонтанно созданные партизанские отряды, основу которых, кроме местных жителей, составляли прибившиеся к ним окруженцы, не успевшие выбраться к основным силам Красной Армии. Век этих отрядов был недолог. Попробуй, повоюй без достаточного запаса оружия и продовольствия, без тёплых землянок и врачебной помощи. Вот эти отряды и гибли в первую очередь, но несмотря ни на что, вопреки всему, гражданские люди вкупе с измождёнными, раненными и голодными бойцами Красной Армии продолжали разить захватчиков на, казалось бы, уже отошедшей к гитлеровцам территории.

Стожков разделил свой отряд на несколько мобильных групп, координирующихся общим штабом. Эти группы, отправляясь с базы, проводили многодневные рейды в глубокий тыл гитлеровцев, совершая дерзкие по своему замыслу, операции.

Долгое время немецкое командование не могло понять, что диверсии — дело рук единого партизанского соединения под командованием Сергея Стожкова. Совершаемые партизанами подрывы гитлеровских эшелонов, разгромы штабов полевых жандармерий, уничтожение складов горюче-смазочных материалов и баз военной техники фашистов привели к тому, что немецкое командование осознало, что здесь не существует окончательно завоёванных территорий. Вчера, в ещё спокойную деревеньку, сгоняли скот на нужды германской армии, а сегодня ночью партизаны, совершив набег, разгромили копмендатуру, перебили гарнизон, угнали весь скот, да ещё и подходы к населенному пункту заминировали. Заново войдя в деревню, фашисты не обнаружили ни одной живой души. Все население в лесу! А в лес попробуй, сунься.

Долгое время отряд Стожкова оставался неуязвимым, но в последнее время ситуация резко ухудшилась. Подавляющее преимущество гитлеровцев стало ощущаться настолько явственно, что Сергей запросил центр о возможности прорыва отряда к основным частям Красной Армии. Разведданные подтверждали, что фашисты вот-вот проведут операцию по уничтожению оставшейся части партизан. Сильно потрёпанный, потерявший более половины своих бойцов, отряд имел в своем составе не только мужчин. Спасаясь от зверств оккупантов, к партизанам всё чаще приходили и женщины и дети, даже старики и те тянулись к ним. Ещё до войны офицерами НКВД в деревнях были отобраны специальные люди, ставшие ушами и глазами лесных мстителей на оккупированной территории. В числе связных были даже дети, которые действовали зачастую изворотливее некоторых взрослых.

«Вот вчера Петр, сын Евдокии Мироновой, доставил в отряд двух человек, оба военнослужащие госбезопасности. Толковые ребята, сумели бежать из фашистских застенков. Да и Петька молодец, сначала укрыл ребят, а потом сумел провести их до расположения их отряда. Правда, один ранен, а второй так измучился, таща на себе товарища, что и говорить не смог. Ничего, сегодня с ними потолкуем, может, чего важное расскажут», — думал командир, обходя стоянку своего отряда.

— Товарищ командир, разрешите? — один из вчерашних, тот, что помоложе, смотрел открыто, взгляд не прятал.

— Заходи! Как тебя?

— Мигун. Василий Мигун, ефрейтор Мигун, — представился вошедший. — Командир мой, старший лейтенант Зубарев, в лазарете вашем сейчас. Фрицы, когда мы вчера тикали, зацепили его.

— Я знаю, досталось ему, — Стожков уселся за стол, зажег лампу-коптилку. — Сейчас наши подойдут, комсостав, так сказать, потолкуем.

— Я, товарищ командир, доложить вам хочу: на отряд каратели наступление готовят. Мы с Зубаревым, когда в плену у фрицев сидели, слышали, как там полицаи меж собой толковали, что, как только фрицы в лес партизан давить пойдут, их тоже тут отсиживаться не оставят. Впереди фрицев полицаев пустят, пусть, мол, кровью верность новой власти доказывают. А полицаи, мол, впереди идти не желают. Ссут они, стервецы. Вот так! — Мигун закончил и выжидательно глянул на Стожкова.

— Может, брехали эти полицаи, что вас стерегли?

— Может и брехали, да только карательный отряд обер-лейтенанта Кнопфа, что в деревне квартирует, на переформирование отправился. В деревне не более двадцати человек немцев осталось.

Стожков внимательно посмотрел на говорившего.

— Откуда знаешь, Мигун про то, что отряд на переформирование отправился? Тебе, что этот Кнопф доложился что ли?

— Да видно же всё! Нас на допросы каждый день почти таскали, пока по деревне под конвоем ведут, умный человек многое приметит. Я, ведь, в госбезопасности служил, а не быкам хвосты крутил. Кое-какое понятие имею.

— Ну ладно, сейчас иди, молодец, что всё заметил. Я к сведению принял! — Стожков проводил ефрейтора и, закурив, задумался.

Думы командира были невесёлые. Как ни крути, прав ефрейтор. Скопив силы, немчура, прочесав лесной массив, доберется до них. Сам Сергей Стожков смерти не боялся, сколько раз мог погибнуть в гражданскую, сколько раз мог угодить в молох репрессий. Бог миловал, а вот теперь….

«Что делать с бабами, детьми, стариками? Как их-то выводить? Прибились к отряду, кто поодиночке, кто семьями. А что было делать? Не принимать, гнать обратно? Пусть бы фрицы, эти чертовы, их убили бы? Ведь почти у всех родственники бойцы или командиры Красной Армии. Нет, правильно сделали, что всех приютили», — Сергей поднял голову.

За стол прошли двое мужчин. Его помощники, друзья. Всего двое и осталось-то их. А в начале за столом тесно бывало. Эх, жалко ребят, до слёз жалко, а ничего не попишешь. Воевать и сволочь фашистскую громить надо.

Один из вошедших, Семен Нефёдов, до войны работал учителем в школе. Второй — Дымов Иван был агрономом. Профессии мирные, а вот, поди ж ты, командиры из них получились знатные.

— Чего делать будем, ребята? — голос у Стожкова был невесёлый.

— Петьку Миронова вместе с матерью арестовали. Завтра на площади перед сельсоветом вешать будут, — вместо ответа зло, сквозь зубы выговорил Иван.

Сергей поднял голову. Петька еще вчера был здесь, привел беглых. Ночью ушел обратно. Говорил ему Сергей, чтобы повременил возвращаться. Нет, не послушал Петро, маленький, а упрямый. За мать, наверное, беспокоился. Вот и не уберёгся.

— Как взяли его, знаешь? — Стожков скрутил козью ножку и прикурил от коптилки.

— Местные говорят, что по утру на патруль немецкий наскочил. Они беглых ловили и вокруг деревни шастали.

— Вань! Не в службу, а в дружбу, приведи сюда ефрейтора Мигуна, которого вчера Петька доставил.

Иван вышел и через несколько минут вернулся с ефрейтором.

— Где ты был? — обратился Сергей к Мигуну.

— К Тоньке, поварихе нашей, клинья подбивал. Уже и обнимать её начал, — Дымов улыбнулся в пышные усы.

— А чего, дело-то молодое! Война — любви не помеха, — Мигун причмокнул языком. — Девка — огонь, кого хош сожгёт.

— Я тебе дам, огонь, — Стожков пристукнул по столу кулаком. — Давай нам обскажи как в деревне обстановка? Петьку, спасителя вашего, сегодня, по утру, фрицы взяли. Вместе с матерью завтра повесить хотят. Что скажешь?

— А чего тут говорить? — Мигун пожал плечами. — В деревню ломанёмся, Петьку с матерью из кичи вынем, а фрицев перемочим. Вот такой мой сказ будет.

— Ты что городишь-то? — Стожков поморщился. — Ломанемся, из кичи вынем, перемочим. Ты, что Мигун, блатной что ли? В лагере срок отбывал, да? А ну, давай по-человечески изъясняйся.

— Да я, товарищ командир, считай, что и впрямь сидел. Только с другой стороны.

— Это как же так?

— Да я лагеря охранял. Зэки с одной стороны колючки сидят, а мы с другой. Ну, с кем поведёшься, от того и наберёшься. Вот я от ихнего брата и нахватался выражений блатных, сам не рад, честное слово.

— Ясно! — командир усмехнулся. — Ну, иди, Вася, мы подумаем, а вообще, молодец ты, план у тебя боевой.

— Ну, что скажете, други мои? — Стожков обвел взглядом боевых друзей. — Мне этот ефрейтор каким-то странным показался.

— А мне он показался боевым парнем, — Дымов устало обтер лицо. — Вон сколько старлея этого к нам тащил. Сам еле живой пришел, а товарища не бросил.

— Вот ночью пойдем Мироновых освобождать, увидим, каков этот ухарь в бою, — закрыл обсуждение, молчавший до этого, Нефедов.

До вечера лагерь партизан погрузился в сон. Лишь изредка из землянок доносился детский плач, и слышно было, как гремит кастрюлями повариха Тоня, готовящая скудный ужин. Консервов давно не осталось. Трофейная немецкая тушенка тоже подошла к концу. Местные жители окрестных деревень сами давно пухли с голоду. Кое-как кормил лес, но охота зимой в этой местности была делом неблагодарным. Приходилось потуже затягивать пояса.

Очередная смена заступила в охранение. Сменившиеся бойцы пошли отдыхать. Василий слонялся по лагерю в одиночестве, хотел пойти на кухню к поварихе Тоне, но, помня нагоняй от Стожкова, решил повременить с ухаживаниями. Заглянул в лазарет, Антон спал, выглядел он лучше, чем накануне. «Скоро оклемается, легавый», — подумал Мигун-Борзяк уже почти беззлобно. К своему удивлению, Василий, признав в Антоне товарища по несчастью, стал относиться к тому терпимее.

— Эй, Мигун! — окликнули его. — Иди оружие получай.

Василий оглянулся, молодой парнишка лет пятнадцати тянул его за рукав.

— Айда к товарищу Нефёдову, — пацан поволок Василия за собой.

Нефёдов выдал новоявленному бойцу отряда трофейный немецкий автомат, который партизаны именовали «перделкой». Минут пятнадцать Нефёдов объяснял Василию, как пользоваться автоматом, потом отпустил восвояси.

Едва минула полночь, два отделения партизан выдвинулись к деревне. Погода благоприятствовала мстителям, мела метель. Идти по быстро нарастающему ковру было тяжело, зато и следы партизан практически сразу покрывались новым слоем снега. Подойдя к деревне почти вплотную, маленький отряд разделился на две группы. Одной группой командовал сам Стожков, вторую вел Нефёдов. Теперь партизаны шли очень осторожно. Борзяк хорошо помнил, что говорил ему перед «побегом» фон Шлёсс. Сам абверовец покинул деревню, а сильно поредевший отряд обер-лейтенанта Кнопфа, скорее всего, спрятался от ненастья в здании комендатуры. Значит, надо тихо снять часового и вдарить по комендатуре. Этот план Борзяк и предложил Стожкову и Нефёдову. Те, подумав, признали его подходящим. Стремясь произвести на партизан самое лучшее впечатление, Борзяк решил пойти первым.

— Часового я сниму сам! Я столько здесь в деревне в кутузке просидел, что хорошо представляю, где пост фрицев, — Борзяк достал из сапога нож.

— Возьми ракетницу, как снимешь часового, пульни, мы бежим к тебе и громим комендатуру. Нефёдов со своими освобождает Петьку с матерью. Встречаемся здесь и уходим домой, — Стожков передернул затвор. — Ну, с богом, ребята!

Борзяк пружинисто оттолкнувшись, бросился по направлению к предполагаемому месту поста. Снег шел сплошной стеной, попадая в глаза Василию, слепил его. Но немцы точно также не разглядели маневр Борзяка. Подбежав почти вплотную, Василий увидел черный силуэт мотоциклетки. Немцев было двое. Один сидел в люльке возле пулемета и дремал. Перед тем, как полоснуть его по горлу, Василий увидел его закрытые глаза. «Теперь немец будет спать вечно», — подумал Василий и выбросил руку с ножом в направлении второго. Но второй солдат оказался сильным соперником. Отскочив вправо, он мощным ударом в ухо почти сбил Борзяка с ног. В пылу борьбы и немец и Борзяк забыли об автоматах, которые болтались за спинами у обоих. Мощнейшим ударом в живот фриц свалил Василия на спину и принялся душить, утробно урча. В правой руке Борзяк все еще сжимал нож, но здоровенный фашист наступил ему на запястье коленом. Одной левой рукой Борзяк не мог причинить фрицу, сколь ни будь, заметного вреда. Руки немца сжимались на шее Василия. Задыхаясь, Борзяк принял единственно верное решение, которое спасло ему жизнь. Собрав во рту достаточно слюны, Василий со всей силы плюнул фрицу в глаза. Плевок достиг цели. Не ожидавший такого поворота событий, фашист инстинктивно поднес руки к глазам, желая утереться, и на секунду утратил контроль над соперником. Резко рванув правую руку, Борзяк вонзил нож немцу в шею, под подбородок. Повернув с остервенением рукоятку ножа несколько раз, Василий почувствовал капли крови соперника на своем лице. Это придало ему силы. Борзяк вскочил, пустил ракету и первым ринулся к зданию комендатуры. Несколько гранат, брошенных подоспевшими партизанами в здание, где находился отряд Кнопфа, заставили немцев выскакивать в окна и двери. Партизаны добивали фашистов одиночными выстрелами. Чуть в стороне раздалось несколько очередей и все смолкло.

«Нефёдов освободил Мироновых», — подумал Борзяк. Оберлейтенант Кнопф всё не появлялся из здания комендатуры. Борзяк внимательно следил за выбегающими фрицами.

— Главного фрица нет, — прокричал Борзяк подоспевшему Стожкову.

— Чёрт с ним, убит, наверное, внутри лежит. Отходим, Мигун!

— Нет, товарищ командир, непорядок! Я сейчас! — Борзяк бросился в горящий дом. Заглянул в одну комнату, другую — никого. Дверь в торцевой кабинет оказалась закрыта на засов. Разбежавшись, Василий выбил дверь и влетел в помещение. Маленькая комнатёнка служила спальней. В углу стояла широкая кровать, белье было снято. Окно наглухо закрыто. На полу стояло пустое ведро. Никого нет! А дверь кто запер? Борзяк рывком отодвинул от стены тяжелую старинную кровать. Под кроватью лежало тело, накрытое мокрым половиком. Борзяк сбросил половик и увидел скрюченного оберлейтенанта Кнопфа.

— Ну, ты хитер, фраерок! — Борзяк ударил Кнопфа в живот. — Пожар хотел пересидеть и от пули уберечься? Не выйдет, смерть твоя пришла!

Выпустив в немца несколько очередей, Борзяк выбил ногой окно и присоединился к партизанам, собиравшим трофейное оружие, которым был усыпан двор догорающего здания комендатуры.

Воссоединившись, обе группы партизан стремительно уходили в лес. Отряд стал на два человека больше — мать и сын Мироновы, отбитые у врага, пополнили ряды мстителей. Замыкал колонну Борзяк, тащивший в вещмешке форму солдата немецкой армии, которую он стянул в казарме комендатуры. Убитому взрывом партизанской гранаты, фрицу она была уже не нужна.

К рассвету отряд партизан возвратился на базу. Люди наскоро позавтракав, пошли отдыхать. Борзяк решил навестить Антона. Зайдя в лазарет, Василий увидел, что Зубарев не спит. По внешнему виду было заметно, что ему стало лучше. Увидев Борзяка, он попытался приподняться. Василий огляделся. Вокруг еще три койки были заняты. Двое партизан были лежачие, третий уже потихоньку ходил, разрабатывал раненную ногу.

— Ты как, Антон? — изобразил участие Борзяк.

— Да ничего, скоро уже оклемаюся. Доктор говорит, что рана не очень опасная, заживает потихоньку. Да и слабость у меня, Василий.

— Ну, ничего, бог даст, все обойдется! — сказал Борзяк громко, чтобы слышали другие раненные. Затем, наклонившись вплотную к Антону, прошептал. — Не вздумай пока на ноги вставать, блажи, что худо тебе, что помираешь. Понял меня, товарищ командир?

— Понял. А зачем я врать буду?

— Затем, чтобы живым остаться. Нутром чую, скоро стрёмные дела начнутся, — тихим шепотом не сказал, а прошипел Борзяк.

— Ну, выздоравливайте, товарищ старший лейтенант! Набирайтесь сил, — громко попрощался Василий и пошел на выход.

Выйдя из лазарета, он заметил Стожкова и Нефедова, идущих по направлению к землянке командира. Увидев Василия, оба остановились.

— Ну, как, Мигун, проведал начальника своего, Зубарева? — остановившись перед Борзяком, Стожков начал сворачивать самокрутку.

— Так точно, проведал, товарищ командир. Слабый он, не оклемается никак.

— Закуривай, Василий! — Нефедов передал Борзяку свой кисет. — Есть у нас к тебе дело, товарищ ефрейтор. В бою мы тебя посмотрели. Парень ты, конечно, горячий, лихой. Но, кроме горячки, башка на плечах ещё нужна.

— Не пойму, куда вы клоните, товарищ командир, — разом насторожился Борзяк.

— Пойдем-ка, Василий, ко мне, поговорить надо. Дело серьезное. Тут важно не ошибиться, — Стожков посмотрел Борзяку прямо в глаза. Василий взгляд выдержал.

— Раз дело серьёзное, без разговора не обойтись.

Зайдя в землянку командира, все трое уселись за столом. Через несколько минут пришел Дымов.

— Ну вот, все в сборе, — Стожков достал карту местности. — Тут вот какое дело, Василий. — Отряд должен идти на воссоединение с регулярными частями Красной Армии.

Все взгляды устремились на карту.

— Через три дня одна часть отряда, включающая в себя стариков, женщин, детей, раненных, пойдет вокруг Волчьей балки, — командир показал маршрут на карте. — И примерно через четыре-пять дней достигнет передовых отрядов Красной армии.

— Вторая часть отряда, в которой не будет ни детей, ни раненных, ни стариков, ни женщин, будет прорываться через деревню, где мы сегодня комендатуру разгромили, — вступил в разговор Дымов.

— Да, там сегодня уже фрицев видимо-невидимо. Они, того гляди, сами на нас попрут. Идти в том направлении в прорыв — чистое самоубийство, — Борзяк удивлённо посмотрел на Стожкова.

— Правильно мыслишь! Это и есть чистое самоубийство. У нас прорыв в этом направлении, немцы бросят все силы на нас. Тогда, та часть отряда, где собрано в основном гражданское население, пройдет беспрепятственно. По крайней мере, шансов у них будет намного больше, чем, если бы мы пошли бы единым строем, — Стожков закончил и посмотрел на товарищей.

— Короче, мы хотели узнать у тебя, Мигун, смог бы ты взять на себя руководство нашим гражданским воинством. Они к нам прибились, не можем же мы женщин, детей, стариков теперь на произвол судьбы бросить. А сами они не дойдут, — теперь Нефёдов выжидающе посмотрел Мигуну в глаза.

Такой расклад пришелся по душе Борзяку, но показывать свое согласие Василий сразу же не стал, испугавшись, что руководство отряда устроило ему очередную проверку.

«Вот легавый отлёживается в лазарете, а я за него мозгой раскидываю», — зло подумал про себя Борзяк, а вслух сказал:

— А я и не знал, товарищи командиры, что вы бойца МГБ за детёныша несмышлёного или за старика полоумного держите. Ваше предложение меня не устраивает, я с бабами не пойду, я с вами воевать буду.

— Я тебя не спрашиваю, пойдешь ты или нет. Я тебя спрашиваю, сможешь их довести или не сможешь? — Стожков зверел прямо на глазах. — И предложений тебе, ефрейтор, никто не делает. Не баба ты, чтобы тебе предложения делать.

Василий, войдя в роль, опустил голову и сжал кулаки.

— Подожди, Мигун, — подал голос Иван Дымов. — У нас с кадрами военными туго стало. Ты же видишь, кто у нас в отряде в живых остался, или колхозники или школяры. Мы не в счёт. Мы втроём на этой земле жили, мы за неё и умрём. Мы так решили, это не обсуждается. Кроме тебя, нам это задание поручить некому. Мог бы твой старлей помочь, да он сам пластом лежит. Это же не так просто, людей почти полсотни вывести. Тут кое-какой военный опыт иметься должен, а ты всё-таки срочную отслужил, ефрейтором стал. Выручай!

— Да всё! Разговор кончен. Это тебе боевой приказ! — снова взял слово Стожков. — Мы на тебя, Мигун, очень надеемся.

— Есть! Приказ есть приказ! — Василий козырнул. — Позвольте одно дельце в деревеньке доделать. Не успел я во время вылазки.

— Что за дело? — насторожился Стожков.

— Да староста местный, Конюков Иван Фокич — предатель, прихвостень фашистский наказания избежал. В распыл я отправить его не успел. Фрица, командира зондер команды, порешил. А до Конюкова руки не дошли.

— Да, староста, гад известный. До войны бригадиром в колхозе был, а сейчас у немцев в холуях ходит — с ненавистью выговорил Нефёдов. — Скольких выдал, а скольких ещё выдаст.

— А как ты к нему подберёшься? — Стожков развел руками. — Сам знаешь, немцев теперь видимо-невидимо. Небось, со всех деревень понемногу взяли и сюда пригнали.

— Это и хорошо, что с многих деревень фрицев собирали. Они же друг друга не знают. Я среди них и затеряюсь. Форму ихнюю я в комендатуре притырил. Так, что дело выгорит, — Мигун уверенно махнул рукой. — Зуб даю.

— Опять ты со своими зэковскими выражениями, — Стожков недовольно поморщился. — Просил же тебя, Вася, по-человечески разговаривать.

— Извините, товарищ командир.

— Ну, хорошо. Действуй, Василий, — командир отряда рубанул рукой воздух. — Такого подлеца наказать необходимо другим в назидание. Только не подведи нас, вернись живым.

— Так точно! Есть вернуться живым, — Борзяк повернулся и вышел.

За столом повисла пауза.

— Рисковый парень, таких бабы любят, — грустно улыбаясь, нарушил молчание Нефёдов.

— Все равно он мне чем-то не нравится. Злобный он чересчур, — покачал головой Стожков.

— А чего же мы ему, людей выводить доверили? — спросил командира Дымов.

— Потому, что больше доверить некому, — ответил ему командир.

Глава 10. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ОТРЯДА СТОЖКОВА

«Все-таки дерьмовая одёжка — форма рядового войск вермахта. Не для русской зимы сшита. Зэковской клифт и то получше будет», — думал Борзяк, зябко поеживаясь под ночным колким ветром. Немецкая шинель, совсем не держала тепла. Пока Василий добрался до деревни, совсем окоченел. Хорошо, что снег не идёт, видимость нормальная. Впереди показался немецкий пост. Теперь там стояла самоходка, рядом прогуливались сразу три караульных. Заметив человека в немецкой форме, один из часовых вскинул винтовку и крикнул что-то на своем языке. Василий остановился и поднял руки.

«Сразу стрелять не решатся. Все-таки на мне форма ихняя», — подумал Борзяк и не ошибся.

Двое солдат, вскинув винтовки, осторожно подошли к нему. Один встал сзади, второй остался перед Борзяком. Немцы недоуменно смотрели на Василия и молчали.

— Абвер, майор фон Шлёсс, шнель! — гаркнул Василий.

Один из караульных что-то сказал своему товарищу, тот опустил оружие и быстро обыскал Василия. Обнаружив в его сапоге длинный острый нож, фриц удовлетворенно хмыкнул. Василий стоял, подняв руки. Второй солдат снял с Борзяка ремень и, перехватив ему руки за спиной, толкнул в спину стволом винтовки. Иди, мол. Так втроём они и пошли к дому, где квартировал фон Шлёсс. Впереди пленный с поднятыми руками, сзади — двое конвойных.

Добравшись, наконец, до нужного дома, один из конвоиров окликнул солдата, который нес караул у крыльца. Тот прошмыгнул в хату и через минуту показался уже вместе с майором. Фон Шлёсс, по обыкновению, был в своей роскошной домашней куртке, в руке его дымилась длинная сигара.

Майор что-то коротко сказал солдатам и взмахнул сигарой. Те быстро развязав Василию руки, собрались уходить.

— Пусть нож мой отдадут, господин майор, они его у меня забрали, когда шмонали у КПП.

Немец усмехнулся и, переведя конвойным просьбу Василия, опять махнул сигарой, мол, убирайтесь, вы своё дело сделали. Один из солдат вынул нож и протянул его Борзяку, после чего оба фрица, козырнув, удалились. Фон Шлёсс провел Василия в дом.

— Отряд будет уходить через три дня, — начал доклад Борзяк. — Я там на хорошем счету. Командир мне верит, и поручил вывести раненных, стариков, детей. По большей части там гражданские, которые прибились к партизанам. Мы будем уходить вокруг Волчьей балки.

— А как поживает наш друг Антон Зубарев? — спросил немец.

— В лазарете лежит, снайпер ваш его серьезно подранил, но ничего, оклемается. Он тоже с нами уходить думает. Наверное, на подводе легавого везти придется, сам не дойдёт, — Василий досадливо поморщился. — Один я, господин майор, стараюсь, напарничек мой подушку всё больше давит.

— Ничего, Василий. Если доберетесь до Москвы, Антон своё отработает, пристроит вас на службу. Так, что берегите его.

— Придётся, — Борзяк тряхнул головой. — Куда ж теперь деваться?

— А что со второй частью отряда? — поторопил Василия абверовец.

— Вторая часть отряда, состоящая из могущих сражаться, пойдет на деревню, они попытаются прорваться здесь. Их основная задача — отвлечь ваши силы от обоза с раненными. Командир отряда Стожков прекрасно понимает, что шансов пробиться, практически нет. И он и его люди осознанно пойдут насмерть, спасая своих товарищей, — Борзяк закончил и посмотрел на немца.

— Сколько этих сумасшедших?

— Примерно человек семьдесят. Большая часть отряда погибла. В числе этих семидесяти есть и легко раненые, могущие носить оружие, — при немце Борзяк старался обходиться без блатных выражений, это давалось ему с трудом.

— Ясно, я все понял и приму меры. Группу Стожкова постигнет страшная участь. А ваш обоз с ранеными беспрепятственно дойдет до русских позиций, — фон Шлёсс с усмешкой взглянул на Василия. — Ну, разве что, мои люди немного постреляют для большей достоверности. Вы вместе с обозом доберётесь до своих, там и вас, Василий, и Антона ждет серьезная проверка особистов. Я думаю, что они учтут ваши заслуги во время нахождения в отряде Стожкова, и вскоре оставят вас в покое. Я уверен, что Антона вернут, вскоре, на его старое место службы, куда он устроит и вас. Несите службу старательно, когда вы будете нужны, мои люди в столице найдут вас и передадут от меня привет.

«Да, уж от тебя нигде не спрячешься», — подумал про себя Василий и промолчал.

— Кстати, а как вы объяснили руководству отряда свой поход в деревню? — немец с удовольствием выпил рюмку самогона и закусил соленым грибом.

— Я действовал согласно вашим указаниям, данным нам перед побегом. Я предложил Стожкову ликвидировать местного старосту Конюкова. Он предатель, выдал многих людей, родственники которых служат в Красной Армии. Стожков согласился со мной.

— Ну, что же, этого хапугу не жалко. Хотя, Иван Фокич иногда приносил мне ценную информацию, — немец щелкнул пальцами. — Но на войне, как на войне. Пусть его смерть послужит великому рейху.

— Пусть послужит, — Борзяк поднялся. — Я пойду, господин майор.

— Курт проводит вас, а заодно и поможет осуществить казнь Конюкова.

— Нет уж, мочить сам буду! Курт ваш, пусть лучше на стреме постоит, — снова съехал на феню Борзяк.

— Я же просил — без жаргонизмов! — немец в бешенстве схватил Василия за ворот шинели. — Вы теперь мой агент, а я не терплю, когда мои агенты не выполняют моих просьб.

Едва за русским захлопнулась дверь, Отто фон Шлёсс налил еще самогона и, задержав дыхание, с удовольствием влил в себя. Подождав несколько секунд, шумно выдохнул воздух.

«Нет, эти русские положительно знают толк и в выпивке и в закуске. Первач, который делает хозяйка, чист, как слеза младенца. Разве фабричная водка или бездушный немецкий шнапс сравнятся с этим эликсиром жизни?» — Отто фон Шлёсс опять взялся за графинчик, но, подумав, поставил его обратно на стол — сейчас майору Абвера нужна трезвая голова.

Как все, однако, замечательно выходит. Русские громят комендатуру, убивают этого жирдяя Кнопфа, который настрочил на него, Отто, донос. Проклятый лавочник жаловался, что он, майор Абвера, занимается какими-то своими делами, играет в шпионские игры, спасает от расстрела каких-то русских. Заставляет немецких солдат напрасно рисковать своими жизнями. Хорошо, что офицер, к которому на стол попала эта писанина оказался старинным другом отца Отто фон Шлёсса и, который знал маленького Отто с пеленок. В свете последних неудач немецких войск под Москвой, этот донос мог стоить майору карьеры. Однако, добрый друг семьи спустил дело на тормозах, обвинив самого жалобщика в нерадивом отношении к службе.

«Теперь пришло время моего триумфа», — подумал фон Шлёсс. — «Уничтожение партизанского отряда Стожкова — это прекрасная возможность стяжать лавры, возможность показать в лучшем свете плоды своей разведдеятельности, а также блеснуть тактическими навыками! Решено! Командовать группой уничтожения партизан будет лично он, майор Отто фон Шлёсс! Он покажет этим русским колхозникам, что значит германская мощь. Не беда, что отряд партизан почти обескровлен, не беда, что мал по численности. При умелой подаче информации можно превратить горстку русских патриотов в громадное партизанское соединение. Хорошо, что друг у Отто служит военным корреспондентом. Он-то и обеспечит необходимую шумиху и превратит рядовой бой в громкую победу».

В том, что русских удастся победить малой кровью, фон Шлёсс не сомневался.

Тем временем, Борзяк, сопровождаемый Куртом, добрался до добротного дома деревенского старосты Ивана Фокича Конюкова. При приближении людей заливисто залаяла собака. Натягивая цепь, псина пыталась преградить дорогу ночным гостям, будто чувствуя, что они несут зло в дом, который она честно охраняет. На лай собаки вышел сам хозяин, крепкий пожилой мужчина. Накинув полушубок прямо на исподнее, он молча глядел на людей в форме.

— Господин староста! Мы бы хотели с вами поговорить, начал было Курт, но Борзяк, оттолкнув его, бросился на Конюкова.

В темноте сверкнула сталь ножа. Удар пришелся старосте прямо в сердце. Конюков рухнул прямо на пороге. Провернув несколько раз лезвие, Борзяк осторожно, потихоньку, извлек нож из раны и тщательно обтёр его о полушубок уже мертвого старосты. После этого, сделав Курту знак оставаться на месте, Василий прошмыгнул в избу. На лавке, возле печи сидела, трясясь от страха, жена старосты, тщедушная старушонка. Она уже поняла, что случилось, и, молча дожидалась своей участи.

— Вставай, — прошипел Борзяк. — Надень что-нибудь тёплое и открывай подпол.

Женщина молча повиновалась.

— Лезь внутрь, бабка.

Кряхтя и всхлипывая, старостиха спустилась вниз.

— Орать будешь, вернусь и убью, — Борзяк захлопнул крышку и сдвинул на неё тяжеленный обеденный стол.

Подойдя к двери, ведущей на улицу, Борзяк кликнул помощника фон Шлёсса. Вдвоем они затащили тело старосты в избу. Засветив лампу, Василий собрал кое-какие съестные припасы и сложил их в найденную в сенях торбу.

— Ну, что, Курт, давай прощаться, может и свидимся когда, — Василий подмигнул немцу. — Ты меня только за КПП возле околицы выведи, а то я по-немецки ни в зуб ногой, еще ваши прицепятся.

Курт молча выполнил просьбу русского со странным звериным взглядом. Выведя Борзяка к околице, немец долго смотрел ему в след. Вышедшая луна ярко освещала быстро удаляющуюся фигуру.

Вернувшись в отряд, Василий сразу явился к Стожкову и доложил о ликвидации предателя. Потом, получив благодарность от командования, отправился на кухню. Повариха Тоня уже встала и готовилась греть завтрак.

— На! — Борзяк грохнул на пол землянки увесистый мешок. — Раздай-ка детям и раненным старостовы харчи. Да и себя не обдели. Там шоколад немецкий есть, побалуйся.

Он властно притянул девушку к себе и, стащив с головы платок, утопил горящее лицо в ее густых каштановых волосах. Тоня не отстранилась, наоборот, жадно прильнув к Василию, нашла его губы. Так жарко Борзяка еще никто не целовал. Потом Василий понёс Тоню на топчан. Задернув за собой занавеску, они ринулись в объятья друг друга. Нагие, они не могли оторваться друг от друга. Борзяк тяжело дышал, Тоня и плакала и улыбалась, закрывая глаза. Василий гладил Тоню по волосам, накручивая длинные пряди на пальцы, а девушка ласкала его трогательно и нежно. Не так, как это делали шлюхи и продажные девки, с которыми, в основном, имел дело уголовник Шалый.

Тоня грустно смотрела в глаза Борзяку, а Василий встал и, накинув бушлат прямо на голое тело, вышел на улицу. Подвесив над костром чайник, он вскипятил воду и заварил мелко нарубленные хвойные иголки, которые были у партизан вместо чая. Потом он принёс отвар в землянку и долго смотрел, как Тоня, закрыв глаза, смакует это горькое питьё и заедает его маленьким кусочком немецкого шоколада. Они смотрели друг на друга и не заметили, как в землянку вошел Нефёдов. Потоптавшись у входа, увидев задернутую занавеску у топчана, и брошенные рядом вещи, тот потихоньку вышел и отправился восвояси.

«Пусть их …, — подумал он. — Идет война и каждый час может стать последним».

Через два дня обоз Василия был готов к отправке. Впрочем, обоз — это было слишком громко сказано. Три телеги, заряженные плюгавыми лошаденками. Вот и весь транспорт. На телегах разместились раненные и дети. Антон уже мог немного ходить, но врач отряда, белый как лунь, старичок, запретил Зубареву вставать.

Борзяк пересчитал своих подопечных по головам. Набралось двадцать три человека. Один тяжело раненный, парень лет семнадцати, медленно умирал. Он не стонал, а лишь тяжело дышал и, несмотря на холодную погоду, обильно потел.

«Почти труп, а целую подводу занял, — зло подумал Борзяк. — Бабы вон с ребятишками, старики. Как я их доведу? А довести надо, иначе самого к стенке поставят».

— Мигун, как настрой? — окликнул его командир отряда.

— Да так себе, товарищ командир, — Василий угрюмо посмотрел на Стожкова. — Лошаденки хилые, народ слабенький. Бабы, старики, детишки. Провианта — кот наплакал, а добираться несколько дней. Не знаю, дойдем ли?

— Ты маршрут хорошо уяснил? — пропуская мимо ушей стенания Борзяка, спросил Сергей.

— Так точно.

— Тогда с Богом! — Стожков хлопнул Борзяка по плечу. — Трогайтесь, мы связывались с командованием, на месте вас будут ждать.

— А вы, что же? — выдавил из себя Борзяк, пряча глаза.

— Мы чуть позже ударим, выманим фрицев на себя, — отозвался Нефёдов.

— Ннно! — тронул Борзяк первую подводу.

За первой потянулись другие подводы, вереницей пошли старики и женщины. Детей постарались рассадить по подводам. Сзади и сбоку от колонны шли еще двое, ребята лет по пятнадцать. Остальные остались с командиром, они отказались покидать свой отряд, решив принять самый последний бой в своей недолгой жизни.

Вернулся из разведки Дымов с группой партизан. Лица у мужчин были решительные и сосредоточенные.

— От деревни немцы движутся численностью до батальона, два танка, три самоходки. Еще возле опушки огнеметы видели, — доложил командиру Дымов.

— Похоже, серьёзно фрицы нас ценят, — усмехнулся Стожков. — Ну, что, ребята, пора! Первая группа ударит слева, вторая — справа, а третья сзади постарается их обойти. Хотя это нелегко будет, много фрицев, очень много. Первая группа — твоя, Нефёдов, вторая — моя, а третьей, тебе, Дымов, командовать. Ты в разведке был только что, обстановку своими глазами видел.

— К бою! — раздались команды старших по подразделениям.

Партизаны, разбившись на группы, ждали, когда каратели войдут в лес. Тяжелая техника немцев, добравшись до опушки, остановилась, готовая встретить огнём отряд, собиравшийся пойти в прорыв, поделив пространство на сектора обстрела. Но фашисты ждали напрасно. Броска отряда не случилось. Фон Шлёсс посмотрел на часы, потом на карту, сзади партизан болото, пытаться уйти через него нереально.

«Отряд практически окружен, значит, бою быть», — подумал майор и отдал приказ своим солдатам войти в лес. Роту он оставил на всякий случай в резерве. Сам тоже решил не рисковать.

— Кажется, я понял их замысел. Открытого боестолкновения они испугались. Поделившись на маленькие группы по три-четыре человека, партизаны бросились в бегство по всем направлениям. Откуда им знать, что массив уже окружен, — поделился майор своими тактическими наблюдениями с командиром батальона, который вёл своих людей, прочесывая местность.

Командир батальона, капитан Кунцт с раздражением бросил наушники передатчика своему радисту. Кунцт воевал с русскими партизанами довольно давно, а перед этим победно прошествовал по Европе. Но здесь о победном шествии не могло быть и речи. Начало операции не предвещало ничего хорошего. Немец осторожно двигался вперед, жестами призывая своих солдат рассредоточиваться, увеличивая интервалы между идущими.

«Проклятый умник, военный аристократ! Ничего не смыслит в подобных операциях, а лезет руководить, даёт советы по рации», — зло думал Кунцт, внимательно слушая пронзительную тишину леса.

Вышли к большой поляне. Напряжение нарастало. Они шли уже больше трёх часов, но не было слышно ни звука, лишь шорохи леса, отдельные крики птиц. Но это посторонние шумы. Чуткое ухо капитана чётко отличало звуки присутствия человека от лесных звуков. Щёлкнула ветка, раздался резкий неприятный крик птицы. Кунцт вскинул голову, это не птица. Похоже на птицу, но не птица. Его, старого охотника, не обманешь. Это был условный сигнал, который подал человек. Ловушка! Капитан понял это, но было уже поздно. Автоматные очереди ударили сначала сзади, а потом сбоку. Немцы, развернувшись, начали отвечать, умело распределив огонь, пытались подавить малочисленные группы лесных мстителей. Командир батальона, капитан Кунцт был убит одним из первых. Его помощники не сразу оценили серьёзность ситуации. Партизаны отошли к поляне, которая раньше служила стоянкой для части отряда и за пару часов до боя была старательно заминирована подрывниками Нефёдова. Вступив на неё, гитлеровцы стали подрываться на минах. Со всех сторон слышались гортанные крики и стоны умирающих людей. Партизаны, распределив между собой попавших в перекрестье их огня гитлеровцев, планомерно уничтожали противника. Пока подоспевшие сзади подавляющие силы карателей не взяли в кольцо поредевшие группки партизан.

Напрасно Отто фон Шлёсс делал ставку на боевую технику, отряд так и не вышел на открытое место, продолжая сражаться в лесу.

Через полтора часа активного боя почти всё было кончено. Группы Нефёдова и Дымова были уничтожены. Какое-то время оттуда еще огрызались огнём. Но вскоре всё стихло. Группа Стожкова ещё продолжала обороняться. Укрывшись за мощными стволами поваленных елей, с десяток бойцов продолжали отчаянно отстреливаться. Стожков был ранен в плечо, но, превозмогая боль, продолжал вести бой.

— Сергей Борисович, — сквозь грохот боя его окликнул Колька Зудин, мальчишка лет пятнадцати. Один из тех, кому Стожков приказал сопровождать обоз Мигуна. Щуплый паренек теребил командира за полу бушлата.

— Колька?!! — Стожков отпрянул, не веря своим глазам. — Ты как тут? Ты, почему тут? Я ж тебе велел с обозом уходить. Ты, почему приказ нарушил, сынок? Разве так поступают солдаты, а?

На глазах у Сергея Борисовича выступили слезы. Лет пять назад у Коли умерла мать, отца своего парень не помнил, тот бросил их сразу после рождения сына. Своей семьи у Стожкова не было, и он взял Кольку к себе, вроде, как на воспитание. Бумаг необходимых оформить не успел. Все недосуг было, все на работе занят был.

— Ты как тут оказался, Колёк? — прижимал к себе мальчика Стожков. — Что же мне с тобой теперь делать?

— Я из обоза этого сбежал, батя. Чтобы с тобой, батя. Я хотел тебе помочь, батя. — Мальчик глотал слезы, прижимаясь к набухающему от крови бушлату Сергея.

Рядом раздались два взрыва, немцы подобрались поближе, у них появилась возможность бросать гранаты. У Стожкова кончились патроны, он оглянулся по сторонам. Все погибли, остались лишь они с Колькой. Стожков подобрал винтовку сражавшегося рядом с ним бойца, передернул затвор, прицелился, нажал курок. Щелчок. Пусто! Немцы, бросив еще пару гранат, выжидали.

— Сынок, беги, родной! К болоту беги, может, уйдёшь. Не оставайся здесь, сынок. Они не пощадят, гады! — Стожков уже плакал навзрыд. — Беги Колёк, прости меня, Колёк!

И Колька, глотая слезы, побежал. Он бежал к болоту, бежал, как велел ему отец, с которым сегодня он пришел разделить смерть.

Гитлеровцы, поняв, что бояться больше нечего, осторожно, держа оружие наперевес, подбирались к последнему оплоту партизан. Израненный Стожков бросился на них со звериным рыком. Он попытался ударить их винтовкой, но подвела раненная рука, оружие выпало на землю. Вслед за ним упал, сраженный фашистской пулей и сам Сергей Борисович Стожков.

Покончив с командиром, фашисты бросились за последним бойцом отряда, пятнадцатилетним Колей Зудиным. Взрослые тренированные мужчины бежали споро, быстро сокращая разделяющее их расстояние. Они бежали за Колькой, а Колька бежал к болоту. Сейчас оно, такое страшное раньше, было для него желанным и родным. Кочковатое пространство болота, припорошенное снежком, предстало перед беглецом внезапно. Колька вошел в него по горло. Двое его преследователей — по плечи. Последнее, что увидел в этой жизни партизан Коля Зудин, дало ему предсмертное успокоение. Две фигуры в гитлеровской форме, отчаянно пытаясь высвободиться от обволакивающей их страшной трясины, стремительно уходят всё глубже и глубже. Отставшие участники погони больше никогда не увидят своих сослуживцев.

Прибывший на место последнего боя отряда Стожкова майор Абвера Отто фон Шлёсс метал громы и молнии. Жалкие полсотни русских колхозников утащили за собой столько солдат фюрера, что об этом лучше никому не говорить. Триумф превратился в позор. Разве о такой победе мечтал господин майор? А завтра сюда приедет его друг Вальтер, известный военный журналист. Его репортажами с фронта зачитывается вся Германия. Вальтер, конечно, мастер художественного вранья и может все поставить с ног на голову, но не до такой же степени! Похоронная команда работала, как никогда слаженно и чётко, собирая и сортируя трупы. Вырастали две горки. Одна состояла из разномастно одетых русских партизан. На некоторых из них были маскировочные халаты. Немецкие же трупы были одеты в одинаковые белые комбинезоны, под которыми имелись одинаковые утепленные куртки и такие же брюки.

«Как сделать победу над горсткой партизан более весомой? Как превратить её в разгром большого партизанского соединения?» — думал Отто фон Шлёсс, наматывая круги вокруг грузовика, где сидела его группа.

В кузове машины находились семь человек, включая командира, унтер офицера Курта Вессинга, самого смышленого помощника майора. Сейчас парни удрученно курили, глядя на все возрастающую гору трупов солдат немецкой армии.

— Господин майор, — Курт подошел к фон Шлёссу. — служащие похоронной команды собирают воинские книжки погибших. Их число велико. Погибших партизан намного меньше. Как нам выйти из сложившейся ситуации?

— Значит нужно сделать так, чтобы число погибших партизан возросло. Я не могу предъявить к осмотру высоким чинам из нашего командования эту жалкую горстку трупов русских, — рявкнул майор. — Кроме того, будет военный корреспондент, что он будет фотографировать, о чём он будет писать в своей газетке?

— Мы не можем найти больше трупов русских, чем их есть на самом деле, — осторожно сказал Курт.

— Я и сам знаю об этом, — зло ответил абверовец. — Кроме того, необходимо похоронить наших павших солдат. Они не могут валяться здесь на снегу, рядом с трупами партизан.

— Члены похоронной команды уже копают общую могилу. Приходится жечь костры. Грунт довольно сильно промерз.

— Пусть поторопятся, воинов рейха нужно похоронить как можно скорее, не их вина, что они пали в этой варварской стране и будут лежать здесь, а не покоиться в германской земле, — фон Шлёсс назидательно поднял вверх указательный палец.

— Господин майор, — замялся Курт.

— Что еще, унтер офицер Вессинг? — прорычал фон Шлёсс.

— Господин майор, — осторожно продолжил Курт. — Кто будет знать, сколько трупов немецких солдат будут похоронены в этой общей могиле, в этом безымянном русском лесу?

— Что ты хочешь этим сказать, Курт? — мигом заинтересовался майор.

— В общую могилу, которая будет готова через несколько часов, мы можем положить для вида десяток, полтора наших павших воинов.

— А что мы будем делать с остальными? — вопросил абверовец, уже поймав мысль своего хитрого помощника.

— Остальных мы выдадим за погибших партизан.

— Как это? — уставился фон Шлесс на Курта. — Ведь на них форма германской армии, а партизанский сброд одет во что попало.

— Огонь сделает всех похожими друг на друга, господин майор, — Вессинг цинично усмехнулся. — Скажите, кто-нибудь додумается разрыть могилу немецких воинов, чтобы посмотреть, сколько точно человек нашли в ней свой покой?

— До этого не додумается даже сам сатана, — воскликнул в волнении Отто фон Шлёсс.

— Значит, так и нужно сделать! Мы ждём, пока похоронная команда закончит рытьё могилы. Потом отправляем их восвояси под каким-нибудь благовидным предлогом….

— Это уж я возьму на себя, — радостно воскликнул майор. — Я обвиню этих могильщиков в мародерстве. Все знают, что перед тем, как похоронить солдат, эти скоты лазают у них по карманам, снимают с пальцев кольца, а иногда не гнушаются выбивать у мёртвых золотые зубы.

— Вот, вот, — поддержал начальника Курт. — Вы отсылаете их отсюда, а мы положим в выкопанную могилу десяток трупов и сами заровняем её. После этого, мы с моими парнями сожжём трупы остальных огнемётами. Несколько русских трупов разбросаем по окрестностям. Пусть создастся впечатление, что русские бежали из этого гигантского огненного котла, но немецкие пули не дали им уйти. Мало того, будут оправданы большие потери, которые понесли наши ребята! Ещё бы, ведь русских было несколько сотен, но военнослужащих вермахта не запугать, они выполнили поставленную перед ними задачу! Всё будет прекрасно. Ручаюсь, мы подготовим живописную картинку для вашего друга, военного корреспондента.

— Гениально! Гениально, мой мальчик! — расчувствовался майор Абвера Отто фон Шлёсс. — Вы давно заслужили погоны лейтенанта.

Через пару дней место было оцеплено плотным кольцом немецких солдат. Высокие германские чины, осмотрев поле боя и горы трупов «лесных мстителей», преклонили колени перед могилой павших воинов рейха. Было сказано немало слов горячей благодарности в адрес блистательно проведшего операцию по уничтожению крупнейшего партизанского соединения майора Абвера Отто фон Шлёсса. Военный журналист сделал множество впечатляющих снимков и отправился писать очередную статью о ратном подвиге истинных арийцев.

Глава 11. ДОШЛИ

Антон Зубарев очнулся от тяжёлого забытья. Подводу сильно дергало, измученная лошадь еле волокла непомерный груз, утопая в ледяной каше. Потеплело, но оттепель сделала продвижение обоза еще более трудным. Мигун, чётко сверяя маршрут с картой, разрешал измученным людям идти только ночью. С наступлением рассвета, Василий загонял подводы в чащу леса. Давно уже кончилась территория, контролируемая людьми абверовского майора.

«Теперь надежда только на самих себя, — невесело размышлял Мигун. — Случись напороться на немцев, не поздоровиться. Патронов практически нет, а продзапас закончился ещё вчера. Чем кормить людей — не ясно?»

Мигун вёл под уздцы заряжённую в подводу лошадь, находясь в голове своего маленького обоза.

— Тпру! — Василий остановил переднюю подводу и бросил вожжи сидящему на ней пареньку лет восьми. — На, будешь за кучера.

Сильно болела голова, першило горло, трофейные немецкие сапоги Василия, еще как-то спасавшие в мороз, теперь набухли от сырости и стали пропускать влагу. Промокшие ноги казались ледяными. Но разжечь костер, чтобы обсушиться Мигун боялся. Подошла Тоня, молча взяла за рукав, потянула к себе и положила свою маленькую ладошку на лоб Василия.

— Да ты горишь весь, у тебя жар, Вася, — девушка смотрела на Мигуна испуганно.

«Кажись и вправду расклеился», — подумал про себя Мигун, и, глядя на Тоню, успокоил девушку:

— Ерунда! Чуть-чуть простыл. Главное сейчас, избежать встречи с фрицами.

Обоз был в пути пятые сутки, а дойти до линии фронта всё не удавалось. Где-то впереди слышны были отзвуки канонады, но как добраться до передовых отрядов Красной Армии, Мигун представлял теперь слабо. Согласно карте именно здесь должна была находиться линия фронта. Но в месте, где Василий остановился со своим обозом, всё было спокойно.

Мигун объявил привал до вечера и, скрепя сердце, вытащил НЗ. Это был последний, лично выданный ему Стожковым, мешочек сухарей, весом меньше килограмма. Именно на этот случай командир отряда и велел хранить неприкосновенный запас. Мигун передал сухари Тоне.

— Раздай в первую очередь детям и женщинам по одному сухарю, старикам — по полсухаря. Тяжелораненому не давай, он кончается, да и есть уже не может.

— Про Зубарева ты забыл, — напомнила Тоня.

— Антону я сам снесу, — Мигун выбрал самый маленький сухарь и направился к телеге, где, опершись на локоть, полулежал старлей.

— Здорово, Борзяк, — тихонько поприветствовал Мигуна Антон. — Ты, я вижу, провиант делить взялся. Себе чего же не взял, или святым духом питаться будешь?

— Очухался, легавый? — так же тихо прошипел Мигун. — Забудь и Борзяка и Шалого. Нету их, спеклись напрочь. Есть Мигун, отныне и навеки! Понял ты меня, товарищ старший лейтенант, или врезать тебе прямо здесь для понятливости?

— Эх, если бы я не хворый был бы, — зло проговорил Антон. — Ты бы у меня сейчас сам бы огреб. А так, что я могу? Поэтому я тебя отлично понял, товарищ ефрейтор. Был Вася Борзяк по кличке Шалый, да погиб при бомбежке эшелона.

— То-то, — Мигун хлопнул Зубарева по плечу. — Я вот карту принес, давай вместе посмотрим. Не похоже, чтобы тут фронт проходил. Тихо больно.

Антон мельком бросил взгляд на карту и усмехнулся:

— Так и есть, фронт — рядом. По отзвуку канонады ясно, что бой идет километрах в пяти, левее от нас. И смещается, судя по всему, именно сюда.

Мигун недоверчиво посмотрел на Антона, но ничего не сказал.

— Не веришь? — Антон попытался привстать, но не сумел и вновь улегся на дно подводы. — Зря не веришь, Мигун, я человек военный и кое в чем разбираюсь получше тебя.

Мигун хотел что-то ответить, но не успел. В нескольких десятках метров от них застучали автоматные очереди.

— Немцы, немцы! — закричал Мигун. — А ну, все с подвод! Вниз, вниз лезьте, под телеги ложись!

Плач детей, испуганные крики женщин! Просвистевшие рядом с Василием пули, попали в одну из подвод. Громко заржала раненная лошадь. Обезумевшее от боли животное, рвануло подводу, под которой прятались люди.

— Детей подавит! — крикнул Антон. — Стреляйте кто-нибудь! Ну!

Мигун рванул с плеча автомат и пустил короткую очередь, добивая раненную лошадь.

Бой разгорелся почти у самого укрытия отряда. В просвете между деревьями Василий заметил человек шесть немцев, бегущих в спасительную чащу. Очевидно, красноармейцы только что расстреляли фашистский отряд, который на этом участке фронта решил перейти в наступление. Теперь, оставшиеся в живых фрицы, откатывались с открытого места в поросль сосняка, надеясь перегруппироваться. Еще немного, и весь их обоз просто перебьют, на весь отряд пара почти пустых автоматов.

— Тоня, дед Макар, Антон, гоните людей в чащу, как можно дальше, — прохрипел Василий, устраиваясь за толстенным деревом.

— Надо встретить фрицев огнём, ведь за ними идут красноармейцы. Продержусь как-нибудь несколько минут, — судорожно размышлял Мигун.

Кто-то тронул Василия за плечо. Мигун резко обернулся. Рядом с ним целилась из автомата Тоня.

— Ты чего припёрлась? Вали отсюда! — как можно грубее накинулся на неё Мигун. — Беги, Тонька! Беги, Христа ради!

Но было поздно, немцы уже заметили движение и открыли огонь по пытающимся укрыться в чаще людям. Подпустив фашистов поближе, Мигун принялся стрелять короткими очередями. Два автоматчика ткнулись носами в осевший почерневший снег, четверо продолжали бой. Вражеская пуля просвистела совсем рядом, едва не задев плечо Мигуна. Раздавшийся рядом короткий вскрик, заставил Василия в ужасе обратить внимание на Тоню. Девушка безжизненно лежала ничком. Мигун бережно перевернул ее тело набок. Так и есть! Пуля попала в шею, из ранки в талую снежную кашу текла бордово-красная тонина кровь. Мигун, рванув на груди Тони телогрейку, прижал ухо к сердцу девушки, пытаясь услышать его стук. Но нет, сердце молчало, Тони больше не было.

Звуки стрельбы, гортанные вопли фашистов ворвались в естество Мигуна с новой, злобной, кричащей силой. Он метнулся из своего укрытия и побежал навстречу приближающимся немцам. С момента начала стрельбы прошло не больше минуты, но Василию казалось, что бой длится уже несколько часов. Он всё никак не мог понять, почему немцы бегут к нему так долго, и сам бросился им навстречу, уже не экономя патроны. Теперь были заметны фигуры красноармейцев, спускающихся по косогору вниз, и, преследующих еще одну группу фрицев.

Что-то твердое и горячее ударило Мигуна в ногу, и он рухнул в снег. Но сознание не потерял, а наоборот, еще отчетливее видел каждую сцену схватки. Мигун пытался снова войти в бой и, еле приподнявшись, встал на колени, вскинув оружие, нажал на курок. Коротко плюнув огнем, автомат затих. Бой уже был закончен. Бойцы Красной армии, окружив нескольких, оставшихся в живых, фрицев пинками поднимали их с земли. Те, стоя на коленях и подняв руки вверх, не хотели подниматься, опасаясь, что их расстреляют прямо здесь.

Старшина, с желтыми от махорки усами, подошел к Василию, который стоял, опустив пустой автомат и зажимая рукой сочащуюся из раны кровь.

— Жив, удалец? — старшина достал из вещмешка, висящего у него за спиной, индивидуальный пакет, быстро и умело перевязал Василию ногу. — Ерунда, до свадьбы заживет. Мясо пуля вырвала, кость не задета.

— Кто у вас главный? — спросил Мигун старшину.

— Лейтенант Силаев, — усач ткнул пальцем в долговязого парня, который подходил к их группе со стороны леса.

С Силаевым шло еще человек пятнадцать бойцов.

— Товарищ лейтенант, — Мигун постарался принять строевую стойку, — Вверенный мне командиром партизанского отряда Стожковым обоз с раненными и гражданскими лицами на воссоединение с регулярными частями Красной Армии прибыл, — доложил ефрейтор МГБ Мигун.

— Молодец Мигун. Хвалю, что обоз не промигал! — у лейтенанта было хорошее настроение, и он шутил. — Хорошо мы фрицам вломили, по самую кокарду. Два ихних взвода на нашем участке уложили.

Вместе с Василием бойцы дошли до сосняка и углубились в чащу. Навстречу им выходили обезумевшие от страха люди, не веря в собственное спасение.

Из четырех лошадей остались только две. Посадив на одну подводу совсем обессиливших маленьких детей и стариков, Мигун освободил вторую для тел погибших. Тяжело раненный партизан умер, чуть-чуть не дожив до окончания этого страшного похода.

Этой же ночью оставшиеся в живых партизаны похоронили павших товарищей. Мигун поправил на теле Тони старенькую телогрейку и аккуратно застегнул ее на все пуговицы.

— Прощай, — одними губами выговорил он.

Утром в расположение роты прибыла полуторка для отправки раненых в госпиталь. Ей пришлось сделать несколько рейсов, чтобы увести всех нуждающихся в лечении. Это растянулось почти на сутки. Дело шло медленно. Мешали периодически происходящие налеты немецкой авиации, нещадно бомбившей дорогу в тыл.

Простывший Василий чувствовал себя теперь значительно лучше. Жар спал, перестало ломить тело, горло болело уже меньше. Почти сутки он не спал и не ел. Лейтенант Силаев лечил Мигуна по своей системе. Будучи из семьи старого таежного охотника, Силаев усвоил тамошние правила врачевания, кои не раз применял во вверенном ему воинском подразделении. Для начала лейтенант натер шею, ладони и стопы Мигуна ужасно вонючей мазью. От запаха этого снадобья Василий почти потерял сознание и впал в зыбкое забытьё, которое ни в коей мере нельзя было назвать сном. Мигун несколько часов подряд видел и слышал всё, что происходило вокруг, при этом находясь, как бы вне своего тела. Потом забытьё кончилось. Мигун сонва ощутил себя телесным созданием и стал обильно потеть. Основательно пропотевшего Василия лейтенант стал потчевать горячим чаем и спиртом. Не давая ни крошки съестного, Силаев в строгой очереди менял напитки.

После этого Мигун почувствовал необыкновенную легкость. Есть и спать не хотелось совсем, он практически выздоровел. Однако заботливый Силаев настоял на том, чтобы Василий всё же убыл в госпиталь для продолжения лечения. Последней полуторкой гостеприимную часть покинули Антон и Василий.

По выписке из госпиталя Мигун и Зубарев предстали пред ясные очи дознавателей. Переодевшись в форму рядовых Красной Армии, Антон и Василий были доставлены в особый отдел полка, в состав которого входила рота, спасшая остатки отряда Стожкова от неминуемой гибели. Первым в кабинет был вызван Мигун.

— Заходите, товарищ Мигун, присаживайтесь за стол, — молодой лейтенант указал на отдельно стоящие стол и стул.

Василий сел и пристально посмотрел в чуть простоватое, но приятное лицо гэбешника.

— Возьмите чернильницу, перо, бумагу и напишите все, что с вами произошло. Как вы оказались в отряде, как воевали, как вышли к своим? Пишите подробно, времени у нас много. После этого мы с вами побеседуем.

«Все ясно, — подумал с неприязнью Мигун. — Не зря фон Шлёсс предупреждал, что, сравнивая письменные и устные показания, проще всего поймать человека на несоответствии фактов. Нужно чётко, слово в слово, говорить то, что написано на бумаге. Даже, если показания писались тобой месяц или год назад».

Нехотя, Мигун принялся писать то, что они с Антоном давно уже договорились излагать в своих показаниях.

«Главное, чтобы Зубарев не сплоховал», — думал Василий, старательно выписывая буквы неудобным пером.

Тем временем, лейтенант подошел к двери, ведущей в коридор, где томился ожиданием Антон Зубарев.

— Сержант, веди второго, только в другую комнату. А сам иди сюда, будешь за товарищем Мигуном наблюдать, — лейтенант строго взглянул на Василия.

Заменивший офицера сержант, мордастый здоровенный детина, уставился на Мигуна тупыми коровьими глазами.

Лейтенант вышел в коридор и вдруг воскликнул:

— Антоха! Зубарев! Ты, чертяка?

Послышался шум упавшего табурета.

«Видимо, Зубарев от радости со стула свалился, — мигом просек ситуацию Мигун. — Знакомого, видать, встретил. Это нам свезло, так свезло!».

— Не отвлекайся! Пиши аккуратнее, всю бумагу кляксами изгваздал, — сержант назидательно поднял указательный палец и для острастки несколько раз взмахнул им перед самым носом Василия.

Тем временем, лейтенант провел Антона в соседний кабинет.

— Ну, рассказывай, Антоха, как, чего? Я ведь сначала как фамилию знакомую увидел в документах, сразу о тебе подумал. Да ведь говорили, что ты погиб, когда эшелон фрицы разбомбили.

— Да нет, Семен, не погиб. Хотя, мог погибнуть. Все, кто там был, погибли. Одни мы с Мигуном в живых остались после бомбежки той.

— А дальше что было?

— А дальше, Сеня, в плен мы с ефрейтором угодили, в бессознательном состоянии. Потом немцы хотели нас заставить в их полиции служить. А мы их по матери, их фашистской, послали. Тогда они нас расстрелять решили, а перед этим и били и пытали. Но мы стойко держались и подфартило нам, Семен, крепко подфартило. В ночь перед расстрелом бежали мы. Фрицы в темноте во все стороны палить начали. Меня, вон, сильно ранили. Мигун меня подхватил и ходу. Антон замолчал и опустил голову.

— Чего замолчал, Антон, — лейтенант участливо положил руку на плечо Зубарева.

— Забежали во двор один, там мальчонка, Петька Миронов, с матерью проживал. Он у партизан связным был. Петька нас на сеновале спрятал. Фриц по сену, где мы прятались, с трех шагов стрелял. Уцелели мы. К партизанам нас мальчишка повел. Вернее, повел он Мигуна, а я на спине у ефрейтора в отряд поехал. Дальше, попали в отряд, Мигун воевал, я в лазарете с ранением валялся. Потом отряд наш прижали фрицы, совсем невмоготу стало. Стожков, командир наш, разбил отряд на две группы. Первая через село прорывалась, внимание фрицев от второй части отряда отвлекала, а мы, втихаря, по лесам к линии фронта двинули. Отряд наш в обоз с бабами, да детьми малыми превратился. Все гражданские, кто в лес от немчуры лютой сбежал, у нас в отряде скопились. Вот Стожков и решил раненных, баб с детьми и стариков отправить обозом, а командиром Мигуна назначил.

— А чего же он не тебя командиром назначил? — недоумённо спросил Семён. — Мигун — ефрейтор, а ты — старший лейтенант.

— Какой из меня командир, когда я раненный на подводе лежал? Только здесь подлечили доктора, — горько усмехнулся Антон.

— Да, пришлось тебе хлебнуть, — Семен вздохнул и опустил глаза вниз.

— Нам всем пришлось хлебнуть, товарищ Бородин! И мне, и Мигуну, и бабам с детьми и тем, кто не дошел до наших, понял? — Антон злобно посмотрел на друга, — Не веришь мне, а, Семён?

— Ну, что ты, — лейтенант протестующее поднял руку.

— Знаю, что не винишь! Таким, как мы верить не положено. Как же! На оккупированной территории побывали, завербовали нас там фашисты, шпионами сделали, — Антон отёр пот со лба. — А ты, Семён, фрицев-то видал? Ты, Семён, все по тылам сидишь? Когда это ты офицером стать успел?

— Фашистов живых я видал не меньше твоего, — завёлся Бородин. — Я не в заград отрядах пехотинцам по спинам стрелял. Диверсантов ловить приходилось, и в атаку ходил, и в окопах сидел. А офицером я стал потому, что спецвыпуск был в первые дни войны. Вот так вот!

— Прости, Семён, меня, дурака, — Антон смотрел виновато. — Сорвался я! Теперь нам с Мигуном веры нет, одна для нас дорога — в штрафные роты.

— Не говори глупости! — Бородин хлопнул рукой по столу. — Люди, кто в обозе был, о вас очень хорошо говорят. Я сам, Антон, за тебя вступлюсь. Поручусь, если надо будет, самому товарищу Сталину напишу.

— Правда? — Зубарев обрадовался. — Уж ты, Семён, постарайся. А уж я в долгу не останусь. Если на службе восстановят, непременно тебя к себе перетащу. Там ты, Семён, за диверсантами бегать не будешь, и в окопе сидеть не придется.

— Ладно, разберемся, — Семен встал и пожал Антону руку. — Жди, скоро всё решиться.

В кабинет, где Мигун корпел, описывая свои похождения, Семён зашел улыбаясь.

— Ну, как идет работа? — лейтенант заглянул через плечо Василия. — Много уже написали, это хорошо.

Ушлый Мигун сразу почувствовал, что отношение лейтенанта к нему сильно изменилось, причем в лучшую сторону.

— Наверное, Зубарев ему про наши мытарства рассказал уже, — подумал Мигун, а вслух запричитал. — Вот, товарищ лейтенант, веры нам с Зубаревым теперь нету. Шпионами нас, видать, признают да отправят в штрафбат.

— Да вы что, сговорились что ли? — лейтенант усмехнулся. — Про шрафбат мысли оставьте. Органы у нас компетентные, во все разберутся.

— Да уж! — Василий глубоко вздохнул. — Про органы мы всё знаем, сами там служили.

— Бог даст, еще послужите, — обнадежил Семён. — А пока проверка будет идти, придется у нас в кутузке посидеть. Ничего не могу сделать, правила такие. Условия, что у тебя, что у Зубарева будут лучше, чем у других. Я об этом позабочусь.

— Ясно, товарищ лейтенант, — вздохнул Мигун.

Проверка затянулась. Все три месяца, что она шла, Антон и Василий пребывали в разных камерах. Еще несколько раз каждого из них допрашивали незнакомые офицеры. Один раз Антон был вызван на допрос, но вместо дознавателя за столом сидел Вахтанг Дадуа, который подробнейшим образом расспросил Зубарева обо всем, что с ним приключилось. Выслушав рассказ Антона о его злоключениях, Дадуа обещал содействовать восстановлению Зубарева на прежнем месте службы.

Однажды, в один солнечный летный день 1942 года Зубарев и Мигун были вызваны в кабинет Бородина, где сияющий лейтенант возвестил арестантам, что они оба освобождены. Старшему лейтенанту Зубареву предписано явиться по прежнему месту службы, а ефрейтор МГБ Мигун направляется на краткосрочные курсы обучения младшего офицерского состава. Через несколько месяцев новоиспеченный лейтенант Василий Мигун был направлен для дальнейшего прохождения службы в особое секретное подразделение МГБ, которым руководил Вахтанг Георгиевич Дадуа. Еще через пару месяцев в штат секретного подразделения Дадуа влился новый сотрудник — старший лейтенант Семен Бородин. Антон Зубарев сдержал слово, данное другу, устроив того к своему шефу.

Семен Бородин перед этим тоже сдержал слово, помог Зубареву и Мигуну пройти страшное сито чекистских проверок. В результате, в группу, занимающуюся уникальными научными исследованиями, попали два агента абверовского майора Отто фон Шлёсса, которые выполняли все порученные им задания и никак себя не проявляли. Пока, не проявляли!

Глава 12. ВВОДНЫЙ ИНСТРУКТАЖ

Подготовка к перемещению во времени — вещь нудная. Особенно, если временной интервал, куда предстоит отправляться, далекий, а сам срок, на который перемещаешься — длительный. Столько инструктажей прослушаешь, столько зачетов сдашь, с ума сойти можно. До сей поры, особо сложных командировок у Сергея не было.

Прежде всего, Сергей отправился в отдел материального обеспечения операций, к подполковнику Зубко, который курировал это направление деятельности. Застав подполковника на месте, Сергей доложил о прибытии.

— Вот, Сергей, лично тебя готовлю, — Зубко взял со стола пластиковый пакет и стал складывать туда материалы, необходимые для проведения операции: паспорт на имя Демина Ивана Ивановича, медаль «За отвагу», орден Красной Звезды, деньги советские, соответствующие дате перемещения, костюм повседневный, две пары белья, кепка, обувь. — С одеждой все, — подполковник сверился с листочком, напечатанном на компьютере и поставил галочку, сделано, мол.

— А верхняя одежда? — переспросил Сергей, всегда скрупулезно проверяющий материальный аспект перемещения.

— Какая верхняя одежда? Тебя после майских переместят. В тот день тепло было. Я уже сверился по компьютеру, +19° С. Какое тебе пальто? — Зубко почесал лоб.

— А папиросы того времени где? Что я в 1949 году курить буду, «Кэмэл», что ли?

— Ни папирос, ни спичек того времени на складе нет. Есть 50-х годов выпуска, но их выдавать запрещено. Вдруг спалишься с ними. А помнишь? — вдруг развеселился Зубко. — Пять лет назад Фадееву нашему полтинник отмечали. Так Поливайко для него расстарался. Временное окно — рамку нашу вытащил к Москва-реке и отправил юбиляра на 45 лет назад. У Фадеева дома фото хранилось, на обороте дата была написана. Вот он в этот день его и переместил.

— Да знаю я, слышал уже, — Сергей попытался отбиться от сто первого пересказа этой истории.

— Да погоди, ты, — Зубко присел на угол стола и достал из кармана банку с леденцами для бросающих курить, которые выпускались в 70-х годах прошлого столетия.

Сунув леденец в рот, подполковник протянул жестянку Сергею. — Бери, Серег, тоже, сколько хочешь.

— Да не хочу я леденцы эти. Тем более, я курить бросать пока не собираюсь.

— Ну и ладно! — Зубко сунул жестянку обратно в карман.

— Так вот, переместился шеф наш Фадеев и устроился рядом со своими родителями и с самим собой, только маленьким, рядом. Смотрит на них и на себя, клопа такого, а у самого слезы от умиления текут. А он сам маленький, сорванец такой….

— Схватил совок свой детский с песком и со всего маху ухнул его самому себе, только большому, на голову, — продолжил за подполковника Сергей окончание, уже почти выученного наизусть за столько лет службы, рассказа. — А потом голову от песка отмывал, так что на собственный юбилей опоздал. Я это уже сто раз слышал.

— Да, времена раньше были, — Зубко, покончив с леденцами, преспокойно закурил. — Прибор работал, как часы. И мы работали без происшествий, и научники всё чего-то изобретали. А сейчас идут сплошные сбои. Прибор подводит. А столько полезного сделали. Вот золото партии. Все о нем кричат. А мы его давно нашли. Заслали наших ребят в прошлое. По оперативным данным вычислили, когда в наше время отправка средств на секретные счета началась.

— И что? — Сергей спрашивал скорее из вежливости, чтобы не ссориться со словоохотливым Зубко. Он сам не раз участвовал в подобных операциях.

— А то, офицеры наши в том времени счета узнали, потом обратно вернулись в наши дни. И со счетов, выясненных нами фирм, деньги были отозваны на счета Центробанка России. Виновные, естественно, понесли наказание. Ты тогда еще только к нам перевелся. А я уже тут вовсю служил. Если «Хронос» наш будут расформирован, меня, Сергей, на пенсию сразу отправят. Я ведь по возрасту уже переслуживаю. Так что, ты там постарайся, друг.

— Постараюсь, товарищ подполковник, давайте дальше, что у нас там по списку?

— Учебная, методическая, историческая информация о заданном периоде, сопутствующее оперативное сопровождение, — подполковник протянул внушительную стопку СD-дисков.

— Рюкзак надо было брать, — вздохнул Сергей, бросив взгляд на количество материалов, которые ему предстояло изучить. Кое-как, собрав все это в пакет с биркой «Для спецпользования. Из здания не выносить», Воронцов направился в свой кабинет. Он намеревался начать работать прямо сразу. Но, подумав, решил завернуть к Максу Валову. Непосредственный начальник, как никак.

Едва открыв дверь кабинета Макса, Сергей столкнулся нос к носу с академиком Поливайко. Академик редко появлялся во владениях оперативников, проводя все время в своем «подземном царстве».

— Здравствуйте, Сергей, — академик протянул свою длинную ладонь с нервными, как у музыканта, пальцами. — Вы-то мне и нужны. Хотел бы с вами поговорить.

— Приветствую вас, Владимир Иванович, — Сергей пристроил свой пакет рядом с книжным шкафом, в котором сейчас копался Валов.

— Владимир Иванович видеть тебя срочно желает, — Максим отошел от шкафа. — Да и у меня к тебе срочное дело. Так что, давай по старшинству. Сначала отправляйся, поговори с академиком, а потом двигай сюда. Мешок свой можешь у меня оставить.

— Да, Сергей, так и сделаем. Пойдёмте ко мне в кабинет, — Поливайко повел Сергея в свою вотчину.

Спустившись на лифте в подземную часть здания, Сергей и Владимир Иванович долго шли вдоль сплошного ряда матовых стеклянных стен, в которых были сделаны аккуратные двери. Научный люд то и дело открывал и закрывал их, пробегая из одного отсека лаборатории в другой. Сквозь стекло были еле различимы какие-то установки. Они пищали, пиликали, трубно гудели, переливались светодиодами различных цветов и размеров. Вдруг, одна из стен отсека лаборатории поднялась вверх. Коридор наполнился пением птиц, звуками падающей с высоты воды, шумом и гомоном разноголосой людской толпы. Сергей вытянул голову, пытаясь рассмотреть, откуда доносился звук. Но не увидел ничего, кроме светящегося контура, подернутого едва различимой дымкой.

— Что это, Владимир Иванович? — Сергей, почти не посещавший «подземное царство», удивленно воззрился на Поливайко.

— Что вы имеете в виду? — академик вышагивал по коридору, погруженный в свои мысли, сотрудники огромной лаборатории, поделенной на отдельные сектора и отсеки, двигаясь по своим делам туда-сюда, плавно огибали своего научного руководителя, боясь нарушить течение его гениальных мыслей.

— Я интересуюсь, откуда идут эти звуки, — Сергей напомнил о своем присутствии опять забывшему о нём учёному.

— Ах, это, — академик снял очки и убрал их в нагрудный карман халата, где уже гнездились несколько карандашей и авторучек. — Это, батенька, вы изволили видеть испытания очередного «окна перехода». Завершилось оно не вполне удачно, фактически провально завершилось. Испытатель не смог проникнуть в заданное время. Мы с вами лишь услышали шумовой фон заданного временного периода. Опять барахлят эти кристаллы времени.

— Откуда же они появились у профессора Линке? — задал вопрос Сергей. — Вы же уверены, что материалы имеют внеземную природу и получить их самим нереально.

— Вот вопрос! — Поливайко пожал плечами. — Вот вопрос, который мучает меня и всю нашу научную группу. Ломаем над этим голову всем коллективом. А коллектив у нас, поверьте, отменный. Все сотрудники — профессионалы высшей пробы. Фанатики своего дела, между прочим! Материалы, имеющие внеземную природу, могли быть найдены в местах падения метеоритов. Мы обследовали несколько таких мест, но — увы, безрезультатно. Маскируясь под уфологов, разных чудаков от науки, мы с коллегами проверили всякие аномальные зоны.

Академик подвел Сергея к массивной дубовой двери. На металлической, отполированной до блеска, табличке значилось «Научный руководитель проекта».

— Прошу вас! — Поливайко, открыв дверь и сделал приглашающий жест. — Выпьем чаю. Вам с лимоном?

— Лучше всего без лимона и без сахара, — Сергей уселся на предложенный академиком стул, приготовившись слушать дальше.

Академик Поливайко щелкнул кнопкой селектора.

— Марина Васильевна, принесите нам, пожалуйста, чайку.

Через пять минут секретарша принесла чашки с чаем и блюдце с тонко нарезанными ломтиками лимона.

Академик, меж тем, порывшись в ящике массивного письменного стола, извлек на свет потрепанную тетрадь. — Вот здесь я записывал кое-какие свои опыты, наблюдения и выводы. Все эти материалы легли в основу научного обоснования работы нашего подразделения, — Поливайко похлопал по тетради ладонью.

— Владимир Иванович, — Сергей смотрел на Поливайко с удивлением. — Вся информация давно уже содержится на магнитных носителях. А у вас всё по старинке.

— У нас все эти новомодные штуки тоже есть, поверьте, мы живем по последнему слову науки и техники, — академик прижал правую руку к груди. — А эта тетрадь, скорее реликвия, некий символ…. Я прошу вас взять ее с собой туда.

Сергей поперхнулся горячим ароматным чаем, закашлявшись, с недоумением посмотрел на Поливайко:

— Что же я с тетрадью там делать-то буду? Кому, я её покажу? Профессору Линке? Да ведь его ещё сначала найти надо.

— Я пригласил ко мне нашего общего начальника, Петра Петровича Фадеева. Он тоже будет участвовать в нашем разговоре, — академик посмотрел на часы. — Он будет с минуты на минуту.

Поливайко оказался прав. Через минуту раздался стук в дверь.

— Прошу Вас! Петр Петрович, вы?

— А кто же ещё? — Фадеев постучал указательным пальцем по циферблату часов. — Ну, Владимир Иванович, поставил задачу капитану?

— Еще немного, Петр Петрович, — академик нервно прошелся взад вперед по кабинету. — Так вот, Сергей, и хочу, чтобы вы показали мои записи Линке, найдя профессора в том времени. Вот для чего я даю вам тетрадь, а не компьютерный диск. Где же Вы в 1946 году компьютер-то отыщите? Убедите профессора сотрудничать с вами, а главное, прежде всего, узнайте у него о кристаллах времени. Каково их происхождение, откуда они у него появились?

— Владимир Иванович! Разрешите вопрос? — Сергей по школьному поднял руку.

— Пожалуйста, хоть сто вопросов, — Поливайко, сняв очки, протер их концом собственного галстука.

— Нам неоднократно говорилось, что, находясь в прошлом, нельзя пытаться активно вмешиваться в происходящее там. Выполняя поставленную задачу, я, например, не могу устранить террориста и преступника, который в нашем, нынешнем времени совершил не один десяток убийств. Так, за все годы моей службы в «Хроносе», мои функции во время командировок в прошлое были сугубо разведывательными и наблюдательными. На сей раз всё будет по-другому. Я правильно думаю, Владимир Иванович? — Сергей в упор посмотрел на академика.

Поливайко метнул быстрый взгляд поверх очков на Фадеева, молчаливо сидевшего за столом с незажженной сигаретой в руках. Тот почесал переносицу, полузакрыл глаза и еле заметно кивнул головой.

Поливайко поднялся из-за стола и зашагал взад вперед по своему огромному кабинету. Так продолжалось примерно с минуту, затем академик опять плюхнулся на стул и шумно выдохнул воздух.

— Понимаете ли, Сергей, — Поливайко уставился прямо на Воронцова, — на сей раз задание необычайно трудное, важное и интересное для вас, как для исполнителя, для меня, как для руководителя проекта, для Петра Петровича, как для организатора этой операции.

Генерал-майор согласно кивнул головой и устремил взгляд в академика, как бы приглашая того развивать мысль дальше.

— Я, Сергей, не могу сказать вам точно, чем чревато активное вмешательство в прошлое. Несколько наших ученых под моим научным руководством, — Поливайко чуть заметно поклонился. — Так вот, они с помощью нами же разработанных программ, смогли смоделировать вероятные последствия различных видов вмешательства в прошлое. И знаете, Сергей, в теории всё выглядит не так уж и страшно.

— Но, Владимир Иванович, согласно нашим инструкциям, рекомендациям, секретным подпискам, наконец, — Сергей собирался продолжить.

— Погоди ты, капитан, со своими рекомендациями, да подписками, — в разговор вступил начальник «Хроноса» генерал Фадеев. — Всё ты правильно говоришь. И подписки о неразглашении вы давали, и инструкции с рекомендациями изучали, всё это так. Но это задание особое. Ресурс нашего временного перемещения фактически истощен. Кристаллы времени, эти чертовы, мы синтезировать не можем, и где их искать — не знаем. О профессоре Линке и его деятельности сведений практически нет. Не понятно, что стало с этим профессором, куда он делся. Кроме папки этой обгорелой, с обрывочными сведениями, да контейнера с кристаллами, который наш Владимир Иванович обнаружил в каком-то занюханном НИИ, когда институт этот приказал долго жить, нет у нас ничего, — Фадеев махнул рукой. — Владимир Иванович, объясняй Сергею дальше, у тебя лучше получается.

— Наш проект, Сергей, имеет для страны большое значение. До сих пор он развивался поступательно, но с недавнего времени забуксовал. Я сейчас выскажу одну необычную мысль, — академик остановился рядом с Сергеем и положил руку ему на плечо. — В этом бизнесе мы не одини, и с каждым днем я убеждаюсь в этом всё больше и больше.

— Не понял, поясните, Владимир Иванович.

— Кто-то ещё проник в то самое прошлое, где действовал основатель нашего временного переместителя профессор Иван Фирдрихович Линке. По нашим прикидкам, — академик нацепил на нос очки, — чужаки работают примерно в 1946-ом году.

— Кто же это? — Сергей привстал со стула. — Американцы, израильтяне? А может быть международные террористы?

— Нет, это всё — мимо, Сергей, тут нечто другое, — в разговор опять вступил Фадеев. — Я думаю, что действуют там не спецслужбы, не ученые, а скорее некие авантюристы, может быть, даже современники этого профессора. Что они хотят, какие цели преследуют? Вот вопрос! Мы знаем, что с самого начала проект был на контроле у Дадуа, личного друга и соратника Берии. А в 1946 году аппарат МГБ видоизменился. Министерство госбезопасности возглавил Виктор Авакумов, один из замов Лаврентия Берии. Авакумов и Берия друг друга ненавидели. Ненавидели друг друга и их сторонники. Это сейчас, по прошествии стольких лет, кажется, что управленцы сталинской поры были сплошь несгибаемые борцы за торжество социализма. Ничего подобного. И интриговали, и подсиживали, и злоупотребляли властью вовсю. И коррупция существовала, и казнокрадство имело место. Всё было как у всех, — Петр Петрович перевел дух, вытер лоб платком и продолжил. — Но Лаврентий Павлович тоже не бездействовал. Сталин послал бывшего главного чекиста на научный фронт. В ведении Берии находились теперь вопросы создания атомной бомбы, вопросы новейших научных разработок. Тут-то Дадуа ему и пригодился. Вспомнил он о бывшем друге. И ведь хорошим организатором оказался Лаврентий Берия, и бомбу атомную сделали, и временной переместитель под его руководством собрали. Но вот как все это происходило — непонятно. Очевидно, что-то у них там произошло, потому-то до нас дошли лишь обрывочные сведения. Почему научная аппаратура академика Поливайко начала фиксировать незначительное смещение временных пластов прошлого? Значит ли это, что в те годы, кто-то тоже путешествовал во времени? На эти вопросы должен будет дать ответ наш офицер, которого мы отправляем в то время. Но, осторожность прежде всего! Ты, Сергей, не должен повторить судьбу твоего предшественника, Стаса Князева!

Поливайко опять вступил в беседу, рассказав Сергею о своем новом изобретении — системе контроля доступа по временное пространство.

— Информация эта пока закрыта даже для большинства ваших коллег, Сергей. Используя эту систему, мы знаем и можем установить где, когда происходят необратимые перемещения во времени. Приблизительно, конечно. Доработка программы шла параллельно с доводкой переместителя. Но для продолжения этих работ нужно сырье — кристаллы времени. Добыть информацию об этих кристаллах, а лучше сами кристаллы — вот ваша первоочередная задача, Сергей, — Поливайко поднял палец вверх, акцентируя внимание Воронцова на последней фразе.

— Владимир Иванович, — Сергей поднялся. — А если, используя переместитель времени, я из его времени притащу сюда, скажем, Петра Первого. Мир рухнет, изменится, или ещё что-нибудь произойдет?

— Ты, Сергей, что, с ума, что ли совсем сошел? — Фадеев даже подпрыгнул на своем стуле. — Ты же сам инструкции изучал, подписки давал. Нельзя так поступать. Да вся история государства российского наперекос пойдет.

— Да я так просто, — Сергей усмехнулся, — пошутил, товарищ генерал.

— Смотри, не шути так больше. А то с задания сниму, будешь так шутить, — Петр Петрович все никак не мог успокоиться.

— Товарищ генерал, а правда ведь, что при отправке сотрудников в опасные временные перемещения, большое значение имеют не только деловые качества кандидата, а так же учитывается холостой, он или семейный, есть ли у него родители, ближайшие родственники, или он одинок, — Сергей задал вопрос, который интересовал его уже давно. Родителей он потерял, ещё будучи курсантом, а семьей обзавестись до сих пор не удосужился.

— Вот до чего дошло. У нас сегодня вечер вопросов и ответов, — генерал хлопнул рукой по столу. — Ну, уж, если на чистоту, то — правда. Но не в этом же только дело, учитываются и личные качества офицера, умение трезво мыслить, принимать верные решения в экстремальных ситуациях, физическая форма тоже имеет значение. Ведь мы до тебя Князева послали, он не вернулся, пропал. Его-то мы в 1940 год заслали, чтобы он в самом начале пути оказался, так сказать, — генерал сокрушенно покачал головой. — Время, время неправильно выбрали, да и законспирировали его слабо. Мой грех, это я его офицером НКВД предложил сделать. А обстановка перед войной неспокойная была, шпионов у каждого столба искали. Вот, видно, и взяли его тамошние чекисты. Хотя легенду, как на тот момент думалось, ему железную сварганили. Наша типография постаралась, документами первоклассными его снабдила. Ничего не помогло, «провалился» парень.

— Вас, Сергей, мы уже в 1946 зашлем. Это год, когда пропал Линке и кое-какие офицеры из личного окружения Берии. Что там было — непонятно, свидетелей не осталось, спросить не у кого, — Поливайко опять стал мерить шагами свой кабинет. — А насчет вашего вопроса, ну, насчет Петра Первого и переносе его в наше время, я вам могу сказать и могу сказать совершенно серьезно. Масштабные исторические личности лучше обходите стороной. С ними, действительно, греха не оберешься. Но прошлое, Сергей, это всего лишь история, былое, к нашему времени оно уже никакого отношения не имеет. Те времена интересны лишь в информативном плане. Конечно, попадая в прошлое, вы живёте той жизнью и в том времени. И, если вам суждено там погибнуть, сюда вы уже не вернётесь. Это факт! Так, что прошу вас это учитывать, Сергей. Тем более что от Ваших действий там зависим и мы здесь.

Сергей поднялся.

— Разрешите идти….

— Погоди, — Фадеев поднялся из-за стола. — Учти, Сергей, ресурс прибора выработан. Его хватит на то, чтобы отправить тебя туда и принять обратно. На это ресурса хватит железно. Так что, учти, права на ошибку у тебя нет. Легенда твоя тоже не особо твердая, но уж лепить что-либо посерьёзнее — себе дороже, может не прокатить. Вообщем так, ты — офицер, демобилизовался из армии, службу закончил в Западной Украине, где после окончания войны участвовал в боях с бендеровцами. Теперь прибыл в Москву якобы на работу устраиваться. Как вариант, можешь попробовать устроиться в МГБ. Как мы уже говорили, в 1946 году пост главного чекиста занял Авакумов, а Берия стал заниматься созданием атомной бомбы и другими научными проектами. Охрана научных и производственных объектов велась спецотрядами. Новый шеф МГБ эти отряды расформировал и отозвал в свое полное распоряжение. Но умелый интриган, Берия, не стал мириться с таким раскладом и сумел добиться лично от Сталина разрешения о самостоятельной охране подведомственных ему объектов силами вновь созданного личного спецотряда. Часть военнослужащих этого подразделения составили бывшие чекисты, проявившие преданность Лаврентию Берии, а также вновь набранное пополнение из офицеров-фронтовиков. Виктору Авакумову этот отряд был как кость в горле. Он пытался всеми силами разогнать его или переподчинить себе, но потерпел фиаско. Мудрый Сталин, находясь над схваткой, не позволял никому из этих двоих одержать победу, держа и Берию и Авакумова на коротком поводке, он не давал им вцепиться друг другу в глотку. Правда, это противостояние завершилось для Абакумова печально. 4 июля 1951 года он был арестован. Берия сумел вернуть себе расположение хозяина. Вот так-то, — Фадеев закончил экскурс в историю.

— Товарищ генерал, — обратился Сергей к Фадееву, — я прочитал в оперативной записке, что офицер, который служил в охране Дадуа, Семен Бородин, до сих пор жив. Одинокий старик, он проживает на ….

— Да, капитан, это так, — Фадеев достал сигарету и, чиркнув зажигалкой, выпустил тугое сизое кольцо дыма. — Только он давно в маразме. Наши ребята уже проверили его. Даже показали нашим докторам. Ничего нельзя сделать.

— Я всё же хотел бы повидать его. У меня есть кое-какие мысли на его счёт.

— Повидай, подготовке к операции это не во вред, хотя и пользы от этого визита не жди. — Петр Петрович пожал плечами. — Ты, Сергей, сегодня до восемнадцати часов в строевую часть зайди, подпиши необходимые для операции бумаги. Сам понимаешь, писанина, вещь нудная, но без неё — никуда.

— Понимаю, товарищ генерал. Разрешите идти?

— Иди, Сергей, — Фадеев встал из-за стола и пожал капитану руку, Поливайко, погруженный в свои научные мысли, лишь качнул на прощанье взлохмаченной головой.

Глава 13. ПЕРВЫЙ ОПЫТ

— У меня для вас сюрприз, Вахтанг Георгиевич! — Линке потер руки. — Работы, конечно, ещё очень много, но главное мне ясно! Мы с вами совершили грандиозный научный прорыв. Все странности, происходившие в деревне Большие Борщи, получили объяснение. Имело место смещение временных слоев.

— Что имело место? — переспросил Вахтанг Дадуа.

— Все эти месяцы, Вахтанг Георгиевич, я напряжённо работал, — Линке принялся ходить по кабинету, то и дело что-то поправляя на столе и шкафах, — Тот научный персонал, и то современнейшее оборудование, которым я располагаю, теперь сделало возможным невозможное. Фактически, всё это время весь институт работал только на наш с вами проект. И мы добились своего, теперь нам подвластно время. В лесу, что рядом с деревней Большие Борщи, случилось падение метеорита. В продуктах горения метеорита имеется некое соединение.

— Эти блестяшки, которые вы нас заставили выкапывать из грунта? — улыбаясь, спросил Вахтанг, радуясь возможности вставить слово в монолог учёного мужа.

— Совершенно верно, — профессор достал из сейфа металлический футляр. — Вот это кристаллы времени! Я их убрал в специальную емкость, в ней они отлично хранятся. С помощью этих кристаллов и будет работать наш перемещатель во времени и пространстве. Эти кристаллы являются источником энергии агрегата, могущего доставить человеческого индивидуума в любой исторический период.

— В любой? — переспросил Вахтанг.

— Ну, пока могу ручаться за 50 лет вперед из 50 лет назад, — усмехнулся Линке. — Как говорится, в радиусе 50 лет. Можно делать и более глубокие погружения во времени. Но пока отстаёт техническая сторона. Требуется оборудование и средства, чтобы довести до ума сам прибор, пока наш перемещатель находится в весьма примитивном конструкторском исполнении.

— Профессор! — прервал Линке Вахтанг. — Ассигнования на дальнейшее продолжение вашей работы будут выделены! Это я вам обещаю. Я одно не могу понять, как ваши подчиненные выполняют работу, которую вы им поручаете, не догадываются о сути наших исследований?

— Нужно лишь поручать им отдельные опыты и исследования, не комментируя и не определяя конечную цель. Не волнуйтесь, Вахтанг Георгиевич, истинную картину знаем лишь мы с вами, — твердо сказал Линке.

— А почему в деревне Большие Борщи проходили перемещения во времени, хотя там и в помине не было никакого устройства? — продолжал допытываться Вахтанг.

— Кристаллы, находящиеся в грунте обеспечивали хаотичную смену временных отрезков. Перемещателя, как устройства, еще не существовало, но энергия кристаллов времени была. Однако она ничем не контролировалась и, поэтому, то один, то другой отрезки времени возникали, и также быстро пропадали.

— Понятно, Иван Фридрихович, — Дадуа помялся. — Иван Фридрихович, вышестоящее начальство требует, чтобы я, непосредственно, опытным путем установил целесообразность дальнейшей работы по перемещателю. Деньги немалые, сами понимаете….

— Дорогой Вахтанг! Я всё прекрасно понимаю, вам нужно подтверждение наших достижений! Хотя перемещатель во времени ещё «сырой» и недостаточно доработан, мы можем испытать его действие хоть завтра. Доработка изделия — дело долгое. Я покажу вам товар лицом.

— Иван Фридрихович! — Дадуа достал из нагрудного кармана кителя небольшую старую фотографию. — На снимке изображён отряд красноармейцев, отбывающих на фронт, на борьбу с Колчаком. В середине, в кожанке, мой старший брат, Галактион Дадуа. Он был комиссаром этого отряда. Галактион с фронта не вернулся, почти весь отряд погиб. Брат был для меня самым главным советчиком и другом. Он заменил мне рано умершего отца. Мне очень не хватает его.

Линке взял из рук Вахтанга пожелтевшее фото. Перевернул. На обороте значилась полу стертая дата — 12 июля 1919 года 11 часов 40 минут.

— Ого! Какая тонкость! — воскликнул профессор. — Ну, что же, это нам на руку. Откуда у Вас эта фотография, Вахтанг?

— Один корреспондент, который был автором статьи об отправке отряда на фронт, нашёл меня и вручил мне этот снимок вместе с номером газеты «Большевик», в которой и была напечатана статья, — Дадуа взял папку, которую принёс с собой и извлек из неё старый газетный лист. — Заметка называется «Все на борьбу с Колчаком» и повествует о полных решимости революционных матросах, ведомых на фронт пламенным красным комиссаром Галактионом Дадуа. Обыкновенная агитка тех времен, Иван Фридрихович. Но больше от брата у меня ничего не осталось. Он был настоящим несгибаемым большевиком, прошедшим тюрьмы и каторги. Не знаю, если бы Галактион вернулся с фронта, уцелел бы он в этих партийных чистках? Иван Фридрихович, я хотел бы попросить вас….

— Я всё понял, — прервал профессор Дадуа. — Я покажу вам наше изобретение в действии. Вы, Вахтанг, воочию увидите своего старшего брата, и он опять будет стоять во главе отряда красноармейцев, отправляющихся на фронт громить Колчака.

— Пожалуйста, Иван Фридрихович, — Вахтанг прижал руку к груди. — Это моя личная просьба.

— Я понял вас, Вахтанг, — голос профессора задрожал. — Я тоже, в свою очередь, хочу просить вас, Вахтанг Георгиевич, я буквально умоляю вас….

— Не трудитесь, Иван Фридрихович, я знаю, что вы будете спрашивать меня о судьбе вашей дочери Тани. — Вахтанг закрыл глаза и помассировал их большим и указательным пальцами правой руки. — Я не забываю об этой просьбе ни на минуту. Но дело очень трудное. По моим сведениям, ваша дочь попала в специальный детдом для детей родителей, чьи действия, так или иначе, мешали установлению советской власти.

— Вредителей, врагов народа, Вы хотите сказать? — горько усмехнулся Линке. — Да, ведь это был 1921 год. Мы с женой и крохотной дочкой хотели лишь выехать за границу. Но мой брат, белый офицер, был расстрелян, и из-за него пострадал и я, и мои близкие.

Дадуа встал, подошел к окну и чуть приоткрыл форточку. Ему было жаль профессора. Дадуа действительно прилагал титанические усилия, пытаясь выяснить судьбу Тани. Он обращался к товарищам, которых знал ещё по гражданской войне, но следы Татьяны терялись. Заболев туберкулезом, она была вывезена из детского дома. Но куда? Вахтанг даже посвятил в это дело своего нового сотрудника, Семёна Бородина. Лейтенанта, побывавшего на фронте, хорошо знавшего свое дело, привел Антон Зубарев. Антона Дадуа знал по совместной работе еще до войны. Потом и Антон и Дадуа ушли на фронт, но менее чем через полгода, Берия, вспомнив про старого друга, отозвал Вахтанга с полей сражений.

Вновь возвратившись, и окунувшись в работу, Дадуа увидел, что исследования профессора Линке не только не остановились, но и набрали новую силу. Работа продолжалась. Мечты Дадуа и Линке всё увереннее воплощались в жизнь. Ничто не мешало целиком поглощенному научной работой Линке, двигаться вперёд. Скудное питание, отвратительные условия проживания в общежитии шарашки, презрительное отношение надзирающих за работой профессора кураторов, которые сами ничего не смыслили в научной работе, и вместо того, чтобы помогать учёным, мешали им, придираясь по мелочам и обвиняя в недостаточном усердии. Все эти тяготы профессор переночсил стоически. Возвращение Дадуа поставило всё на свои места. Профессору и его помощникам были созданы гораздо лучшие условия для работы и проживания. Непосредственно для Линке Дадуа выбил отдельную квартиру со всеми удобствами. Мало тог, он обставил ее мебелью и провёл телефон. Утром каждого дня Дадуа привозил профессора в шарашку, а вечером увозил его домой. Научным ассистентам Линке по личному указанию Дадуа были улучшены бытовые условия содержания. Теперь ученые лучше питались и получили в своё полное распоряжение по комнате в отдельном корпусе.

Глядя на эти изменения, начальник режима закрытого научного учреждения, Явлоев, не питавший особой любви к Вахтангу и ранее, теперь возненавидел того ещё больше. Его ненависть распространялась не только на Дадуа и профессора Линке, сумевшего наконец-то выбраться из скотского быта подведомственной Явлоеву шарашки. Офицеры охраны Дадуа, Зубарев и Бородин тоже не нравились ему. Прекрасно понимая, что и Зубарев, и Бородин являются не столько охранниками Дадуа, сколько его сотрудниками и порученцами, злобный майор госбезопасности из кожи вон лез, ставя палки в колеса, постоянно докладывая на верх, пытаясь представить деятельность команды Вахтанга, как вредительство, очковтирательство и бесполезное растрачивание государственных средств. Будучи от природы хитрым, коварным и исполнительным, Явлоев быстро завоевал расположение заместителя наркома внутренних дел Виктора Авакумова, в свою очередь, люто ненавидевшего и, как огня боявшегося, своего начальника Лаврентия Берия.

Берия и Авакумов бодались давно и упорно, но Сталин, наблюдавший все эти подковёрные интриги, не спешил встать на сторону тог или другого. Дадуа и Явлоев вели между собой точно такую же непримиримую войну, как и их хозяева, но, периодически призывая на помощь своих покровителей, слышали от них лишь многозначительное молчание. Однако в последнее время личный друг Берии, Вахтанг Дадуа перешёл в решительное наступление, уменьшая влияние Явлоева на происходящие в институте процессы. Несмотря на тяжёлое военное время, Дадуа добился увеличения ассигнований на проведение исследований вновь созданной лаборатории, руководимой Иваном Фридриховичем Линке. Но Явлоев, получив ощутимый удар по самолюбию, не собирался сдаваться. Один из офицеров, находящихся в распоряжении Вахтанга Дадуа сразу привлек его внимание. Дерзкий хамоватый парень, носивший погоны лейтенанта госбезопасности явно не был в фаворе у Вахтанга. Видя это, Амир Явлоев решил использовать это обстоятельство.

Вахтанг аккуратно погасил окурок папиросы и опорожнил переполненную пепельницу, выбросив ее содержимое в мусорное ведро.

— Так вот, профессор, вернёмся к прерванному разговору, — Дадуа отошел от окна и прикрыл форточку. — Государство уничтожало своих врагов во все периоды своего существования. Ваш сорвавшийся отъезд за границу послужил лишь ускорителем начала репрессий в отношении вашей семьи. Ваш брат был врагом новой власти, и она расправилась с ним. Вы же, профессор, оказались чуждым, для этой власти, элементом. И власть расправилась с вашей семьей.

— И это было несправедливо, — сквозь слёзы воскликнул Линке. — Моя жизнь кончена, мне осталось только мое дело — мои исследования, моя научная работа. Вам, Вахтанг Георгиевич, нет смысла помогать мне с поисками дочери. Если она жива, то я часть своей энергии буду тратить на общение с ней, если мертва — буду оплакивать её смерть. В любом случае, я отвлекусь от своей работы. А это для вас недопустимо. Не лучше ли держать меня в неведении? Не так ли, гражданин Дадуа?

Последние слова Линке уже кричал. Профессор сел за стол, уронив голову на руки, и заплакал. Сначала беззвучно, потом стал всхлипывать, и, наконец, зарыдал. Мужские рыдания — зрелище не для слабонервных. Вахтанг Дадуа сел рядом с профессором и, дёрнув его за плечи, повернул к себе лицом. На Вахтанга смотрел старик. Сморщенное лицо было, словно судорогой, искажено гримасой душевной боли.

— Послушайте меня внимательно, Иван Фридрихович, — голос Вахтанга звучал непривычно жестко, даже для него самого. — Я вам уже сказал один раз, что приложу все силы, чтобы найти Татьяну. Я с себя этих обязательств не снимал, слово свое я выполню, будьте покойны. На жалость мне тоже давить не надо, я — чекист и хорошо знаю, как несправедлива порой бывает власть, но от этого она не перестаёт быть властью. И я не перестану ей служить на том месте, куда меня поставила партия. Десятки моих товарищей, честнейших и достойнейших людей расстреляны этой властью. Но, что я могу поделать с этим? Ваша история горька, с вами поступили несправедливо. Но, никто, никогда не попросит у вас прощения и не утрет вам ваших слез. Народ и страну не выбирают, Линке! Надо было бежать раньше, когда грохнул залп «Авроры». А, коли уж остались здесь, извольте не скулить и честно делать своё дело, а я сделаю своё. Вы узнаете о Тане всё, что буду знать я! Давайте закончим на сегодня. Я отвезу вас домой. Вы должны отдохнуть. Завтра утром у нас важный день — первый научный эксперимент по перемещению в прошлое.

Профессор успокоился, встал и начал собирать в портфель бумаги. Вахтангу показалось, что после его слов Линке стало легче.

«Он верит мне, я не должен обмануть его надежды», — повторял про себя Дадуа.

Спускаясь вниз к автомобилю, Вахтанг увидел в окно интересную картину. Около жилого корпуса шарашки стояла машина с открытым капотом. Сержант-водитель, засучив рукава, копался в моторе. Рядом с ним, держа руки в карманах галифе, с расстегнутыми верхними крючками гимнастерок, сдвинутыми на затылок фуражками, дымящимися папиросами в зубах, весело переговариваясь и отпуская соленые шутки, стояли Явлоев и Мигун. Разница в званиях не мешала им держаться почти на равных.

«Вот суки! Быстро снюхались, — с неприязнью подумал Дадуа. — Этот Мигун хоть и храбрый, судя по записям в личном деле, вояка, а человек-то скользкий. И чего его Антон так нахваливал? А я, дурак, уши развесил и на службу взял. Ну ладно, разберемся. Все-таки он Зубарева от смерти спас. Не может же быть, чтобы он за время, что у нас служит, так изменился».

Вахтанг открыл дверцу, пропуская профессора внутрь авто, сел сам, и, тщательно прогрев мотор, выехал за КПП. Проезжая, он мельком взглянул в окно, Мигун и Явлоев продолжали веселиться. Мигун, вынув окурок изо рта, отдал Вахтангу честь. Явлоев же лишь махнул в след рукой.

«Что же у них общего? И почему они вызывающе демонстрируют ему, Вахтангу, свою взаимную симпатию?» — эта мысль засела в голове Дадуа, не давая ему покоя.

Назавтра, ровно в семь часов утра, автомобиль с Дадуа и профессором миновал КПП. Остановив машину у лабораторного корпуса, Вахтанг и Линке расстались. Профессор направился в лабораторию, прихватив с собой двух бойцов из охраны объекта. Они должны были помочь вынести необходимое для эксперимента оборудование, которое ещё с вечера подготовил Линке.

Вахтанг пошёл в гараж, чтобы взять полуторку, на которой группа должна была направиться к подмосковной станции «Горелки». С этой станции отряд краснофлотцев, во главе с Галактионом Дадуа, отправился на колчаковский фронт. По замыслу профессора Линке пробный переход в прошлое должен был произойти вблизи этой станции и длиться несколько минут. После чего, необходимо было заняться доводкой до ума инженерной части перемещателя.

Войдя в комнату дежурного по гаражу, Вахтанг сразу заметил Мигуна. Он, вместе со свободными от разъездов шоферами, слушал очередную сводку Совинформбюро. Лишь только отзвучал торжественно-волнующий голос Левитана, сообщивший о положении на фронте, Мигун, подскочив к Вахтангу, вытянулся по стойке смирно.

— Какие будут указания, товарищ Дадуа?

— Возьмёшь полуторку, подъедешь к лабораторному корпусу. Как только в кузов погрузят необходимое оборудование, сразу выезжаем.

— Понял, товарищ Дадуа! — Мигун козырнул и отправился за машиной.

Линке лично контролировал погрузку. В кузов полуторки положили прямоугольную раму в рост человека, большой металлический ящик, напичканный какими-то приборами, множество завернутых в брезент, непонятных Дадуа, устройств. Несколько миниатюрных металлических коробочек-контейнеров профессор отложил к себе в портфель.

— Это и есть наш источник энергии — кристаллы времени, которые мы все вместе нашли в воронке, на месте взрыва метеорита, — пояснил профессор, любовно поглаживая коробочку.

— А где же тот большой контейнер, в который вы поместили весь запас кристаллов, что собрали в Больших Борщах? — поинтересовался Вахтанг.

— Они хранятся в моем сейфе, том самом, что вы установили в нашей лаборатории. Потом, я думаю, вы заберете их себе. Для нашего сегодняшнего перемещения будет достаточно этих маленьких крупиц, — Линке опасливо осмотрелся, проверяя, нет ли кого-нибудь рядом и, успокоившись, продолжил. — Вещество, из которого состоят кристаллы времени, имеет внеземное происхождение. Помните, Вахтанг, вы по моей просьбе привозили ко мне знаменитого профессора Бердского?

— Помню, — кивнул головой Дадуа.

Так вот, продолжил профессор, — этот Бердский выдающийся ученый, видный специалист в области химии, специализируется на металлах и сплавах, имеет научные степени и зарубежные публикации.

— Скажите, пожалуйста, важная птица! — подзадорил Вахтанг Линке.

— Не иронизируйте, пожалуйста, Вахтанг Георгиевич! — профессор поправил очки и продолжил. — Несколько месяцев ученые под руководством Бердского пытались синтезировать найденное нами вещество и потерпели неудачу. Так стало ясно, что внепланетный гость имеет в своем составе доселе неизвестный науке элемент, способный творить чудеса.

— А может, и в других местах падения метеоритов было обнаружено нечто подобное? — заинтересовался Вахтанг.

— Смею вас заверить, что не было. По крайней мере, на сегодняшний день науке об этом ничего неизвестно, — высокопарно ответил Линке. — Наш Борщёвский метеорит уникален.

— Чудеса в решете, — только и нашел, что сказать Дадуа. — Пойдемте, машина готова к отправлению.

Полуторка была уже загружена. Мигун восседал за рулем. Антон Зубарев и Семен Бородин покуривали, стоя у кузова. Профессор с Дадуа уселись в кабину. Антон с Семеном разместились в кузове. Автомобиль тронулся с места, проезжая КПП, Дадуа отдал караульному пропуск на выезд транспорта с грузом. Внимательно изучив бумажку, дежурный сержант медленно обошел автомобиль, и только после этого козырнул и поднял шлагбаум.

— Да, Явлоев охрану изрядно натаскал, — подумал с иронией Дадуа, выезжая за пределы объекта.

До места добрались быстро. Мигун вел машину споро, но осторожно, тщательно объезжая рытвины и выбоины. Немного не доезжая железнодорожной станции, Дадуа отдал приказ остановиться.

— Дальше пойдем втроём — я, профессор и Семен. Антон контролирует подход с левой стороны дороги, а ты, Василий, оставайся в кабине, смотри за правым флангом. Дорога, по которой мы ехали, практически не используется. Я хорошо знаю эти места. Здесь всегда малолюдно. Но бдительность терять не надо, — кратко проинструктировал офицеров Дадуа.

Семен взял металлический ящик, Вахтанг повесил на плечо металлическую рамку, профессор шел налегке, прижимая к груди портфель, в котором лежала коробочка с желтыми частицами внеземного сплава. Несмотря на летнюю пору, погода стояла прохладная, но Линке волновался, постоянно вытирая пот со лба. Наконец, профессор велел остановиться.

— Вот здесь, ставьте рамку, Семён, — командовал Линке, поглядывая на часы.

Бородин установил конструкцию. Профессор, пыхтя, опустился на колени и принялся прилаживать к рамке маленькую коробочку. Другие, подобные ей, Линке доверил установить Вахтангу. Семён поднес металлический ящик. Профессор, открыв его, стал копаться в каких-то непонятных устройствах, бормоча научные термины, смысл коих был не понятен ни Бородину, ни Дадуа. Наконец, профессор щелкнул каким-то рычажком. Ящик запиликал зуммером, внутри защелкали часы, отсчитывая секунды. Слышимость была довольно сильная, опять запиликал зуммер. Профессор, стоя на коленях перед ящиком, пробормотал: «12 июля 1919 года. 11 часов 40 минут». Зуммер замолчал. Линке принялся крутить какие-то колесики. Бородин взглянул к нему через плечо, в ящике на панели имелось специальное табло. Крутящиеся под воздействием пальцев профессора колесики, выставляли в окошечках цифры. Из этих цифр и сложилась заданная дата. Зуммер запищал вновь. Пространство в пределах рамки будто смазалось, подернулось поволокой и стало вибрировать.

— Пора, Вахтанг! — Линке дернул за рукав Дадуа. — Мы пойдем вдвоём, Семен, а вы караульте тут, и не при каких обстоятельствах никого не подпускайте к рамке. Две фигуры исчезли в проеме рамки и испарились. Семен мог поклясться, что чётко видел их с этой стороны рамки, но за ней уже никого не было. Через несколько секунд всё стало, как и прежде. Пространство перестало изгибаться и совершать волновые движения, ушло и таинственное белое мерцание. Семен, достав из кобуры ТТ, оставался стоять там, где указал ему Линке. Раздалось какое-то шевеление в кустах возле тропинки. Семён вскинул пистолет.

— Кто там? А ну выходи! Сейчас стрелять буду! — крикнул Бородин.

— Тихо, ты, скаженный, — из кустов дикой малины вывалился Мигун с перекошенным от страха лицом. — Чегой-то было-то, Семён? А? Куда эти, начальники наши, подевались? А ну-ка, дай-ка я тоже в рамку эту, чертову, пролезу, погляжу чего и как.

— А ну, иди-ка отсюда по-хорошему, — Бородин помахал пистолетом перед самым носом Василия. — Иди в машину, чего технику самовольно оставил? Тебе что было приказано? Я всё Дадуа доложу.

— Ладно, ладно! Это я так, — Мигун начал пятиться назад. — Я так просто, у меня, Сеня, живот скрутило, по большому захотел. С утра какой-то дряни наелся. Вот пузо и прихватило.

— Ну, и что, сходил по большому-то? — Семен, преодолевая брезгливость, направился к кустам, где таился Василий.

— Да уж, сходишь тут с вами! — Мигун заржал. — Со страху расхотелось. Гляжу, как тут помутнело, потемнело! Вот у меня охота-то и прошла.

— Давай, хотельщик, иди к машине, — приказал Бородин.

— Ты Дадуа только про меня не говори! Ладно, Сень? — Мигун просительно заглянул в глаза Бородину. — А то Вахтанг решит, что засранца к себе на службу принял. Потом вовек не отмоюсь. Задразнят ведь.

— Ладно, не скажу, беги, давай быстрей отсюда.

Мигун умчался.

Дадуа и Линке, миновав рамку, вошли в странную, молочную кисею, кажущуюся осязаемой.

«Вот что значит ощутить прикосновение времени», — с удивлением подумал Дадуа.

Он сказал об этом идущему рядом профессору, и голос прозвучал глухо и нечётко. Через какое-то время, показавшееся непродолжительным, кисея исчезла и пространство, окружающее путников приобрело своё обычное состояние: обычные трава, деревья, небо с клочками облаков. Да было ли что-нибудь? Может быть, им всё привиделось? Профессор с Дадуа подошли вплотную к железнодорожному полотну. Профессор взглянул на часы.

— Готовьтесь, Вахтанг, сейчас вы увидите брата, — торжественным голосом произнес Линке.

Дадуа взглянул на профессора, но ничего не сказал в ответ. Сердце Вахтанга учащенно забилось в предчувствии чего-то необычного, неведомого ему доселе.

Неподалеку шумно ухнул паровоз, раздался протяженный гудок. Вахтанг и Линке отошли в густую зелёную поросль тоненьких деревцев, тянущуюся вдоль путей. Отсюда отлично было видно показавшийся черный паровоз. Он шёл небыстро, величественно выдувая сизо-чёрные клубы дыма. К паровозу было прицеплено пять теплушек. Створки вагонов были открыты. Положив руки на длинные продольные рейки опор, из вагонов смотрели люди в черных бушлатах. Вдруг Дадуа заметил Галактиона. Брат смотрел вдаль, чёрная кожаная куртка была расстегнута. Под курткой Вахтанг увидел побелевшую от частых стирок гимнастерку. Несмотря на летнее время, на улице было прохладно. Но Галактион распахнул ворот, подставляя грудь холодному ветру. Черная кожаная фуражка с красной звездой была лихо сдвинута на затылок, из-под нее выбивались непослушные иссиня черные волосы, слегка тронутые сединой. Галактион курил, держа козью ножку большим и указательным пальцами правой руки.

— Брат, брат, брат! Я тут, брат! — хрипло шептал Вахтанг, наблюдая за медленно плывущим паровозом из-за молодых деревьев. Он был благодарен паровозу за то, что тот шёл так медленно, продлевая его встречу с Галактионом. Дадуа хотел громко окликнуть брата, броситься, обратить на себя внимание Галактиона, но вдруг ослабел, силы покинули его, а на глаза навернулись слёзы. Чекист Дадуа плакал, плакал в первый раз за много лет, плакал, не в силах скрыть и заглушить свой плач. Теплушка, где стоял Галактион, проплыла мимо. Вахтангу показалось, что брат бросил на насыпь какую-то бумажку. А может, это бросил вовсе не брат, а какой-нибудь другой боец отряда. Состав набрал ход, порождая волну ветра. Возникший поток поднял с насыпи пыль и скомканную бумажонку, бросив блеклый комочек к ногам Вахтанга. Тот поднял и развернул его. Это была обёртка от махорки. На шершавом листке стоял нечеткий расплывчатый штамп «г. Москва. 1919 год. Трест Главмахорка. Уп. № 3А». Вахтанг молча положил бумажку во внутренний карман кителя.

— Пойдемте, Вахтанг, мы и так находимся здесь больше, чем я рассчитывал. Переместитель еще не обкатан и не доработан. Возможны всякие побочные эффекты. Мало ли что может случиться, — профессор Линке взял ошарашенного Дадуа под руку и потащил за собой в сторону рамки.

Дойдя до места, Вахтанг и Линке проделали уже знакомые действия, выходя из рамки обратно в своё время. Опять возникли колебания пространства, но зыбкая кисея молочно-белого цвета уже не казалась таинственной. Стоящий на часах возле рамки Семен, увидев Дадуа и Линке, сильно удивился. Оба были не похожи на себя, бросая друг на друга восхищенные взгляды, они стояли и молчали.

— С возвращением, Иван Фридрихович! — Дадуа протянул профессору руку.

— И Вас с возвращением, Вахтанг Георгиевич, — ответил профессор, пожимая руку чекиста.

Они ещё с минуту стояли и смотрели друг на друга, потом начали резво собирать свое оборудование. Семен помогал им. Через полчаса троица шагала обратно к полуторке. Впереди с видом победителя шёл профессор Линке, прижимая к своей груди неизменный портфель, куда заботливо уложил миниатюрные контейнеры с кристаллами. За ним, нагружённые научным оборудованием, брели Дадуа и Бородин.

Глава 14. ТЕНИ ПРОШЛОГО

Воронцов поднялся на 6 этаж добротного сталинского дома и остановился в нерешительности. В какую из квартир звонить, ни на одной из дверей не было табличек с номерами. Подождав, пока глаза привыкнут к полумраку, Сергей нажал звонок рядом с обитой потрепанным дерматином, явно не новой дверью. Примерно через минуту послышался шум открываемого замка и, на пороге появилась сухонькая старушонка лет восьмидесяти. Бабка бойко осмотрела Сергея с ног до головы и, уперев сухонькие ручки в тощие бока, выдохнула с вызовом:

— Ну?

Сергей, не ожидавший такого неласкового приема, удивленно молчал.

— По какому вопросу беспокоите старого больного человека, господин хороший? — божий одуванчик был настроен решительно.

— Я, собственно, пришел к Семену Ивановичу Бородину, ветерану МВД. Может быть, я ошибся квартирой? У вас тут ни на одной двери таблички с номером нет. Нетрудно и ошибиться. Извините, пожалуйста, — Сергей повернулся, собираясь звонить в другую квартиру, узнавать что-либо у этой сумасшедшей старухи не было никакого желания.

— А зачем вам понадобился старик? И кто вы такой? — бабка водрузила на нос очки и, подобрав сухонькие губки, с подозрением взирала на Сергея.

— Сергей Воронцов, капитан Федеральной службы безопасности, — Воронцов развернул перед подозрительной бабкой ФСБэшные корочки, которыми были снабжены все оперативные сотрудники «Хроноса». Сергей и его коллеги по распоряжению начальства пользовались документами смежного ведомства.

— Семен Иванович Бородин проживает здесь. Я его соседка, Алена Дмитриевна Зубарева. Вон моя квартира, — бабка показала на мощную стальную дверь, расположенной рядом квартиры. — Мы с Семёном давно знакомы. Мой покойный муж тоже служил в органах, они были дружны с Бородиным. Вместе и квартиры тут получили и обустраивались тоже вместе. Не поверите, ремонт в обоих квартирах делали сразу, — старуха заметно смягчилась. — Проходите, проходите, Сергей, что же я вас на пороге-то держу?

— А вы помогаете Семену Ивановичу по-соседски? — Сергей вошел в старомодную старенькую прихожую, снял ботинки, остановившись в одних носках.

— Я Семёна и раньше опекала, и до сих пор за ним присматриваю, — бабка проворно достала из галошницы большие домашние тапки, похожие на те, что дают экскурсантам в музеях. — Сеня же всю жизнь один прожил. Так и не женился. Ни родных, ни близких у него нет. Как родители его померли, так один и живёт. Кроме нас с мужем, у него и друзей-то толком не было. Он и с женщинами почти не общался. Сюда не водил, по крайней мере. Знаете почему?

— Почему? — автоматически спросил Сергей, которому совершенно не интересно было знать, ходил ли Бородин по бабам или нет. Но по старой привычке Воронцов всегда выслушивал собеседника до конца, надеясь, переработав гору ненужной информации, выудить что-нибудь интересное для дела.

— Потому что, всё время тайно был влюблен в меня. А я была верна своему мужу. Да, молодой человек, такие тогда были времена. Я ведь раньше была очень красивой, на меня мужчины, ой как, засматривались. Раньше, это вам не сейчас, в моё время косметики практически не было, штучек этих хитрых, что из уродины красавицу могут сделать, тоже не существовало. Женщины той поры были прекрасны своей природной красотой. А люди какие тогда были? Мы для страны жили, детей воспитывали, коммунизм строили. А сейчас что? Каждый за себя. От былого величия ничего не осталось. Эх, да что я вам рассказываю, Сережа? Я вам альбом сейчас наш семейный покажу. Это хорошо, что вы зашли. Преемственность поколений, так сказать. А то к нам почти никто не ходит. Только на Девятое Мая поздравят, да заказ продуктовый передадут, ну, может на концерт для ветеранов МВД пригласят. А мы не ходим никуда. Сеня-то уж в маразме несколько лет. Шутка ли, два инсульта перенёс, не ходит практически. А я тоже, как мужа потеряла, неважно себя чувствую, — старушка всхлипнула, голос ее значительно подобрел. — Я ведь, Сережа, вас за риэлтера сначала приняла, потому и грубила. Ходят тут, вынюхивают всё. Квартиры предлагают продать, сами деньги хапнут, а нас куда-нибудь в Тамбовскую губернию вышлют.

— Бывали случаи? — Воронцов обрадовался возможности вставить слово и сменить тему разговора.

— Может, и бывали, только не со мной, — грозно сжав кулачки, Алена Дмитриевна боевито сверкнула очками. — У меня тут и дочь с мужем, и внук с женой ещё живут. А Семен мне квартиру свою давно уже отписал. Как помрёт Сеня, внук мой с женой сюда переедут, у них скоро и пополнение в семье ожидается. А в моих хоромах нам всем тесно. Внучок-то мой первой своей жене с ребенком жилплощадь оставил, а сам с молодой супружницей к бабке жить пришёл. Вот и теснимся. Но, вы, Сергей, не думайте, я Сениной смерти не желаю, наоборот, всячески поддерживаю его и ухаживаю за ним.

— А где же Семен Иванович? — прервал говорливую соседку Сергей.

— Сеня в другой комнате сидит. Пойдёмте, посмотрим. Только говорить с ним без толку. Он не понимает ничего. Говорю же, в маразме Семен, несколько лет как уж.

Сергей прошёл в другую комнату. Она была поменьше, но как две капли воды похожа на большую. Те же поблёкшие старомодные обои, выцветшие занавески, облупившийся паркет, старенький палас зиял неровными проплешинами. Сергей поднял взгляд вверх. Давно не белёный потолок пошел уродливыми трещинами. Старенькая люстра «каскад», несмотря на дневное время, была включена. Большие напольные часы застыли, обездвиженные самим временем. Казалось, квартира и утварь старели и хирели вместе с хозяином. В углу, рядом с обшарпанным письменным столом сидел в кресле высокий нескладный старик, худой как жердь, с неприбранной седой кудлатой головой. Пронзительный взгляд небесно голубых слезящихся глаз был устремлен в стену комнаты, на которой когда-то висела картина или фотография. Сергей определил это по более яркому куску обоев, который раньше был чем-то закрыт, а теперь был пуст.

— Семен Иванович, здравствуйте, — попытался заговорить Сергей со стариком. Но тот даже не посмотрел на Воронцова. Подошедшая соседка попыталась пригладить седые пряди волос инвалида расческой. Но он мелко-мелко затряс головой, не давая прикоснуться к себе.

— Вот так всегда. Еле-еле переодеть себя даёт, а уж помыть, да подстричь — настоящая мука. Мне с ним справляться зять или внук помогают, а то бы давно бы без рук осталось. Знаете, какой он тяжёлый? — старушка тронула Воронцова за плечо. — Пойдемте, Сергей, на кухню, я вас чаем с вареньем угощу и альбом покажу наш, семейный. Там вся жизнь наша собрана.

Воронцову нужно было идти, он ещё собирался заехать в контору. Сергею предстояло почитать материалы, которыми снабдили его заботливые коллеги. После изучения различной литературы предполагалась сдача зачета, который перед отправкой во временное перемещение принимала комиссия. Редко кто из офицеров сдавал сразу. Особенно зверствовал генерал Фадеев и двое ученых-историков, которые числились почасовиками и приглашались в «Хронос» для участия в подобных комиссиях. Например, по предмету «Историческая часть» зачёт включал в себя знание политических деятелей того исторического периода, названий улиц, площадей, магазинов, ресторанов, кинотеатров, находящихся в заданный исторический отрезок в конкретном населённом пункте. Кроме того, необходимо было изучить манеру разговора, одежду, денежные знаки, даже анекдоты той поры, куда отправлялся агент. Отправленный ранее лейтенант Князев, сдал зачет только с пятого раза, потратив на подготовку почти полгода. Но Князев с задания не вернулся, оставаясь до сих пор в прошлом. Комиссия наверняка не оставит это ЧП без внимания. И сдать зачет с кондачка у Сергея вряд ли получится.

— Нет, надо торопиться, поеду в контору, — подумал Сергей и обратился к соседке. — Давайте прощаться….

— Но, Сергей, — старушка огорченно всплеснула руками. — У меня же чайник вскипел, сейчас выпьем чаю, он у меня особый, с мятой. А мое варенье? Когда вы его попробуете, язык проглотите от удовольствия. А альбом? Мы же с вами его не посмотрели.

Сергей остановился в нерешительности. Хозяйка держала в руках старинный альбом в бархатном переплете и осуждающе смотрела на него через большие круглые очки.

— Ну, что же, остаюсь! Только условие — с меня торт. Я видел у вас тут неподалеку гастроном, — Сергей собрался надеть куртку.

— Но я заварила чай с мятой. Пока будете ходить, он остынет. Тем более, я выложила варенье из банки, оно очень нежное, его нужно есть сразу, а то заветриет, — старушка хлопотала у стола.

— Не удобно, ей Богу, Алена Дмитриевна, — попытался настоять на своём Сергей. — Я быстренько сбегаю, не привык я с пустыми руками.

— Нет и ещё раз нет! — хозяйка было непреклонна.

Напившись обжигающе-приятного чаю и съев почти половину трехлитровой банки черничного варенья, Сергей с Аленой Дмитриевной уселись смотреть альбом.

«Действительно, варенье у старухи какое-то необыкновенное», — думал про себя Сергей, рассматривая старые фотографии.

— Мой внук, компьютерщик, предлагал мне воспользоваться фотошопом и обновить мои фотографии, — рассказывала тем временем старушка. — Знаете, Сергей, я отказалась.

— Это почему? — Сергей посмотрел ещё раз на пожелтевшие, местами потрескавшиеся, тусклые квадратики старых фотографий.

— Они потеряют душу. Ведь фотография — это кусочек чьей-то жизни. Открывая этот альбом, я вспоминаю. Как мы жили. Я, муж, наша маленькая дочка, которая теперь уже сама стала пожилой женщиной. А на этих фото мы все ещё молодые. Вот мы с мужем перед войной в Киеве, недалеко от города служил мой Антон, а вот после войны мы идем в театр, вот мы в санатории, в Сочи, почти сразу после войны. Вот свадьба нашей дочери, вот мы забираем ее с сыном из роддома.

— А это, что за фото? — Сергей взял большую фотографию, лежащую меж страниц альбома.

На фотографии были изображены трое мужчин в форме офицеров госбезопасности. Сергей любил фильмы про Великую Отечественную войну, особенно старые, советские. Еще мальчишкой он научился разбираться в знаках различия военнослужащих, которые существовали в красной армии до введения погон. С первого взгляда Воронцов определил, что на старой фотографии запечатлены капитан, старший лейтенант и лейтенант. Капитан, статный мужчина с нервным красивым лицом, судя по всему, покойный муж Алены Дмитриевны, Антон Зубарев. Вот его портрет, только уже в форме полковника, висит на стене в комнате. Старлей очень похож на молодого Семёна Ивановича Бородина, тоже простоватое лицо, большой лоб, нос картошкой, смешливые глаза. Улыбка очень шла Бородину, простоватое лицо приобретало милые и добрые черты. Сейчас даже и не верится, что старик, сидящий в кресле и уставившийся в пустую стену, и есть тот самый цветущий молодой мужчина с фото.

— А это кто? Сергей посмотрел на человека с петличками лейтенанта. Неприятный тип. Жесткое лицо с ясно очерченными скулами, тяжелый подбородок. Взгляд холодный, презрительный. Левый уголок губ искривлен в еле уловимой усмешке. Фуражка низко надвинута на лоб. «Будто бы кепка у блатного», — подумал Воронцов, заканчивая осмотр фотографии и возвращая ее старушке.

— Это Василий Мигун. Лейтенант Мигун. Какой-то он неприятный. Сразу видно, что злой, циничный парень. Именно такие и загоняли иголки под ногти своим жертвам, били и мучили обвиняемых на допросах, — Алена Дмитриевна рассердилась, очки сползли на кончик носа. — Не понимаю, что связывало моего Антона и этого ублюдка. Они познакомились, когда мой муж осенью 1941 года выезжал на фронт. Мигун тогда был ефрейтором, служил под началом Антона. Эшелон, где ехал мой муж, разбомбили немцы. Все погибли. Остались в живых лишь мой Антон и Василий Мигун. Вдвоём они попали в плен к немцам, бежали, оказались в партизанском отряде. Потом отряд разбили немцы, а Антон и Василий с небольшой группой, оставшихся в живых партизан, вышли к нашим. Им очень повезло, ведь в то время человек, побывавший в плену у немцев, автоматически считался предателем. Но, слава Богу, в числе людей, проверяющих личности Антона и Василия, оказался Семён Бородин, знающий моего мужа еще по службе под Киевом. Да и оставшиеся члены партизанского отряда, заверили проверяющих в том, что мой муж, Антон и его подчиненный Мигун хорошо себя проявили во время пребывания у партизан. Позже, муж как-то рассказал мне, что Василий его спас, раненного несколько часов тащил на себе. Но Антоша сполна рассчитался с Мигуном. По прибытии в Москву, он устроил Василия на хорошую службу. Этот человек, практически без образования, получил офицерское звание. Служил в Москве, а не гнил в окопах, как миллионы других мужчин, большая часть которых полегла на полях сражений. Ну что, что их связывало, Сергей? Я же видела, как муж тяготится обществом этого человека. Когда Мигун заходил к нам, я всегда старалась его покормить, напоить чаем. Со слов Антона, я знала, что Мигун — круглый сирота, не знавший материнской ласки с рождения. А он, скотина, мерзавец, животное…, — старушка заплакала, поднеся сухонькие ладошки к лицу.

Сергей, внимательно слушавший рассказ, очнулся и, подскочив к старушке, принялся ее утешать, налил воды, подал чистую салфетку, но хозяйка никак не могла успокоиться.

— Пообщавшись с Мигуном, Антон становился злобным, резким. Пару раз я видела его пьяным с перекошенным от злости лицом. Я побоялась ему рассказать, мне было… было…, — старушка впала в истерику и уже шептала, заливаясь слезами, — Мне было обидно и стыдно…. Я не могу об этом говорить.

Сергей испуганно метался по квартире. Найдя в полочке на кухне карвалол, Воронцов накапал сорок капель и, едва налив воды дал выпить Алене Дмитриевне.

Прошло минут пятнадцать прежде, чем женщина успокоилась и перестала всхлипывать. Она сидела, опершись о стол локтями, положив голову на сухонькие ладошки, слёзы ещё продолжали течь по лицу, задерживаясь в старческих морщинках.

Сейчас, сидя вот так за столом, Алена Дмитриевна напомнила Сергею его мать. Мама точно также сидела на кухне их квартиры и беззвучно плакала. Текущие по щекам матери слёзы, Сергей запомнил на всю жизнь. Мама оплакивала отца Сергея, офицера-десантника, погибшего в Афганистане. Пришедший из школы Сережа с ранцем за спиной и мама, беззвучно плачущая на кухне — эта картина не раз являлась ему во сне. И в детстве, и в юности, и сейчас Сергей, видя ее, просыпался с чётким ощущением, что это произошло только что. Боль утраты не отпускала, продолжала жечь сквозь время, она вросла в подсознание, и Воронцов вынужден был уживаться с этой болью. Сейчас, видя плачущую старую женщину, Сергей почувствовал в душе знакомое шевеление своей давнишней боли и предпринял попытку отвлечь, ещё пару часов назад незнакомую ему, старуху Зубареву от печальных воспоминаний.

— Алена Дмитриевна! — веселым голосом воскликнул Сергей, хлопая себя по лбу. — Я ведь совсем забыл, руководство выделило деньги поздравить наших ветеранов. Вспомнили и про боевых подруг офицеров. Вас тоже решено поздравить. Продуктовый набор сейчас уже не актуален. Выделяют просто денежную сумму, можно тратить, на что хочешь.

— А какой праздник сейчас? — подозрительно шмыгнув носом, Алена Дмитриевна смотрела на Сергея поверх толстых, круглых очков.

— А хороша была в молодости Алена, — подумал Антон, рассматривая фотографию девушки в белом купальнике с обручем в руке. Снята, наверное, на параде физкультурников.

— А, что? Как какой праздник? Годовщина образования нашего структурного подразделения по городу Москве, — брякнул первое, что пришло на ум, Сергей.

— Непонятно! — старуха подняла очки на лоб и пожевала губами. — На День Победы давали подарки только ветеранам. Семёну Ивановичу приходили вручать. А мне ничего не перепало. А сейчас обо мне вдруг вспомнили. Вы меня не обманываете, Сергей?

— Никак нет. Теперь, вот в этот день вас всегда будут поздравлять. Ведь вы — вдова такого блестящего офицера. Половина его заслуг — по праву ваши.

Старушка зарделась; видно было, что ей очень приятно.

— Это совершенно верно, сколько мы, жёны, перенесли. Наконец-то и о нас вспомнили. Поздновато, конечно, но лучше поздно, чем никогда. А на какую сумму можно заказать продукты? — старушка озорно посмотрела на Воронцова.

— На сумму три тысячи твердых российских рублей, — удивляясь своей щедрости, ответил Сергей.

— Вы знаете, Сергей, — старушка виновато посмотрела на Воронцова. — Продукты, как таковые, мне не нужны. Всё покупают дочь с зятем. Но я мечтаю попробовать венский торт ручной работы. Он весит килограмм с небольшим, стоит почти три тысячи рублей. Продаётся он в кондитерской, расположенной прямо за нашим домом. Я бы сама никогда не купила бы его себе. Своих близких я просить стесняюсь, хоть деньги у них есть. А тут, в кои веки, меня решили поздравить. Я сама попробую, угощу своих, отнесу Семену Ивановичу. А самый большой кусок достанется вам, Сергей, как организатору этого пиршества. Только поторопитесь, пожалуйста, торты делают в основном на заказ, в свободную продажу поступает от силы два-три изделия.

— Понял, Алена Дмитриевна! Уже бегу! — Сергей накинул куртку и выскочил на лестничную клетку.

Не дожидаясь лифта, Воронцов стал спускаться по лестнице. На встречу ему поднимался какой-то парень. Голова низко опущена, походка вихляющая. Увидев Сергея, малый опустил голову еще ниже, поднес руку к лицу и смачно высморкался прямо на ступени.

— Научись вести себя, свинья, — не сдержался Воронцов. — Все подъезды загадили, алкаши проклятые.

В ответ незнакомец промычал что-то нечленораздельное.

Подходя к кондитерской, Воронцов подумал, что бабуля честно заработала свое лакомство. Много интересного вспомнила. Оказывается, Семен Бородин, Антон Зубарев и Василий Мигун, о котором пока ничего не известно, служили вместе. Очевидно, имели какое-то отношение к охране Дадуа, и наверняка, что-то знали о разработках, которые вёл профессор Линке под неусыпным контролем личного друга Берии.

Сергей толкнул легкую стеклянную дверь и оказался в маленьком уютном зале кондитерской. За выпуклым стеклом витрины красовались различные пирожные, торты всевозможных размеров. В центре этого великолепия располагался необычный образец кондитерского искусства — мечта Алены Дмитриевны Зубаревой. Торт был выполнен в форме морской раковины и был настолько необычен, что Сергей невольно залюбовался, глядя на него.

— Пожалуй, он стоит тех денег, что за него просят, — подумал Воронцов.

— Будете что-нибудь покупать? — обратилась к Сергею миловидная девушка в высоком белом колпаке.

— Да, я хотел бы приобрести вот этот торт, — Сергей указал на ракушку. — Если, конечно, он продаётся.

— Вообще-то, мы делали его на заказ, но заказчик не явился за тортом. Он просрочил уже почти час. По нашим правилам невыкупленное изделие мы пускаем в свободную продажу. Так, что пройдите в кассу, оплатите чек, а я пока упакую вашу покупку.

Сергей двинулся в кассу, отдал деньги, получил сдачу и пошел забирать свою морскую раковину. Возле витрины стояли два типа, облачённые в длинные черные пиджаки, сильно зауженные в талии, из-под пиджаков торчали тонкие обтянутые кожаными джинсами ножки. Длинные волосы пижонов были начёсаны и залиты лаком.

— Па-азвольти-и! — распинался один из клоунов. — Я известный дизайнер Боб Лукаш. Я хочу забрать свой заказ и мне наплевать, что какой-то лох его уже оплатил. Я деловой человек, я могу опаздывать насколько захочу. Меня обязаны ждать, потому что я — звезда.

— Мы виноваты, господин Лукаш. Простите нас, господин Лукаш. Сейчас мы всё уладим, господин Лукаш, — твердила, как заведенная, полногрудая женщина в белом халате.

На лацкане ее халата красовалась табличка с надписью «Старший менеджер». Из-за спины своей начальницы подобострастно кивала большим колпаком девушка, с которой разговаривал Сергей.

— Вот он. Господин Лукаш, — белый колпак мстительно ткнул наманикюренным пальчиком в сторону Сергея.

— Па-азвольти-и, — опять затянул свою песню известный дизайнер.

— Сейчас разрешим это недоразумение, — Сергей улыбнулся и, подхватив пижонов под руки, выволок их на крыльцо кондитерской.

— Па-азвольти-и! — задыхаясь от негодования, затянул господин Лукаш в третий раз.

— Не позволю! — Сергей достал из кармана куртки удостоверение и, не раскрывая его, ткнул с силой в нос известному дизайнеру. — Вали отсюда, господин Лукаш, не то хуже будет.

— Тебе повезло, что я сегодня без охраны, — зло прошипел дизайнер.

— Завтра, ровно в шесть утра приезжай на это место, не забудь взять охрану. Буду бить сначала охрану, а потом дело дойдет и до тебя, — Сергей повернулся и вошел в кондитерскую.

— Дайте мой торт, мне пора идти.

— А как же господин Лукаш? — белый колпак с интересом воззрился на Воронцова.

— Господин Лукаш решил отказаться от сладкого. Боится, что слипнется в известном месте, — невежливо ответил Сергей и удалился.

Поднявшись на площадку, Воронцов позвонил в дверь.

— Алена Дмитриевна, открывайте, Ваш торт прибыл!

Дверь приоткрылась, Сергей вошёл. В прихожей квартиры Бородина было темно.

— Наверное, Зубарева пошла к себе домой, — подумал Сергей и потянулся к выключателю.

Мощный удар в висок почти свалил Сергея с ног. В последний момент он сумел немного уклониться. Но нападавший ударил ещё раз, на этот раз удар пришелся в лицо. Разрывая губу, металл кастета выбил Воронцову зубы. Преимущество было за нападавшим. В темной прихожей тот ориентировался, не в пример, лучше Сергея. Глаза бандита уже привыкли к темноте, а Сергей отбивался наугад. Вверху справа Сергей заметил холодный блеск металла. Финка! Решение пришло моментально. Ударив по острию ножа пакетом с только что купленным тортом, Сергей провел серию ударов обеими руками. Он бил ориентировочно в голову едва различимого противника. Два удара Воронцова всё же достигли цели. Бандит уронил нож и рывком бросился к выходу из квартиры. Сергей, почувствовав, что одерживает верх, кинулся за ним и допустил ошибку. Неожиданно развернувшись, противник остановился и кулаками синхронно ударил Сергея в оба уха. Капитан Воронцов охнул и повалился навзничь.

«По-глупому нарвался, — успел подумать Сергей. — А ударчик-то знакомый. Инструктор рукопашного боя на спецподготовке говорил, что таким приёмом пользовались работники МГБ в сороковые годы. Начисто, с одного раза, вышибая дух из подследственных».

Воронцов попытался подняться. Надо добраться до комнаты, посмотреть, что сталось с вдовой Зубарева. Может быть, ещё не поздно, и ей можно помочь. Но тело уже не слушалось Сергея, а через миг капитан потерял сознание.

— … ума не приложу, что теперь делать? Серьёзнейшая операция срывается. Повёл себя как мальчишка, а ещё опытный офицер. Твоя доля вины в случившимся тоже есть, Максим. Нет! Нужно думать о замене Воронцова. Будем срочно вводить майора Сальникова.

Слова долетали до Сергея будто бы издалека. Голос говорившего был ему знаком. Сергей с трудом открыл левый глаз, правый заплыл и не открывался.

Так и есть. Напротив него на пластиковых белых стульчиках сидели генерал Фадеев и майор Валов.

— Здравия желаю, Пётр Петрович, здорово Максим, — еле размыкая отяжелевшие губы, прошамкал Сергей.

— О, гляди, майор, товарищ капитан очнулся, — генерал придирчиво оглядел лицо подчиненного. — Здравие тебе сейчас самому понадобится, можешь не сомневаться.

— Где это я? — Сергей ощупал тугую повязку на голове. Левая часть лба заклеена огромным куском пластыря. Губы практически не шевелятся, во рту не хватает пары зубов. — Хорошо вчера я на орехи получил?

— Отвечаю по порядку, — генерал был суров. — Ты, друг Воронцов, находишься в военном госпитале. Так же хочу тебя заверить, что на орехи ты получил действительно хорошо. Только не вчера, а позавчера. Весь вчерашний день ты пролежал без сознания. У тебя сильнейшее сотрясение мозга, сломаны два ребра, выбиты два зуба, порвана и уже зашита верхняя губа. А, кроме того, извини, Сергей, за избитое выражение, тебе в прямом смысле здорово настучали по ушам. Врачи боялись, глухим сделаешься.

— Петр Петрович! Давайте как-нибудь помягче, — вмешался друг Сергея, майор Валов. — Серёге и так хреново, еще и вы, как пацана, его отчитываете.

— А, что мне хвалить его, что ли? — взвился Фадеев. — Какого черта ты, Сергей, на квартире Бородина делал. Я ведь тебе сказал, что старик не в себе. Как туда бабка эта попала, соседка его, Зубарева? Её, кстати, убили, зарезали. С кем ты дрался? Сколько этих негодяев было? Чего они хотели от тебя или от старухи этой? Ты хоть на один вопрос можешь ответить?

— Он один был, товарищ генерал.

— Один?! Это тебя вот так один бандюган отделал? Ну, у меня и офицеры службу тащат. Полюбуйся, майор, на своего подчиненного. Вот так запросто, не пойми кто, нашего капитана на больничную койку минимум на месяц уложил, — Фадеев подошел к окну и уставился на улицу, демонстрируя сослуживцам своё презрение.

— Нет, не зря я к Бородину сходил. Зубарева за стариком ухаживала, поэтому и на квартире у него я её встретил. Семен Иванович Бородин и покойный муж Зубаревой, Антон, служили вместе. Третий в их компании был некто Василий Мигун. Личность, по словам Алены Дмитриевны, весьма колоритная: злобный, циничный, наглый. А с Антоном Зубаревым они вместе держались. Хотя Антон, по словам Алены Дмитриевны, был полной противоположностью Мигуну. Что же держало вместе таких разных людей? Опять же, со слов Зубаревой, Антон тяготился обществом этого человека, а сам помог Мигуну попасть на хорошую службу, общался с ним.

— А как эти двое познакомились? — Заинтересовался Макс Валов.

— Со слов Алены Дмитриевны, Мигун спас Зубареву жизнь. Они вместе зэков для службы в штрафбате конвоировали в начале войны. Эшелон, в котором они ехали, разбомбили фрицы. Все погибли, выжили только эти двое. Попали в плен к немцам, потом сбежали. Зубарева фрицы подранили. Мигун на себе его нес. Пока они у партизан не очутились. Потом часть отряда погибла, часть сумела выйти к нашим. Их проверили и поверили им. Со слов спасшихся вместе с нашими героями партизан, что Мигун, что Зубарев оказались достойными людьми.

— А каким боком эти сведения к нашему делу относятся? — включился в беседу друзей генерал Фадеев, закончивший любоваться пейзажем за окнами палаты госпиталя.

— А вот тут самое интересное начинается, — Сергей потрогал сильно распухшую правую сторону лица. Говорить было больно, но он продолжил. — Все эти люди: и Бородин, и Зубарев, и Мигун — имели отношение к охране Дадуа. Судите сами! Служебную записку о смерти Вахтанга Георгиевича писал Бородин. Бородин дружил с семьей Зубарева. Они служили вместе, даже квартиры получили рядом. Я ещё смотрел вместе с ней семейный альбом и увидел там фотографию, где Зубарев, Боридин и Мигун сфотографированы вместе. Раз Зубарев, по словам Алены Дмитриевны, помог Мигуну попасть на хорошую службу, откуда не посылали на фронт, значит, это Антон устроил своего спасителя на службу к Дадуа! Кстати, интересная деталь, Василий мигун начинал войну в звании ефрейтора, а на фотографии он уже имеет в петлицах лейтенантские кубари. В 1943 году в нашей армии петлички с кубарями и шпалами заменили на погоны со звездочками. Стало быть, где-то в 1943 году бывший ефрейтор госбезопасности Мигун имел уже звание лейтенанта. Очень неплохой карьерный рост.

— А почему ты, посмотрев альбом, ушёл, а потом вернулся обратно в квартиру, — поинтересовался Валов.

— Старушка угощала меня чаем с вареньем, жаловалась на одиночество. Интересный факт, в квартире Зубаревой проживает и ее дочь, и зять, и, создавший новую семью, внук с молодой женой. А поговорить с бабкой времени ни у кого из них не находилось. А она для внука этого квартиру, считай, сделала. Ведь Семен Бородин отписал её семье свою жилполщадь, когда ещё был в добром здравии. Я же поговорил с ней, а потом наврал, что, мол, руководство наше решило поздравить боевых подруг заслуженных ветеранов. Старушка обрадовалась и послала меня за тортом. Торт хороший, дорогой. Я ей его презентовать так и не успел. Пока я за тортом этим ходил, бандюга в квартиру пробрался и порешил старушку. Да и деда, наверное, тоже не пощадил. Век себе не прощу, что ушёл, надо было в квартире оставаться.

— Во-первых, до комнаты, где сидел Бородин, преступник не дошёл. Ты его, похоже, перехватил, когда он из кухни шел, где Зубареву зарезал. Так что старик не пострадал, — Валов раскрыл блокнот. — Я тебе, Серёг, вот еще, что скажу. Ты себя не вини, в квартире этой ты вечно находиться бы не смог. А за тобой этот убийца, как пить дать, следил. Когда ты за тортом пошёл, он подумал, что ты совсем откланялся и взялся за дело. Да только помешал ты ему своим возвращением.

— Сразу видно, что ты, Валов, из МВД к нам в «Хронос» пришёл. Здорово клубок разматываешь, — похвалил майора Фадеев.

— Идём дальше, — воодушевленный Макс опять заглянул в блокнот. — Откуда убийца мог знать, что Зубарева почти всё своё время проводит в квартире старика Бородина?

— Откуда? — в один голос спросили Воронцов и Фадеев.

— Он следил за квартирой Бородина! Может, заходил туда под каким-нибудь предлогом, выведывал, разнюхивал. Не слышал ты о каких-нибудь странных визитах от Зубаревой? А?

— Точно! — Сергей привстал с койки. — Недавно и в квартиру Зубаревой, и в квартиру Бородина заходил какой-то тип, представлялся риэлтером, порывался квартиры осмотреть. А когда я за тортом двинул, мне кокой-то странный малый на лестнице встретился. Идет, голову вниз опустил, лицо, значит, прячет. Может, это и был убийца, а Макс?

— Всё может быть! — Макс продолжил изучать свои записи. — Я кое-что выписал для нас. Труп гражданки Зубаревой Алены Дмитриевны найден на кухне, удар ножом был произведен в область сердца. Профессиональный удар, кстати. Интересно, что даже бывалый судмедэксперт был удивлен выражением лица убитой. Ужас овладел Аленой Дмитриевной перед её страшной кончиной, так, по крайней мере, утверждает медик.

— Ну, это понятно, ведь она поняла, что этот человек — её убийца. Вот и испугалась, — в разговор опять вступил генерал Фадеев.

— Или узнала в убийце кого-то, кого боялась больше смерти, — стоял на своем Валов.

— А что-нибудь пропало из квартиры Бородина? — заинтересовался Фадеев.

— А кто может сказать? У старика не спросишь, Алена Дмитриевна, которая часто бывала у него, мертва, а больше у Бородина никого не было, — Валов задумчиво взглянул на сослуживцев. — Но дочь убитой говорит, что пропал альбом с фотографиями, семейная реликвия. Там большей частью фотографии семьи Зубаревых. Очевидно, про этот альбом ты и говорил, Сергей.

— Я видел этот альбом, — подтвердил Сергей. — Старушка почти никогда с ним не расставалась. Всё время носила с собой. Я и обнаружил эту странную фотографию с Зубаревым, Бородиным и Мигуном в этом альбоме. В альбомные листы это фото вставлено не было, лежало между ними.

— А убийца пытался зайти в квартиру самой Зубаревой? — продолжал пытать Валова Фадеев.

— Да нет же! Не заходил и не пытался зайти. Даже в дверь им никто не звонил. Дочь убитой раньше обычного вернулась домой с работы. Она хоть и пенсионерка, ей уже под семьдесят, но всё ещё работает учительницей в близлежащей школе. Она, кстати, и вызвала милицию, когда услышала шум борьбы в соседней квартире. Она сама бросилась к Бородину, ведь знала, что старуха-мать, как обычно, пребывает у соседа. Вбежав в квартиру, обнаружила лежащего в прихожей человека, он был без сознания. Это, конечно, был ты, Сергей. А в кухне она нашла зарезанную мать, Алену Дмитриевну.

— Кому мог понадобиться альбом со старыми фотографиями? Ведь выходит, что убийца именно за ним и охотился. Ничего не понимаю! Чушь какая-то, — Фадеев недоуменно пожал плечами.

— А может быть, кто-то боялся, что этот альбом поможет выйти на его след. Может быть, он не хотел, чтобы Алена Дмитриевна кому-нибудь показывала фото из этого альбома? — предположил Валов.

— В тебе, Макс, бывший мент говорит, — Фадеев недовольно поморщился. — Чего же убийца ждал столько времени. Чего же он раньше за альбомом этим не заявился?

— Значит раньше он не испытывал надобности в том, чтобы забрать альбом, — подал голос Воронцов. — Максим прав, этот тип следил за мной, когда я зашёл в этот дом, он сразу понял, что я иду к Бородину, а там встречусь с вдовой Антона Зубарева. Она у соседа большую часть дня находилась. Это, видимо, тоже убийце известно было. Так же неизвестный просчитал, что старуха обязательно про старые времена разговор заведёт, и альбом свой показывать станет.

— Да она его, небось, всем, кто ни зайдёт, показывала. Сам говоришь, что ей заняться было нечем, — прервал Сергея генерал Фадеев.

— Вот именно! Убийца не думал трогать Зубареву, пока к ней не заявился я! Он сразу понял, что меня заинтересует рассказ Зубаревой о сороковых годах и фотографии той поры. Она действительно здорово меня просветила, я узнал много нового для выполнения предстоящего задания. Выходит, убийца знал, что я сотрудник «Хроноса», что я интересуюсь Бородиным, следовательно, деятельностью Линке и Дадуа. Устранив Алену Дмитриевну, негодяй перекрыл мне канал информации. Но он здорово просчитался, основные сведения я уже получил, ведь беседа со старушкой состоялась, и фотографии я тоже видел. Я не выяснил у неё, какова судьба этого Мигуна. Я собирался сделать это во время чаепития с купленным мною тортом. Жаль, не успел.

— Жаль, что ты слежки за собой не заметил. Тебя вели, а ты не ухом, ни рылом, — генерал махнул рукой. — Я вот теперь думаю, что этот риэлтер, который всё вынюхивал, за одно с убийцей был. А что? Он ведь по квартирам и Зубаревой, и Бородина прошёлся. Метраж, якобы, сволочь, смотрел, а на самом деле диспозицию выяснил. Чего эти старики пускают всякую шваль к себе?

— Не знаю, меня она в штыки встретила, — Сергей вспомнил первую реакцию бабули на свое появление. — Всё говорила, мол, проходимцы всякие часто беспокоят. А что у тебя, Макс, насчет отпечатков пальцев на рукоятке ножа, который я у нападавшего выбил. Я четко помню, что нож на пол упал.

— Да нож милиция нашла, и отпечатки они сняли. Да только в базе данных МВД пальчики не числятся. Следовательно, личность убийцы не установлена, — Макс озабоченно почесал лоб. — Меня в этой истории другое волнует, товарищи офицеры.

— Ну что еще «хорошего» скажешь? — спросил Фадеев, забрасывая в рот пару таблеток от головной боли и, запивая их водой прямо из-под крана.

— Ничего хорошего уж точно не скажу. Я вот, что думаю. Если убийца за Серёгой следил, значит, он знал, где Сёрега служит. А, если Зубареву на тот свет отправил, значит, знал, что сведения, полученные от Алены Дмитриевны нужны Серегё для выполнения задания, — Макс на секунду задумался и продолжил. — А, если убийца знал, что Сереге за задание предстоит, то, значит, ….

— То значит, что «крыша» наша «течёт», — Фадеев так шарахнул по столику кулаком, что таблетки, оставленные медсестрой для Сергея, полетели со стола в разные стороны. — Это значит, что против нас кто-то играет, и помогает ему в этом кот-то из наших офицеров. Вот, что это значит!

Расстегнув пиджак, Петр Петрович забегал по палате.

— Значит так, Валов, слушай сюда. Дело это я сегодня у милиции заберу. Сами будем расследовать! Задета честь мундира. Я думаю, мои кураторы там, — Фадеев поднял палец вверх, — мне не откажут.

— Тем более, что менты особо не чешутся. Видел я их пинкертона. Тюфяк флегматичный. Он сообщил мне, что старуху, наверняка, какой-нибудь наркоша убил. Говорит, мол, домофон не функционирует, видеокамера в подъезде не работает. Да и проживают там одни старпёры. Хорошо, хоть информацией поделился. Все рассказал! — Макс потряс своим блокнотом. — Правда, я ему за это дело бутылку дорогущего вискаря поставил.

— Ладно, значит, так и поступим, — Фадеев застегнул пиджак. — Пошли, Максим. Пусть кулачный боец наш силы восстанавливает.

Когда за сослуживцами закрылась дверь, Сергей встал с постели и, кряхтя, полез под кровать собирать разлетевшиеся таблетки.

Глава 15. СТАС КНЯЗЕВ

— Дежурный! — гаркнул в трубку телефона внутренней связи лейтенант МГБ Василий Мигун. — Давай ко мне этого сумасшедшего, только быстро! Дел у меня и без него по горло.

Через несколько минут дверь отворилась, и конвоир ввёл в кабинет изможденного человека. На бледном, исхудавшем лице страдальца живыми были только глаза. Они с мольбой смотрели на Мигуна. Безжизненные губы, склеенные кровавой слюной, были страшного синюшного цвета. Лоб и скулы покрывали страшные кровоподтеки. От задержанного дурно пахло тем специфическим запахом тюрьмы, который, почувствовав раз, человек запоминает на всю свою жизнь.

— Чего он у тебя воняет так, будто год под себя мочился? — брезгливо сморщив нос, обратился Мигун к конвоиру.

— Обыкновенно воняет, тюрьмой, — пожал плечами конвойный.

— Ладно, свободен, иди дальше, охраняй, — гэбист величественно взмахнул рукой, отпуская вертухая.

Вошедший несмело переминался с ноги на ногу, видно было, что ему тяжело стоять.

— Садись, — Василий указал пальцем на табурет, выставленный на середину кабинета.

Арестант уселся и поднял на офицера слезящиеся глаза.

— Жалобы, пожелания имеются? — Мигун поставил мысок левой ноги на край табурета, на котором сидел допрашиваемый.

— Мне не дают ни есть, ни спать. Днем морят голодом, ночью в камере постоянно горит яркий свет. Предыдущий следователь бил меня на допросах, а недавно он избил меня так, что я потерял сознание. У меня горлом кровь идёт, мне в лазарет надо, — прошамкал арестант, еле разлепляя спёкшиеся губы.

— А что же тебе шамовку первоклассную, перинку мягкую организовать? А может еще в санаторий крымский за госсчет на лечение послать? — Мигун толкнул сапогом табурет, узник упал на пол, сильно ударившись головой.

— Прошу вас, не бейте. Я готов рассказать все, что знаю. Может быть вы, как и предыдущий следователь, сочтете меня душевнобольным, но, я клянусь вам, то, что вы услышите — чистая правда. Вы должны мне поверить и оставить меня жить, — человек опять присел на табурет.

— Имя, отчество. Фамилия, год рождения, — скороговоркой произнес Мигун.

— Князев. Станислав Евгеньевич, 1982 года рождения. Старший лейтенант …, — Князев не договорил, сокрушительный двусторонний удар в оба уха заставил парня взвыть от боли.

Упав с табурета, человек закашлялся и, продолжая громко стонать, попытался сесть на полу. Но Мигун сшиб его ударом ноги и присев, занес мощный кулак, целясь парню в лицо.

— Что вы себе позволяете? — дверь распахнулась, в кабинет вошел человек с погонами старшего лейтенанта. — Что здесь происходит, товарищ лейтенант? Кто вам дал право мордобой устраивать, почему подследственного избиваете?

— Да всё нормально, Семён, — панибратски ухмыльнулся Мигун. — Псих один в отказ прёт. Признаваться не хочет. На какую разведку ишачишь, сука?

— Послушайте, товарищ старший лейтенант! — избитый, окровавленный арестант подполз на коленях и обхватил ногу вновь вошедшего офицера. — Я старший лейтенант спецподразделения «Хронос» Станислав Князев. Я прибыл из 2010 года. Наше подразделение действует в России и на благо России. Мы же с вами коллеги, мы же приемники ваши. Нам, в нашем времени, известно об опытах профессора Линке. У нас имеется агрегат по перемещению во времени. По нашим сведениям, у вас под боком работает диверсионная группа, которая хочет завладеть разработками профессора и использовать его изобретение по своему усмотрению. Если вы меня убьете, вслед за мной придет другой наш сотрудник. Я прошу вас, товарищ старший лейтенант, поверьте мне, и спасите меня. Я очень хочу жить!

— Во, клоун-то! — Мигун, удобно устроившись за столом, пускал папиросный дым колечками. — Видал, Семён, чего он несёт, совсем нас за дураков считает, что ли?

— Немедленно прекратите допрос и вызовите врача из лазарета, — старший лейтенант помог Князеву подняться. — Вы что, не видите, подследственный болен?

— Так точно! — Мигун вскочил и схватил телефонную трубку, собираясь исполнить приказание старшего по званию.

Семён покачал головой и вышел из кабинета.

— Теперь тихо и внятно рассказывай, как ты попал сюда, в наше время, чего хотел добиться, кто за тобой стоит? В общем, говори о своём «Хроносе» всё, что знаешь, ежели ты, конечно, жить хочешь, гражданин Князев.

Станислав вытер кровь с лица и начал свой рассказ. Мигун слушал внимательно, переспрашивал, задавал уточняющие вопросы. Князев, увидев, что его не бьют, старательно посвящал лейтенанта в детали. Дойдя до момента перехода через окно времени, расположенное на Садово-Черноусской улице, Станислав толково объяснил лейтенанту основные принципы работы и правила пользования временным коридором. Наконец, выложив всё, что знал, Станислав замолчал и выжидательно посмотрел на Мигуна.

«Оставлять в живых его теперь нельзя. Он и другим это всё рассказать сможет. А убить — нельзя. Все знают о том, что он, Мигун, допрашивал арестанта, которого считают сумасшедшим», — лейтенант напряженно думал, машинально постукивая неотточенным карандашом между широко расставленными пальцами левой руки.

Князев устремил взгляд на эти движения.

«Да, ведь, так играл ножиком уголовник в фильме „Место встречи изменить нельзя“», — подумал Станислав.

— Кто, говоришь, твой дублёр в вашем «Хроносе»? Ну, тот офицер, который должен продолжить выполнение задания, в случае, если ты не вернёшься? — лейтенант достал из ящика стола плоскогубцы. — А знаешь, как больно бывает, когда срывают ногти с пальцев?

Станислав опустил голову и промолчал.

— Ну, что же ты, Князев? Сказал «А» — говори и «Б», — Мигун успокоился, он нашёл выход из положения и теперь просто спокойно доводил дело до конца.

— Его зовут Сергей Воронцов, — выдавил из себя Князев.

— Где он проживает в вашей Москве? — голос Мигуна стал почти доброжелательным.

Станислав послушно назвал домашний адрес Сергея.

— Откуда знаешь его место жительства? — как бы, между прочим, поинтересовался Василий.

— Я был приглашён к нему пару раз на день рождения, — Стас закашлялся, кровь, пошедшая горлом, мешала говорить, — Я почти уверен, что его пошлют вслед за мной. Я рассказал всё, что знал, честное слово. Если вас интересует что-то ещё, спрашивайте, я отвечу.

Но Мигун узнал всё, что его интересовало. Станислав был ему больше не нужен, но оставлять его в живых, лейтенант не собирался. Он подошел вплотную к измученному, сломленному человеку и, сделав резкий выпад ребром правой руки, нанес своей жертве сокрушительный удар в кадык. Князев упал на пол, несколько секунд он ещё хрипел, потом затих навсегда.

Мигун взял с края стола массивную мраморную пепельницу и ударил ею себя по лицу. Капли крови брызнули на зеленое сукно стола. После этого, выйдя на середину комнаты, лейтенант схватил табурет и со всего маху швырнул его об стену. Табурет развалился на составные части. После этого, Василий свалил на пол лампу и, подняв трубку телефона, приказал:

— Дежурный! Срочно ко мне врача из лазарета! На меня бросился арестант!

Через пятнадцать минут дверь кабинета распахнулась, и внутрь ввалился здоровенный мужик с испитым лицом. Белый халат эскулапа был засален и несвеж.

— Здорово, Васёк! — врач пожал Мигуну руку, обдав того застарелым перегаром. — Чего это у тебя тут за погром?

— Да вот, Михалыч, псих чокнутый на меня кинулся во время допроса, пепельницей мне по физиономии засветил. Я ему двинул слегка, а он, похоже, копыта отбросил.

— Ха-ха, слегка двинул! — врач, не спрашивая разрешения, плюхнулся за лейтенантский стол и, по-хозяйски, выудил из мигуновской пачки несколько папирос. — Кому-нибудь другому горбатого лепи, Васёк. Ты мужику кадык начисто разнес. Не знаю даже, что в заключении о смерти писать…

— Может, напишем, что у подследственного во время допроса инфаркт случился? Ведь раньше же писали, — голос лейтенанта стал льстивым. — Выручай, Михалыч, совсем довели враги народа, чёртовы! Нервы расшатали до основания. Всё в несознанку уйти пытаются. Что ж, мне теперь взыскание из-за этого ублюдка получать?

Лейтенант открыл шкаф, вытащил оттуда бутылку коньяка и плитку шоколада. Налив гранённый стакан почти до краев, Мигун пододвинул его доктору. Врач выпил коньяк залпом, как водку, и, сунув в рот разом полплитки шоколада, захрустел и зачавкал. Прожевав, он сунул в рот папиросу и, прикурив, выпустил в потолок сизую струю дыма.

Всё это время Мигун подобостастно молчал.

Наконец, Михалыч решил вернуться к прерванному разговору.

— Это ты правильно подметил, Вася. Эти мерзавцы, как вредить народу, так все здоровы, а, как отвечать за содеянное, так они враз больными делаются. Про инфаркт написать-то, конечно, можно. Проверять, всё равно, никто не будет. Сейчас труп санитарам велю в морг отвезти, и всё, концы в воду. Только…, — врач замялся, — Давненько мы с тобой, Васек, в ресторанчик не заглядывали. Всё служба, да служба.

— Так сегодня и пойдем, — сразу повеселел Мигун. — Я приглашаю, Михалыч! Во «Встречу» двинем! А там всё, как положено, в полном объёме! Коньячок, шашлычок, да и девок под бочок.

— Во! Про женщин ты хорошо придумал, — эскулап поднял вверх желтый от никотина указательный палец. — Они — есть украшение нашей жизни.

На утро, зашедший в кабинет Михалыча, Семен Бородин чуть не упал на пороге, сраженный запахом жуткого перегара, исходившим от врача.

— Чего хотел, Семён? — эскулап еще не протрезвел после минувшей пьянки.

— Я хотел узнать, как самочувствие подследственного Князева. Вчера я велел Мигуну доставить его в лазарет. Ему необходима была врачебная помощь.

— Тю! Врачебная помощь, — Михалыч, залился прокуренным смехом. — Помер твой Князев, прямо у нас с Мигуном на руках. Отчалил к праотцам. Инфаркт у него случился, видимо со страху обделался. Уже и труп в морг свезли. Я, вот, заключение пишу. Почитать желаешь?

Семен ничего не ответил. Сжав кулаки, он вышел из кабинета врача, громко хлопнув дверью.

— Сволочи! Мерзавцы все до единого! И я мерзавец, — тоскливо думал Бородин, направляясь в пивную, расположенную рядом с их учреждением.

Глава 16. В МОСКВЕ — 2010

— Вот, сука! — человек выскочил из подъезда жилого дома, согнувшись и держась за живот. — Здоров драться, кабан легавый.

Обогнув здание, он открыл заднюю дверь неприметной бежевой девятки и повалился на сидение.

— Всё прошло успешно? — водитель, молодой блондин спортивного телосложения, сняв темные очки, устремил вопросительный взгляд в стонущего парня со злобным выражением лица.

— Удачно? — с издевкой переспросил злобный. — Ещё как удачно-то, бабку я завалил, а потом меня самого чуть не завалили. Хорошо, что там, в прихожей темно было, а то бы я сейчас жмуриком уже был бы.

— Нельзя ли попонятней, без твоих всегдашних жаргонизмов, — блондин брезгливо поморщился и взялся за руль. — Что же все-таки случилось?

— Случилось то, что там легаш этот из «Хроноса» нарисовался. Он к бабке нашей зашел, видать, выпытывал у неё что-то. Эх, не успел я бабку эту раньше порешить, — злобный похлопал себя по карманам, нащупывая пачку папирос. — Финарь свой в прихожей посеял, жалко финарь, хорошее перо было.

— На ноже твои отпечатки пальцев, — осторожно напомнил водитель. Блондин вел машину аккуратно, не торопясь, четко соблюдая все правила дорожного движения.

— Тю! Отпечатки пальцев, их нет ни в одной нынешней легавой картотеке, — хохотнул злобный, скривив губы.

— Все равно, я ничего не понял, — Блондин говорил негромко и четко, правильно выговаривая все слова. — Ты убил Зубареву или нет, и как человек из «Хроноса» мог тебе помешать, если он ушёл?

— Ещё раз объясняю, для тупых! — взорвался злобный. — Я следил за ментом, он шёл к Зубаревой. Я шёл за ним. Он вошел в квартиру Бородина, там бабка сидит почти всё время. Это всё ты и сам знаешь, не зря же ты ходил туда под видом торгаша жильём. Зубарева ухаживала за теперешним Семеном. Это он там молодой и красивый, а здесь дряхлый, парализованный маразматик. Воронцов этот из «Хроноса», ну, про которого мне Князев рассказал, посидел немного в квартире у старика и ушёл.

— Правильно, — блондин аккуратно пропустил вперед наглый джип. — Ты должен был пойти и устранить старуху. Так ты её устранил?

— Старуху устранил, старика трогать не стал, все равно он в маразме, — злобный опять стал хлопать по карманам, ища курево. — Я дверь квартиры открыл, уходить собирался, а тут Воронцов вернулся обратно.

— Зачем? — удивился блондин.

— А я откуда знаю? — злобный сплюнул в окно автомобиля. — Я ему сначала здорово врезал, чуть кастетом пальцы себе не сломал. А он в ответ мне так засветил, что я чуть коньки не отбросил. Сначала хотел его ножом успокоить, да он мне перо выбил. Пришлось в рукопашную идти.

— Ты хотел Воронцова зарезать? — блондин удивленно посмотрел на злобного, чуть не врезавшись во впереди идущую машину. — Ты, что, Борзяк, совсем с ума сошёл?

— А что? — не понял Борзяк. — Чего ты так взбычился, Курт?

Немец остановил машину и обернулся к Борзяку.

— Если ты сейчас убьешь офицера «Хроноса», который нам уже известен, как мы вычислим нового посланца? Кто нам его выдаст? То, что ты, Шалый, нашел в том времени Князева — это большая удача. Князев сообщил тебе, что следом за ним прибудет Воронцов. А если мы сейчас устраним Воронцова, то руководство «Хроноса» пошлет в сорок шестой год кого-нибудь вместо него. И мы уже не будем знать своего противника.

— И что с того? — хмыкнул Борзяк, массируя, пострадавший в схватке бок.

— Зная, что в сороковые направлен Серегй Воронцов. Мы сможем контролировать и, в конце концов, нейтрализовать его. Понял, наконец? — Курт начал терять терпение.

— Сложно больно, — Борзяк почесал затылок. — Воронцова надо заглушить начисто в том или в этом времени, мне всё равно.

Немец ничего не ответил, всецело занявшись вождением автомобиля. Езда по Москве 2010 года просто изматывала Курта Вессинга, прибывшего сюда из сороковых годов прошлого столетия. Выехав на кольцевую дорогу, немец наконец-то расслабился и обернулся к напарнику. Сидевший сзади Борзяк бесцеремонно залез в чехол, расположенного перед ним, сидения водителя, и извлек оттуда банку пива, которую Курт держал для себя. Не спрашивая разрешения, Борзяк открыл находку и сделал большой глоток.

— Пиво теплое. Но ничего, пить можно, — заключил он, смачно рыгнув прямо в сторону водителя.

— Веди себя покультурнее, — зло проговорил Курт. — Иначе, я доложу фон Шлёссу о твоем скотском поведении и….

Курт не договорил, впереди идущий автомобиль резко затормозил. Раздался резкий хлопок и скрежет.

— Что за черт? Кто так ездит? Ну и страна… — Вессинг полез из машины.

Борзяк, наоборот, склонился на заднем сидении и с интересом наблюдал за случившимся.

В синем сумраке позднего майского вечера шикарный джип БМВ с горящими фарами смотрелся не хуже грозного мифического чудовища. Так, во всяком случае, показалось Курту, когда из чрева внедорожника вышли сразу четыре атлетически сложенных человека. Вот только на античных богов они походили мало. Насколько было прекрасно чудо немецкого автопрома, настолько же отвратительны были физиономии передвигавшихся в нем ублюдков. Круглые, коротко стриженые головы, дебильно-наглое выражение лиц, одинаково кряжистое строение тел.

— Ты, мужик, здорово влетел, — один из кабанов, наклонившись, указал на еле заметную вмятину. — С тебя три штуки зелёных, если будешь платить сегодня и пять, если хочешь потянуть время.

Сотоварищ кабана добыл из салона джипа бейсбольную биту и встал в двух шагах от Курта, демонстрируя серьезность намерений. Вессинг осознал, что сейчас, именно в этот самый момент, им с Борзяком было бы очень кстати оружие, которое хитрый и осторожный фон Шлёсс запретил брать с собой, отправляясь в перемещение. Может быть, фашист опасался, что его подручные попадутся с оружием силам правопорядка будущего, а может быть, преследовал какие-то другие цели. Но факт, есть факт. Бывший капитан Абвера пасовал перед московскими бандитами.

— Ну ладно, время на раздумья вышло! — главный гопник ударил Курта в солнечное сплетение.

Хитрый немец увернулся, не рискуя отвечать ударом на удар, дабы не взбесить остальных членов банды.

Борзяк, вдоволь насмотревшийся на унижение напарника, и, получивший от этого зрелища немалое удовольствие, решил, наконец, вмешаться. Хихикая, Василий поднял резиновый коврик на полу автомобиля и извлёк оттуда верный ТТ. Когда бывший полковник Абвера Отто фон Шлёсс запретил подчиненным отправляться в путь с оружием, Борзяк пропустил его указание мимо ушей и теперь пожинал плоды собственной предусмотрительности.

Отморозки уже схватили Курта за руки, и главный готовился произвести обыск карманов жертвы. Вот тут и появился Борзяк, в руке он держал пистолет. Никаких речей не последовало. Бросив быстрый взгляд на дорогу, по которой в это время следовали редкие машины, Василий произвел ровно четыре выстрела. Каждый из бандитов получил по пуле. Брезгливо осмотрев карманы жертв, Курт и Василий собрали неплохой урожай денежных знаков.

— Давай за руль, умник, — теперь Василий взял на себя роль лидера. — Дёргать надо отсюда по быстрому. Может, нас кто-нибудь видел, номер корыта нашего запомнил и сообщил куда надо.

Курт повиновался.

Внимательно осмотрев банковскую карту, которую извлек из бумажника одного из бандитов, Борзяк, размахнувшись, забросил находку в кусты. Ну её к черту, хлопот не оберешься, а времени в обрез.

— Дуй на Садово-Черноусскую. Уходить будем, — продолжал командовать Василий. — Сюда потом ещё наведаемся. Больно мне тут понравилось.

— Зачем нам сюда опять соваться? — Курт недоуменно смотрел на напарника. — Воронцова ты запомнил, в нашем времени мы его и нейтрализуем, потом поступим по обстоятельствам.

— Есть у меня одна идея, — Борзяк взглянул на часы, висящие на придорожной мачте освещения. — Но об этом потом. Поторопись, Курт, сейчас здесь одиннадцать вечера, значит, там, у нас, на час меньше, но, все равно, время позднее, а мне завтра рано на службу.

Подъехав к заветной арке, Курт приткнул автомобиль недалеко от мусорных контейнеров. Вдвоем они вышли из машины и, открыв замок подвала, спустились вниз. Пахнуло сыростью и кошками. Борзяк, шедший впереди, сбросил брезент с небольшой металлической, размером метр на метр, конструкции, и, согнувшись, шмыгнул внутрь. Его примеру последовал и Курт. После этой процедуры Борзяк аккуратно отделил от рамы миниатюрную коробочку и спрятал ее в металлический контейнер, аккуратно вынув его из ниши в кирпичной стене. Курт, тем временем, скрутил два болта, расположенные по углам рамы, тем самым, превратив квадратную конструкцию в толстую продольную рейку, и обернул ее брезентом. Потом на свет явилась большая брезентовая же сумка. В ней путешественники во времени хранили засаленные спецовки. Василий и Курт переоделись в рабочую одежду, сложив в сумку те вещи, в которых пришли сюда. Покончив с переодеванием, напарники захватили обмотанную брезентом рейку и вышли через тот же вход на улицу, только на дворе был не 2010 год, а 1946 и часы показывали 10.17 вечера, а не 23.17. Во-первых, электронных часов тогда еще не было, а во-вторых, на летнее время Страну Советов тогда не переводили.

Первым, кого они увидели, был Отто фон Шлёсс в образе свободолюбивого немецкого журналиста.

Отто стоял рядом с большой неуклюжей афишной тумбой. На нём, несмотря на вечернее время, был легкий, ослепительно белый костюм, голову венчало аккуратное белое кепи, на ногах — тоже белые парусиновые туфли. В руках он держал огромнейший букет алых роз. В ярком свете фонаря бывший абверовец выглядел как опереточный персонаж, но его это, похоже, ничуть не смущало. Он прекрасно видел вышедших из подвала Борзяка и Вессинга, но даже не показал вида, что знает их. Василий и Курт тоже прошли мимо молча.

«Похоже, фифу ждет и фифу не хилую», — подумал Борзяк и оказался прав.

Глава 17. ВЫСТРЕЛЫ ИЗ СОРОКОВЫХ

— Валова могу услышать? — спросила трубка сочным басом.

— Валов у аппарата, — радостно откликнулся Максим, сразу сообразивший, что звонит старый знакомый, капитан милиции Сева Пряхин.

В бытность офицером МВД, ещё до перехода в «Хронос», Максим, тогда ещё старший лейтенант, был прикомандирован в группу капитана Пряхина, расследовавшего заурядное убийство на почве бытового пьянства. У Пряхина не хватало сотрудников и к нему прикрепили Макса в качестве не особо квалифицированной рабочей силы. Сначала Максим обижался на капитана, который постоянно учил жить молодого сотрудника, зато потом, во время раскрытия, казалось бы, банального пьяного убийства, перестал думать о нём, как о зануде и крючкотворе.

Благодаря совместным усилием Валова и Пряхина, следствие выявило, что под бытовухой скрывается устранение очень важного свидетеля. Потянув за ниточку дальше, милиционеры вышли на хорошо организованную банду «черных» риэлтеров. Более того, операм удалось взять с поличным верхушку преступного синдиката. Ряд королей этого криминального сообщества получили в пожизненное пользование шконки в спецколонии «Белый Лебедь». А офицеры Валов и Пряхин — правительственный награды и уважение сослуживцев. Именно после этого Валову последовало заманчивое предложение — перейти на службу в «Хронос». Сева же остался на прежнем месте, отказавшись от предложенного повышения. Пряхин не был женат, не имел детей, и смысл своей милицейской жизни видел в борьбе с разного рода криминальными элементами.

Именно к своему старому другу, теперь уже, майор Валов обратился за помощью в расследовании убийства пенсионерки Зубаревой Алены Дмитриевны.

— Узнал ли меня, товарищ майор? — пророкотал Пряхин.

— Узнал, Сева, ох, узнал, — в тон ему ответил Валов.

— Я кое-что тебе по поводу убийства одного хочу сообщить.

— Сообщай, Сева, слушаю в оба уха.

— Вчера рядом с Кольцевой были расстреляны четверо гавриков из банды Вити Угрюмого, в миру, Виктора Беликова. Парни занимались автоподставами, разводили клиентов, на месте снимали бабки и быстренько сматывались. Но вчера всё пошло не по сценарию.

— А что случилось? — заинтересовался Максим.

— А получили люди Угрюмого по маслине смертельной и к моменту обнаружения водителем большегруза. Решившим справить нужду в кустах, были уж часов пять, как мертвы.

— А машина?

— Автомобиль, джип БМВ, стоял неподалеку, закрытый, но к нему никто не подходил. С такими тачками связываться дураков нет.

— История, конечно, захватывающая, — Максим сунул в рот сигарету, — но для меня-то, что интересного?

— Слушай дальше, — Пряхин на другом конце провода тоже закурил.

— Кто-то обчистил молодцов на прощанье. Так вот, на бумажниках жертв пальцы убийцы Зубаревой. А недалеко, в кустах нашли банковскую карту, принадлежавшую одному из убитых. Так вот, на ней те же отпечатки.

— А стреляли в них из чего? — спросил Макс, чувствуя, как в глубине души снова просыпается старший лейтенант МВД Валов.

— А стреляли, макс, из пистолета ТТ, 1943 года выпуска.

— Слушай, Сева, я сейчас к тебе подъеду.

— Давай, Макс, приезжай. Возьми по дороге бутылку, и закусить что-нибудь тоже возьми.

— Понял! Еду, — Макс бросил трубку и через две ступеньки понесся к выходу.

Максим застал Пряхина в прекрасном расположении духа. Поздоровавшись, поставил на стол сумку со снедью, и торжественно вручил другу литровую бутылку водки в подарочном исполнении.

— Ну, как угощенье, товарищ капитан? — шутливо вопросил Максим, без приглашения усаживаясь на, приглянувшийся ему, стул.

— Угощение качественное, — Сева щелкнул пальцами. — Пока ты ехал, я тут тебе еще одну информашку надыбал.

— Ну-ка, ну-ка, — Валов обратился в слух, параллельно разговору, проводя подготовку к дружескому застолью.

— Вчера я попросил кореша, гаишника, без официоза, по-тихому поспрошать коллег, не видел ли кто-нибудь из них интересующий нас джип вчера на трассе?

— Ну! — поторопил Максим друга. — Рожай быстрее.

— Есть, товарищ майор! — шутливо гаркнул Пряхин. — Так вот, Макс. Оказывается, вчера вечером один лихой экипаж, совершая дежурный объезд, увидел БМВэшный джип, который, судя по всему, устроил подставу нашей отечественной жигулевской девятке. Проезжавшие гаишники увидели, как четверо молодых людей определенной наружности пытаются вести разговор с водителем бежевой девявтки. Номер девятки кончался на цифру 13. Один из гаишников запомнил. А первая буква была «Т».

— То есть, другими словами, гаишники выдели, что совершившие подставу бандюки вытряхивают деньги с водителя Жигулей. Так чего же они не остановились и не вправили мозги обормотам, почему дальше покатили? — возмутился Валов.

— Отгадай сам с трёх раз, — невесело усмехнулся Пряхин.

— А чего тут гадать? — хмыкнул Макс. — Дураку понятно! Менты, на чьем участке эти гады представления разыгрывали, обувая водителей, сами в доле с бандюками были. Потому и проехали мимо.

— Максим Валов! Оценка — пять! — копируя металлический голос, прогундосил Пряхин. — Вот ты сам себе всё объяснил, Макс.

— Да, вот из-за таких гаишников, нас, честных офицеров, народ ментами, да мусорами кличет. — Макс стукнул кулаком по столу. — Можно же честно служить. Вот мы с тобой никаких взяток не берём.

— Ну. Это ты не берешь, — Сева басовито рассмеялся. — А я, к примеру, сегодня взял, и не жалею.

— Ты, что имеешь в виду? — насторожился Максим.

— Как что? — удивился капитан. — Вот ты водку с закуской мне принес. Чем не взятка?

— Ну и шутки у тебя! — заржал Валов. — Давай стаканы, оборотень в погонах.

Когда друзья выпили и закусили, Максим принялся обобщать информацию. Сева внимательно слушал друга.

— Получается, товарищ капитан, странная картина, — Макс почесал затылок. — Какой-то жиган убивает пожилую женщину, забирает альбом со старыми фотографиями, а спустя несколько часов расстреливает из старорежимного ТТ дорожных кидал.

— Существенное дополнение, — прервал друга Пряхин. — Кроме всего прочего, избит твой сослуживец Сергей Воронцов. Он избит тем же человеком, который убил старуху и автомошенников.

— Точно! — согласился Максим. — Этот малый, судя по почерку, рецидивист, а отпечатков его в милицейской базе данных нет.

— Эка невидаль! — Пряхин поддел викой аппетитный кусок ветчины. — Раз в МВДэшной дактилоскопической базе данных отпечатков нет, пошли пальчики эти федералам. У чекистов, небось, имеются отпечатки, которые еще Феликс Эдмундович откатывал.

— Вряд ли, — уныло возразил Макс, — Сейчас эти две базы практически слили воедино. Она, что в МВД, что в ФСБ — одна и та же. Дело-то одно делаем.

— Ну, Макс, попробовать всё-таки стоит — это я тебе говорю! Хоть по званию ты и старше меня, зато по возрасту и опыту я — твой наставник, — назидательно поднял указательный палец Пряхин.

— Ладно, попробую, спасибо, что надоумил, Сева, — Макс поднялся из-за стола. — Поеду к ФСБэшникам в информационный центр. У меня там знакомая девушка службу несёт, покажу ей отпечатки эти загадочные.

— Поезжай, Максимка, поезжай прямо сейчас! — напутствовал друга капитан Сева Пряхин, ликвидируя оставшиеся на столе деликатесы путем примитивного поедания.

Выйдя от Пряхина, мудрый Валов поехал в парфюмерный магазин, где, ни минуты не раздумывая, их огромного разнообразия заморских ароматов, выбрал тот один, которым пользовалась старший лейтенант Оксана Караваева, девушка, к коей и планировал обратиться майор Валов.

Оксана встретила Макса любезно, благосклонно приняла подарок, взяла у Валова увеличенное дактилоскопическое фото и, обдав майора облаком хорошо знакомого им обоим аромата, грациозно выпорхнула из кабинета.

— Эх! — подумал майор Валов, вспоминая, как интересно общались они с Оксаной, когда жена Максима вместе с детьми уезжала на отдых.

Однако сладким грезам Олег предавался недолго. На пороге вновь появилась старший лейтенант Караваева.

— Олежка! Даже не знаю, что и сказать, — Оксана захлопала длинными ресницами. — Сначала нам придется совершить экскурс в прошлое.

— Давай совершим, — Олег поднял девушку и усадил ее на диван рядом с собой. — Всё-таки хорошо, что у тебя, Ксанка, отдельный кабинет.

— Подожди, Олег! Ты лучше послушай, — Оксана подошла к столу и защелкала компьютерной мышкой. — В 1946 году Министерство госбезопасности возглавил Авакумов, Берию Сталин отправил на разработку атомной бомбы. Вообще, Лаврентий Берия курировал всю секретную науку того времени. Многие офицеры были переведены в структуру, которую создал бывший нарком для охраны научных разработок. Новому главе МГБ Авакумову все это не нравилось, он мечтал о единоличной власти. Арестовав некоторых офицеров, которые остались под крылом Лаврентия Берия, Авакумов стремился упрочить свое положение и нагадить бывшему наркому. Однако, искушенный в интригах, Сталин постоянно натравливал конкурентов друг на друга, а сам оставался над схваткой, не давая кому-то из них взять верх над другим. Кстати, в итоге Авакумов проиграл. В июле 1951 года он был арестован, а в последствии расстрелян.

— Всё это мне известно, — Макс недоуменно пожал плечами. — Нам тоже самое рассказывал недавно генерал Фадеев. Я не пойму, какое отношение всё это имеет к отпечаткам пальцев убийцы?

— Вот тут и начинается самое непонятное, — Оксана опять обратилась к монитору компьютера. — Стремясь насолить Берии, люди Авакумова арестовали некоторых офицеров из его структуры. Брали не всех подряд, а выборочно, просто для того, чтобы доказать министру, что скоро у МГБ появится новый хозяин. Арестованных сфотографировали, допросили, взяли отпечатки пальцев, подержали с неделю, потом выпустили. Берия добился, чтобы Сталин умерил пыл Авакумова, слишком рьяно взявшегося за дело. Авакумов испугался и вернул Лаврентию его подчиненных.

— Ну и что? Хмыкнул Максим. — Что тут интересного? Сплошные кабинетные игры, да подковёрные интриги.

— Это уж точно! — согласилась Оксана. — Я лишь добавлю, что отпечатки пальцев, которые ты мне сейчас принес, принадлежат одному из офицеров, служивших при Берии в охране его лучшего друга Вахтанга Дадуа.

— Что же это за фрукт такой? — Макс с удивлением воззрился на Караваеву.

— Это лейтенант Мигун. Некто полковник Коняев, служивший под непосредственным началом замминисра Авакумова, зачем-то снимал отпечатки пальцев некоторых офицеров МГБ, в их числе был и Мигун. Возможно, Коняев собирал на них досье, собираясь использовать этих людей в каких-то тайных операциях. Самих досье не сохранилось, судьба Коняева и Мигуна не известна. Единственное, что удалось обнаружить личное дело Василия Мигуна, да и то неполное. Могу предложить электронную версию. Вот фото из личного дела, вот его данные, а вот и отпечатки пальцев. Я ввела программу «Сравнение образцов» — совпадение стопроцентное. Этот Мигун — убийца. Одно только не понятно, — Оксана отвлеклась от компьютера.

— Что не понятно? — охрипшим голосом спросил Макс.

— Мигун, наверное, давно умер. Сколько лет то уж прошло. — ответила девушка.

«Ага, умер! Он как Ленин — живее всех живых», — подумал про себя Валов, и, поцеловав Оксану, двинулся к выходу из здания.

Ещё с дороги Макс позвонил генералу Фадееву и вкратце доложил результаты своего расследования. Не без удовольствия выслушав начальственную похвалу за оперативность и смекалку, проявленные в ходе сбора информации, валов решил сначала заехать в госпиталь к Воронцову.

Сергей в пижаме восседал за палатным столиком, перед капитаном мерцал экраном ноутбук. Увидев стремительно влетевшего в палату друга, Сергей неуклюже вывалился из-за стола и протянул Максу руку.

— О, как ты тут обжился! — обведя взглядом отдельную палату, завистливо бросил Максим. — И цветочки тебе принесли и ноутбук доставили. Может, и мне вот так недельку, другую полежать, отдохнуть от трудов праведных?

— Чтобы вот так полежать, нужно сначала в морду капитально получить, — уныло пробурчал Воронцов. — Цветочки медсестра принесла для поднятия настроения. А ноутбук подполковник Зубко лично доставил, чтобы я не баклуши бил, а к операции готовился. Погружался в материал, так сказать.

— Ну и как, погрузился? — заинтересовался Валов. — А ну-ка! Сколько в 1946 году стоила бутылка водки? А пачка папирос?

— У тебя одно на уме. Я цены ещё не изучал, — разозлился Сергей.

— А чего же ты тогда изучал? — изумился Макс. — Ты вместо того, чтобы в ноутбук свой пялится, лучше ты бабку какую-нибудь или дедка какого пораспросил бы о тех временах. Они бы тебе и про цены, и про политику, и про все остальное рассказали бы.

— Такие беседы тоже предусмотрены планом подготовки, — Сергей начал выходить из себя. — Ты лучше, Макс, вместо того, чтобы советы давать, пойди и принеси сюда два стула. У сестры-хозяйки в конце коридора можно взять.

— Во как! А стулья зачем понадобились? — удивился Валов. — Коли гости намечаются, за бутылкой бежать надо, а не за стульями.

— Гости будут, да только, вряд ли они водку сюда пить едут.

— Начальство прибывает, угадал? — спросил Максим.

— Угадал, — Сергей улыбнулся и тут же схватился за распухшую щеку. — Фадеев и Поливайко сюда едут. Сейчас будет выездное совещание. Ты доложишь о результатах своей сыскной деятельности, а генерал наметит дальнейший план действий.

— Вот это да! — воскликнул Валов. — Генерал и начальник научной части лично едут проведать капитана. Ладно, придется за стульями идти.

Сестры-хозяйки майор не нашел, и вместо стульев, принес в палату Воронцова банкетку, которая стояла в общем холе. Прибывшие начальники, кое-как усевшись, заслушали доклад Максима.

— Хорошенькое дельце, — генерал Фадеев вскочил с банкетки, на которой, ерзая, еле дождался пока Максим окончит свой рассказ. — Выходит, что пришедший к нам из смутных сороковых лейтенант Мигун, зарезал жену своего тамошнего сослуживца, избил до полусмерти нашего капитана, да еще умудрился убить четверых современных бандюков. Ты это хочешь сказать, Максим?

— Так точно, — Валов утвердительно кивнул головой.

— А за каким чертом Мигуну это всё нужно? — вопросил Фадеев.

— Видимо кто-то его направляет из того времени, дает ему задания, которые Мигун выполняет, — предположил Максим.

— Правильно! — в беседу вступил Поливайко. — Мигун выполняет указания того, кто играет против нас. И этот наш противник сам находится в сороковых годах прошлого века. Я что-то подобное и подозревал. Кто-то прознал про этого Линке с его научным открытием и пытается использовать изобретение профессора в своих целях.

— Но ведь работы Линке курировал чекист Дадуа, — генерал попытался поспорить с академиком.

— А значит, это не чекисты, а может быть и чекисты, да не те, которым служит Дадуа. Вообще, в той эпохе, сам чёрт ногу сломит. Нужно разбираться на месте. Именно за этим Вы, Петр Петрович, и посылаете туда капитана Воронцова.

— Минуточку! — генерал отёр платком пот со лба. — Воронцов должен найти кристаллы времени, с которыми работал Линке, чтобы наш перемещатель продолжал исправно функционировать, а мы могли бы дальше выполнять задания, связанные с путешествиями по временному пространству.

— А теперь ещё Сергею необходимо будет попытаться выявить в сороковых годах наших недругов, которые засылают сюда всяких Мигунов, узнать цели этих людей, силы, которыми те располагают, — академик, в отличие от взрывного генерала Фадеева был спокоен.

— Логично, — согласился генерал. — Но только узнать, вернее, разузнать и попытаться достать кристаллы. Потом мы пошлём туда целую группу сотрудников и попытаемся разобраться с этими недругами. Сейчас же предпринимать что-либо одному очень рискованно. Пример старшего лейтенанта Князева — наука для нас всех.

— Потом может быть поздно, — до этого момента спокойно сидевший на широком подоконнике Валов, вскочил. — Потом может быть поздно, Петр Петрович, счёт идет на дни. Действовать надо быстро и решительно. Пошлите меня вместе с Воронцовым. Вдвоем мы сможем во всем разобраться и принять волевое решение.

— Нет, ну вы посмотрите на него! — Фадеев стукнул кулаком по палатному столику, с которого Сергей предусмотрительно убрал лоточки с пилюлями. — Ты что, Валов, хочешь, чтобы меня со службы выперли или, чтоб меня «Кондратий» хватил?

— Никак нет, просто я … — начал было Макс.

— Слушай меня, майор, — в голосе генерала появилась сталь. — Воронцов пойдет один. И, если он, не дай Бог, не вернётся, то не вернётся он тоже один. И отвечать перед вышестоящим начальством я буду тоже за одного офицера. Мне уже хватило втыков за провал Князева. Я, майор, столько рапортов на эту тему написал, что Дюма-отец вместе с Дюмой-сыном отдыхают.

— Я, товарищ генерал, … — не оставлял попыток вклиниться в начальственный монолог Максим.

— Вот ты, Валов, сколько рапортов по поводу невозвращения с задания старшего лейтенанта Князева написал, а? — в упор, глядя на Максима, спросил Фадеев.

— Ни одного, товарищ генерал, — промямлил Макс.

— То-то! — генерал помахал прямо перед носом майора Валова указательным пальцем. — Так что всё будет, как я скажу! Сергею необходимо попытаться разыскать кристаллы времени, разузнать про деятельность группы, пославшей сюда Мигуна, выявить главаря этой шайки и, по-возможности, вывести его из игры. Ясно? Вопросы есть?

— Вывести из игры, это физически устранить? — переспросил Валов.

— Я не к тебе, майор, обращался, — взревел Фадеев. — Ты свою задачу выполнил? Офицера нашего, что наводку Мигуну на Сергея Воронцова оформил, выявил?

— Выявил, товарищ генерал, — тихо ответил Максим. — Это старший лейтенант Князев слил информацию тамошним ребятам. Видать, прихватили они парня и сдоили у него все, что тот знал. Сами знаете, как в те годы пытать умели. Вот и не выдержал Стас.

— А сейчас, ну, я имею в виду, там, в прошлом, Стасик жив? — спросил Поливайко.

— Вряд ли, убрали, наверное. Он им больше не нежен, — пожал плечами Валов.

Повисла пауза, которую нарушил Воронцов.

— Товарищ генерал, я всё понял. Хочу узнать у Вас, могу ли я в том времени просить о помощи старшего лейтенанта госбезопасности Семена Бородина. По рассказам Алены Зубаревой я понял, что это честный и порядочный человек.

— Воронцов, — генерал вздохнул, — давай договоримся так, я тебе ничего запрещать не стану, находясь в тех годах, действуй сообразно обстановке, полагаясь на армейскую смекалку. Тебе там должно быть виднее. Чем всем нам, находящимся сейчас здесь.

— Я понимаю. Петр Петрович, — кивнул головой Сергей.

— Петр Петрович! — опять обратился к начальнику Макс. — Вы мне людей, человек пять, можете на полдня предоставить?

— Зачем тебе столько офицеров? — насторожился Фадеев.

— Хочу на Садово-Черноусской возле окна-перехода все дворы и, прилегающие к ним, территории осмотреть на предмет наличия бежевой девятки, номер которой начинается на букву «Т», а заканчивается цифрами 13. По моей оперативной информации на этой машине передвигался по Москве посланец сороковых годов, лейтенант МГБ Мигун. Думаю, опираясь на информацию, полученную от Князева, Мигун попадает к нам и убывает обратно, пользуясь переходом Черноусской. А значит, свое транспортное средство оставил неподалеку.

— Дельно! — согласился Фадеев.

— Слушай, Макс, а зачем Мигун тела мертвых братков обшарил и бабки у них по бумажникам собрал? — спросил Воронцов.

— Не знаю, может он ещё сюда, к нам, наведаться желает, — предположил Валов.

— А чего тогда банковскую карту в кусты зашвырнул, мог бы попробовать с неё деньги снять? — не унимался Сергей.

— Ну, ты даешь! — захохотал Макс. — Тебе, видно, Мигун здорово по башке настучал. Парень к нам из сороковых годов прибыл. Ну откуда он знает, что такое банкомат или банковские карты? С наличкой он ещё разберется, а вот с электронными деньгами, вряд ли.

— Наверное, ты прав, — Сергей тоже усмехнулся. — Чего-то я не то сморозил.

— Ты лучше думай о том, что тебя теперь этот Мигун хорошо знает. Наверняка он от Князева информацию получил, что ты вслед за Стасом собираешься задание продолжить, если что случится с первым посланцем, — генерал выразительно взглянул на Сергея. — Ведь ты, Воронцов, с Князевым отношения поддерживал?

— Конечно поддерживал, я и к себе Стасика на день рождения свой приглашал, — согласился Сергей. — И Князев знал, что я являюсь его дублером.

— Вот-вот, — Фадеев махнул рукой. — Так мы тайну служебную храним. Все про всё знают.

— Товарищ генерал, — вступился за товарища Валов. — Про то, что вслед за Стасом пойдет Сергей, многим было известно, но это не значит, что все кругом предатели.

— Ладно, разбор полётов потом устраивать будем. Совещание офицеров спецподразделения и, примкнувших к ним, научных работников считаю законченным, — генерал поднялся и, достав из кармана пиджака маленький прибор, который делал невозможным подслушивание разговоров, отключил его.

— Техника на грани фантастики, — прокомментировал Валов действие начальства.

— Поговори у меня, пинкертон, — сурово взглянул на майора Фадеев.

Вечером на мобильник Сергея позвонил Макс. Он сообщил, что бежевую девятку с известными цифрами на госномере нашли во дворе. Недалеко от окна перехода. В салоне, в пепельнице лежали два окурка папирос «Бокс», выпускавшихся в сороковые годы прошлого столетия. На полу, рядом с задним сидением была найдена смятая современная банка от пива. Под половичком обнаружены следы оружейного масла. Розыскная собака взяла след и привела Макса с коллегами к металлической двери подвала, расположенного рядом с аркой-порталом, которым пользовались оперативники «Хроноса».

Глава 18. АДА СТАНСКАЯ

Автомобиль остановился у самого подъезда недавно построенного элитного дома. Высотное здание, вычурное произведение сталинского классицизма, подсвеченное праздничной первомайской иллюминацией, смотрелось, словно замок сказочного великана. Этот дом был построен специально для деятелей искусства. Именитые, убеленные сединами, увенчанные званиями и госпремиями, артисты, писатели, художники, музыканты считали за честь получить здесь жильё. Известность, почет, расположение властьимущих конвертировались в квадратные метры и этажность выдаваемых творческой интеллигенции квартир. Маститые и знаменитые получали просторные апартаменты на средних, более удобных для проживания этажах. Менее значимые персоны селились на верхотуре и втором этаже. Первый этаж этого великолепного дома занимали коммерческий гастроном, где продавались разные вкусности и деликатесы по сногсшибательным ценам, и парикмахерская, в которой стрижка и укладка стоили треть месячного жалования рядового советского рабочего или служащего. И хоть на дворе стоял май первого послевоенного года, ни гастроном, ни шикарная парикмахерская практически никогда не пустовали. Население дома, в большинстве своем, активно питалось дорогущими яствами и пользовались услугами местных кауфёров.

Шофер прибывшего автомобиля, выйдя из салона, галантно открыл дверь перед стройной, высокой брюнеткой. Ада Станская элегантно выпорхнула из чрева авто. Грациозно поправив шикарные длинные волосы, девушка взглянула на окна своей однокомнатной квартиры, расположенной на втором этаже. Они были темны. Ада жила одна и никто не ждал ее в пустой квартире в этот поздний час. Конечно, для актрисы миманса Большого Театра отхватить жилье в таком доме — большая удача. Не всякой ведущей балерине выдадут ордер на вселение в такие хоромы. Да и месторасположение дома у Красных ворот Аде тоже очень понравилось. Вот только квартирка маленькая — 37 квадратных метров общей площади, нет балкона из-за низкого этажа.

— Ни этажа, ни метража, — разочарованно протянула мать Ады, придя осматривать квартиру, полученную её дочерью.

«Чтобы ты понимала, старая клюшка, — подумала с обидой Ада. — Сама всю жизнь живешь в коммунальной клетухе с соседями алкашами. А я добилась отдельной квартиры в такое трудное время. Не за красивые глаза, между прочим. Почти полгода валялась под потным старым толстяком из Министерства культуры».

Толстяк не подвел Станскую, замолвил, где надо словечко. Век артистки балета короток, нужно успеть о себе позаботиться. Балетные, это тебе не художники да писатели. Тем хоть до старости сочинять и рисовать можно. А она, ада? Скоро двадцать шесть стукнет. Старуха практически, до сих пор замуж выйти не смогла. Всё достойного кандидата нет. Не идти же, в самом деле, за работягу или водителя трамвая. Можно, правда, выйти за военного. Один молоденький капитан пытался ухаживать за ней, Адой, да подруга, Зойка, быстро смекнула, что к чему и охомутала офицерика, буквально из-под носа у Ады увела. А может и к лучшему? Поехала Зойка за своим капитаном в далекий сибирский гарнизон, небось, помирает со скуки в своей тьму-таракани. А капитанишка её всё по учениям скитается. Тьфу!

Мать, дура, пока вместе в коммуналке жили, всю плешь дочери проела: «Выходи замуж, рожай детей».

Игорь Курагин матери очень понравился. Скакун-балерун, Адин коллега. На новоселье приходил, выпил, матери стихи читал с выражением, покорил старуху.

Но как объяснить мамане, что Игорь женщинами не интересуется? Гомосексуалист Игорек, таких у них много. А мать-то, небось, и слова такого не слыхала, да она и мужиков-то, кроме Адиного отца, не знала. Как сложил голову краском Станский в 1925 году в боях с басмачами, так и вдовствует мать. Так больше замуж и не вышла, хотя ухаживали за ней мужчины. Один солидный ходил, главный инженер чулочно-носочной фабрики. Так нет, от ворот поворот ему вышел. Ада едва родившись, уже безотцовщиной стала. Всю жизнь денег не хватает. Девчонкой в обносках чужих ходила, и сейчас с хлеба на квас перебивается. Зарплата-то у миманса копеечная, а и красиво одеться, и прическу сделать хочется, а то и не взглянет никто на Аду.

Вчера, правда, в театре выходной выдался. Ездили на дачу к скульптору одному, Владу Невельскому, Первомай отмечали. У Влада жена с дочкой в Коктебель уехали, так Невельский отменный приём устроил. Днем шашлыки жарили, хванчкару пили. А вечером на веранде танцы под патефон устроили. Девчонок много было, мужчины тоже присутствовали. Мужчины, правда, так себе. Деятели культуры средних лет, со средним достатком, только животы висят, взглянуть не на кого. К вечеру уже все были пьяные. Один только Аде понравился, журналист немецкий, антифашист, в концлагере сидел, у властей советских в большом почёте. Книгу о Советском Союзе писать собирается. Вот это мужчина! В годах, правда, за сорок уже, зато в форме себя держит. Фигура, что надо, ручищи сильные. Как Аду в танце повёл, аж дух захватило. Одним словом, настоящий рыцарь. Густавом зовут, фамилия — Ленц. Красиво звучит. Вот только уезжать пришлось, спектакль — на следующий день. Выспаться надо было, репетиция была назначена на утро. С работой не шутят, будешь плохо выглядеть или двигаться, как корова, мигом места лишишься. Вот училища балетные каждый сезон пополнение «на гора» выдают. Конкуренция в профессии бешенная.

Ада достала из сумочки ключ, тяжело вздохнула и направилась в подъезд.

— Ада! — мужчина в белом костюме и белой элегантной кепке, отделившись от афишной тумбы, двигался навстречу девушке, в руках он держал огромный букет алых роз на длинных колючих ножках. — Божественно, Ада! Вы были божественны, я смотрел только на вас. Сегодняшний спектакль навсегда останется со мной!

— «Лебединое озеро» — одна из лучших поставок в нашем репертуаре, а я всего лишь скромная артистка миманса, балетной массовки. Наши примы выглядят более впечатляюще, — кокетливо улыбнулась Ада, почувствовав как от слов Густава в висках начинает бешено стучать кровь.

— Не говорите так, Ада. Вы — чудо! — Густав вручил ей букет и галантно поцеловал руку.

Таких букетов Аде не дарил никто и никогда. Нет, конечно, ей и раньше преподносили цветы. Но те букеты были обыкновенные, их продавали тетки-цветочницы, сидевшие в маленьких дощатых будочках у станций метро.

Густав перехватил взгляд девушки, брошенный на роскошные розы.

— Эти цветы срезаны специально для вас в Кремлевской оранжерее, — Густав засмеялся. — Правда, вы достойны лучших роз, где-нибудь в Париже, я бы преподнес вам настоящее чудо природы. От одного запаха тамошних роз сразу же улучшается настроение и появляется аппетит. Кстати, об аппетите, я приглашаю вас в ресторан. Какой, выбирайте сами.

— Сейчас уже поздно, да и ресторана поблизости нет, — смутилась Ада. — Можно просто зайти ко мне домой, попить чаю. Кстати, Густав, откуда вы знаете мой адрес?

— Узнал в администрации театра. Сказал, что покорен вашим талантом и хочу лично вручить букет роз, — Густав снял кепку и галантно раскланялся.

— Ой, не надо было бы — пойдут разговоры, — расстроилась Ада. — В театральной среде полно завистников.

— К черту завистников! Я пишу книгу о Советском Союзе, стране, победившей фашизм. Благодаря вам, Ада, в этой книге появится глава о русском балете.

— Ой, ну что Вы! Я же просто рядовая актриса, — смутилась Ада.

— Просто рядовых актрис не возят домой на служебных авто, просто рядовым актрисам не выделяют квартир в подобных дворцах. У вас имеется тайный покровитель, влиятельный любовник? — немец властно повернул к себе девушку и с наигранной свирепостью заглянул ей в глаза. — А ну-ка, расскажите мне все о себе.

— Вы очень хорошо говорите по-русски, — попыталась сменить тему разговора Ада.

— Я хорошо делаю не только это, — хватка Густава на руке девушки стала более цепкой. — Ведите же меня пить чай, милая Ада, но по пути зайдемте-ка в местный гастроном. Говорят, там есть чудесный кондитерский отдел. Купим пирожных.

— Там все очень дорого, Густав, — Ада взяла немца под руку.

— А кто сказал, что женщин, которых привозят домой на таких шикарных авто, пристало кормить дешевыми пирожками?

— Далось вам это авто, — рассердилась Ада, — Это Боря, театральный шофер. Тут, неподалеку, находится наш гараж. Вот Боря и возит меня в театр и из театра. Все равно ему ставить и забирать машину, так почему по пути не подвезти человека?

— Ах, он подлец! — шутливо воскликнул Густав. — Он видит вас каждый день!

— Он вовсе и не подлец и у меня с ним ничего не было, — зачем-то ляпнула Ада и покраснела.

— Смотрите у меня! Ну ладно, идемте за пирожными, скупим весь их ассортимент, — Густав распахнул перед девушкой дверь гастронома. — Вперед, Ада, выбирайте всё, что душе угодно и не забудьте про шампанское.

Накупив разных вкусностей, они поднялись в квартиру.

— Вот моя скромная норка, — Ада повела вокруг себя руками. — Обстановка пока скудная, но я собираюсь купить шифоньер.

— Хоромы! Настоящие хоромы! — Густав широко улыбнулся, а про себя подумал: — «Нора-норой, но, главное, имеется кровать. Все остальное не так уж важно».

В первые дни после окончательного разгрома остатков войск вермахта, когда советские солдаты гордо маршировали по улицам германской столицы, Густаву, тогда еще полковнику Абвера, Отто фон Шлёссу, пришлось несколько дней подряд скрываться в разветвленной сети берлинской канализации. По щиколотку в дерьме, он пробирался в американскую зону оккупации, чтобы сдаться тамошнему военному начальству. Хороший разведчик всегда всем нужен. Особенно, когда у него есть уже готовая резидентура и отличная легенда.

— Стол нужно немедленно поставить на середину комнаты. Сейчас мы будем кутить, — Густав взял в руки бутылку с шампанским. — Тёплое, нужно, немедля, охладить этот замечательный напиток.

— Что же делать? — растерялась Ада. — Я слышала о том, что появились какие-то диковинные шкафы, которые предназначены для хранения и охлаждения продуктов.

— Холодильники, — подсказал Густав, улыбаясь. — За границей эти диковинные, как вы говорите, шкафы вскоре будут доступны любой домохозяйке. А когда их начнут производить в СССР?

Ада сокрушенно покачала головой и развела руками:

— Страна только недавно закончила воевать. Это была страшная война. Вы ведь и сами, Густав, пострадали от фашистов. За ваши смелые, правдивые статьи Гитлер отправил вас в концлагерь. Но теперь всё наладится, народ станет лучше жить, появится многое, в том числе и холодильники.

— Вы, конечно, правы, милая Ада, — Густав снова улыбнулся. — Но пока нет холодильника, можно охладить вино в сливном бачке унитаза. Надеюсь, унитазы-то в СССР уже существуют?

Ада и Густав, не сговариваясь, рассмеялись.

Глава 19. В МОСКВЕ — 1946

Звонок в дверь оторвал Семёна Бородина от прослушивания прямой трансляции принципиальнейшего футбольного матча «Динамо» — «Спартак». Вадим Синявский, комментировавший жаркую баталию, неистовствовал в эфире, живописуя наступательный порыв страстей. «Динамо», за которое болел Бородин, отошло в глухую оборону.

«Того гляди, гол пропустят, — зло подумал Бородин. — За что только Берия им такие зарплаты выплачивает. С пищевиками сладить не могут».

Семён подождал чуть-чуть, не желая идти открывать дверь, но визитёр был настойчив и позвонил еще раз. На сей раз, звонок был более продолжительный. Бородин, нехотя, поплелся открывать. Выйдя в коридор, Семён в темноте споткнулся о связку книг и чуть не упал.

«Вот, чёрт, месяц, как переехал в новую квартиру, а вещи разобрать всё руки не доходят. Вот, сосед, Антоха Зубарев, получивший ордер на соседнюю двушку, перебрался с семьей в один день со мной. А в квартире у него уже полный порядок. Всё на своих местах. Уют и чистота. Всё потому, что у него жена — золотая женщина, за порядком следит. А я один колупаюсь, ни жены, ни детей», — с тоской думал Семен, перешагивая через не распакованные тюки.

Опять звякнул звонок.

— Да сейчас открою, — крикнул Семен. — Небось, Зубарев чай пить звать будет. Сам спортом не увлекается и другим не даёт.

Но Бородин ошибся. На пороге стоял совсем не его сосед и сослуживец Антон Зубарев, а незнакомый крепкий мужик в чуть потертом черном костюме и белых парусиновых туфлях, наряд завершала, видавшая виды кепочка.

— Чем обязан? — не очень вежливо вопросил Семен.

— Товарищ Бородин?

— Он самый, кто вы такой? Что вам нужно?

— По паспорту я Иван Иванович Демин, — представился незнакомец, входя в коридор. — Футбол смотрите, то есть слушаете, Семен Иваныч? Какой счет?

— Ноль — ноль, — пробурчал Семен. — По крайней мере, до двадцатой минуты в сухую бегали. А потом дверь открывать вам пошёл.

— Беспокоиться не о чем, — незнакомец снял кепку и аккуратно повесил её на вбитый в стену гвоздь. — До сорок второй минуты ничего не произойдёт. А на сорок второй минуте гол в ворота «Динамо» забьет Борис Соколов. Во втором тайме счет не изменится. За минуту до конца игры судья назначат пенальти в спартаковские ворота. Но Федоров пробьет мимо.

— Вот, чёрт, продуют наши, — в оцепенении прошептал Семен.

— Продуют, точно продуют, а первенство страны все-таки выиграют в этом году, — улыбнулся незнакомец.

— Да кто вы такой, уважаемый товарищ Демин? Откуда вы можете знать, что произойдёт? Может быть вы, как вокзальные цыганки, гадаете на картах? — рявкнул Бородин, сбрасывая минутную оторопь.

Звук приёмника ворвался в кухню громом стадиона и сообщением комментатора, что на сорок второй минуте поединка гол в ворота команды «Динамо» забил Борис Соколов.

Бородин выключил радио и уставился на странного гостя.

— Что всё это значит? Откуда вы могли знать, кто кому и, на какой минуте забьёт гол? Игра транслируется в прямом эфире.

— Я умею определять будущее и смотреть в прошлое. Я пришел, чтобы предупредить вас, Семён…

— Давайте не будем темнить, — попросил Бородин.

— Хорошо! Я хотел предупредить вас, Семён, что завтра, точное время мне не известно, будет убит Вахтанг Георгиевич Дадуа, а потом бесследно исчезнет ученый Иван Фридрихович Линке, ведущий разработку и испытания секретного прибора. Вы ведь осуществляете охрану этих людей?

— Допустим, — Бородин пристально смотрел на собеседника. — Но откуда у вас такие сведения? Почему я должен вам верить? Да, вы угадали с футболом. Как вы это сделали, а не знаю. Но здесь другое дело. Если вы не хотите, чтобы сюда приехали люди из органов и препроводили бы вас в кутузку, то выкладывайте на чистоту всё, что знаете по этому делу.

— Хорошо. Сначала я приведу вам доказательства, — гость достал из кармана маленький пакет и, раскрыв его, положил на стол часть обгоревшей записки.

Семён, взяв в руки листок, внимательно изучил его.

— Что за черт? Текст, несомненно, написан моей рукой, речь в нем идет об убийстве Дадуа. Но на ней сохранилось число, оно завтрашнее, — Бородин недоуменно посмотрел на гостя. — Откуда это у вас? Как это всё объяснить?

— Семен, я не хочу тебя обманывать, я знаю, что ты честный, порядочный офицер, и ты поможешь мне, — незнакомец сделал паузу. — Я не Демин, я — капитан спецподразделения «Хронос», которое действует в России. Меня зовут Сергей Воронцов. Я пришёл сюда из 2010 года. Моё задание состоит в том, чтобы, как можно больше, разузнать о работе Линке, которую курирует Вахтанг Дадуа, человек, охрану которого ты осуществляешь. Линке совершил грандиозное научное открытие. Он изобрел своеобразную машину времени, мы называем ее перемещатель во времени и пространстве. Этот проект был сразу же засекречен Берией. Почти вся документация по проекту пропала вместе с личным архивом Берии, который сжёг после смерти Лаврентия его верный помощник Явлоев.

При упоминании имени Явлоева, внимательно слушавший рассказ, Семен Бородин скривился, как от зубной боли.

— Почему вы интересуетесь разработкой Линке? — прервал рассказчика Бородин. — Судя по твоему появлению здесь, в 1946 году, прибор профессора успешно эксплуатируется вашими специалистами.

— Нас интересуют, так называемые, кристаллы времени, они являются источником энергии, заставляющей работать нашу установку. Небольшой запас кристаллов, оставленный Линке для научных опытов был случайно обнаружен в одном закрытом научном институте. Этот запас мы и использовали, совершая наши перемещения.

— Теперь ваш запас истощился, и ты прибыл искать кристаллы времени в 1946 год, рассчитывая разжиться ими у профессора Линке? — с усмешкой взглянул на Сергея Бородин. — Не слишком просто, капитан Воронцов?

— Не совсем так! По нашим сведениям, где-то здесь действует некая организация, пытающаяся использовать изобретение Линке в своих, отнюдь не мирных, целях. Может случиться большая беда, последствия будут самые непредсказуемые.

Семен тряхнул головой, как бы отгоняя наваждение.

— Я не верю тебе, и требую доказательств правдивости твоего рассказа.

— Хорошо, я тебе их предоставлю. Незадолго до перемещения в 1946 год я был уже у тебя в этой квартире, в нашем, 2010 году. Я пришел к тебе, старику, надеясь что-то выяснить о сороковых годах, о службе у Дадуа, о профессоре Линке, но в нашем времени ты уже стал старым, наполовину парализованным маразматиком, — Сергей говорил жестко, глядя прямо в глаза Бородину. — От тебя я, естественно, ничего не добился, ты не был способен разговаривать. Зато я познакомился с замечательной старушкой, Аленой Дмитриевной Зубаревой, которая за тобой ухаживала, посвящая тебе всё свободное время.

Семен сидел, низко опустив голову. Поднявшись с колченого табурета, он полез в шкаф и вытащил оттуда початую бутылку водки и два гранённых стакана. Налив себе и Сергею, Бородин выпил и с тоской взглянул на Сергея.

— Так и не сподобился, значит.

— На что не сподобился? — недоуменно спросил Воронцов.

— Всю жизнь Алену любил, люблю, то есть, а сказать ей об этом так и не сподобился, значит? — горько вздохнул Бородин.

Воронцов с сожалением развел руками:

— Выходит, что не сподобился, — смущенно подтвердил Сергей.

— А я ведь в неё ещё под Киевом влюбился. Я там срочную служил. Там и с Антоном подружился, мужем Алёниным. Вот из-за дружбы этой, я и молчу, как рыба, — Бородин с досадой стукнул кулаком по столу.

— Алёна о твоих чувствах догадывается, — Сергей ободряюще хлопнул Семёна по плечу. — А ты сейчас ей в любви признайся, раз такое дело.

— У неё муж есть, она его любит и никогда ни от него, ин от дочери ко мне не уйдет, — строго посмотрел на Сергея Бородин. — Это, может, у вас там бабы хвостами крутят при живых мужьях, а у нас — извини, подвинься.

— Ну, как знаешь. Так как Семен, поможешь мне? — Сергей вопросительно посмотрел на Бородина и продолжил: — Вообще-то, я, согласно своему заданию, не должен был тебе открываться, но я чувствую, без твоей помощи дров могу наломать.

— Я и сам, как перевёлся на службу к Дадуа, нутром чую какую-то чертовщину вокруг этих исследований, треклятых, — прервал Бородин Сергея. — Всё Антон, это он меня к Вахтангу в охрану перетащил. Думал, что поспокойней здесь будет, какое там…

Семен замолчал, глядя перед собой и, не видя собеседника.

— А ведь я и ожидал чего-то подобного. Только не знал, как это произойдет, — продолжил разговор Семен. — Теперь я понимаю о чём парень ваш рассказывал, Князев, кажется фамилия его?

— Есть такой, у нас служит, он передо мной сюда направлен был. А мы там, у себя, его, считай, похоронили.

— Был такой Князев Станислав, да вышел весь, — сочувственно произнес Семён. — Его чекисты ещё давно схватили, случайно попался. Станислава остановили для проверки документов, а он паниковать начал, нервно себя вел, думали, что диверсант. Его на допрос, а он молчит. Долго молчал. Потом говорить начал. Все про «Хронос» ваш твердил, объяснял, что он из будущего прибыл с важной миссией.

— А чекисты поверили? — Сергей живо представил себе, как чекисты допрашивают Стаса.

— Смеёшься, что ли? Они его сначала лупцевали, а потом, видя, что Стас ваш загибаться начал, спихнули его, еле живого, в психбольницу.

— А дальше что было, Семён? — Воронцов испытывал к Станиславу лишь жалость и сочувствие.

— Дальше что было? — Бородин недобро усмехнулся. — Дальше, Серега, пьянка была, день рождения у того гада, кто этого Стаса допрашивал. Пригласил он и нас. Мы посидели. Выпили. Именинник про Князева Ваське Мигуну рассказал. Мигун с именинником этим дружбу водит. Мигун вообще дружбу водит со всякими ублюдками. Я рядом с Мигуном сидел, разговор их пьяный слушал, но значения трепу ихнему не придал.

— А потом? — Сергей даже вспотел от напряжения и вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— А потом, через некоторое время Мигун Стаса из психушки каким-то образом к нам перетащил, лично допрашивал, да и забил насмерть на допросе. Стас ему тоже про «Хронос» ваш рассказывал, думал, что Васька его пощадит. Но Мигун, крутого нрава мужик. Я в кабинет к нему зашёл во время этого допроса. Прекратить издевательства велел, врача вызвать для вашего Стаса приказал.

— А Мигун послушался?

— В том-то и дело, что не послушался. Забил парня, как собаку, а врач, его дружок, выдал заключение, что подследственный помер от сердечного приступа во время допроса. Прокатило. Кто будет копать?

— Бардак, полный бардак, — Сергей яростно мотнул головой. — Как же Мигун, будучи охранником Дадуа, получил возможность вести допросы? Он же не следователь.

— Сразу видать, что ты, Воронцов, не здешний, — невесело усмехнулся Бородин. — У нас, кто при погонах, тот и следователь, беззаконие сплошное.

— Да, полный беспредел, — вздохнул Воронцов.

— Сергей, а как там у вас? — вдруг с надрывом спросил Семен. — Ужасно знать хочется. Неужто, поменялось всё?

— У нас как? — растерялся Сергей. — Да тоже бардака хватает. Советский Союз в 1991 году рухнул. Республики самостоятельность получили.

— Вот ведь как? — удивился Семен. — СССР рухнул, а сколько людей за страну погибло, войну какую сдюжили.

— Зато по навету больше не сажают. Свобода слова! Сталина раскритиковали. По телевизору баб голых показывают, — сбивчиво говорил Воронцов.

— А что такое телевизор? — не понял Бородин.

— Ах, да! — Сергей спохватился. — Телевизор — это такое устройство с экраном. По телевизору футбол можно смотреть и слушать, а не просто слушать, как по радио.

— Ну да? — не поверил Семен. — А как у вас футбол, Сергей? «Динамо» московское как играет?

— Да не особо блещет, — сказал правду Воронцов. — Теперь в наших командах иностранных игроков много.

— Это как же? — изумился Бородин.

— Ну, бразильцы, африканцы играют и в «Спартаке» и в «Динамо».

— Ну, ты говори, да не заговаривайся, — обиделся Семен. — В «Спартаке» — то поверю — бразильцев могли набрать. А «Динамо» — это, Сергей, чекистский клуб. Где же ты видал, чтобы негры чекистами были?

— Эх, Сеня, Сеня, многого ты не знаешь, но я тебе всё обязательно расскажу, — Сергей похлопал Бородина по плечу.

— А я тебе, Серега, помогу, обязательно помогу в твоём деле. Ты где остановился? — деловито спросил Семен.

— Да пока нигде, я чемоданчик на Белорусский вокзал в камеру хранения отнес и сразу к тебе пошел.

— Это хорошо, Сергей, — Семен взял со стола листок бумаги и что-то быстро начеркал на нем огрызком карандаша. — Это тётки моей адрес. Она недалеко от Белорусского вокзала живет. У неё комната большая, она тебе угол выделит. Я ей тут на листе пару строк написал. Скажи, что ты мой фронтовой друг, в Москву на работу устраиваться приехал.

— Понял, спасибо тебе, Сеня, — с чувством произнес Воронцов.

— Давай! До вечера. Сегодня в десять вечера встретимся у кинотеатра «Художественный». Знаешь, где это?

— Знаю, Семен, как не знать? Москвич ведь я, хоть и из будущего.

Мужчины попрощались. Сергей взглянул на свои часы. Изделие, первого часового завода 1940 года выпуска, показывало ровно шесть часов вечера. Воронцов вышел из подъезда и, не торопясь, пошёл по улице. Вдруг из-за угла дома на полном ходу вылетела блестящая чёрная машина. Сергей еле успел отскочить, чтоб не попасть под колёса автомобиля.

Из авто вышел стройный подполковник в форме МГБ и двое сержантов. Троица направилась в подъезд, откуда только что вышел Сергей.

Воронцов, предчувствуя недоброе, отошёл в тень раскидистого дерева, продолжая держать подъезд под наблюдением. Примерно через полчаса из подъезда вышел Семён Бородин, по бокам его конвоировали сержанты. Сзади шагал подполковник. Сейчас Сергей разглядел офицера получше, по-восточному чёткие, точёные черты лица, аккуратная щеточка усов. Он был очень похож на визиря с иллюстрации к книге о похождениях Хаджи Насреддина. Эту книжку Воронцову читал в детстве отец. «Визирь» помахивал пистолетом ТТ, время от времени толкая им Семёна. Семён, обреченно шедший, заложив руки за спину, не выдержал и повернулся назад.

— Убери ты ствол, Явлоев. Ты, что, меня боишься, что ли?

— Не разговаривать! — злобно прошипел Явлоев.

Усадив арестанта в «воронок», чекисты загрузились следом. «Почему такой честный мужик, как Бородин, продолжает служить в этом гадюшнике?» — спросил себя Сергей.

«Потому, что уйти из этого гадюшника по своей воле невозможно», — ответил он сам себе же.

Сергей побрёл к метро, размышляя над тем, что же делать дальше. «Бородин арестован, — думал Сергей. — Как знать, как скоро он выйдет на свободу?»

В том, что Семёна должны отпустить, Воронцов не сомневался, четко помня о сведениях, которые его друг Валов получил от Оксаны Караваевой. Девушка, помнится, упоминала о внутриведомственных распрях в стане чекистов. А вот что делать с Дадуа, как уберечь его от верной гибели?

Сергей неторопливо шагал к метро. Несмотря на вечерний час, на улицах Москвы было дольно людно. Тёплые майские вечера в послевоенной столице приятно удивили Воронцова. Центр города и тихие улочки, выходящие к Красной площади оккупировала молодежь. Влюбленные парочки, озорные группки студентов, более солидная рабочая публика, все бурлило, смеялось, и мирно соседствовало друг с другом.

Несколько блюстителей порядка в красивых белых кителях спокойно покуривали, стоя в стороне от пёстрого людского потока. Одеты москвичи были бедновато. Женщины — в простеньких платьицах, у мужчин самым популярным костюмом оставалась военная форма. Лишь совсем молодые ребята щеголяли в фасонистых толстовках с отложным воротником. На подходе к станции метро работали лотки по продаже пирожков, мороженого, шипучей газированной воды. Заведения, торгующие алкогольными напитками и пивом, были открыты. Но пьяных вокруг не наблюдалось.

Сергей купил мороженое и, усевшись на лавочку, принялся уничтожать лакомство. Вот только есть его было не удобно, скользкий кусок пломбира норовил выскочить из двух круглых вафель, поддерживающих его по бокам. Воронцов поймал себя на мысли, что со стороны его упражнения с мороженым выглядят весьма комично. Однако, посмотрев по сторонам, он увидел, что и у других лакомок дела обстоят не лучше.

«Где же знаменитая послевоенная преступность?» — думал Сергей. Ведь бабушка неоднократно рассказывала, что в послевоенные годы от шпаны буквально не было прохода. Говорила, что народ с наступлением темноты боялся выходить на улицу. Сотрудники милиции, несмотря на прибывающее с фронта пополнение, не справлялись со стремительным ростом уголовщины.

Сейчас Воронцов не мог в это поверить. Всё было чинно, никакой шпаны не было и в помине.

Может быть, истинная картина видна на окраинах города? В центре тишь да гладь, да божья благодать. Но, проехав несколько остановок на трамвае, сразу окажешься в полутёмных, не уютных, страшных лабиринтах улиц, улочек, переулков, наводненных уголовным сбродом? Так ли это? Проверять не хотелось.

Сергей посмотрел на большие круглые часы, расположенные на фасаде старинного дома. Стрелки подбирались к восьми вечера. На Бородина рассчитывать нечего, он арестован. Придётся спасать Дадуа самому. Иначе выполнение задания станет невозможным.

Воронцов поднялся с лавочки и двинулся к станции метро. Адрес Вахтанга Дадуа ему был хорошо известен. В своем времени Воронцов и Валов тщательно осмотрели и исследовали подъезды, подвалы, рядом стоящие дома. Побывали даже в той квартире, где в сорок шестом году проживал Вахтанг. В наше время в ней обосновался неприятный тип, промышлявший снятием сглаза и порчи с доверчивых москвичей. Ничего не поделаешь, в 2010 году такой род деятельности легален и приносит шарлатанам солидный доход.

Сергей остановился и полез в карман за папиросами. Прикурив, быстро огляделся по сторонам. Так и есть, за ним следил блондин в клетчатой куртке и черных брюках.

Сергей свернул в небольшой сквер, блондин устремился за ним. Воронцов ускорил шаг, блондин тоже пошёл быстрее. Нечего медлить. Сергей развернулся и бросился на блондина. Удар вытянутой ногой и соглядатай оказался лежащим на земле, не подающим признаков жизни.

«Хорошо, что в скверике народу нет, — подумал Воронцов. — Не хватало ещё в милиции оказаться, привлеченным за драку».

Сергей наклонился к незнакомцу, тот открыл глаза, стал приходить в себя, оттащив парня в заросли сирени, Сергей приступил к допросу.

— Кто послал тебя следить за мной? — Воронцов достал из кармана самодельную бензиновую зажигалку, так популярную среди фронтовиков, и, крутанув колёсико, поднес ко лбу блондина.

Тот взвыл от боли.

— Говори. Хуже будет! — прорычал Сергей.

— Я ограбить тебя хотел. Вижу, одет, вроде, прилично. Думал оглушить и лопатник забрать. Вор я, — голос парня звучал жалобно.

— Врёшь. На вора ты не похож.

— А почем тебе знать, кто на вора похож? — насмешливо спросил за спиной Сергея незнакомый голос. Воронцов резко обернулся и тут же осознал свой промах. Воспользовавшись тем, что Сергей ослабил хватку, блондин извернулся и нанес Воронцову мощный удар в подбородок. Его товарищ, находясь сзади, врезал Сергею по голове чем-то тяжёлым. В последний момент Воронцов подал корпус вниз, чем ослабил воздействие удара. Сознание Сергей не терял, хотя было очень больно, давали знать о себе последствия предыдущей травмы.

«Что-то слишком часто в последнее время меня бьют. То в том времени, то в этом», — невесело подумал Воронцов, усиленно изображая полную отключку.

На самом деле, превозмогая боль, Сергей пытался вслушаться в разговор преступников.

— Во время ты подоспел, ещё бы немного и этот гад изувечил бы меня, — блондин присел рядом с Сергеем. С минуту внимательно всматривался, потом удовлетворенно хмыкнул. — Готов, сознание потерял. Что будем с ним делать?

— В мою машину нужно его тащить. И чем скорее, тем лучше, — голос второго звучал повелительно. — Я сразу понял, что он к дому Дадуа рванет. Меня не обманешь. А ты, Курт, повнимательнее будь. Не с колхозником каким-нибудь дело имеем.

Сергею связали руки и ноги, связали профессионально, со знанием дела. Курт бросил его на заднее сидение автомобиля.

— Куда везти?

— К Зубареву на дачу повезём. Там свободно, в подпол запрём. Потом с ним потолкуем, — человек уселся за руль автомобиля. — Давай, Курт, шевелись быстрее, мне торопиться нужно.

— Куда это ты так спешишь, Борзяк? — недовольно спросил блондин.

— На кудыкину гору, — отшутился напарник.

«Где же я видел это лицо? — мучительно соображал Сергей, чуть-чуть приоткрывая глаза. — Точно! Это же тот неприятный тип с фотографии в альбоме Зубаревой, Мигун его фамилия! Сослуживец Семена, забивший насмерть Стасика Князева. Тогда почему блондин называет его Борзяк?»

— Посмотри, как там этот гаврик себя чувствует? — не отрываясь от управления автомобилем, попросил своего напарника Борзяк.

— Всё ещё без сознания, — доложил Курт, оглядываясь на поспешно закрывшего глаза Воронцова, — Как ты сообразил, что это тип из «Хроноса» придёт именно к Бородину?

— А тут всего два варианта, — Борзяк хрипло рассмеялся, — Воронцов мог пойти домой либо к Бородину, либо к Зубареву. Больше в этом времени он никого толком не знает. А про этих двоих Воронцову рассказала старуха Зубарева, когда он приходил к ней на квартиру в 2010 году. Сергей выбрал Бородина, уж не знаю из каких соображений, но это ничего не меняло, на наше счастье они живут рядом. Тебе оставалось дождаться Воронцова у подъезда и, подкараулив его, оглушить и связать. Но ты даже с такой ерундой без меня справиться не можешь. Пришлось тебя подстраховать, Курт.

Напарник Борзяка, осознав собственный промах, пристыжено молчал.

Тем временем автомобиль подъехал к приземистому деревянному дому с большим, соток в пятнадцать, участком. Сергей, лежащий связанным на заднем сидении попытался выглянуть в окно.

— Я тебе дернусь, легаш, смирно себя веди, не рыпайся! — Борзяк открыл дверь и сильным рывком извлек связанного Воронцова из машины.

Вдвоём с блондином они поволокли Сергея внутрь дома.

— В подпол его, гада, — отдавал указания напарнику Василий, — Пусть посидит, об участи своей незавидной подумает.

Мигун нашел на террасе дома огарок свечи и двигался впереди, освещая дорогу.

Наконец, они оказались в тёмном чулане. Василий отодвинул тяжеленный сундук, стоявший на крыше погреба и поднял люк.

Сергей увидел перед собой глубокий черный проём.

— Пошёл, — Борзяк толкнул Сергея вниз и закрыл крышку.

Через несколько секунд раздался глухой стук, сундук встал на место.

— Чешем отсюда! Когда надо будет, извлечём гада на поверхность, — громко заржал Василий.

Напарник лишь глухо выругался.

Сергей упал неудачно. Погреб был довольно глубоким, метра три, а то и больше. Связанные руки и ноги не дали Воронцову сгруппироваться и, при падении он сильно ударился головой о земляной пол.

«Руки-ноги вроде целы, сильно болит голова, сказывается недавнее сотрясение мозга, — Сергей закрыл глаза. — Кто его здесь найдет, сообразит ли Семён, что он тут?»

Сергей, что есть силы, напряг мышцы, намереваясь ослабить веревки, но тщетно. Борзяк связал его очень грамотно, при малейшем движении путы врезались в кожу, будто бритвы.

«Надо отдохнуть, собрать силы и попытаться перетереть верёвки обо что-нибудь острое», — подумал Воронцов.

Дико болела голова, он не заметил, как провалился в забытье. Сергей не помнил, сколько он так пролежал.

Но вот, наверху раздались какие-то шорохи, неясные шумы, шаги. Кто-то бродил по дому. Но кто? Неужели Борзяк раздумал и вернулся, чтобы убить его? Пусть только спуститься сюда, Сергей покажет этому мерзавцу. Волоком тащить он его не сможет, пуп надорвет. Значит, придется развязать, а там уж Сергей не оплошает.

Глава 20. НИКОЛАЙ КОНЯЕВ. МАДИНА. НЕДОЛГОЕ СЧАСТЬЕ ВАХТАНГА ДАДУА

Заместитель Берии, Виктор Авакумов, был человеком незаурядным. Именно он в 1943 году возглавил только что образованную военную разведку «СМЕРШ», с первых дней своего существования внушавшую врагам Красной Армии страх и ужас. Именно Авакумов лично контролировал многие операции, вникая в суть вопросов, отдавал всегда точные и чёткие приказы и указания своим подчинённым. О результатах деятельности СМЕРШа Авакумов докладывал только Сталину. И лично от Верховного Главнокомандующего услышал скупые слова благодарности, когда разъярённый неудачами Абвера фюрер разогнал хвалёное детище адмирала Канариса.

«Русский СМЕРШ переиграл нас вчистую, усилия моих спецов ни к чему не привели» — вынужден был признать адмирал не задолго, до того, как окончил свою жизнь в петле. На самом деле, именно эти слова матёрого фашиста были высшей оценкой деятельности всего личного состава легендарного подразделения Советской Армии.

Во время войны о внутренних распрях нужно было забыть! Тогда, собрав все силы в единый кулак, руководство НКВД-МГБ выступило единым фронтом. Но теперь враг был разбит, и всё началось сначала. Существовавший в стране триумвират силовых тяжеловесов состоял из руководителей МГБ (Министерства госбезопасности):Берии и его заместителя Авакумова, а также, начальника службы безопасности Сталина, генерала Власика. Генерал Власик охранял вождя, свято блюдя интересы Хозяина, и в противостояние двух чекистов не вмешивался. Со стороны за борьбой Берии и Авакумова наблюдал весь политический бомонд страны. Наблюдал, втянув головы от страха, боясь отдать кому-то предпочтение, и опасливо косясь на отца народов. Сталин же, сам режиссировавший эту драматическую схватку, смотрел на обоих участников сражения со своей знаменитой усмешкой. Он давно уже знал результат поединка, но не торопился его озвучивать.

Давно известный факт, ненавидящие друг друга холопы усерднее служат своему господину, нашёл в сердце вождя горячий отклик. Именно этим постулатом руководствовался хитрый горец, поочерёдно поощряя и порицая, то одного, то другого участника поединка. А уж участники старались во всю, не считались ни с чем, пускали в ход запрещённые приёмы, бросая на чаши весов жизни подчинённых им сотрудников и простых граждан, каким-то образом оказавшихся рядом с местом страшной битвы власть предержащих.

Полковник Николай Иванович Коняев был помощником Авакумова по всяким «деликатным» делам и тайным поручениям. Такой должности, никогда не существовало ни в какой табели о рангах. Но люди, обтяпывавшие грязные делишки своих руководителей, встречались во все времена. Порода этих верных клевретов неистребима, как неистребима и сама власть, порождающая их на свет.

Сейчас полковник получил очередное поручение и раздумывал, как бы его половчее выполнить, потрафив шефу, и не потеряв при этом собственной головы. Дело было опасное и неблагодарное.

«В борьбе за министерское кресло Авакумов зашёл слишком далеко, — думал Коняев, почёсывая гладко выбритую голову. — Теперь, или грудь в крестах, или голова в кустах. Проиграть нынче равносильно смерти. Лаврентий сейчас конечно ослаб, но всё равно, чрезвычайно опасен».

Полковник встал из-за стола и начал мерить шагами паркет своего просторного кабинета.

— Нужно ударить Берию побольнее, опорочить, опозорить перед Хозяином, — учил Коняева Авакумов. — Бей по его верным людям. У Лаврентия есть старый друг Вахтанг Дадуа. Этот Вахтанг занимается всякими научными делами, пестует разных учёных изобретателей, помогает им в их работе. Лаврентий на эти исследования и разработки выбивает из казны огромные средства. Хозяину такое положение вещей перестало нравиться. Народные деньги уходят в песок, а результата нет! Где атомная бомба, где разработка нового оружия? Где, наконец, прорыв новых научных технологий?

Полковник непонимающе посмотрел на шефа, он ни бельмеса не смыслил ни в атомных, ни в каких других научных разработках и прорывах новых технологий. Он понял лишь одно — новое дело не обещает ничего хорошего.

Когда-то давно, лет двадцать назад, молодой красный командир Николай Коняев, вернувшись с гражданской войны в родную Архангельскую губернию, продолжал гонять по бескрайним просторам белогвардейских недобитков и их приспешников. Делал он это так яростно, так по-комсомольски активно, что вышестоящее начальство заметило героя и доложило о его подвигах по инстанции. Там, наверху, ознакомившись с личным делом Николая, предложили перейти ему на службу в столицу, в центральный аппарат НКВД (позже это ведомство было переименовано в МГБ).

Только что женившийся Коля всем сердцем любил родные места. Ах, какая там природа, какие грибы, ягоды, рыбалка, наконец! А новый домик, который Николай отстроил практически один, без помощников, и куда недавно вселился вместе с молодой женой и дочкой! Тем более, что белобандитов, мешавших землякам Коняева наслаждаться завоеваниями Октябрьской Революции, Коля со товарищи успешно порубили. Жить бы, да радоваться. Ан, нет!

«Что я не видела в этой дыре? — Пилила Колю молодая жена. — Не думаешь о себе, подумай о нас с дочкой! Почему мы должны мыкаться здесь, с этими лапотниками и пьяницами, когда можно жить в большом городе, в квартире со всеми удобствами, ходить в театры, музеи, гулять в парках?»

Каждый вечер, приходя домой со службы, и снимая облепленные жирной грязью сапоги, Коля слышал одно и тоже. Жена устраивала истерики, то, рыдая в голос, бросалась на мужа со сковородой наперевес, то, тихонько поскуливая, ползала у него в ногах, убеждая, умоляя, заклиная соглашаться на перевод в столицу. Наконец, десять суток, взятые Коняевым у начальства на раздумья, подошли к концу, и Николай, скрепя сердце, заявил о своём согласии. Взяв жену и дочку, продав за копейки сделанный своими руками дом, Николай Коняев убыл к новому месту службы.

«Сейчас на дворе — 1946 год, — раздражённо думал Коняев. — Он, Николай стал полковником МГБ, живёт в огромной квартире в центре Москвы. А счастья, простого человеческого счастья нет. Жена превратилась в злобную завистливую мегеру. Была ли она хоть один раз в музее, или театре, куда так стремилась? Нет! Часто ли гуляли они вместе по паркам и садам столицы? Только, когда дочь была ещё совсем маленькая. Одни шмотки на уме у супруги, только походы к портнихам, да парикмахерам. Шуб одних, штук пять накупила, прически, что ни день, то новые. А красота ушла. Ведь не старая ещё баба, а не тянет к ней Николая. Не тянет, хоть, ты тресни. А дочь? Лучше не вспоминать, девке за двадцать, а она не работает и не учится. По ресторанам порхать, да с парнями якшаться — это, пожалуйста! А чего полезное сотворить — увольте! И жена ей потакает, денег ей без счёта выделяет. Эх!.. Сидел бы сейчас у себя под Архангельском. Служил бы потихоньку, на рыбалку бы ходил, водку с лесничим трескал бы, ни о каких научных технологиях и не думал бы…»

— Да ты что, спишь, что ли с открытыми глазами? — Вывел из задумчивости полковника его шеф Авакумов. — О чём я тебе тут уже битый час толкую?

— Виноват, товарищ генерал, отвлёкся, — Коняев наконец-то пришёл в себя. — Что-то неважно себя чувствую. Простыл, наверное…

— Простыл, так водки выпей подлечись, — пошутил замминистра. — Я тебе про дела наши толкую. По моим сведениям, Хозяин Берию перевести хочет, чтобы Лаврентий разработкой атомного оружия занялся. Он организатор знатный, у него, что хочешь, завертится!

— А Берия как на это смотрит? — спросил полковник.

Отрицательно смотрит, — усмехнулся Авакумов, — одной жопой на двух стульях сидеть хочет, и МГБ командовать, и бомбу создавать.

— Если Берия в кресле министра Госбезопасности усидит — нам хана, — уныло констатировал Коняев.

— Он не усидит, если сделаешь всё, как надо.

— Я всё понял, и про Берию, и про Дадуа, — полковник встал из-за стола. — Разрешите выполнять.

— Давай, выполняй, Коля! — замминистра подал полковнику руку. — Ты такие задания хорошо выполняешь.

Этот разговор состоялся неделю назад, но по прошествии целых семи дней полковник Коняев ещё не имел чёткого плана действий. Такого с ним не случалось давно. Он уяснил, что от него требуется убрать со сцены Вахтанга Дадуа, личного друга и соратника Лаврентия Берии, человека, контролировавшего почти все секретные научные разработки, ведущиеся по линии МГБ. Коняев знал, что хитрый и осторожный Вахтанг, контролируя выполнение работ, все вопросы привык замыкать на себя. Выведя его из игры, полковник вызовет серьёзное замешательство в стане противника. Берия потеряет верного соратника, что сильно ослабит его позиции. Работы будут на длительный срок свёрнуты, многочисленные бериевские «шарашки» подвергнутся финансовым проверкам и потеряют статус «кузницы идей». Вопросы дальнейшего финансирования этих организаций повиснут в воздухе Нарком, как по старинке называют Берию в ближайшем окружении, бросится спасать свои секретные лаборатории и институты, которые, сам же и создал, он станет разрываться между руководством МГБ и организацией научных изысканий.

Сталин обязательно заметит эти метания, и настоит на отправке Лаврентия на «научный фронт», с которого тот уже не сможет возвратится в МГБ. В кресле министра Госбезопасности окажется Авакумов, а уж он сумеет сделать так, чтобы Лаврентий никогда не вернулся обратно. Казалось бы, результат достигнут, но это поверхностное суждение. Начатое расследование, а оно обязательно начнётся, в этом полковник не сомневался, может вывести бериевских ищеек на след Коняева и его людей. Вот этого допустить нельзя.

Усевшись за стол и закрыв на минуту глаза, полковник вдруг ясно осознал, что исполнители подобных поручений никогда не остаются в живых. С мыслью, что его рано или поздно поставят к стенке, или по-тихому «выведут из обращения», Николай Иванович давно смирился. Но когда этот момент настал, становиться разменной монетой тут же расхотелось. Полковник достал из ящика стола армейскую флягу с коньяком. Переведясь на службу в Москву, Коняев очень полюбил этот благородный напиток. В отличии от водки, коньяк не дурманил, а, наоборот, заставлял мозги работать чётче, голова прояснялась, ум становился острее и изворотливее. Коняев налил коньяк в бокал, подаренный ему сослуживцами на одну из годовщин Великого Октября, и перешёл в смежную с кабинетом комнату отдыха. Там стояла пара потёртых кожаных кресел и простая солдатская койка, на ней полковник отдыхал, оставаясь по делам службы в кабинете на ночь. Николай Иванович напряжённо обдумывал сложившуюся ситуацию.

«Нужно, что бы Дадуа убрал кто-нибудь из его людей, — решил, наконец, полковник. — Тогда, если Берия станет копать, всё укажет на человека из окружения грузина. А человек этот будет к тому времени уже мёртв. Уж Коняев позаботится об этом, но только после завершения его миссии. Полковник допил коньяк и наполнил бокал вновь. Сделав глоток, подошёл к телефонному аппарату».

«Хорошо, что начальником режима в шарашке, где Дадуа с учёными мудаками двигает науку вперёд, служит Амир Явлоев, — подумал Коняев. — Азиат коварен, но трусоват. Прекрасно зная о борьбе за власть в верхушке МГБ, пытается услужить и Берии и Авакумову одновременно. Кто знает, чья возьмёт?»

Месяц назад Амир Явлоев и Николай Иванович Коняев виделись на нейтральной территории. И тот, и другой неплохо стреляли, регулярно посещали ведомственный тир. После тренировок шли в небольшое кафе, где умеренно выпивали и закусывали. Сам Николай Коняев, давно утративший интерес к стрельбе, посещал тир только из-за возможности видеться с Явлоевым. Тот, будучи заядлым охотником, стрелял метко, тренировался много и азартно. Начальство МГБ поощряло подобные увлечения своих сотрудников, справедливо полагая, что занятия спортом ведут к повышению уровня боевой подготовки чекистов. После тренировок, Коняев за столом кафе, угощая начальника режима спецобъекта, узнавал последние новости из хозяйства Дадуа. Амир охотно делился информацией, рассчитывая в будущем на помощь Коняева, а в настоящем утешаясь тем, что Николай Иванович всегда оплачивал обильные трапезы Явлоева.

Однажды, за разговором, Явлоев поведал, что он, Амир, коротко сошёлся с одним лейтенантом из команды Дадуа. Лейтенант выражал своё недовольство Вахтангом. Дескать, другим офицерам охраны, и Зубареву, и Бородину Вахтанг помог получить отдельные квартиры в новом, только, что построенном доме. А, он, Василий Мигун, фронтовик, бывший партизан до сих пор бедует в коммуналке. Сразу после окончания войны Зубареву и Бородину на погоны упало по звёздочке, а он, Мигун, лишь недавно получил старлея. Зубареву и Бородину Вахтанг доверяет помогать научникам в проведении опытов. А его, Мигуна, использует только, как шофёра и грузчика лабораторного оборудования.

После этого разговора Коняев навёл в кадрах справки о сварливом лейтенанте Мигуне. Парень, конечно, сильно привирал, очередное звание ему присвоили точно в срок, в очередь на получение отдельного жилья его тоже поставили. Плюс ко всему, Василию Мигуну регулярно выделялись санаторно-курортные путёвки к морю. Так, что жаловаться лейтенанту было не на что. Но, тем не менее, характер Мигуна вздорный, злобный и сволочной был определён полковником практически сразу. Он решил заняться разработкой парня всерьёз, так, как умел только он, Коняев. Закончив работу, полковник выяснил, на каких струнах души Мигуна можно сыграть нужную ему, Коняеву, мелодию. А, выяснив, позвонил Явлоеву и попросил того позвать Мигуна на тренировку в тир.

В назначенный час все трое встретились в ведомственном тире. После тренировки, на которой лейтенант проявил себя отменным стрелком, Коняев за его спиной сделал Явлоеву знак, оставить их наедине. Начальник режима, хлопнув себя ладонью по лбу, вспомнил об архи срочных служебных делах и спешно откланялся.

Коняев и Мигун остались стоять у машины полковника, наблюдая, как Амир Явлоев, усевшись в служебный «форд», выезжает с территории тира МГБ.

— Ну что, Василий, не желаешь поужинать? — любезно предложил Коняев, открывая дверцу своего авто.

— Поужинать, это можно! — с воодушевлением согласился Мигун, забираясь в уютное кожаное нутро полковничьего автомобиля.

* * *

Нужно сказать, что служба в МГБ Василию Мигуну, в общем-то, нравилась. Нравилась тем, что не пришлось идти на фронт, не пришлось, работая до седьмого пота восстанавливать из руин народное хозяйство, сильно подорванное войной, нравилась ещё и тем, что, попав в гебисты, он, вчерашний уголовник и убийца, внезапно обрёл власть над другими, обычными и не совсем обычными людьми. Учась на курсах подготовки младшего офицерского состава войск МГБ, Василию иногда приходилось выезжать на аресты и обыски очень известных и влиятельных людей. Правда, при появлении Мигуна и компании уверенность и респектабельность потенциальных арестантов куда-то исчезали. Вместо них появлялись страх и растерянность. Люди заискивали перед своими конвоирами, просили несколько минут, чтобы успеть собраться, попрощаться с домочадцами, сказать им на прощание какие-то важные слова. Иногда, Мигун шёл на уговоры, позволял попрощаться, милостиво разрешал взять с собой в тюрьму тёплый свитер или лишнюю пачку папирос. Иногда же, наслаждаясь своей властью, был неумолим. Не позволил родителям подойти и поцеловать сына, которого они вряд ли уже дождутся из лагерей, сурово отметая робкие попытки матери парня вступить с ним, представителем власти, в какой бы, то ни было разговор. Несколько раз Василию пришлось проводить обыски в квартирах арестованных им людей. Вытряхивая на пол содержимое ящиков письменных столов и комодов, грубо опорожняя платяные и книжные шкафы, Мигун чувствовал себя на верху блаженства. Плач и просьбы обращаться с имуществом поаккуратнее, только раззадоривали Василия. Он вспоминал в эти моменты свою прошлую, разбойничью жизнь и с удовольствием находил в этих двух ипостасях много общего.

Однако, вскоре после завершения обучения, получив звание лейтенанта, Василий был откомандирован в группу Дадуа. Постарался Антон Зубарев, строго исполняя приказ, данный ему в 41-ом майором Абвера Отто фон Шлёссом. Василий давно уже забыл о странном немце. Антон же, наоборот, помнил того очень хорошо, помнил и боялся. Где-то там, далеко, лежали их с Василием расписки, которые они дали злополучному майору, и перспектива, что кто-то прознает про их предательство, заставляла бешено колотиться сердце Зубарева, но мало беспокоила Мигуна. Василий считал, что майоришка давным, давно мёртв. Антон же, опасаясь за себя и свою семью, думал по-другому.

Мигун узнал о появлении фон Шлёсса из газет. Визит видного борца с гитлеризмом подробно освещала газета «Советская Родина». Увидев фотографию «антифашиста» Мигун аж вздрогнул. Но страх быстро прошёл, а новоявленный журналист сам нашёл их с Антоном и приказал достать кристаллы времени, профессорские наработки и чертежи прибора. Сначала немец вознамерился похитить самого профессора Линке, но, поразмыслив, нашёл этот план очень рискованным, решив довольствоваться малым. Об отказе выполнить поручение немца не могло быть и речи. В случае неповиновения, Густав пообещал отправить их расписки прямо в центральный аппарат Берии. Вскоре Мигун узнал, что верный холуй Фон Шлёсса, Курт Вессинг тоже находится в Москве. Он появился в столице задолго до своего шефа и имел на руках паспорт с жирным оттиском московской прописки, а также служебное удостоверение работника какой-то конторы по ремонту электрооборудования. Все эти сведения заставили Василия удостовериться в вечной правоте старого чекистского утверждения: «Будь бдителен! Враг не дремлет!». Враг действительно не дремал, враг давно уже проснулся и жаждал реванша. И он, Василий, был на стороне этого врага, хоть и преследовал свои цели.

Ему порядком наскучила пресная служба у Вахтанга Дадуа, мало походящая на прежние аресты и обыски, которыми занимался Мигун до перевода его в бериевскую «шарашку». Попав в его группу, Василий быстро понял, что Вахтанг и профессор занимаются какой-то сверхсекретной и важной научной работой. Присмотревшись и порасспросив Антона, Мигун в общих чертах уяснил её смысл, и стал размышлять, какую выгоду из этого можно будет извлечь лично для себя. Для этого следовало вникнуть в дело поглубже. Но, на его беду, Вахтанг Дадуа стал относиться к новому сотруднику не слишком доверительно, можно сказать, стал относиться плохо. И виноват в таком повороте дела бал сам Василий и его манера, грубо разговаривать с людьми, подчёркивая своё превосходство.

Будучи как-то в лаборатории Линке, Мигун решил, постращать старика-профессора, показать, «кто в доме хозяин». Появившийся в это время Дадуа жёстко пресёк попытки Василия поиздеваться над подшефным контингентом и запретил трогать не только профессора, но и другой научный персонал. Теперь роль Мигуна сводилась к тому, что он сам фактически перешёл в подчинённые Линке.

Василий водил полуторку, грузил ящики с оборудованием, помогал лаборантам в их непонятных опытах. Единственное, что немного успокаивало кипящего от ярости Мигуна, это то, что тем же самым занимались и Антон, и Семён, и сам Вахтанг Дадуа. Вахтанг своей потрясающей работоспособностью и вниманием к обслуживающему персоналу сильно раздражал Мигуна. Вскоре на почве неприязненных отношений к своему начальнику он коротко сошёлся с начальником режима института Амиром Явлоевым, тоже ненавидившим Дадуа. Амир и свёл Василия с полковником Коняевым.

* * *

Полковник молча вёл трофейное авто. В салоне приятно пахло добротной кожей сидений, ароматом дорогих папирос «Герцеговина Флор» и тёрпким одеколоном, которым пользовался Коняев.

— Приехали, лейтенант, — полковник вышел из машины. — Хорошая еда, хорошая выпивка, симпатичные женщины! Что ещё нужно мужчине?

— Денег на всё это нужно мужчине, — пробурчал Василий, покидая уютный салон полковничьего автомобиля.

— Прошу! — полковник легонько подтолкнул Мигуна ко входу в неприметное деревянное строение.

Василий посмотрел на вывеску. «Кафе Ветерок» — было выведено серой облупившейся краской на неровном фанерном прямоугольнике, прибитом прямо над дверью. Мигун недоумённо посмотрел на полковника, но тот лишь усмехнулся в ответ. Зайдя внутрь, Василий увидел нескольких человек, сидевших за грязным заляпанным жирными пятнами столом.

— Исаак! — негромко, но властно позвал полковник.

То час же рядом появился маленький, толстенький еврей в белой поварской шапочке и белом же халате.

— Ой, как я рад, как я рад вашему появлению, друзья! — принялся охать и ахать толстяк. — Пойдёмте, всё уже готово!

Он побежал впереди гостей, переваливаясь на коротких толстеньких ножках. Промчавшись через весь зал, толстяк остановился перед стеной, обклеенной засаленными обоями с неясным рисунком.

— Вам сюда, приятного ужина! — он толкнул неприметную дверь, показался узенький проход. — Если, что-нибудь будет нужно, просто постучите в эту стенку. Исаак всё услышит и явится незамедлительно.

Внутри убранство небольшой комнаты поразило Мигуна своим великолепием. Дорогая, явно антикварная мебель, красивые, яркие ковры, трофейный радиоприёмник, стоявший на маленьком изящном столике из красного дерева. Посередине всего этого великолепия красовался богато сервированный стол, рядом с ним на небольшой тележке выстроилась целая батарея бутылок. Василий взглянул на этикетки, сплошь иностранные названия.

— Хитрый иудей, подготовился на славу, — вывел Василия из задумчивости весёлый голос Коняева. — Умеет, когда хочет создать людям праздник.

— Да уж, — только и смог сказать в ответ Мигун.

Выпив, они принялись поглощать приготовленные яства. Особенно понравилось Мигуну мясо молодого ягнёнка.

— Где его только взяли в послевоенной Москве? — удивился Василий, старательно собирая хлебом соус с тарелки.

— Не наелся? — спросил полковник, — Ещё будешь?

— Не отказался бы, — икнул слегка окосевший Мигун.

— Момент! — Коняев легонько стукнул в стенку, — Исаак! Мигом сюда!

В то же момент дверь открылась, в проём протиснулся хозяин заведения.

— Чего изволит товарищ полковник? — Исаак угодливо поклонился.

— Товарищ полковник желает повторить! — гаркнул Коняев. — И побыстрее поворачивайся, Исаак!

— Круто вы с ним, — уважительно протянул Мугун.

— Да он мне по уши обязан, — полковник закурил и выбросил горелую спичку в красивую вазу, стоящую на тумбочке рядом со столом.

Это как? — не понял Мигун.

— А так, — полковник усмехнулся, — Как-то местные бандиты похитили у Исаака дочку его, школьницу. Умненькая такая еврейка, на скрипочке пиликает. Запросили столько, что папаша за голову схватился. Что бы столько деньжищ собрать, нужно не директором кафе работать, а золотой прииск возглавлять. Короче, он в милицию пошёл, в жилетку им стал плакаться. Те побегали, побегали, да и лапы вверх. Довели они до нас информацию, что, так, мол, и так, не можем мы ребёнка найти. У нас, мол, сотрудников не хватает, с фронта пополнение ожидаем. А пока, извините, с ног валимся, хулиганов и убийц денно и нощно разыскивая. Дело громкое получилось, дошло до райкома партии. Пришлось полковнику Коняеву по приказу Авакумова лично девчонку Исакову искать.

— И как же вы справились? — заинтересовался Мигун. — Трудно, наверное, пришлось?

— Трудно? — хохотнул Коняев, — Утром начал, а к вечеру девка уж дома была, на скрипочке на радость папаше своему опять наяривала.

— Как же вам это удалось? — искренне удивился Василий.

— А так! Взял местного главного блатаря за жабры, и в участок распорядился приволочь. Да вслед за ним, маманьку его, старуху, да племяшку малолетку туда же доставили.

— И что? — не понял Мигун.

— Ввалил я этому деятелю так, что он неделю потом кровью мочился. Маманю его в лагеря отправить пообещал, а племяшку пригрозил в Бутырку свезти, да на пару часов в камеру к убийцам и насильникам забросить. После этого я его отпустил, а родню его у себя оставил, — полковник налил в стакан коньяку и, не торопясь, выпил. — Не поверишь, к вечеру дело было закрыто. Баб его я домой отпустил.

— А урка?

— А урка потом в деревянбушлат оделся, — полковник хлопнул Василия по плечу, — Он туберкулёзом болел, так и так, подох бы скоро.

Мигун сидел, потрясённо глядя на Коняева. Василий бы удивился ещё больше, узнай он истинную подоплёку этой истории. Коняев на тот момент требовал от Исаака информацию об одном субъекте, которого еврей хорошо знал, но не торопился сообщать свои сведения органам. Тогда присланные Коняевым люди разыграли целый спектакль с похищением ребёнка. Испуганный отец тут же пошёл на сотрудничество, на коленях умоляя полковника помочь в поисках дочери. Стоит ли объяснять, что никакого уркагана, ровно, как и его родных, просто не существовало в природе. Однако дело было подано так, что Исаак свято верил в то, что полковник Коняев спас его семью от страшной трагедии и беспрекословно исполнял все указания и прихоти своего «спасителя».

— Да ладно, что мы всё про какую-то муть беседуем? — полковник понял, что момент для решающего разговора настал. — Расскажи, лейтенант, как живёшь, как служишь?

— Не очень, — Мигун пожал плечами, — Вроде Дадуа меня на службу взял, а не доверяет, использует только, как ломовую силу. А Антон и Семён у него на особом счету. Мы же охрана его, а он нас зэкам учёным заставляет помогать. Я один раз взбрыкнул, а он меня гнобить начал.

— Это как? — с интересом воззрился на лейтенанта Коняев.

— Звёздочку очередную долго «зажимал». Квартиру не предоставил, до сих пор в коммуналке ошиваюсь. А Антону с Семёном — всё на блюдечке, — пожаловался Мигун. — Ну, Антону, ещё ладно, он семейный, ребёнок есть. А вот, Бородин не женат, а Дадуа ему двухкомнатные хоромы спроворил!

— Ну, а ты, значит, терпишь? — полковник презрительно взглянул на Мигуна.

— А что я могу сделать? — оскалился Василий. — Дадуа этот даже зеку — профессору отдельное жильё выбил. А он — немец, между прочим. Линке — его фамилия.

— Немцу, значит, квартиру, а советскому офицеру, фронтовику и партизану — хрен по всей морде, так, что ли? — умело подлил масла в огонь Коняев.

— Так, точно! — Василий зло стукнул по столу, — Попал я, как кур в ощип, к этому грузину.

— Дадуа — лепший друг Берии, хитрый, как чёрт, и злобный, как аспид. Если он тебя не взлюбил, то жизни не даст, поверь мне, — полковник в упор глянул на Мигуна. — Он нам тоже поперёк глотки. Сковырнуть его надо, как думаешь, Мигун?

Василий чуть не подавился куском красной рыбы, которуюв данный момент тщательно пережёвывл, намереваясь проглотить.

— Чего? — тупо уставился Василий на полковника, подумав, что ослышался.

— Того, — Коняев почувствовал, что Мигун вот-вот сломается и, заглотив наживку, пойдёт на сотрудничество. — Написал Вахтанг кое-что про тебя, вот так, Вася! А посему, или ты соглашаешься его уконтропупить, или сейчас же арестовать тебя придётся по Вахтанговому навету.

— Блефует палкаш, ничего не писал на меня Вахтанг, — тут же разгадал Василий манёвр Коняева, но виду не подал и, глядя в тарелку, пробормотал. — Если я это сотворю, шуму будет — в Хабаровске оглохнут.

— Это, как сработаешь, ты же охранник его, придумай что-нибудь, — полковник, перегнувшись через стол, смотрел на Василия в упор. — А я помогу тебе, чем смогу. После этой работы можешь новую дырку в погоне сверлить и барахло своё в отдельную квартиру перетаскивать. Как раз новый дом только что построили, недалеко от центра, между прочим.

«Мели, Емеля, твоя неделя, — подумал про себя Василий, — Дадуа всё равно пора было из игры выводить. Без него можно будет к профессору с его изобретениями поближе подобраться. А пока грузин жив, старик Линке за ним, как за каменной стеной. Это хорошо, что у Коняева в планах, Вахтанга на тот свет отправить. Мне помощь полковника пригодится».

Так рассуждал про себя Василий, лихорадочно просчитывая варианты развития событий. На лице он сохранял напряжённо сосредоточенное выражение и, наконец, выдержав долгую паузу, соизволил вернуться к беседе:

— Я, пожалуй, возьмусь. Сегодня вечером моя очередь охранять Вахтанга. Обычно офицер и сержант сидят в машине около подъезда Дадуа, наблюдая за входящими в подъезд. Кроме того, в подъезде дежурит ещё один охранник.

— А что от нас нужно? — полковник напрягся, на круглой бритой голове его появились капельки пота. — Помочь, чем можем?

— Бородина и Зубарева арестуйте. Боюсь, как бы они не пронюхали что-нибудь.

— Эк махнул, арестовать! — Усмехнулся Коняев, — Для ареста ордер нужен, разве не так?

— Так, — согласился Мигун. — А что, ордер черкануть, труд великий для вас?

— Труд не великий, да только от ордера следок останется, потом всплыть может ордерок этот, — полковник вытер пот со лба, — я одному человеку скажу, он их по-тихому, без всякого, ордера задержит, на время, конечно! Потом отпустить их придётся.

— Как скажите, — Мигун не верил ни одному слову полковника, но предпочитал не показывать этого Коняеву, — Мне пора, подготовиться ещё надо будет.

— Подожди, не гони лошадей, — Коняев встал из-за стола и открыл щёгольский кожаный портфель с золочёными замками.

Мигун мог поклясться, что ни в тире, ни в машине у полковника этого портфеля не было. В кафе полковник тоже заходил без него.

— На, возьми, пригодится, — полковник протянул Василию небольшой матерчатый свёрток.

Мигун, развернув тряпицу, обнаружил новенький воронёный «Вальтер».

— Сделаешь работу, отпечатки сотрёшь и выбросишь прямо у Вахтанга в квартире. Понял, гражданин Борзяк? Убийца, вор — рецидивист по кличке Шалый! — Полковник откинулся на спинку стула, любуясь произведённым эффектом. — Думал, в органах дурачки работают? Нет, Вася, тут дуракам не место.

Мигун — Борзяк сидел неподвижно, будто окаменевший, судорожно пытаясь понять смысл слов, сказанных только что Коняевым.

— Раскусили суки, — дошло наконец до Василия. — Но как?

— Чего вылупился, Васёк? — довольно хохотнул Коняев, — Я тебя давно вычислил, велел Явлоеву «пальчики» твои снять. Ты у него в кабинете водку пил?

— Пил, — язык не слушался, Борзяк еле выговорил это короткое слово.

— А стаканчик ручонками держал? — Продолжал издеваться Коняев.

— Держал, — послушно ответил Василий.

— Ну, дальше всё просто, — полковник опять взялся за коньяк, — Пальцы твои я снял и велел людям своим с картотекой милицейской сравнить. Сравнил, и быстро тебя, дурачка, вычислил, но не сказал об этом никому. Заметь, жизнь тебе этим спас. Ты повсем сводкам мертвяком проходишь. Нет тебя, поехал ты на фронт и погиб по дороге. Вот, как про тебя там написано.

— А с чего вы вообще под меняя копать вздумал, чем я вам не приглянулся? — способность мыслить стала возвращаться к Василию.

— Я всех офицеров, кто возле Вахтанга крутится проверил, — самодовольно усмехнулся Коняев. — Проверять я умею, научили в своё время. А к тебе у меня сразу интерес появился. Недоволен ты Вахтангом, обижен на него. Стало быть, зуб на него имеешь? Прав я, или нет?

— Вам лучше знать, — огрызнулся Василий. — Вы же всё про меня разнюхали.

— Да я про вас всех, кто на Вахтанга работает, всё знаю, — полковник закурил и выпустил в потолок сизую струйку дыма, — и про Зубарева, дружка твоего я тоже осведомлён. Единственное, чего не знаю, чем вы в немецком плену занимались. Да мне это и не интересно.

Василий промолчал, бросая на Коняева короткие острые, словно иглы, взгляды.

— Мы из плена сбежали, партизанили, — наконец вымолвил он.

— Это всё ты Семёну Бородину расскажи, — полковник выпустил дым прямо в лицо Василию. — Вас после плена Бородин проверял, ему бы не особистом служить, а семечками на базаре торговать. Я, например, сразу понял, что и ты, и Зубарев в дерьме по самые уши. С тобой и так всё ясно. А Зубарев, видать, тоже где-то обделался, если тебя до сих пор не выдал. Но, не это главное. Главное, что теперь и ты, и Антон твой служить мне будите верой и правдой. Делать станете то, что я велю и вопросы задавать разучитесь. Ты мне не только Дадуа, ты мне султана турецкого с дороги уберёшь. Ежели, прикажу, конечно! Будешь послушным, и жить, и служить хорошо тебе будет. А будешь юлить, да взбрыкивать, вообще жить перестанешь. Ну, как, понял?

— Понял, — послушно ответил Василий.

— То-то, — полковник хлопнул Мигуна по плечу. А то, чекиста захотел обмануть. Да ты с дружками своими только и годен на то, чтобы ящики за учёными хмырями таскать. А у меня работа поинтереснее. Мне, Василий, подобные тебе ребята, очень нужны, дела разные деликатные обделывать.

Василий молча смотрел в пол, говорить было нечего, его переполняла дикая злоба и досада.

— Ну, Вася, иди и помни, всё в твоих руках! — Напутствовал его Коняев.

Мигун сунул Вальтер за брючный ремень и молча вышел за дверь. Едва Василий покинул комнату, полковник подошёл к стене и откинул край ковра, закрывавшего потайную дверь. Дверь тут же распахнулась, на пороге стоял молодой высокий мужчина в аккуратном сером костюме.

— Иди за ним. Если увидишь, что парень задумал схитрить, действуй, как я велел, — голос полковника был строг, тяжёлый холодный взгляд упёрся прямо в глаза подчинённому.

Молодой молча кивнул головой и бесшумно вышел. Полковник опять уселся за стол и, закурив папиросу, принялся размышлять. По идее, всё было рассчитано верно, но делая ставку на таких, как этот Мигун, можно сильно погореть. После разговора со лже-лейтенантом чекистская интуиция, крайне редко подводившая деликатных дел мастера, проснулась и еле слышно прошептала: «Жди беды!»

А Борзяк-Мигун, выйдя из кафе «Ветерок», тут же стёр с лица растерянное выражение, освободив место привычной кривой ухмылке.

— Прокачал меня легавый — чтож, молодец, — со злым спокойствием подумал Мигун. — А вот, что на понт взять решил, тут он поторопился!

Василий чуть отошёл от двери кафе и, сделав вид, что уронил на асфальт связку ключей, нагнулся, наблюдая за входом. Он сразу увидел высокого спортивного малого в сером костюме, неспешно вышедшего из дверей кафе. «По мою душу» — отметил Василий, поспешно направляясь в сторону метро. Будучи в штатском, Мигун мог без труда затеряться в толпе, тоже следовавший к станции метрополитена, такой же интенсивный поток выходил из чрева подземки. Опосаясь потерять объект, филёр ускорился. Однако Мигун прошёл мимо метро и углубился в лесополосу, находящуюся рядом с железнодорожной веткой. Товарно-сортировочная станция «Москва-Юг» давала о себе знать частыми паровозными гудками и терпким запахом креозотного раствора для пропитки шпал.

Человек в костюме, немного поотстав, продолжал плестись следом за Мигуном. Маршрут Василия был ему непонятен. Парень рассчитывал, что объект спустится в метро, а Мигун попёр к железке.

«К станции идёт, бежать намылился, решил от гебистов на паровозе смотаться» — возбуждённо думал человек Коняева, ускоряя шаг.

Теперь он почти бежал. Мигуна, уже скрывшегося в лесополосе, он не видел, а потеря объекта слежки была чревата служебным взысканием. Начало смеркаться. Подчинённый полковника Коняева достиг лесопосадки и осторожно пробирался между деревьями. Объекта не было видно, он, будто сквозь землю провалился. Гэбист изо всех сил напрягал зрение и прислушивался, но кроме уханья проходящих товарняков ничего не было слышно. Парень достал пистолет и осторожно двинулся вперёд, где в сумерках угадывались железнодорожные пути. Он не был новичком в своём деле и не раз выполнял сложные и опасные задания начальства. Но сегодня всё пошло не так, как планировал его шеф, полковник Коняев. Приказав следить за объектом, начальник был немногословен и парень не знал, чего ожидать от преследуемого им человека.

— Если что, буду стрелять на поражение, — разозлился гэбист, — пусть потом звёздочку с погон снимают. Жизнь, она дороже звёздочки.

Раздался какой-то непонятный звук, где-то, совсем рядом хрустнули ветки деревьев. Парень, не задумываясь, выстрелил на звук и тут же получил сокрушительный удар по темени. Охнув, стрелок пошатнулся и опустился на колени. Тут же последовал второй удар, на сей раз, тяжёлая рукоятка трофейного Вальтера проломила несчастному височную кость. Мужчина рухнул лицом вниз, Мигун удовлетворённо хмыкнув, перевернул мёртвое тело на спину. Равнодушно взглянув в остекленевшие глаза трупа, Василий деловито обыскал мертвеца. В карманах добротного костюма обнаружилось служебное удостоверение на имя лейтенанта МГБ Савельева Алексея Михайловича 1923 года рождения, небольшая сумма денег, пачка папирос «Кино» и самодельная бензиновая зажигалка. «А неплохо пацан одевался», — подумал Мигун, который добрался до рубашки покойного и с любопытством рассматривал красивые запонки, вдетые в накрахмаленные манжеты. Осторожно вынув одну, Василий завязал её в свой носовой платок и засунул в карман брюк. Немного поразмыслив, он забрал служебное удостоверение парня и его пистолет. Закончив осмотр тела, Мигун решил отдохнуть. Выкурив пару папирос, Василий почувствовал прилив сил и, тихонько напевая песню про берег Дона и ветку клёна, потащил труп лейтенанта Савельева к железнодорожным путям.

Спустя несколько минут, в сгущающихся сумерках показалась чёрная махина паровоза, тянущего за собой внушительную вереницу вагонов и открытых платформ с гравием. Ветка железной дороги шла под уклон, состав стремительно набирал ход. Затаившись за невысоким, разросшимся вширь кустарником, Василий подождал, пока свистящий паровоз минует его укрытие и, напрягшись, метнул свою страшную ношу между вагонами товарняка. Секунда, и оставшееся на путях кровавое месиво уже ничем не напоминало бравого лейтенанта Савельева.

Поезд умчал вереницу вагонов в стремительно темнеющую даль, а Мигун, с удовольствием осмотрев результат своих усилий, выбрался из лесопосадки и быстро направился в сторону станции метро. Спустившись вниз, Василий вошёл в поезд, курсировавший по кольцевой линии. За секунду до отправления Мигун ловко выскочил из вагона, но никто из пассажиров не последовал его примеру. Лишь несколько женщин, оставшихся в уходящем в туннель сотаве, недоумённо посмотрели на странного молодого человека, не умеющего себя вести в общественном транспорте.

Слежки не было. Доехав до нужной станции, Василий неторопливо поднялся наверх. «Хорошо, что всё находится рядом. Дом, где живёт Дадуа расположен недалеко от дома Бородина и Зубарева. Сегодня это обстоятельство сослужит хорошую службу» — коварно подумал Мигун, проходя мимо дома Вахтанга. Ещё издали Василий заприметил чёрный автомобиль охраны, дисциплинированно стоявший у подъезда. Сейчас там находился сержант Игумнов, поджидавший своего напарника и старшего наряда, которым и являлся Мигун.

* * *

Нужно сказать, что сам Дадуа относился к мерам предосторожности, связанным со своей персоной, с видимым безразличием, но перечить Лаврентию Берии, настоявшему на круглосуточной охране друга, не осмеливался. Охрана состояла из двух человек офицера и сержанта, находящихся в автомобиле рядом с подъездом Дадуа. В обязанность охраняющим вменялось круглосуточно следить за входящими и выходящими людьми, также раз в два, три часа нужно было звонить в квартиру Вахтанга по телефону. На первом этаже располагался за столом дежурный гэбист, который имел аппарат, и мог соединить звонившего с любым жильцом этого ведомственного дома.

Будь на то воля самого Вахтанга Дадуа, он никогда бы не заселился в подобные апартаменты. Находясь в собственной отдельной, со всеми удобствами квартире, Вахтанг чувствовал себя, как подопытный кролик, за жизнедеятельностью которого наблюдают несколько пар глаз учёных и лаборантов. Единственное, что удалось отменить Вахтангу, это навязчивые телефонные звонки раз в три часа. Раздающиеся и днём и ночью прозвонки могли сделать параноиком, кого угодно. И обычно терпеливый Вахтанг, доведённый подобным режимом охраны до белого каления, один раз позвонил другу Лаврентию прямо посреди ночи, умоляя прекратить назойливую проверку связи. После этого звонки прекратились, но отменить ночные дежурства было не в силах Дадуа.

Утром, отправляясь на службу, Вахтанг принципиально пользовался своим авто, лично руля по улицам Москвы. За ним на почтительном расстоянии следовала машина с охранниками. Приезжая в институт, Вахтанг обычно заставлял телохранителей помогать учёным и лаборантам в их опытах. Охранники безропотно подчинялись, мыли колбы, смешивали реактивы, таскали тяжёлые ящики с оборудованием, и даже не гнушались мыть полы в лабораториях. Попробуй, сачкануть, когда начальник работает рядом с тобой, делая всё тоже самое.

Вечером, отвозя Линке в новую, специально полученную для профессора квартиру, и позже, возвращаясь домой, Дадуа чувствовал за своей спиной две пары внимательных глаз, отслеживавших каждое его движение. Подъезжая к дому, Вахтанг выходил из авто и неторопливо шёл к подъезду. По пути Дадуа обгонял один из сопровождающих и, несмотря на наличие в подъезде дежурного гебиста, лично проверял путь к квартире, в которую предстояло подняться Вахтангу. Знакомые женщины Дадуа, приходившие порой в гости и остававшиеся до утра, сначала находили такие меры предосторожности забавными. Однако, спустя какое-то время, дамы предпочитали забывать дорогу в дом симпатичного грузина, ища расположение менее значимых персон.

Впрочем, месяц назад в Москву из солнечной Грузии приехала поступать в ВУЗ дочь давнишней знакомой Вахтанга. Семнадцатилетняя Мадина поселилась у него в квартире, плотно оккупировав одну из комнат. Готовясь сдавать экзамены в институт иностранных языков, девушка целыми днями зубрила английскую и французскую грамматику, не забывая при этом кормить Дадуа вкуснейшими завтраками и ужинами.

Несколько раз, поддавшись на уговоры Мадины, Вахтанг даже возил её на своём авто на рынок, где та покупала продукты. Этим поездкам предшествовал целый ритуал, лично разработанный Вахтангом. Девушка выходила из дома загодя и ждала Дадуа в условленном месте. Вахтанг, сев в авто у самого дома, старался уйти от собственной охраны. В случае удачи, он подъезжал к условленному месту, сажал девушку в машину, и они ехали за покупками. Домой следовало возвращаться тоже порознь. Девушка приходила раньше, покидая машину задолго до подъезда к дому. Вахтанг появлялся позже, судорожно вытаскивая из авто свёрки с провизией и корзину с овощами.

— Ты, что стесняешься меня? — Удивлялась Мадина. — Почему ты не хочешь, что бы твои охранники знали, что я временно остановилась у тебя? В Москве считается зазорным приютить знакомых, приехавших из других мест? Почему мы должны всех обманывать?

— Так надо, — коротко отвечал Дадуа, не вдаваясь в подробности.

Справедливости ради, надо сказать, что таким нехитрым способом Дадуа мог обмануть только собственную охрану. Гебисты, дежурившие в подъезде, были прекрасно осведомлены о приезде в одну из квартир девушки из Грузии. Дом был ведомственный, и поселиться здесь просто так было невозможно. Другое дело, что охрана дома и телохранители Дадуа не общались между собой. Такова была специфика отношений в системе МГБ. Именно это успокаивало Дадуа, которого действительно выбило из колеи внезапное появление Мадины.

В первое время после приезда девушки, Вахтанг относился к ней, как ко временному неудобству в своей неустроенной холостяцкой жизни. Мол, поступит в свой институт и съедет в студенческое общежитие. Однако прошёл предстоящий вступительным экзаменам период, и Дадуа поймал себя на мысли, что ему не хочется отпускать от себя Мадину. Прошедшие дни наполнились для него каким-то новым, неизвестным ранее смыслом. Приходя после службы домой, Вахтанг чувствовал присутствие человека, день ото дня становившегося для него всё родней и желанней. Он уже не ждал окончание вступительных испытаний, а, наоборот, с горечью вычёркивал каждый оставшийся до оглашения результатов день, жалея, что он прошёл и больше не вернётся. Он уже хотел, чтобы месяц тянулся бесконечно долго. Вахтанг начал проявлять интерес к успехам своей подопечной, предлагая Мадине в случае затруднений, позвонить нужным людям, с целью устранить возникшие проблемы. Но вмешательства заступников не потребовалось. Мадина с успехом прошла все испытания. Сдав экзамены на «отлично», она была зачислена на первый курс. Вместе со студбилетом девушке была предложена койка в студенческом общежитии. Узнав о поступлении Мадины, Вахтанг испытал двойственные чувства. С одной стороны, он искренне радовался успехам девушки, с другой — не хотел отпускать её от себя.

В день, когда стало известно о поступлении, Мадина накрыла стол, приготовив любимые Вахтангом хинкали. Вернувшись со службы, Дадуа, увидел светящиеся от счастья глаза девушки, всё понял и, вымучив на лице улыбку, поздравил Мадину с поступлением в ВУЗ. Но девушка, мягко взяв Вахтанга за руку, провела его в комнату к празднично накрытому столу. Дадуа послушно уселся за стол, как был, в галифе и китиле без погон.

Другой одежды у Дадуа отродясь не водилось. Китель, галифе и шинель служили Вахтангу круглый год. Когда было слишком жарко, он носил летнюю форму старшего офицерского состава МГБ. Форма не имела знаков различия и была сшита в спецателье.

Мадина, одетая в красивое белое платье, осторожно коснувшись плеча Вахтанга, повлекла его в спальню, где стояла железная солдатская койка Дадуа. Раньше его ложе, приводившее в ужас знакомых дам, вполне устраивало самого Вахтанга. Сейчас Дадуа стало стыдно за убогую обстановку своего жилища. Он поднял взгляд на платяной шкаф, помнивший ещё первую мировую войну. Внутри него лежали две смены белья, да выцветшая на солнце будёновка Вахтанга. Сейчас на вешалке, зацепленной за чуть приоткрытую дверцу шкафа висел новый тёмно синий костюм, небесного цвета рубашка и такого же цвета галстук. Внизу стояла пара коричневых полуботинок на шнурках. Дадуа вопросительно взглянул на Мадину и, подойдя к вешалке, осторожно потрогал мягкую ткань костюма.

— Кому ты купила этот наряд? Он, вероятно, стоит целую кучу денег, — Дадуа хотел разозлиться и отчитать девушку, но не смог и только махнул рукой.

— Не сердитесь, Вахтанг Георгиевич, деньги мне дала мама. Мы в Грузии живём небедно. Она не верила, что я с первого раза поступлю, и дала денег нанять педагогов, чтобы я смогла поступить на следующий год. Но я обошлась без репетиторов. А на часть денег решила купить эти вещи, они очень пойдут вам.

— Никогда не был франтом, — смущённо буркнул Вахтанг. — Не умею носить ботинки на шнурках, всю жизнь проходил в сапогах.

— Пора меняться, Вахтанг, — Мадина расстегнула пуговицу на кителе Дадуа. — Война уже кончилась.

— А для меня не кончилась, — упрямо мотнул головой Вахтанг.

— Ты победил всех врагов, — Мадина сняла с Дадуа китель и потянула за брючный ремень, — Нужно просто жить, Вахтанг! Радоваться тому, что светит солнце, что по небу плывут облака, что кончается весна и вот-вот наступит лето.

Вахтанг ошалело смотрел на Мадину, смысл её слов начал доходить до него.

— Ты живёшь, будто в тёмной пещере, а жизнь одна, Вахтанг, — Мадина, сбросив с себя платье, обняла и неумело поцеловала Дадуа в губы, и он ответил ей длинным страстным поцелуем.

— Твоя мать просила меня присмотреть за тобой, — пробормотал Дадуа. — Присмотрел, нечего сказать.

— Мать сама узнала мужчину в семнадцать лет. Это был мой отец, — Мадина опять прильнула к Вахтангу.

Лёжа на узкой скрипучей койке Вахтанга, они трудились без устали и, насытившись, замерли друг у друга в объятьях. А потом Дадуа, одетый в новый костюм, уплетал за обе щеки приготовленные Мадиной кушанья и запивал всё это великолепие привезённым из Грузии домашним вином. Мадина, расположившись напротив него, почти ничего не ела, развлекая Дадуа смешными рассказами о своих тифлисских родственниках. Вахтанг весело смеялся, не понимая, что именно сейчас он прожил самый последний, но при этом самый счастливый день своей короткой жизни. Вахтанг поднял бокал с тёрпким вином, собираясь сказать тост, когда раздался звонок телефона.

— Дадуа слушает.

— Вахтанг. Это я, Виктор.

Дадуа сразу узнал голос старого друга, Виктора Морозова, они дружили ещё с гражданской. Во время Отечественной войны Морозов служил в особом отделе Первого Украинского фронта, а после образования СМЕРШа и по сей день ловил диверсантов и фанатиков, не пожелавших сложить оружие даже после окончания военных действий. Морозов имел обширные связи в самых разных управлениях и отделах их могучего ведомства. Виктор часто пропадал на долгие месяцы, преследуя фашистских недобитков, но недавно возник вновь. Дадуа нашёл его и попросил хорошо информированного друга помочь в деле поиска следов дочери, профессора Татьяны Линке. Морозов обещал приложить все силы и раздобыть интересующую Вахтанга информацию.

— Здравствуй, Виктор дорогой друг! Как ты сам, здоров, ли?

— Здоров пока, — голос Виктора был не очень весёлым. — Я выполнил твою просьбу, Вахтанг. Я разыскал Татьяну Линке, только теперь она — Татьяна Лаврова.

— Как такое стало возможным? — Вахтанг от удивления чуть не выронил из рук телефонную трубку. — Откуда ты это узнал, старый лис?

— Пришлось поднять тонны закрытых архивных материалов. Слава Богу, у Виктора Морозова много друзей, которые считают за честь помочь ему, и ради выполнения его просьбы готовы расшибиться в лепёшку, — голос Морозова стал повеселее.

— Твоё хвастовство и балагурство никуда не исчезло, я усматриваю в этом добрый знак, — Дадуа изъяснялся витиевато, по-восточному, зная, что такая манера разговора импонирует его другу.

— Ближе к делу, — в этот раз Морозов быстро стал серьёзен, — Татьяна Линке в двадцатых годах была воспитанницей специального детского дома, в котором содержалось потомство врагов Советской власти.

— Знаю, — Дадуа нетерпеливо прервал друга, — потом она из него исчезла. Я думал, что она умерла, но боялся сообщить об этом её отцу, хотел выяснить всё, как можно точнее.

— Она жива, — успокоил Вахтанга Морозов. — Будучи подростком, Татьяна Линке сильно разболелась. Врачи подозревали у неё крайнюю степень туберкулёза и отправили девчонку в специальную лечебницу. Тамошние врачи оказались настоящими кудесниками и сумели поставить Таню на ноги. Лечение заняло почти полтора года. После этого главный врач больницы Ипполит Самсонов должен был отправить девочку обратно, в тот детдом, из которого Таня поступила к ним на лечение. Однако, выслушав рассказ Тани Линке о полуголодном состоянии воспитанников и постоянных издевательствах, которые творили в отношении Тани другие детдомовцы, а также, учитывая сильное физическое истощение и слабость больной, Самсонов принял смелое решение. За подобное решение можно было лишиться не только свободы, но и самой жизни!

— Служебный подлог, — догадался Дадуа.

— Именно, — подтвердил Морозов, — Будучи хорошо знакомым, с директором другого детского дома, расположенного в Тульской области, Самсонов уговорил своего друга взять к себе Татьяну Линке, только фамилия у неё теперь стала другая — Лаврова. Незадолго до интересующих нас событий в больнице Самсонова проходила лечение круглая сирота, Татьяна Лаврова. Отец и мать Лавровой пали смертью храбрых в боях Гражданской войны, а маленькую Таню отдали в приют, только не для детей врагов Революции, а в Тульский детдом, организованный для детей, чьи родители отдали свою жизнь в борьбе с белогвардейцами. Улавливаешь разницу, Вахтанг?

— Улавливаю, тульский детдом был намного комфортней, чем тот, где проживала Таня Линке до болезни.

— То-то, и оно. Настоящая Татьяна Лаврова умерла во время лечения, у неё открылись проблемы с сердцем. А Татьяна Линке с ведома главврача и директора Тульского детдома стала воспитанницей Татьяной Лавровой. В приют для детей врагов народа отбили телеграмму о кончине их воспитанницы Татьяны Линке, Тело высылать не стали, с туберкулёзом не шутят. Так, что под фамилией Линке Ипполит Самсонов похоронил Татьяну Лаврову.

— А где сейчас директор тульского детдома и главврач лечебницы? Я хотел бы с ними поговорить, — взволнованно спросил Дадуа.

— Умерь пыл, Вахтанг. Главврач умер от инфаркта ещё до войны, а директор Тульского детдома погиб в боях за город Будапешт. На войну он пошёл добровольцем.

Вахтанг разразился длинной цитатой по латыни.

— Переведи, друг, — потребовал Морозов.

— За деяния мёртвых отвечают живые. Это латынь. Так говорил мой брат Галактион. А что теперь с Татьяной?

— Татьяна окончила школу, поступила заочно в пединститут, работает в том же самом детдоме в Тульской области, где раньше была воспитанницей, — Морозов сделал паузу, на том конце провода зашелестела бумага, — Пиши адрес Лавровой, Вахтанг.

— Пишу, — отозвался Дадуа.

— Тульская область, станция Урасово, посёлок «Путеец», дом 2.

— Спасибо, Виктор, — Вахтанг записал адрес на оторванном листке численника и повторил его вслух, запоминая, — Я тебе очень обязан, но я умею возвращать долги.

— Погоди, — прервал Дадуа Морозов, — Я хотел тебя предупредить, Вахтанг. Я не смог к тебе зайти, я заезжал в столицу всего на пару часов, был в нашем министерстве. Один мой знакомый, честный мужик, зная о нашей с тобой дружбе, сообщил, что под тебя копает Авакумовский клеврет, полковник Коняев. Это страшный человек, Вахтанг. Опасайся его и попытайся остаться живым. Прощай, мне пора, самолёт через час.

— И ты, Виктор, будь здоров. Спасибо тебе за всё, — попрощался с другом Вахтанг.

Ослабив узел нового галстука, Вахтанг смотрел прямо перед собой. Он знал полковника Коняева и сразу понял, что его интерес к нему, Вахтангу, не случаен. Авакумов — враг Берии, попытается, убрав Дадуа, насолить Лаврентию. Погибни Вахтанг, никто, кроме Линке, не сможет объяснить, как велась научная работа, какие результаты были достигнуты, куда, наконец, делись немалые государственные средства, отпущенные на исследования, оборудование, командировочные. Трясти рядовых учёных, техников, лаборантов, других обитателей шарашки, помогавших Дадуа и Линке в научных изысканиях, бессмысленно. Они не знали конечной цели разработок, отвечая каждый за свой отдельный участок исследований. Всех вместе объединил, добившись сенсационных результатов, профессор Линке, а курировал весь проект он, Вахтанг Дадуа. Значит, их двоих в первую очередь и прикончат люди Авакумова, стремясь ослабить позиции Берии.

Вахтанг и сам смутно чувствовал неладное. Он успел забрать из института материалы исследований, спрятал кристаллы, но до конца не верил в возможность собственного ареста. Что же, ареста, судя по всему, не будет. У Коняева репутация человека, который устраняет соперников без суда и следствия, не утруждаясь ненужными формальностями.

«Эх, сколько раз просил аудиенции у Лаврентия, пытался объяснить, рассказать, ввести в курс дела, — с горечью подумал Вахтанг, — Всё, как о стенку горох. Берия, раньше прислушивавшийся к каждому его слову, теперь лишь отмахивался, мол, потом, потом. Сейчас не время. Всё метался из стороны в сторону. Одной рукой курировал создание атомной бомбы, второй держался мёртвой хваткой за своё министерское кресло. А наши с Линке исследования почище атомной бомбы будут!»

Вахтанг схватил трубку телефонного аппарата и набрал номер приёмной Лаврентия Берии, взглянул на часы, почти одиннадцать часов вечера. Если повезёт, он застанет министра в кабинете.

— Приёмная товарища Берии, — раздалось в трубке.

— Тимур! — Вахтанг узнал голос адъютанта и секретаря Берии. — Мне срочно нужен Лаврентий, дело государственной важности. Я обязательно должен с ним поговорить, прямо сейчас, немедленно.

— Вахтанг, дорогой! — Секретарь тоже узнал голос Дадуа, — Лавретия Павловича здесь нет. Он не велел тревожить! Ни в коем случае! Он очень занят, подожди хоть пару часов.

— Тимур, я тебя очень прошу, через пару часов, может быть поздно. Я, может быть, жив не буду через пару часов, — Дадуа постарался придать голосу трагические нотки, и это подействовало.

— Записывай номер, Вахтанг. Позвони, и сразу же забудь его, — Тимур продиктовал телефон.

«Небось, с очередной пассией в особнячке уединился, раньше он таким распутным не был. Теперь совсем с ума сошёл», — с неприязнью подумал о друге Дадуа.

Вахтанг набрал номер, данный Тимуром, но никто не взял трубку. Дадуа попытал счастье ещё раз, результат был тот же.

— Чтож, не судьба, — горько подумал Вахтанг. — Непрошенные гости могут явиться в любой момент. Нужно поторопиться.

Дадуа переоделся в привычный китель и галифе, открыл книжный шкаф и снял с полки два тома Максима Горького. Из-за книг Вахтанг извлёк пистолет системы наган. Старый верный друг! Он служил Вахтангу ещё в Гражданскую.

— Не думал, что мне понадобится наган, — Дадуа убрал оружие во внутренний карман кителя, старая чекистская привычка, которую не искоренили годы. — Сейчас нужно срочно ехать в резиденцию Берии, там он, Мадина и профессор могут переждать, пока всё образуется. Лаврентий должен защитить их, главное, успеть до него добраться.

Дадуа схватил телефон и, сняв трубку, набрал квартиры Линке. «Хорошо, что я успел установить старику телефон» — мысленно похвалил себя Вахтанг. Линке снял трубку сразу, будто находился рядом с аппаратом и ждал звонка.

— Вас слушают, — раздался чуть надтреснутый, искажённый мембраной голос Ивана Фридриховича.

— Профессор, у нас мало времени, — Вахтанг торопился, но не мог не обрадовать старика, — Ваша дочь Таня жива, здорова и работает в детском доме недалеко от Тулы. На всякий случай пишите адрес. Подробности позже.

Профессор охнул и уронил трубку. Вахтанг перепугался, что старика хватит удар от радости, но через несколько секунд Лике уже старательно записывал то, что диктовал ему Дадуа.

— Иван Фридрихович, это ещё не всё, — Вахтанг придал голосу строгость. — Сейчас соберите вещи, документы и ждите. Прибуду я, или кто-то из офицеров моей охраны. Дверь никому не открывать, свет в квартире потушить, на телефонные звонки больше не отвечать. Надеюсь, вы всё поняли, Иван Фридрихович?

— Вахтанг Георгиевич, — голос старика дрожал, — умоляю, скажите, что же происходит?

— Ничего особенного, — Дадуа представил себе старика, трясущегося от страха возле телефонного аппарата, и ему стало жаль профессора, — прошу вас, успокойтесь и сделайте то, о чём я вас просил.

— Я сделаю всё, я буду вас ждать, — Линке немного успокоился.

Вахтанг повесил трубку, подумал несколько секунд и решил позвонить Зубареву и Бородину. Они не давно въехали в новые квартиры, и Дадуа сразу пробил им установку телефонов. Руководствуясь служебной надобностью, аппараты обоим сотрудникам были установлены на следующий день после обращения личного друга Лаврентия Берии. Вахтанг поднял трубку, намереваясь первым делом озадачить Семёна. Дадуа хотел послать его на квартиру профессора, но едва поднёс трубку к уху, понял, что опоздал. Трубка молчала, Дадуа несколько раз нажал рычажок на массивном пластмассовом корпусе, зачем-то дунул в трубку, всё было тщетно. Аппарат не работал. «Они уже здесь, провод телефонный перерезали, суки. Возможно, они стоят сейчас на лестничной площадке», — обречённо подумал Дадуа. Он прислушался, приложив ухо к входной двери. Тихо. Дадуа выключил свет в квартире.

— Мадина, — в полголоса позвал он.

— Я здесь, Вахтанг. Что-то случилось? — Девушка была напугана, но старалась не показать виду, что ей страшно. — Произошло что-то плохое, Вахтанг?

— Да, Мадина. Я прошу тебя, иди на кухню, спрячься под стол, — Вахтанг погладил девушку по голове, — что бы не случилось, не выходи оттуда и не вздумай зажигать свет.

— Да что стряслось, Вахтанг? — не могла понять девушка. — Почему я должна прятаться? Почему ты так взволнован?

«Какой же я дурак, что позволил ей остаться жить в этой квартире. — Вахтанг ругал себя, на чём свет стоит. — Моя глупость может стоить ей жизни!»

Дадуа взглянул на часы, уже за полночь. Он подошёл к окошку, автомобиль охраны был на месте. Что, если попытаться спуститься на первый этаж? Там дежурит сержант. Хотя, сержант, наверное, уже мёртв, не зря же перестал работать телефон. Вахтанг опять прислушался, на лестнице раздался звук шагов. Дадуа достал наган и встал сбоку от входной двери. Громко тренькнул звонок.

— Кто? — резко спросил Дадуа.

— Старший лейтенант Мигун, — ответили за дверью, — Во дворе что-то странное происходит, товарищ Дадуа. Машина какая-то подозрительная прикатила. Я хотел снизу, от дежурного, нашим позвонить, так телефон во всём доме не фурычет. Чего нам с Игумновым делать? Мы в машине у подъезда сидим.

— Василий, — у Дадуа отлегло от сердца, всё-таки, охрана иногда бывает полезна. — Срочно свяжись с Бородиным и Зубаревым, пусть возьмут дежурную группу и едут сюда.

— А? Что, товарищ Дадуа? Не слышу ничего. В ухе так стреляет, спасу нет! Застудил, наверное, — Мигун простужено кашлянул.

Вахтанг убрал наган во внутренний карман кителя.

«Вот глухая тетеря! Всё у этого Мигуна, не слава Богу», — раздражённо поморщившись, Дадуа приоткрыл входную дверь, намереваясь впустить визитёра.

Глава 21. АДА СТАНСКАЯ. ТАНЕЦ ДЛЯ НАРКОМА

Лаврентий Павлович Берия с утра был не в духе. Последнее время настроение наркома редко бывало хорошим. Опытный интриган чувствовал — грядут перемены. Грядут перемены, которые он, Берия, уже не в силах предотвратить. Проклятый Авакумов, его зам, неумолимо одерживает верх. «Хозяин» уже обмолвился раз о том, что Лаврентий, мол, мог бы возглавить новое важное направление работы. Жизненно необходимое направление, направление без которого позиции страны, находящейся в окружении империалистических держав, сильно пошатнутся.

Несколько дней назад главный телефон на столе пока ещё министра требовательно и зычно прозвонил. Берия тут же снял трубку. Он всегда был рядом с аппаратом, когда ему звонил САМ. Звериное чутьё ещё ни разу не подводило наркома. За несколько минут до звонка Верховного в сознании Лаврентия Павловича звучала команда: «Жди! Сейчас будет звонить САМ!» Берия всегда прислушивался к внутреннему голосу, и тот ни разу не потревожил наркома зря.

— Здравствуйте товарищ Берия, — трубка замолчала, ожидая ответного приветствия.

— Доброе утро, Иосиф Виссарионович, — осторожно поздоровался нарком, продолжая сидеть в своём удобном кресле.

— Как ваше здоровье, товарищ Берия? — осведомилась трубка голосом Верховного Главнокомандующего.

— Я здоров, товарищ Сталин! — бодро отрапортовал нарком.

— Зайди ко мне, Лаврэнтий, надо поговорить, — трубка плавно легла на рычаг, Верховный прервал разговор.

«Вот оно, началось! — подумал Берия, отправляясь, как на Голгофу, в хорошо знакомый ему кабинет Верховного. — Сталин слишком быстро перешёл на „ты“. И это — дурной знак».

Это была знаменитая привычка «Хозяина», начав разговор сугубо официально, вдруг неожиданно перейти на «ты». Собеседники вождя, на себе испытывавшие этот нехитрый приём по несколько раз на дню, каждый раз терялись, и некоторое время не могли прийти в себя. Волнение и замешательство, охватывавшие людей в такие моменты развлекали Верховного. Единственный представитель придворной свиты, кому Сталин всегда говорил «ты», был Климент Ефремович Ворошилов. Ворошилов тоже никогда не выкал вождю, называя того старой партийной кличкой «Коба». К «первому красному офицеру» Верховный питал поистине дружеские чувства. Раз, на праздновании двадцатилетия Октября, Отец Народов, подойдя к Лаврентию Павловичу почти вплотную, взял того за пуговицу пиджака и негромко сказал: «Лаврэнтий, не трогай никогда Клима. Тронешь — обижусь!». С того дня Лаврентий Павлович начисто забыл о существовании Ворошилова.

Берия подошёл к двери в приёмную Сталина и потянул ручку на себя. Увидев вскочившего секретаря Верховного, Поскрёбышева, лениво махнул рукой в знак приветствия. Секретарь вытянулся в струнку: «Товарищ Берия, Иосиф Виссарионович ждёт вас».

— Дорогой Лаврэнтий! — Сталин, взяв наркома под руку, подвёл его к двум широким кожаным креслам, стоящим в значительном удалении от рабочего стола Верховного.

Усадив Берию, Сталин вернулся к столу, взял пепельницу и трубку и уселся в кресло напротив наркома.

— Как продвигаются дела по созданию атомной бомбы? — голос Сталина звучал деловито, от былой весёлости не осталось и следа.

— Мы плотно работаем по этому вопросу, Иосиф Виссарионович. Имеющиеся у нас наработки позволяют утверждать, что в скором времени Советский Союз сможет на равных беседовать с американцами. Кроме этого, ведутся и другие секретные разработки. Они, смею заверить вас товарищ Сталин, потрясут мировое сообщество. — Берия собирался продолжить доклад дальше, но Сталин махнул рукой, требуя прерваться.

— Слова, слова, красивые слова, — Верховный усмехнулся. — А где сроки, даты, результаты испытаний? Советский народ, Лаврентий Павлович, пашет, сеет, льёт металл, восстанавливает страну после войны. Советский народ отказывает себе во всём, финансирует из последних сил научные исследования, оплачивает новейшее оборудование. А мы лишь говорим ему красивые слова, да кормим «завтраками». Результат нужен немедленно, времени, Лаврентий почти не осталось. Империалисты ждать не будут, увидев нашу слабость, ударят вновь.

Берия подавленно молчал, возразить было нечего. Таких оплеух от Верховного он не получал уже давно.

— Хорошо, разреши задать тебе ещё один вопрос, — Сталин выпустил изо рта сизый клуб дыма, и выбил оставшийся в трубке табак в хрустальную пепельницу. — Знаешь ли ты, Лаврентий, что в нашей стране гостит сейчас немецкий журналист-антифашист Густав Ленц? Он был освобождён американцами из концлагеря и приехал к нам. Говорит, что хочет написать книгу о нашей стране. Что ты можешь рассказать о нём? Твои люди присматривают за ним?

— Густав Ленц? — Берия поправил на носу свои знаменитые очки-пенсне. — Да, прибыл такой. Красавец. Любимец женщин. Очаровал столичный бомонд. Активно общается с писателями, художниками, артистами. Особенно тесно сошёлся с одной балериной, Адой Станской, настолько тесно сошёлся, что поселился в её квартире. Любят друг друга так, что соседи оглохнуть боятся.

— Ну что же, молодец Густав, не всё здоровье в концлагере оставил, — вождь усмехнулся в усы. — А что ты о нём ещё можешь сказать?

— А что о нём ещё говорить? — Лаврентий Павлович пожал плечами, — Жрёт, пьёт, гуляет за наш счёт. Баб наших пользует. По утрам в трусах и майке пробежки совершает, физзарядку во дворе делает. Несколько раз устраивали ему встречи с рабочими на столичных заводах. Он творческими планами делился, про ужасы фашистских концлагерей рассказывал.

— И всё? — Сталин выжидательно смотрел на наркома, легонько барабаня пальцами правой руки по кожаному подлокотнику кресла.

— Его американцы из концлагеря освобождали, некоторое время он у них был, — Берия никак не мог взять в толк, почему Верховного заинтересовал какой-то журналистишка. — А раз был у американцев, уделим ему повышенное внимание. Аду Станскую навестим, попросим рассказать нам всё об этом Густаве.

— Хорошо, Лаврентий, хорошо, — Вождь опять начал набивать трубку табаком. — Вот только беспокоит меня твоя загруженность, Ты себя совсем не жалеешь, и бомбу атомную делаешь, и с нечестью всякой бандитской борешься. Может быть, в отпуск тебе съездить? К морю! Хочешь, Лаврентий к морю? Или на Валдай поезжай, там рыбалка хорошая. Может, хватит тебе уже в разные стороны рваться? Займись пока научными проектами, а в МГБ на хозяйстве Авакумов вместо тебя останется, а? Временно конечно, временно.

— Конечно, товарищ Сталин! — Берия встал по стойке смирно, вытянув руки по швам, — Приложу все силы, а выполню ваш наказ.

— Молодец, Лаврентий, — вождь встал и протянул руку, давая понять, что беседа окончена. — Что бы мы без тебя делали? Сидели бы в камышах с голой задницей, вот, что мы без Лаврентия делали бы!

Берия пожал протянутую руку и, повернувшись на каблуках, вышел из кабинета. Проходя мимо секретарского стола, Берия увидел, как проворно вскочил Поскрёбышев, но даже не остановился попрощаться с ним. Он молча вышел в коридор и направился к себе.

— Сослан, сослан к научникам, — поднимаясь по лестнице, думал Лаврентий Берия. — Эх, подогнать бы к Москве дивизию Дзержинского, да как вломить по этим кремлёвским мудрецам! Но нельзя! Усатый вмиг придавит. А так, ещё шансы есть. Ничего, я им всем покажу! Особенно Витьке Авакумову не поздоровится! Вот, шакал паршивый, так и норовит в загривок вцепиться. А ещё заместитель мой. Офицеры, небось, по большей части, ему уже верность хранят. Авакумов, наверное, за моей спиной сидючи, многих в свою веру обратить успел.

Берия наконец-то добрёл до своего кабинета.

— Меня нет, ни для кого нет! — рявкнул он с порога адьютанту.

Нарком достал большой хрустальный бокал и до краёв наполнил его коньяком. Выпив, постоял секунд десять, закрыв глаза. Закусывать Берия не стал. Пусть придет хмель, его мозг исправно работал и в хмельном состоянии. Выпив, Берия раскрепощался, наружу выходили самые скрытые и дерзкие желания. Схватив трубку внутреннего телефона, он дождался ответа дежурного офицера.

— Эй, ты, как там тебя? — нарком быстро пьянел, речь его становилась всё бессвязнее. — Возьми машину. Двух олухов в штатском, да поезжайте на Садово-Черноусскую улицу, в дом творческой интеллигенции. Заберёшь оттуда балерину Аду Станскую, и доставишь ко мне, в дом свиданий, всё понял?

— Так точно, товарищ Берия.

— Исполняй, — министр вышел из кабинета и направился вниз, по лестнице.

Выйдя во внутренний двор, Берия забрался в автомобиль и поехал в небольшой уютный особняк, закреплённый за его ведомством. В этом особняке главный чекист проводил приватные встречи. Халуи в погонах доставляли туда и зрелых женщин, и совсем молоденьких девушек, не спрашивая их согласия. Удовлетворив свою скотскую похоть, Берия одаривал сговорчивых и жестоко карал строптивиц.

* * *

Автомобиль, взвизгнув тормозами, остановился у подъезда Станской. Сидящий за рулём офицер еле заметно кивнул своим товарищам, давайте, мол. Двое в штатском неторопливо вышли из авто и направились в подъезд, пешком поднялись на второй этаж и остановились перед дверью квартиры Ады. Один, тот, что повыше, отошёл к лестнице, второй же, сняв шляпу, осторожно прильнул ухом к двери.

В квартире тихо играла музыка, очевидно, работало радио. Чуткое ухо человека у двери уловило, как женский голос напевает модную песенку и еле слышно плещется вода в ванной комнате.

— Моется, голуба. Личную гигиену наводит, — криво усмехнулся незваный визитёр.

— Звони, давай, начальство ждать не любит. Велено доставить цыпу поскорее, — хмуро приказал высокий мужчина, судя по всему, старший по званию.

Коренастый водрузил шляпу на голову, слегка откашлялся и нажал кнопку звонка. С минуту никто не подходил к двери. Человек в шляпе опять позвонил, на сей раз, длинная звонкая трель была услышана хозяйкой квартиры.

— Иду, иду, кто там? — раздался за дверью игривый женский голосок.

— Это из театра! Записка для актрисы Станской, — голос у коренастого оказался неожиданно приятным.

— Сейчас, сейчас, — дверь приоткрылась, на пороге стояла молодая женщина с мокрыми, длинными волосами, закутанная в махровое полотенце. — Давайте записку.

— Сначала пройдём внутрь, — коренастый и его товарищ бесцеремонно ввалились в квартиру, оттеснив хозяйку.

— Что всё это значит? Безобразие, что вы себе позволяете? — женщина рассерженно взглянула на коренастого. — Я не знаю, кто вы, но мой друг, он известный журналист…

— Об этом позже! — прервал её коренастый. — Сейчас, оденьтесь. Вы поедите с нами. Это вопрос решённый.

Тот, что повыше, молча, достал из кармана красную книжечку и, не раскрывая, показал её Станской. Лицо женщины побелело, руки, державшие у горла завязанное узлом полотенце, стали легонько дрожать.

— Я ни в чём не виновата. Уверяю вас, товарищи. Густав — знаменитый журналист, антифашист. И вот мы…. И вот я… — принялась бессвязно лепетать женщина.

— Одевайтесь же! — потерял терпение коренастый. — Ваша дальнейшая судьба зависит от вашего поведения.

— Может быть, вы выйдете, или хотя бы отвернётесь? — смущённо проговорила Ада, — Я же женщина. Я стесняюсь, наконец!

— Не положено! — незаметно подмигнув высокому, рявкнул коренастый нарочито строгим голосом. — Мы должны видеть вас! Вдруг вы попытаетесь бежать, или соберётесь покончить с собой?

— Боже! Какие глупости, — преодолевая смущение, Ада скинула полотенце и лёгкой походкой балерины прошествовала к платяному шкафу.

Под восхищёнными взглядами мужчин она принялась тщательно одеваться. Надев красивое нижнее бельё, подаренное ей Ленцем, Станская придирчиво осмотрела себя в зеркало. Точно так же придирчиво рассматривали женщину две пары возбуждённых мужских глаз, неотрывно наблюдавших за каждым её движением. Ада, скосив глаза и заметив возросший интерес к своей персоне, не отказала себе в удовольствии, слегка подразнить незваных гостей. Нарочито медленно одевая и застёгивая чулки, она поочерёдно вытянула вверх свои длинные ноги. Насладившись произведённым эффектом, она легко скользнула в огненно красное лёгкое платье. Наряд балерины завершали длинный плащ молочного цвета и шикарные лакированные туфли на высоком каблуке.

Ада первая вышла из подъезда дома и элегантно впорхнула в салон авто, заняв место рядом с водителем. Выскочивший шофёр галантно открыл и закрыл за ней дверь автомобиля. Высокий и коренастый, сопя, полезли на заднее сидение. «Ничего, цаца, — злобно подумал коренастый, рассчитывавший, усадив даму рядом с собой на заднее сидение, хорошенько потискать её во время поездки. — Хозяин наиграется, и нам тебя отдаст. Вот тогда поглядим, как ты запоёшь!»

Автомобиль нёсся по вечерней Москве, не обременяя себя соблюдением правил дорожного движения. Пару раз дежурившие на постах регулировщики включали авто зелёный свет вместо следующего по очереди красного, а во время проезда мимо перекрёстка отдавали проезжающим честь. Наконец, автомобиль плавно притормозил перед ажурными металлическими воротами небольшого красивого особняка. Через секунду выскочивший дежурный в строгом чёрном костюме впустил автомобили внутрь маленького дворика, предварявшего вход в дом.

— Прошу вас, — водитель, быстро покинув своё место, помог Аде выйти из машины. — Пойдете, вас уже ждут.

Он подхватил Аду под руку и провёл по белой мраморной лестнице в сам особняк. Внутри была ещё одна лестница, она вела на второй этаж здания. Спутник Ады помог ей подняться и довёл до высокой двери, ведущей в огромный круглый зал. В середине зала стоял небольшой круглый стол, сервированный на две персоны. Царивший в зале полумрак успокаивал. Горящие на столе четыре высокие свечи были убраны в изящный, явно антикварный, канделябр, выполненный настолько изумительно, что у Ады дух захватило. Юноша и девушка в древнегреческих одеждах стояли друг против друга, взявшись за руки. По краям композиции были размещены сами свечи. Ада невольно залюбовалась этой великолепной вещью, и, пораженная стояла, скрестив на груди руки.

— Работа неизвестного фламандского мастера. Древняя штуковина, но смотрится красиво, — раздался хрипловатый голос почти у самого уха Станской. — Вы не находите, Ада?

— Вы кто? — хлопнув от неожиданности глазами, вопросила Ада, величественным жестом убирая волосы со лба.

— Я всего лишь смиренный слуга красивых женщин, — молвил толстячок, подходя к столу. — Не желаете покрепиться, или балерины не едят после шести вечера?

— Почему же? — удивилась Ада. — Балерины не едят в день выступления, а сегодня я в театре не задействована, и могу себе позволить есть, что душе угодно.

— Так за чем же дело встало? — мужчина отодвинул стул, приглашая Аду сесть за стол. — У меня меню получше, чем в том ресторане, который вы недавно посещали со своим другом Густавом Ленцем.

Ада удивлённо вскинула голову, пристально всматриваясь в лицо незнакомца. Сейчас, несмотря на царящий в зале полумрак, она узнала в нём Лаврентия Бирию. Он несколько раз бывал на балетах в большом театре, обычно занимая одну из лож. А в эту минуту он сидел перед ней, Адой, в чёрном двубортном костюме, скрывавшим его полноту. Уголки губ опущены вниз, пронзительные тёмные глаза, смотрящие поверх пенсне, подёрнуты похотливой поволокой. Аду передёрнуло от ужаса и отвращения, она догадывалась, что через некоторое время должно было с ней произойти. Москва полнилась слухами о разнузданных сексуальных оргиях, которые устраивал Берия в свободное от государственных дел время.

— Густав Ленц — известный журналист, пламенный антифашист, большой друг Советского Союза, — тихо пролепетала Станская, боясь поднять глаза на собеседника. — Мы познакомились после «Лебединого Озера», он был очень галантен.

— Кого же вы танцевали в этом замечательном балете? — живо поинтересовался толстяк, поправляя указательным пальцем сползающее с носа пенсне.

— Я, я танцую в мимансе, я не прима. Если вы имеете в виду исполнительниц главных партий, то я, не из их числа, я… — Ада запнулась и замолчала.

— Танцуете где? — переспросил Берия, наклоняясь через стол, поближе к Аде.

Она почувствовала, как от него пахнет смесью терпкого пота, перегара и одеколона «Шипр».

— В мимансе. Это балетная массовка, — Ада сильно смутилась, но предпочла не приукрашивать своё место в балетной иерархии театра.

— В массовке?! — удивлённо воскликнул нарком. — Да, что они там, у вас в Большом, с ума, что ли посходили? Держать такую женщину в массовке!

Ада молчала, не зная, как реагировать на реплики этого странного человека.

— А знаете, что, Ада? — Берия легко для своей комплекции вскочил из-за стола — Станцуйте мне что-нибудь из вашего репертуара. А то, так много дел, что не успеваешь насладиться искусством. Балет, опера, драматические постановки, проходят мимо меня. Даже не помню, когда я в последний раз смотрел кино.

— Что? Прямо сейчас станцевать? — ошеломлённо спросила Ада.

— А чего тянуть? Вы — артистка балета, я — зритель, — Берия хлопнул в ладоши. — Просим, просим!

— А, была, не была, — подумала Станская, сбрасывая прочь туфли на высоких каблуках.

Свой летний плащ Ада небрежно бросила на спинку стула, оставшись в ярко алом сильно укороченном платье.

— Хотя бы хлопайте в ладоши! Подайте мне такт, — крикнула Ада хозяину особняка. — Я же танцую без музыки, а мне необходимо чувствовать ритм!

Берия азартно забросил на стол низко свисающий край скатерти и принялся старательно выбивать ладонями по столешнице зажигательный ритм лезгинки.

— Ассса! — зычно возопил нарком, не прекращая своего занятия.

Ада старательно продемонстрировала весь арсенал балетных па и пируэтов и, пролетев в длинном шпагате ползала, оказалась прямо перед столом. Эффектно поклонившись, Станская ждала реакции единственного зрителя, и она последовала незамедлительно. Лаврентий Берия подскочил к Аде и сильным движением поднял стройное тело танцовщицы.

— Началось, — подумала Ада с ужасом и не ошиблась.

Берия, рыча, как дикий зверь, потащил девушку в соседнюю комнату, оказавшуюся роскошной спальней. Посредине изысканно отделанной малахитом огромной комнаты стояла гигантская кровать, куда Лаврентий и бросил свою жертву. Ада, закрыв глаза, не сопротивлялась. Это ещё больше распалило наркома. Властными и сильными руками он схватил девушку за талию и перевернул её вниз лицом. Затем, сграбастав за плечи, поставил жертву на колени, уперев лицо Ады в ослепительную белизну простыней. Остервенело урча и царапая тело девушки, нарком властно и грубо делал своё дело. Ада, закусив губу и закрыв глаза, терпеливо ждала, когда закончится это грязное надругательство. Она едва не теряла сознание от боли и унижения. Каждое движение похотливого самца заставляло Аду содрогаться от отвращения. На столе назойливо звонил телефонный аппарат, но вошедший в раж Берия и не думал останавливаться. Ада, опершись на локти, дожидалась, когда любовный пыл наркома иссякнет. «Как искусен и умел в любовных ласках Густав, так груб и неуважителен этот похотливый скот», — думала Станская, испытывая всё более ощутимый рвотный позыв. Но к счастью, скоро всё закончилось. Толстяк, довольно хрюкнув и шлёпнув Аду по ягодицам, оттолкнул её от себя. Брезгливо взяв двумя пальцами алое платье, Берия небрежно бросил его девушке.

— Ну, кто лучше? Чекист или писака? — Берия стоял перед Адой уже одетый.

Она лишь едва слышно всхлипнула, слёзы текли по её лицу.

— Тэрпи, казак, атаманом станэшь! — Берия повернулся и вышел из спальни, бросив через плечо. — Жду за столом, красавица!

Ада подождав, когда за наркомом закроется дверь, стремительно вскочила с постели. «Бежать, немедленно бежать отсюда», — повторяла она, как заведённая. Быстро надев платье на голое тело, девушка остановилась в нерешительности. Больше одевать нечего. Красивое нижнее бельё, чулки, всё изодрано в клочья похотливым животным. Туфли и плащ остались в зале, где стоит накрытый на двоих стол. Ада взглянула на большие напольные часы. Изящно отделанные малахитом они мерно тикали, отсчитывая время. Почти час ночи! Ну, и куда прикажите идти в такое время, на чём добираться до дома? Ада решительно надела изорванное снизу платье и, как была босая, направилась в зал. За столом уже сидел Лаврентий Берия. Он улыбался, как ни в чём, ни бывало, разливая шампанское по фужерам. Станская подошла и уселась на предложенный ей стул.

— Лучезарная Ада! — Берия встал и поднял вверх свой фужер. — Разрешите выразить вам своё восхищение! Я просто сражён вашим блестящим выступлением. Я не высоколобый театральный критик, а простой зритель. А у нас, в СССР, артисты работают для простых зрителей! Для рабочих, колхозников, трудовой интеллигенции, людей в погонах, а вовсе не для эстетствующих придурков, которые окапались в руководстве вашего театра и держат таких балерин в мимансе.

Ада во все глаза смотрела на наркома, хлопая длинными ресницами.

— От кого в театре зависит ваше продвижение в примы? От худрука, от директора, главного режиссёра, главного балетмейстера? — Берия, чокнувшись с Адой фужером, выпил своё шампанское. — Ну же, госпожа Станская помогайте мне. Я не силён в вашей балетной иерархии.

— От заведующего постановочной частью.

— Кто таков?

— Мельский. Артур Моисеевич Мельский, — выпалила раскрасневшаяся от вина Ада.

— Ах, Мельский? — Берия криво усмехнулся, — Сейчас!

Нарком поднялся и подошёл к изящному столику, на котором стоял чёрный внушительных размеров, телефонный аппарат. Встав возле него, Берия по памяти набрал номер.

— Тимури, — обратился нарком к адъютанту, — как дела?

— Лаврентий Павлович, — голос секретаря был тревожен. — Звонил Дадуа, хотел срочно связаться с вами. Я дал ему номер телефона в особняке. Он говорит, что дело не терпит отлагательств.

— А! — Берия с досадой махнул рукой. — У Дадуа все дела не терпят отлагательств. Сейчас уже ночь, утром я сам свяжусь с Вахтангом, узнаю, что этот торопыга хочет мне сказать. Есть ещё, что-нибудь?

— Больше ничего, Лаврентий Павлович, — успокоил шефа Тимур.

— Тогда слушай меня внимательно, Тимури, — Берия пододвинул к себе стул и уселся. — Немедленно, слышишь, немедленно свяжись с Большим Театром, и узнай у дежурного домашний телефон Артура Моисеевича Мельского. Потом позвонишь сюда и продиктуешь этот телефон мне. Понял, Тимури?

— Так точно, Лаврентий Павлович! — гаркнул на другом конце провода помощник.

Берия вернулся к столу и наполнил фужеры вновь.

— Дорогая Ада! Я был настолько восхищён вашим зажигательным танцем, что нечаянно порвал вам платье и кое-какие мелкие предметы одежды. Простите меня, я очень увлёкся. Разрешите вручить вам маленький подарок, пусть он напоминает вам об этом волшебном вечере. — Берия подошёл к столу и, открыв верхний ящик, вынул маленькую бархатную коробочку, перегнувшись через стол, он положил её рядом с Адой.

Та взяла её в руки и, открыв, обомлела. Внутри лежало изысканное золотое кольцо, увенчанное крупным, чистой воды, бриллиантом.

— Это, это настоящее? — невольно вырвалось у Ады.

— Обижаешь, красавица, здесь безделушками не занимаются, — усмехнулся нарком.

Раздался телефонный звонок, секретарь продиктовал телефонный номер Мельского. Нарком тут же набрал его и долго ждал, когда на том конце возьмут трубку.

Ада во все глаза смотрела на Берию, сердце вырывалось из груди, неистово отсчитывая удары. Станская до смерти боялась Артура Моисеевича, не раз собиралась поговорить с ним о своей дальнейшей карьере в театре, но каждый раз отступалась, поддавшись очередному приступу почти животного страха. Однажды Мельский зашёл на репетицию миманса. Поочерёдно обходя стройные фигурки вчерашних выпускниц Вагановского училища, корпевших у балетного станка, Артур Моисеевич остановился перед Станской. «Старовата, старовата, да и пластика не та, — раздалось у неё за спиной. — Если бы я был балетмейстером, выгнал бы тебя взашей. Тебе бы в сельском клубе перед мужичьём отплясывать, а не на этой сцене выступать!»

Волна обиды захлестнула Аду, из глаз полились крупные слёзы. Окружившие её девчонки стали успокаивать и уговаривать, не обращать внимание на слова желчного старика, но Ада долго рыдала, постоянно прокручивая в голове злобные упрёки Мельского.

Наконец, завпост соизволил поднять трубку.

— Товарищ Мэльский? — «Включив» свой знаменитый акцент, осведомился нарком. — С вами говорит Лавретий Берия.

На другом конце провода раздался сдавленный вскрик ужаса. Нарком выждал эффектную паузу и продолжал:

— Я сегодня вечером наблюдал выступление балерины вашего театра, Ады Станской. Вы знаете, мне очень понравилось. Я думаю, что она заслуживает к себе более внимательного отношения. Дайте ей более значимые партии в ваших балетах. Присвойте, наконец, ей звание заслуженной артистки страны! Отныне, лично я буду следить за её карьерой. Вам всё понятно?

— Да, да, да, товарищ Берия! — задыхаясь от страха, выпалил Мельский, — мы и сами давно хотели представить Аду к званию заслуженной артистки, и ввести её на новые роли! Такой талант, такой талант! Я утром пойду в дирекцию театра и решу все вопросы!

— Это хорошо, что вы меня понимаэтэ, товарищ Мэльский, — Берия сделал акцент ещё более заметным. — Поторопитесь исполнить своё обещание. А то, хватать за задницы молоденьких балерин, а может быть, молодых танцоров, вам придётся не в Москве, а в Магаданской области. В тамошнем театре играют заключённые, развлекая лагерное начальство.

— Лаврентий Павлович, я уверяю вас, я даю вам слово коммуниста… — истерично надрывался Мельский на другом конце провода.

Берия, не дослушав, швырнул трубку на рычаг.

— Слово коммуниста он даёт. Педераст он старый, а не коммунист! — нарком жизнерадостно заржал.

Отсмеявшись, он взял из огромной вазы с фруктами увесистое яблоко и принялся тщательно очищать его большим серебряным ножом. Ада молча сидела за столом, мысленно воспроизводя разговор наркома с её обидчиком Мельским. Она слышала каждое слово хитрого старикана, находящегося на другом конце провода. Мощная мембрана наркомовского телефона усиливала сигнал очень хорошо, будто Артур Моисеевич находился рядом с ними в этом странном огромном зале.

— Ада! Я хотел бы вам кое-что объяснить, — нарушил молчание Берия.

Он закончил чистить яблоко и разрезал его на две равные части. Одну половину плода нарком взял себе, другую на острие ножа протянул Аде.

— Я вся внимание! — Ада приняла угощение, сразу откусив от него изрядный кусок.

— Теперь вы под нашей защитой, — Берия немного помолчал, — но и от вас нам кое-что будет нужно.

— Я сделаю всё, что вы мне прикажете, — Ада уже поняла, что от неё ждут полного послушания, и любое неподчинение будет быстро и жестоко подавлено.

— Сущий пустяк, — нарком усмехнулся. — О каждом шаге, вашего друга Густава Ленца вы будете докладывать своему куратору.

— Кому я буду докладывать? — не поняла Ада, испуганно поглядывая на собеседника.

— Не надо так пугаться, — Берия протянул Аде листок с крупно написанным номером телефона, — по этому телефону вы всегда сможете связаться с офицером, которому и будите докладывать о Ленце. Если его не будет на месте, информацию примет его помощник.

— Я всё поняла, — старательно рассматривая цифры в записке, заверила Ада.

— Кроме того, отныне этот офицер будет решать все ваши проблемы, — нарком щелкнул пальцами правой руки. — Наша организация умеет это делать быстро и эффективно. Звания, роли в театре, бытовые блага, продовольственное снабжение, путёвки в лучшие санатории, всё это теперь будет для вас доступно. С сегодняшнего дня ваша жизнь изменится самым решительным образом.

— Я всё поняла и постараюсь быть для вас полезной, — Ада убрала бумажку с телефоном в карман плаща.

— Ну и славно, — Берия нажал кнопку, расположенную в торце массивной столешницы.

Дверь открылась, и в зал вошёл плотный коренастый мужчина, который сопровождал Аду в особняк. Не доходя до стола, коренастый почтительно остановился, ожидая приказаний.

— Отвезёшь артистку домой, — короткий толстый палец наркома, похожий на сардельку, больно ткнулся коренастому в грудь. — И смотри у меня, без глупостей!

— Слушаюсь, товарищ Берия, — коренастый вытянулся по стойке смирно.

— До свидания, товарищ Станская, — нарком пожал Аде руку.

Ада и коренастый вышли в прохладную майскую ночь. Коренастый почтительно открыл перед Станской дверь автомобиля. За всю дорогу не было сказано ни слова. Домчав Аду до дома, мужчина проводил её до квартиры и, попрощавшись, растворился в предрассветной дымке.

Глава 22. ИНТУИЦИЯ ПОЛКОВНИКА КОНЯЕВА

— Остановись перед домом. Машину под деревьями поставь, — отдавал указания полковник Коняев. — Так меньше отсвечивать будем. У подъезда — мы, как на ладони, а это недопустимо.

— Можно и поближе подобраться. Ночь тёмная, луны даже не видно. Фонари во дворе еле горят, — позволил себе не согласиться с начальством один из трёх помощников полковника, сидевших вместе с Коняевым в автомобиле.

— Поговори мне ещё, старлей, — злобно прошипел полковник. — Много о себе понимать стал, сопляк.

Полковник был зол, волновался и не мог скрыть своего состояния от подчинённых. К тому же его упорно не покидало нехорошее предчувствие, называемое в его профессии интуицией.

— Пойди, позвони в шалман к Исааку, — обратился Коняев к самому младшему по званию члену группы, — Савельев должен о себе дать знать. И вообще, узнай какие новости. Там на телефоне я своего человека оставил.

Лейтенант торопливо выбрался из авто и посеменил в подъезд дома Вахтанга. Белая франтовская куртка лейтенанта была хорошо различима в ночи.

— Ну, кретин! Ну, придурок! — задыхаясь от злобы, подумал полковник. — Да кто учил этого идиота?

Коняев двинул локтем в бок капитана Шахова, который сидел рядом с ним, положив руки на баранку полковничьего авто.

— Ты кого на операцию взял, Шахов? — полковник ткнул пальцем в удаляющееся белое пятно. — Куда этот олух звонить попёр, чего вырядился, как клоун?

— Вы же сами сказали, чтобы все были в штатском, — неуклюже принялся защищать подчинённого капитан. — Вот лейтенант Сушков и прибыл в куртке.

— Куда он звонить пошёл? Прямо в дом к Дадуа поплёлся, — рассердился Коняев. — Немедленно догони его и верни сюда!

Проворный и быстрый Шахов моментально исчез из машины, и через несколько секунд лейтенант в белой куртке уже стоял перед полковником.

— Запомни, лейтенант, — полковник говорил злобным шёпотом. — Впредь, одевайся незаметно, неброско. Когда идёшь звонить, находи места подальше от мест проведения подобных операций. Почему я должен учить вас основам нашей службы?

Лейтенант, замерев от ужаса, вслушивался в слова старшего по званию. Торопливо стянув предательски светлую куртку, он отправился звонить в гараж, расположенный в четырёх кварталах от дома, Вахтанга. Шахов и Коняев неотрывно смотрели на окна квартиры Дадуа, но они темны, дом спал, всё было спокойно.

Старший лейтенант Буров, тихонько выскользнув из машины полковника, отправился на разведку. Поверх старой застиранной рубахи старлей надел замасленную спецовку, на голову водрузил мятую кепчонку. Ни дать, ни взять, работник жилконторы идёт устранять какую-нибудь поломку. Держа в одной руке фанерный чемоданчик, в другой — вантуз, Буров вошёл во двор дома. Шахов, оставаясь сзади, неотрывно наблюдал за товарищем. «Мигун уже должен был сделать свою работу, — напряженно размышлял Шахов, посвящённый непосредственным начальником в суть происходящего. — В принципе, Коняев всё продумал правильно. Штаб операции расположил в закрытом кабинете кафе „Ветерок“, выбрал нужное время, грамотно подобрал людей. Исполнителя полковник тоже удачно подыскал. Парень служит в охране Дадуа. Вахтанг его знает, а значит, не опасается. После выполнения задания Мигуна, понятное дело, уберём. И концы в воду. Пусть бериевские псы разбираются потом, что произошло, и почему офицер охраны ухлопал своего начальника. Мы будем не при делах. Сначала настанет конец Дадуа, а потом, и самому Лаврентию». Просчитывая дальнейший ход событий, капитан продолжал зорко следить, и за Буровым, и за входом в подъезд. Буров, меж тем, подошел к автомобилю, где сидели охранники Дадуа. В кабине, уронив голову на руль, спал молодой парень. Коротко стриженная голова его была неестественно вывернута на бок. «Э, да бедняга убит, — в миг сообразил Буров, — это, очевидно, дело рук Мигуна, а где же он сам? Наверное, всё ещё в квартире Дадуа».

Старлей отошёл от машины и замер в недоумении. Его задание состояло в том, чтобы прояснить ситуацию с охраной Дадуа. Наконец, Буров решился, переложил чемодан и вантуз в левую руку, а правую — сунул в карман спецовки, где лежал маленький браунинг. Полковник перед операцией отобрал у подчинённых табельное оружие, выдав взамен неучтённые стволы.

— Ну, чего у вас опять стряслось? Кого тут дерьмом заливает? — громко вопросил Буров, заходя в подъезд и направляясь к столу дежурного охранника.

Сержант молчал. Положив голову на газету «Советский спорт», дежурный спал на посту. Буров тихонько подкрался к столу и тронул спящего за плечо. Гебист был мёртв, в груди трупа торчала заточка, китель набух, напитавшись кровью. Достав из кармана носовой платок, старлей приподнял трубку телефона. Аппарат молчал. «Ну, Мигун! Ну, сукин сын! — Невольно восхитился Буров. — Чисто сработал парень. Двоих на тот свет отправил, а никто ничего не заметил. Жаль кончать такого ловкача, но ничего не поделаешь. Приказ, есть приказ!»

Буров взглянул на часы. Вот сейчас Мигун появится на лестнице, и он, старший лейтенант Буров, ликвидирует его, тихо и не больно. Браунинг, которым снабдил его Коняев, стреляет почти бесшумно. Жильцы вряд ли услышат звук выстрела. И Мигун не будет дикими воплями нарушать покой, живущих здесь людей. Он даже и не поймёт, что случилось, умрёт спокойно и тихо, чай, не в первый раз Буров и маленький чёрный браунинг отправляют в мир иной тех, на кого укажет им полковник. Потом в дело вступит лейтенант Сушков. Вскрыв замок в квартире Вахтанга Дадуа, он проникнет внутрь и в мгновенье ока прошерстит хату грузина, выявляя тайники и вскрывая сейфы, если таковые окажутся в доме. Через несколько минут все ценности, секретные бумаги, письма, и документы, которые Сушков найдет у Вахтанга, будут аккуратно разложены по карманам его модной белой куртки, на которую так нападал недавно полковник Коняев. Осечек у лейтенанта Сушкова отродясь не бывало. Да и лейтенанта мотёрому домушнику и шниферу(вор, специализирующийся на вскрытии сейфов) присвоили по личному указанию Коняева. Полковник мастерски проворачивает такие дела. Вернее, полковник мастерски проворачивает ещё и не такие дела.

«Однако полночь давно миновала, скоро начнёт светать, а Мигуна всё нет. Свалить из окна он не мог. Окна квартиры контролирует лично капитан Шахов, а он своё дело знает туго», — размышлял старлей Буров, крадучись поднимаясь по лестнице к дверям квартиры Вахтанга.

Вдруг, его размышления прервал звук выстрела, громом рванувший барабанные перепонки старлея. Это стрелял ТТ, а у Мигуна — «Вальтер», выданный ему полковником. Старлей мог поклясться, что «Вальтер» молчал, ещё раз долбанул ТТ. «Спалился Мигун. Дадуа пристрелил того, кто должен был застрелить самого Дадуа, — эта мысль резанула мозг Бурова словно бритва — Что теперь делать?»

Раздался звук разбитого стекла. Ещё выстрел! Теперь стрелял «Вальтер», после опять сухо стукнул ТТ. «Нужно не забывать, кто населяет этот дом, — подумал Буров, стремглав бросаясь вниз, к выходу из подъезда. — Не хватало схватить пулю от какого-нибудь проснувшегося коллеги». Рывком открыв дверь, старлей побежал через двор, мимо тускло светящихся фонарей, мимо автомобиля, в котором находился труп охранника Дадуа. Шахов, на которого налетел в темноте Буров, тоже покинул свой пост, едва заслышав стрельбу. Вместе они устремились к полковнику Коняев, который вместе с лейтенантом Сушковым находился в своём авто.

— Мигуну хана! Дадуа и его охранники были готовы к нападению и находились, судя по всему, в квартире грузина. Несколько раз стрелял ТТ, «вальтер» Мигуна ответил лишь однажды, — сбивчиво доложил Буров собственную версию происходящего. — Нужно уходить, товарищ полковник, не то, быть беде!

— Молчать! — Полковник выбрался из машины, держа в руке пистолет. — Задание надо выполнить, во что бы то ни стало! Дадуа должен сегодня умереть. И мне плевать, кто его убьёт. Не получилось у Мигуна, получится у нас! Стрелять на поражение, и в Вахтанга, и в свидетелей, если таковые окажутся. Вперёд! На штурм квартиры!

* * *

Регулировщик дорожного движения, сержант Виктор Платонов, несший дежурство недалеко от дома Вахтанга Дадуа, тоже услышал стрельбу. Виктор заступил на пост два часа назад. Погода была хорошей, а обстановка на дороге спокойной. За всё время дежурства проехал лишь молочный фургон, спешивший доставить кефир и простоквашу в близлежащие магазины, да лениво проползла поливальная машина, смывшая с асфальта накопившуюся за день пыль и грязь.

Виктор любил запах свежевымытых московских улиц. Посмотрев по сторонам и сдвинув на затылок форменную фуражку, сержант Платонов сунул полосатый жезл под мышку и достал из кармана промасленный свёрток. Жена, заботясь о желудке сержанта, положила ему с собой бутерброд с докторской колбасой. Виктор очень любил докторскую колбасу, и хорошо запомнил её чудесный довоенный вкус. Сидя в мёрзлых окопах, ползая на брюхе по-пластунски, маршируя по освобождённым от врага городам и сёлам, Виктор мечтал о встрече с семьёй, горячо любимым городом Москвой и о большом бутерброде с докторской колбаской. И вот Виктор живой и невредимый вернулся домой, поступил на службу в ОРУД (Отдел регулировки уличного движения) и, наконец-то, дорвался до любимого с детства лакомства.

Сержант уже почти прикончил бутерброд, когда сухой стук выстрелов, раздавшихся неподалёку, прервал его трапезу. «Стреляют в доме, что напротив» — сразу определил Виктор. Он служил недавно и ещё не знал, что этот дом не совсем обычный. Платонов видел, как к дому частенько подъезжают сановные авто, но полагал, что его обитатели — обычная городская номенклатура.

С утра на оперативном инструктаже начальство опять говорило о неспокойной обстановке в Москве. Банда «Чёрная Кошка», нахально орудовавшая в столице, была по истине неуловима. От всего милицейского состава требовалось соблюдать бдительность и оперативно реагировать на любое нарушение общественного порядка. Поэтому, едва заслышав выстрелы, сержант Платонов отбросил недоеденный бутерброд и побежал в расположенную неподалёку аптеку. Как образцовый служака, Виктор загодя определил места, где есть телефон, и откуда в случае экстренной необходимости можно позвонить в любое время дня, или ночи. Аптека была сейчас закрыта, зато, внутри здания дежурил сторож. Его то и пытался разбудить Платонов, со всей силы колотя кирзовым сапогом в железную, наглухо запертую дверь.

— Открывай, дед! Милиция! — кричал Виктор. — Телефон твой срочно нужен!

Через несколько минут толстый заспанный мужик открыл дверь и, хлопая красными от сна и водки глазами, потащил Виктора в кабинет директора, где находился аппарат.

— Петровка? Это срочно! Угол Коммунистической улицы и Проспекта Героев. Новый дом. Слышу выстрелы, очевидно, грабят квартиру в доме. Подозреваю, что «Чёрная кошка», — Виктор едва перевёл дух, — доложил сержант ОРУДа Платонов. Сейчас отправляюсь на место происшествия. Буду пытаться задержать гадов!

— Вызов принят. Высылаю подмогу! — ответили Виктору на том конце провода.

Дежурный по городу бросил трубку на рычаг и шарахнул по столу пудовым кулаком.

— Совсем распоясалась эта чёртова кошка. Такое ощущение, что у них сто человек под волыной(ружьё на воровском жаргоне), — зло подумал дежурный подполковник, — Неделю назад был налёт на машину, везущую зарплату заводским рабочим. Убиты шафёр и женщина-кассир. А, что самое поганое — погиб офицер из районного отделения милиции. Он первым оказался на месте преступления, пытался помешать бандитам, но был хладнокровно застрелен ими. Сегодня, полчаса назад был звонок. Опять «Чёрная кошка»! На сей раз, грабят склад Моспушторга в Лосинке. Убит сторож. Туда сразу же выехала опергруппа и бортовая машина с двадцатью милиционерами. И вот опять вызов! Опять палят, суки!

Все эти мысли пронеслись в усталой голове дежурного за одно мгновение. Подполковник подавил приступ бешенства и пулей выскочил в коридор.

— Группа! Те, кто остался ещё, на выезд! — гаркнул дежурный. — Стреляют! Угол Коммунистической и проспекта Героев. Возможно, хату обносят. Возможно, жертвы есть. Возможно, «Чёрная кошка». Орудовец местный доложил, сейчас их задержать пытается.

В помещении, куда вбежал дежурный, находились три сотрудника милиции. Младший лейтенант Стрельников, майор Безбородов и восемнадцатилетний водитель, рядовой Усков.

— Не густо вас, — горько усмехнулся дежурный.

— Но, и не пусто! — в тон ему мрачно ответил Стрельников, — А ну вперёд! Усков, заводи свою колымагу. Наш выход!

Хотя формально, старшим в этой немногочисленной группе был полный, флегматичный сорокапятилетний майор Безбородов, на самом деле, лидерство принадлежало двадцатипятилетнему младшему лейтенанту Стрельникову.

Юра Стрельников встретил войну в танковых войсках. В июне 1941года он служил срочную в Белоруссии и участвовал в войне с самого её начала. Дослужившись от рядового до младшего лейтенанта, Стрельников закончил войну в Берлине. Танк, которым он командовал, стрелял по Рейхстагу. А командир танка Стрельников получил от маршала Жукова именной пистолет ТТ и крепкое рукопожатие легендарного военачальника.

Сейчас, мчась в кузове разваливающейся полуторки на место преступления, Стрельников сжимал в руке тот самый пистолет, мечтая побыстрее добраться до бандитов. Водитель Усков, разогнавший своего железного коня до предельной скорости, азартно припал к рулю. А постоянно потеющий майор Безбородов, направленный на усиление Петровских сыскарей из паспортного стола, возносил молитвы Всевышнему, прося, чтобы машина сломалась, и они опоздали бы на встречу с бандой убийц и грабителей. Всю жизнь майор занимался бумажной работой, обзавёлся семьёй, дачей, подсобным хозяйством и совсем не горел желанием пасть смертью храбрых в борьбе с преступностью, буквально захлестнувшей столицу в последнее время.

Иначе рассуждал Стрельников. После окончания войны Юрия и его друга Матвея Чижова направили в столицу, дабы усилить бравыми фронтовиками изнывающее от кадрового голода милицейское ведомство Москвы. Младший лейтенант Стрельников получил направление в святая святых МУРа, Петровку-38. Капитана Чижова ждали в обычном райотделе столицы. Именно на территории, за которую несли ответственность опера из отделения Матвея, и случилось недельной давности ограбление заводской машины, везущей зарплату рабочим. Стремясь предотвратить кражу казённых денег, капитан Чижов вступил в неравный бой с бандитами. В том бою он и погиб. У капитана остались жена и семилетняя дочка.

На поминках после похорон друга крепко выпивший Юра Стрельников ругал трёхэтажным матом милицейское руководство. Оплакивая прошедшего всю войну боевого товарища, Юрий искренне не понимал, почему в стране, победившей злобную фашистскую гидру, не могут расправиться с вооружённой шпаной. Почему убийцу, пойманного на месте преступления с пистолетом в руках, нужно обязательно судить, соблюдая массу ненужных бюрократических процедур, а после суда весь отмеренный ему срок охранять, кормить и пытаться наставить на путь истинный. По мнению Юрия всех бандитов, покусившихся на жизнь человека и убивающих мирных граждан ради наживы, следовало бы расстреливать на месте без суда и следствия.

И вот теперь, торопясь на место преступления, Юрий собирался действовать сообразно своим представлениям о добре и зле. «Погоди, Чиж, отомщу за тебя „кошке“ этой поганой», — думал Стрельников. Перебираясь из кузова на подножку тормозящего автомобиля. До места оставалось несколько минут хорошей езды.

* * *

А не задолго до группы Стрельникова на место происшествия прибыл сотрудник ОРУДа, сержант Виктор Платонов. В свете фонаря он увидел небольшую группу вооружённых людей, одетых в штатское. Они направлялись в один из подъездов дома.

— Может, наши? Группа с Петровки успела прибыть? А, может, и бандиты, — сержант извлёк из кобуры наган, — кто такие? Представьтесь, предъявите документы!

Полковник Коняев, резко обернувшись назад, заметил орудовца первым. «Вот чёрт! Если не везёт, так во всём!» — подумал полковник, поминая недобрым словом свою интуицию, которая весь день пугала его неотвратимостью надвигающейся беды.

— Оружие на землю. Вы все задержаны до выяснения личности, — сержант сильно волновался, но старался это скрыть.

— Послушай, сержант, — голос Коняева звучал дерзко. — Мы выполняем ответственное задание, о котором никто не должен знать. Иди отсюда по-хорошему, сержант. Ты нас не знаешь, мы тебя — тоже.

— Документы! — сержант подошёл ближе, держа на мушке всю компанию.

Ну, хорошо! Документы, так документы, — Коняев полез во внутренний карман пиджака, чуть повернув голову, поймал вопросительный взгляд старшего лейтенанта Бурова и едва заметно кивнул головой. — Смотри, сержант, свои документы!

Полковник вынул платок и резко бросил в лицо сержанту. Тот инстинктивно отпрянул и тут же получил пулю в голову. Негромко хлопнул браунинг Бурова, и добродушный малый Витя Платонов упал на асфальт дорожки, ведущей к дому Вахтанга Дадуа. Мёртвый несмелый свет фонаря выхватил из темноты три тонкие белые полоски на погонах орудовца.

До дома, где уже проснулись потревоженные стрельбой жильцы, было не больше пятидесяти метров, но время было безвозвратно потеряно. И потерявшая это время группа полковника Коняева вынуждена была уходить, срочно покидать поле боя, не выполнив задания. Это было с ними в первый раз, но начавшиеся злоключения ещё и не думали кончаться. Со стороны Проспекта Героев показалась летящая на полной скорости полуторка. Заметив группу Коняева, шофёр начал подтормаживать. Усков мастерски развернул дребезжащую махину, разом перекрыв пути отхода людям полковника. Соскочивший с подножки грузовика Юрий Стрельников залёг за скатом полуторки. «Орудовец смерть принял геройскую», — подумал бывший танкист, ловя в прицел блестевшую в свете фонаря лысую голову полковника.

Сейчас Юрий был опять на войне. Он чётко видел врага и собирался его уничтожить. Водитель полуторки Усков схватил автомат и выпрыгнул из кабины. Он залёг за высокой цветочной клумбой и ждал приказа открыть огонь.

— По врагам социалистической законности огонь! — громко крикнул Стрельников и выстрелил в голову лысого бандита.

Коняев, оценив ситуацию, ловко нырнул за дерево.

— К бою, — коротко приказал полковник своим людям. — Нам нужно, во что бы то ни стало уйти. Если засветимся, всем нам — крышка. Прорывайтесь вон со двора, бегите к машине.

Четверо мужчин залегли и открыли огонь по Стрельникову и Ускову. Майор Безбородов в бою не участвовал. Он тихонько сполз на пол кабины и ждал, чем закончится дело.

— Сейчас проснувшиеся жильцы окрестных домов вызовут муровцам подкрепление, — безразлично подумал Коняев. — Лучше уж умереть здесь от пули, чем от пыток в бериевских застенках.

Коняев перекатился в сторону и оглядел своих. Милиционер-автоматчик был неопытным бойцом. Он расстрелял почти весь свой запас патронов. Единственное, что ему удалось, это уложить наповал лейтенанта Сушкова. Очередь прошила грудь лейтенанта, испортив его белую приметную куртку. Сейчас Сушков смотрел остекленевшим взглядом на стремительно светлеющий небосвод. Шахов и Буров — опытные вояки подождали, пока автоматчик отстреляется, и короткими перебежками бросились к клумбе. Усков судорожно попытался откатиться к машине, с надеждой глядя на кабину, где укрылся Безбородов, но пистолет майора молчал.

«Трус, гадина, предатель! — подумал о майоре Стрельников. — А Усков, хоть и пацан, и на фронте не был, а молодцом оказался. Нужно выручать салагу!»

Юрий встал во весь рост и, вытянув руку с наградным ТТ, пошёл вперёд, прямо на бандитов.

— Сдохните, суки! — младший лейтенант нажал на курок.

Полковник, не ожидавший такого поворота событий, не успел ничего сделать и рухнул на землю замертво. Пуля ТТ проделала в голове Коняева огромную дыру с неровными обугленными краями. Юрий продолжал идти вперёд, но Буров из своего браунинга ранил его в шею. Второй выстрел должен был поразить Стрельникова в голову, но рука коняевского подручного дрогнула, и пуля лишь сбила форменную фуражку младшего лейтенанта. Кровь лилась из раны на шее Юрия, но он упорно продолжал идти вперёд. Буров выстрелил ещё раз и опять промахнулся, не выдержав направленного на него немигающего взгляда, хладнокровный убийца повернулся и бросился бежать прочь. Однако пуля Стрельникова настигла его. Юрий, теряя сознание, повернулся в сторону Шахова, не понимая, почему тот не стреляет. Но капитан не побежал, как убегал старлей Буров. Напротив, он спокойно стоял под деревом и ждал, когда Стрельников разделается со старлеем. «Ах, ты мразь!» — только и успел сказать Юра. Криво усмехнувшись, Шахов поднял пистолет и трижды выстрелил Стрельникову в лицо. Юрий упал замертво.

«Я отомстил, я всё-таки отомстил за тебя, Чижик!» — с этой мыслью младший лейтенант Юра Стрельников отошёл в мир иной, где его уже ждал верный фронтовой друг Матвей Чижов.

А капитан Шахов, будучи даже не ранен, подошёл к полуторке и резким движением открыл дверь кабины. Майор Безбородов, застыв в ужасе, сидел на полу. Он даже не вытащил табельного оружия.

— Я никому, ничего … — начал было Безбородов.

Но капитан, не слушая, выстрелил ему в голову. За домом, на съезде с Проспекта Героев, раздались звуки подъезжающих машин. Капитан Шахов аккуратно обтер рукоятку своего пистолета и вложил его в руку мертвого майора Безбородова. Пройдя чуть в бок, Шахов увидел лежащего на спине молодого парня — водителя. На губах милиционера запеклась кровь, мертвая рука сжимала автомат.

«Спекся, салага», — лениво подумал капитан и, оглянувшись по сторонам, пошёл прочь.

Глава 23. СМЕРТЬ ВАХТАНГА ДАДУА И ПОСЛЕДУЩИЕ СОБЫТИЯ

Дадуа рухнул на пол в коридоре. Мигун хладнокровно добил Вахтанга выстрелом в голову.

«Так, теперь на всё, про всё, минут двадцать. Скоро здесь будут люди Коняева, которые останутся с носом» — думал Мигун, споро сбрасывая на пол содержимое скудной меблировки Вахтанга Дадуа. На пол летели выдвинутые из письменного стола ящики, книги, которые Василий небрежно сбрасывал с самодельных полок. На колченогой тумбочке лежало несколько почтовых конвертов. Василий взял один, вынул сложенный вчетверо лист бумаги и принялся читать письмо, адресованное Дадуа.

«— Здравствуй, дорогой Вахтанг! Я так до конца и не понял, что со мной произошло. Чудно всё это, ей Богу. Я как будто бы спал, а теперь очнулся ото сна, и начинаю жить заново. Может, ты был прав, когда убеждал меня уехать из Больших Борщей…..»

Мигун зевнул и швырнул письмо на пол. «Ничего интересного, один легавый другому маляву за жизнь накропал. Видать, Вахтанг этого Копылова хотел на службу в Москве пристроить, а тот не сильно разогнался в столицу подаваться, в Борщах свох киснуть остался. Как говорится, „где родился, там и пригодился“ Что же, вольному — воля. Нравится мужику в деревне гнить, пусть гниёт», — брезгливо подумал Мигун и взял второй конверт. Во втором письме какая-то грузинка просила Вахтанга присмотреть за своей дочерью, которая собиралась поступать в институт «Воспоминания о Грузии, да бабьи просьбы», — резюмировал Мигун и, не дочитав второе письмо, выбросил его вслед за первым. Пора приниматься за дело, время не ждёт. Работал Мигун быстро и чётко, вспомнив прошлую жизнь. Тогда ещё Борзяк, по кличке Вася Шалый, как он чистил богатые хаты, доставая из самых потаённых мест в квартирах деньги и ценности!

Но здесь всё было по-другому. Ни деньги, ни ценности, ему сейчас не нужны. Да их и не было в квартире этого странного человека, Вахтанга Дадуа. Деньги и ценности будут у него, Василия потом, когда он исполнит то, что задумал он сам, а не этот хитромудрый фриц, Отто фон Шлёсс. Ишь, что задумал, хочет повернуть время вспять, восстановить третий рейх. Видит себя в роли фюрера, лидера нации. Желает расправиться с врагами арийской расы. Хрен ему в сумку! У Васи Шалого другие планы.

Осуществляя слежку за капитаном «Хроноса» Воронцовым, Шалый оказался в Москве третьего тысячелетия. Немного освоившись, Василий был поражён жизнью, наступившей в столице бывшего Советского Союза. Свобода! Таким расторопным и ухватистым парням, как он, Шалый, именно такая жизнь и нужна. Это тебе, не рутина, называемая строительством коммунизма! Служить или работать, не покладая рук, вытаскивать страну из руин после военной разрухи, это, пожалуйста, без него, Василия!

Совсем другое дело, новые времена! Если с умом вести дела, можно жить припеваючи. Особенно понравились Василию рассказы про лихие девяностые. На квартире, которую они с Куртом снимали, появляясь в новой Москве, Борзяк нашёл целую кипу старых газет. Василий читал их запоем. Криминальные новости тех лет чередовались с экономическими отчётами о жизни страны той эпохи. Почти в каждом номере рассказывалось об олигархах, нуворишах, бандитских авторитетах, ставших главными героями новой России.

Теперь, чтобы стать уважаемым членом общества, нужно было иметь кучу денег. Происхождение капитала никого не интересовало. Больше всего Борзяку понравилось, что в новой России стало возможным открыто заниматься спекуляцией, открывать и банкротить банки, обманывая доверчивых вкладчиков, играть на бирже, свободно покупая и продавая валюту и ценные бумаги, именуемые акциями. «А, если знать котировки валют и акций заранее, это ж какие деньжищи можно загребать!» — с замиранием сердца думал Борзяк. Курт, найдя в ящике стола самоучитель по работе с компьютером, неистово вникал в принцип работы незнакомого ранее устройства. Хозяин, сдавший им жильё, оставил среди прочей домашней техники старенький «комп», который теперь и изучали немец и Василий. Борзяк, вдобавок, открыл для себя Интернет и с интересом просиживал в нём, просматривая биржевую статистику.

«Кто сказал, что человек не выбирает время, в которое ему жить?! Выбирает, ещё, как выбирает! — думал Борзяк. — Бежать, бежать из этих проклятых сороковых! Однако бежать лучше в девяностые. В тогдашней России царят бардак и неразбериха. Это то, что ему, Василию, нужно. А в 2010 году порядка уже больше. „Органы“ уже пришли в себя и заработали вновь, пытаясь пресечь бандитскую вакханалию. Нет, к этому времени капитал нужно уже иметь, и капитал должен быть солидным! И он, Шалый-Борзяк-Мигун, этот капитал раздобудет! Чего бы ему это не стоило!»

Мигун засмеялся от предвкушения новой, необычной жизни. Везет ему сейчас, а почему? Потому, что он смелый, умный и рисковый. Фарт любит смелых, умных и рисковых и презирает честных служак, вроде Бородина и Воронцова. Их дело гиблое, потому, что эти олухи горбатятся, не пойми на кого, а он, Шалый, старется лишь для себя. А пока ему по пути с Отто фон Шлёссолм, придётся изображать из себя идиота, преследуя свои, одному ему, Василию, известные цели. Только бы Зубарев не сорвался. Трус, психопат, рохля, того гляди, расколется, как гнилой орех. Пристрелить бы его, но, нельзя, может статься, пригодится ещё.

А жена у Антона — ничего, симпатичная бабёнка, и горячая, к тому же! Мигун с удовольствием вспомнил, как несколько дней назад, улучив момент, когда Антон был занят на службе, наведался к Зубаревым домой. Очень во время, надо сказать, наведался, жена Зубарева, Алёна, была в квартире одна. Дочка у подружки, муж на службе, самое время поближе познакомиться с симпатичной женщиной. До дома Антона Василий добрался на трамвае, служебную машину брать не стал, мало ли, что… Поднявшись на нужный этаж, он коротко позвонил в дверь.

* * *

— Кто там? — Алёна Зубарева в лёгком халатике только, что вышла из ванны.

— От Антона я, откройте, пожалуйста, — голос за дверью был девушке смутно знаком.

Она приоткрыла дверь, на пороге стоял ладный молодой мужчина в форме старшего лейтенанта МГБ. Парень улыбался, прищурив один глаз, второй же смотрел нагло и безжалостно. «Он был у нас на новоселье, — подумала Алёна, — Василий Мигун, кажется, сослуживец мужа».

— Вот, значит, как вы тут живёте, — Мигун, легонько потеснив хозяйку, вошёл в квартиру и плотно притворил за собой дверь. — Ну, что же, стены ровные, потолки высокие. Всё побелено, обои по стенам наклеены. Кухня, тоже, шик-модерн, а уж, туалет с ванной — выходить не хочется!

— Василий, кажется? — Алёна была шокирована бесцеремонным поведением гостя. — Что вам здесь нужно, и каково поручение моего мужа, с которым вы сюда пожаловали?

— Василий, так точно! — мужчина козырнул, звонко щёлкнув каблуками хромовых сапог. — А насчёт поручения мужа вашего, Антона, извольте!

Мигун подскочил к Алёне и натренированным движением сорвал с неё халат.

— Чистая, только после душа, — констатировал Мигун, с наслаждением вдыхая аромат трофейного мыла, которым Зубарев баловал супругу и дочь.

— Да, что вы себе позволяете?! — взвилась Алёна. — Я всё расскажу мужу, он капитан, да, он вас…

— В любви нет капитанов, — сально улыбнулся Мигун, хватая Алёну за талию, — Здесь все маршалы, да генералы. Ну, в крайнем случае, полковники.

Руки Василия были сильными и горячими. Несмотря на дикую злость, Алёна почувствовала, если не удовольствие, то какой-то болезненный интерес.

— Вы — животное, слышите, жи-вот-но-е! — Растянув последнее слово по слогам, Алёна сильно толкнула лейтенанта в грудь.

Грудь у Мигуна оказалась стальной, больно отбив кулачки, девушка приготовилась к новой атаке. Однако Мигун опередил её. Легко подхватив Алёну, Василий швырнул её на письменный стол мужа. Упав на столешницу, Алёна чуть не сбила собственную фотографию, которую Антон всегда держал на своём рабочем столе.

— Да вы, вы вы, — выворачиваясь из рук Василия, лепетала Алёна.

— Да я, я, я, — в тон ей, распаляясь, шептал Мигун.

Такого Алёна не испытывала никогда, сильные и наглые лапы Василия, хватавшие её то тут, то там, заставляли тело содрогаться от неведомого доселе чувства. Алёна заплакала. Слёзы, катившиеся по её лицу, не оставляли в душе никакого следа. Ей не было ни больно, ни противно. Даже злость и обида куда-то подевались, уступив место мягкому, всепоглощающему расслаблению. Алёна молча откинулась назад, предоставляя пришедшему наглецу полную свободу действий. Но, тот уже отошёл от неё, застёгивая галифе и поправляя китель. Всё это время синяя фуражка с ярко алой звездой оставалась на голове Василия. Алёна Зубарева со стыдом и ужасом приходила в себя, прогоняя прочь проклятое наваждение.

— Хорошего понемножку, — назидательно произнёс Мигун.

Он поднял нагую Алёну со стола и отнёс на узенький диванчик, потом, вернувшись к столу, принялся выдвигать ящики, с интересом просматривая бумаги мужа Алёны, Антона Зубарева. Найдя несколько маленьких, размером со спичечный коробок, стальных коробочек, Мигун довольно усмехнулся и положил их в карман кителя.

— Твой муженёк, Алёна, говнюк невероятный, — Василий цокнул языком, — ему не на фронт идти надо было, а под юбкой твоей отсиживаться.

— Не понимаю вас, и не хочу понимать! — Алёна обхватила голову руками. — Прошу вас, убирайтесь, иначе, я вас убью! У мужа есть пистолет, и я знаю, где он лежит.

— Ой, как страшно, — Мигун подошел вплотную к Алёне. — Если бы не я, твой Антон был бы давно мёртв. Это ведь я тащил его несколько часов на себе, чтобы спасти ему жизнь.

Алёна уже оделась и, понуро опустив взгляд, слушала лейтенанта. Она не поняла ничего из сказанного им, но боялась задавать вопросы, интуитивно чувствуя, что её муж и этот ненормальный лейтенант связаны какой-то страшной тайной.

— В общем, так, — Мигун сжал подбородок Алёны большим и указательным пальцами. — Приходить буду иногда, бумажонки мужнины смотреть. Молчи об этом, так надо. Иначе, быть беде.

* * *

Вспоминая и размышляя, Мигун ни на секунду не прекращал поиски, но так ничего и не нашёл. Ни тайников, ни сейфов, ничего не обнаружил Василий. Он даже простучал стены, и истыкал ножом столешницу. Всё тщетно, нигде, ничего!

«Куда Дадуа спрятал кристаллы времени? — спрашивал Василий сам себя, — В институтской лаборатории, в профессорском сейфе хранились лишь мелкие частички породы, необходимые Линке для повседневных опытов. Дома у Вахтанга тоже ничего нет. Если бы было что-то спрятано, мастер такого уровня, как он, Вася Шалый, разыскал бы это что-то в два счёта. Остаётся квартира профессора! Давно бы уж раскололся старик Линке, если припугнуть его, как следует. Однако хитрец Дадуа, будто, что-то подозревая, поселил профессора в отдельную квартиру. Сам возил его на работу и с работы. Никому не доверял, даже Антону Зубареву. Наоборот, отдалил Антона от себя, приблизил Семёна Бородина, а Бородин, малый подозрительный и молчаливый. Из него ничего и клещами не вытянешь. Как только прибывший из третьего тысячелетия Воронцов сумел с ним задружиться?»

Мигун чиркнул зажигалкой, осветив циферблат наручных часов. Никогда во время работы он не включал в квартирах свет, не пользовался электрическим фонариком. Это было его правилом, только дрожащий язычок пламени зажигалки. Со стороны ничего не видно. Хорошему спецу достаточно лишь один раз посветить в течение пары секунд. Всё, после этого можно спокойно работать, картина обстановки в комнате станет ясна, вопросов с ориентацией в тёмном пространстве незнакомого помещения тоже не возникнет. Глаза Василия поразительно быстро привыкали к темноте.

Напоследок Василий решил осмотреть паркет. Может быть, хитрый грузин устроил тайник там, но, оторвав пару планок, Мигун бросил это занятие. Слой покрытия ровный, и мастика между паркетинами одинаково лежит. Он несколько раз чиркнул зажигалкой, освещая разные участки пола, но всё было бес толку, паркет не трогали. Мигун двинулся на кухню, подсвечивая себе дорогу, но, едва открыв дверь, поразился скудности обстановки. Дощатый пол, стол, покрытый старой скатертью, свисавшей до пола, самодельная полка со стопкой разнокалиберных мисок и тарелок. «Да, небогато жил друг наркома», — подумал Василий, выходя в коридор.

Ну ладно, Вахтанг мёртв, а это главное, теперь некоторое время будет твориться, чёрт знает что. Конечно, и их, офицеров охраны потаскают по кабинетам, не без этого. Главное, про секретные разработки Дадуа Лаврентию подробно доложить не успел. Это и сам Вахтанг в сердцах Бородину поведал. Он, Василий, недалеко был от них в это время, суть разговора уловить успел. А почему не принял Лаврентий старого товарища? Да потому, что не до Дадуа с его разработками сейчас Берии, за власть, за кресло своё нарком боится. И правильно делает.

Вот так, а теперь уходить пора! Коняев с дружками уже, небось, во дворе торчат, ждут, чтобы на готовое явиться, да и его, Василия, тут положить! Не выйдет, дорогие товарищи! Он, Шалый, сразу полковника этого раскусил, кавалериста бывшего. Раскусил, но вида не подал, валенком прикинулся. Полковник тоже, конечно, хват ещё тот. Здорово про него, Шалого, всё разнюхал. Пальцы проверил, молодец. Только в одном сглупил сильно Коняев, не подстраховался, не сказал о нём, Василии, никому. Решил его для осбых поручений использовать. Не вышло, просчитался полковник, факт, просчитался.

Василий положил под шкаф в коридоре удостоверение лейтенанта Савельева. Запонку, снятую с рубашки убитого офицера, вложил в руку мёртвого Вахтанга. Ну вот, теперь действительно всё! Василий подошёл к двери и прислушался. На лестничной площадке тихо. Никто не слышал, как он Дадуа к праотцам отправил.

Стрелял Мигун из пистолета, поверх которого надел дамскую дореволюционную муфту, плотно набитую ватой. Звук, не звук, а так, хлопок громкий, будто Шампанское в потолок стрельнуло. Но муфта больше не нужна. Василий достал пистолет ТТ Савельева и «Вальтер», который получил от Коняева в кафе «Ветерок». Тихонько открыв дверь квартиры Вахтанга, Мигун прошмыгнул на лестничную клетку. Окна лестничных площадок выходили на другую сторону дома, нежели окна квартиры Вахтанга Дадуа. Поочерёдно стреляя из ТТ и «Вальтера», Мигун имитировал яростную перестрелку. Внизу, во дворе послышалось какое-то шевеление, неясный шум, приглушённые голоса. Прекратив стрелять, Мигун, весь внимание, всматривался в тёмную кашу ночи, чуть приоткрыв окно лестничной клетки. Предварительно, привстав на цыпочки, Василий осторожно вывернул лампочку из плафона освещения на стене коридора. Лампочка была горячая, и он обернул её носовым платком. Межквартирная площадка погрузилась во мрак.

Тем временем во дворе происходили следующие события.

— Кто такие? Представьтесь, предъявите документы! — выкрикнул человек в форме сержанта ОРУДа(Отдел регулировки уличного движения), очевидно, прибежавший на выстрелы с ближайшего перекрёстка.

Мигун в неярком свете уличного фонаря увидел, как один из людей, направлявшихся в подъезд, выхватил маленький чёрный браунинг. Хлопок, и орудовец упал на землю.

— Ну, ребята у Коняева, палят, не раздумывая, — подумал Мигун, наблюдая за происходящим из окна лестничной клетки, будто из театральной ложи.

Василий и сам хотел вызвать милицию, чтобы стравить их с людьми полковника. Явившийся на выстрелы регулировщик сделал это за него. Вообще-то, Мигун собирался, используя фактор внезапности, выскочить из подъезда и перестрелять всю честную компанию, включая самого Коняева. Перед этим Василий, согласно своему коварному плану, должен был подсоединить обратно телефонный кабель и вызвать Зубарева с опергруппой. Они бы примчались быстро, Антон не раз отрабатывал эту ситуацию на учениях. Мигун представал бы героем, до последнего противостоящим налётчикам. В общем, так всё и получилось. Только вместо Зубарева с подчинёнными, во двор влетели ребята с Петровки и, увидев труп орудовца, с ходу вступили в бой. Люди Коняева стали отстреливаться, тем самым, сыграв на руку Мигуну.

«Так, даже лучше!» — обрадовано подумал Василий. Подсоединив обратно в разъём телефонный кабель, Мигун закрыл распределительный щит, расположенный на лестничной площадке, и бросился в квартиру Дадуа. В последний момент он решил позвонить не Зубареву, а дежурному по МГБ. Этот телефон Василий, как и любой другой гебист, знал наизусть.

— Докладывает лейтенант Мигун! Налёт на квартиру Вахтанга Дадуа! — проорал он в трубку и отключился.

Затем Мигун выскочил на улицу и, прижимаясь к стене дома, помчался к месту событий. Вальтер, из которого был застрелен Вахтанг, Василий, предварительно стерев свои отпечатки, вложил в руку одного из убитых людей полковника. Пистолет лейтенанта Савельева он просто выбросил рядом с полем боя. Вдали уже урчали моторы машин, доставлявших к дому Дадуа бойцов МГБ, когда Мигун, достав свой табельный ТТ, принялся палить направо и налево, стараясь создать как можно больше шума.

Вдруг, совсем рядом заработал мотор, от раскидистой липы тихо отезжал полковничий автомобиль. За рулём сидел капитан Шахов, единственный из оставшихся в живых подручных Коняева. Василий не знал его в лицо, да и разглядеть что-либо в рассветной дымке было проблематично. Однако решение Мигун принял моментально. Выскочив на дорогу прямо перед автомобилем, он открыл огонь по лобовому стеклу. Шахов ткнулся головой в руль, неуправляемый автомобиль проехал до соседнего здания и врезался в стену. Василий подбежал к авто и, открыв дверь, выволок Шахова наружу. Глаза капитана были подернуты мутной смертельной пеленой, рука еле сжимала пистолет. Из последних сил он поднял оружие и, выстрелив, тут же упал замертво. Пуля попала в левую руку Василия, не причинив ему особого вреда. Врач, констатировавший смерть Вахтанга Дадуа, спустившись из квартиры, обработал и перевязал рану, вколов изрядную дозу обезболивающего. Получив медицинскую помощь, Мигун долго и обстоятельно рассказывал прибывшим на место следователям, как он стоял насмерть, пытаясь отбить нападение на своего шефа.

Берия, с душевной болью узнав о смерти Дадуа, убедился, что борьба за МГБешный трон вступила в свою решающую стадию. Убийство друга он воспринял, как личное оскорбление. Авакумов, быстренько открестившейся от полковника Коняева, объявил того изменником и выдал задним числом ордера на арест его людей. Ордера не понадобились. Группа Коняева погибла, как и её руководитель. Большие погоны, находящиеся по обе стороны баррикад, молили Бога, чтобы их хозяева быстрее заключили перемирие. Люди Берии и Авакумова не желали воевать между собой. В подковёрных войнах тоже гибнут люди. Пример полковника Коняева, опытного и умелого интригана, был у всех перед глазами.

Глава 24. СЕМЕН БОРОДИН. ПОЖАР В ЗДАНИИ НА ЛУБЯНКЕ

— Руки за спину, пошёл из машины! — Явлоев ткнул дулом ТТ в спину Семёну.

Бородин вышел. Внутренний двор мрачного здания на Лубянке освещался фонарём, установленным на крыше КПП, через который только что въехал автомобиль подполковника МГБ Амира Явлоева.

«Непонятно, — думал Семён, — Воронцов предупреждал об аресте, говорил, что заключение под стражей продлится недолго, но это явно не тот случай. Всё пошло не так, как намечали они с Сергеем».

— Ведите его ко мне в кабинет! — приказал Явлоев, указывая караульному на Семёна.

Караульный, подняв трубку внутреннего телефона, вызвал двоих конвойных.

— Может, объяснишь, что здесь происходит? — обратился Семён к подполковнику. — Почему меня привезли сюда? За что меня арестовали? Почему не предъявили ордер? И почему ты, начальник режима нашего института, имеешь здесь свой кабинет?

— Скоро сам всё узнаешь, гражданин Бородин. Давай, Семён, топай с ребятами наверх, — усы-щёточки на лице Явлоева изогнулись в презрительной усмешке.

— Если, через час я не позвоню Дадуа, вам всем не поздоровится, — решил блефовать Бородин, — Сегодня, в два часа ночи я должен доложить Вахтангу Георгиевичу о готовности к проведению серии важнейших экспериментов. Сегодня же я заказал в гараже транспорт для завтрашнего выезда. А после службы задержался, помогая Ивану Фридриховичу собрать необходимое для работы оборудование. Мы работали вместе с двумя лаборантами. Это легко проверить.

— Проверим, всё проверим, можешь не сомневаться, — Явлоев сделал знак конвойным, — ведите этого молодца наверх.

Семён, заложив руки за спину, двинулся к лестнице. Сзади, держа оружие наизготовку, шли конвойные. Дойдя до нужного кабинета, один из конвойных открыл дверь, второй, с силой втолкнул Бородина внутрь. Семён обернулся, но дверь тут же закрылась, в замке несколько раз шумно повернулся ключ. В помещении было темно. Бородин сделал несколько шагов вперёд, на стуле около стены он увидел силуэт человека, еле различимый в размытом лунном свете.

— Кто здесь? — Семён почти вплотную подобрался к сидящему на стуле.

— Семён? — человек поднялся, — как ты здесь оказался?

— Антон? — Бородин недоумённо посмотрел на друга. — Ты арестован?

— Мне никто не предъявлял ордера на арест, просто заявились домой и забрали, якобы, для беседы. Затащили в этот кабинет, здесь нет ничего, ни света, ни телефона, ни мебели. Еле стул какой-то колченогий нашёл, хоть присесть можно, — Антон замолчал.

— Это провокация! Нас никто не арестовывал, если бы имелся ордер на наш арест, мы бы уже куковали бы в тюремной камере. Мне кажется, что кому-то нужно нас просто изолировать на время. А за это время может произойти то, чему мы с тобой, Антон, можем помешать. — Семён вдруг ясно осознал, что, может быть, именно сейчас кто-то пытается убить Дадуа. — А кто сейчас дежурит у дома Вахтанга?

— Мигун сегодня охраняет, с ним сержант Игумнов дежурит, — невозмутимо ответил Зубарев. — А при чём тут Дадуа?

Бородин не ответил, подойдя к окну, он едва рассмотрел в неясном лунном свете циферблат наручных часов. Стрелки показывали пятнадцать минут третьего. День, в котором неизвестные должны будут убить Вахтанга Дадуа, наступил. Через несколько часов, он, Семён Бородин, будет писать рапорт об убийстве своего начальника. Обгорелый фрагмент этого документа показал ему сегодня капитан «Хроноса» Воронцов. Какой длинный день, и ещё неизвестно, какая будет ночь! Нужно срочно выбираться отсюда и мчаться спасать Вахтанга. Семён осмотрел кабинет. Всей обстановки, колченогий стул, да пустой шкаф. Полки шкафа были накрыты старыми газетами. Бордин подошел к окну. Окно, расположенное на пятом этаже, было забрано толстыми прутьями прочной решётки.

«Может быть, Сергей сейчас спешит на помощь Дадуа, пытается помешать убийцам?», подумал Семён, размышляя, как выбраться из здания на Лубянской площади. Он опять подошёл к окну и посмотрел вниз. Пусто. КПП находится с другой стороны здания. «А что, если рассказать Явлоеву о готовящемся на Вахтанга покушении, — подумал Семён, но тут же отмёл эту мысль. — Если Явлоев узнает об этом, то страшно обрадуется. Он люто ненавидит Дадуа, и пальцем не пошевелит, чтобы помочь ему».

Антон уронил голову на грудь и задремал, рискуя свалиться со стула на пол. «А, может быть, рассказать обо всём Зубареву? Пусть тоже будет в курсе событий, — мучительно размышлял Семён, — но, Сергей почему-то пришёл ко мне, а не к Антону. И что сталось с Антоном в будущем? А с Мигуном?»

Семён сильно хотел курить, но злобный Явлоев предварительно изъял у него папиросы и спички. «Стоп! Мигун! А если это Мигун сегодня убьёт Дадуа? — вдруг подумал Бородин, — Но, нет! Рядом с ним несёт дежурство сержант Игумнов. Сержант — опытный сотрудник, первоклассный спортсмен, он не допустит, не должен допустить».

Семён вновь подошёл к окну, глянул на циферблат часов, которые впопыхах забыл снять с его запястья Амир Явлоев. Прошло ещё сорок минут. Бородин попытался открыть створку окна, чтобы глотнуть свежего ночного воздуха. Но окна были закрыты наглухо. Старые гардины были твёрдыми и шершавыми от въевшейся в них пыли. «Гардины, да ещё пыльные гардины, — подумал Бородин и стал хлопать себя по карманам, — нужно устроить пожар! И хоть гореть в этом кабинете практически нечему, можно с помощью гардин и старых газет устроить для гэбешников интересное „представление“. В суматохе есть все шансы скрыться. Вот только нужно достать спички».

Бородин растолкал Антона и рассказал ему свой план.

— Вряд ли у нас получится скрыться вдвоём. Потом, это очень рискованно!

Я не могу рисковать, у меня же семья. Да, и спичек у меня при себе нет, — не уверенно пробормотал Антон.

— Ладно, семьянин, не помогаешь, так хоть не мешай, — Семён продолжил хлопать себя по карманам, вдруг его лицо озарила радостная улыбка. — Нашёл, Антоха, нашёл! Одна спичка из коробка вывалилась, и в кармане осталась. Коробок и папиросы отобрали, а спичку просмотрели, олухи лубянские!

Зубарев лишь скептически хмыкнул в ответ. Бородин открыл пустой шкаф и аккуратно снял с полок старые засаленные газеты. Вероятно, шкаф служил раньше буфетом, газеты, которые кто-то из служащих использовал в качестве салфеток, источали застарелый запах воблы.

— Тем лучше, — подумал Бородин, чиркая единственной спичкой об оконное стекло.

Ему повезло, спичка зажглась и разгорелась. Не мешкая, Семён поднёс её к свёрнутым на манер факела газетам, которые немедленно вспыхнули. Ещё через мгновение Бородин поджег пыльные гардины. Стоящий рядом Зубарев выбил ногой оконное стекло и протащил сквозь прутья решётки пылающую штору на улицу. На фоне тёмной ночи алые языки пламени, охватившие гардины смотрелись очень эффектно.

— Горим, товарищи! Горим! — орал, что есть мочи Антон, колотя ногами в дверь.

Семён бросил догорающий газетный кулёк в шкаф, переоборудованный кем-то в буфет, старательно закрыл, а потом опять открыл дверцы, создавая искусственную тягу. Через несколько секунд шкаф уже полыхал вовсю.

— Держись, Антоха, прорвёмся! — ободрил Семён, обалдевшего от всего происходящего товарища. — Сейчас дежурные проверять, что стряслось прибегут, тут-то мы и рванём!

— Я не побегу. Уволь меня, — Зубарев не договорил, зайдясь в надсадном кашле от едкого дыма, быстро наполнявшего кабинет.

Наконец, на лестнице застучали сапоги дежурных. Снизу доносились сигналы, примчавшейся по вызову пожарной машины. Зубарев, продолжая громко кашлять, упал на пол, теряя сознание. Бородин же держался из последних сил. Несколько раз стукнув ногой в дверь, он продолжал громко звать на помощь. Наконец, раздался удар в дверь со стороны коридора. Пламя меж тем перекинулось на соседние помещения. Влекомая ветром, горящая занавеска, конец которой Зубарев высунул сквозь прутья решетки на улицу, зажгла соседние оконные переплёты. Пожар, вопреки задумке Семёна, разгорелся нешуточный. Огонь перекинулся, как на верхние, так и на нижние этажи здания. Стук в дверь кабинета, где находились Зубарев и Бородин стал сильнее. Наконец, обитая деревом прочная металлическая дверь упала, на пороге стоял бравый пожарный в блестящей каске. В руках огнеборец держал внушительный топор.

— А ну! Давайте со мной! Из окна вас не вывести, глухие решётки, прочные, заразы, — пожарный взвалил себе на плечи Антона. — А ты, малый за мной держись, может, и спасёмся.

Пожарный бросился по лестнице вниз. Старые перекрытия горели, как порох. То тут, то там, раздавалось зловещее потрескивание горевшего дерева. Семён, бежавший за пожарным, слышал, как с нижних этажей эвакуируется народ, оставшийся по казённой надобности в эту ночь на службе. Через пять минут они уже были на улице. Пожарные, подключившись к гидранту, находившемуся в середине двора, поливали горящее здание тугими прозрачными струями. Бившая под большим напором вода гасила пламя, проливаясь вниз мощными потоками. Люди, выведенные из здания, заворожено смотрели на страшное действо. Лишь Амир Явлоев не обращал на пожар никакого внимания. Подполковник, расталкивая всех подряд, метался по заполненному служивыми и подследственными внутреннему двору здания, разыскивая Зубарева и Бородина. Зубарева он вскоре обнаружил. Антон, наглотавшись дыма, лежал на носилках без сознания, возле него суетился врач. Прибывшая по вызову карета Скорой Помощи готовилась забрать страдальца в больницу. Бородин же, как сквозь землю провалился. Плюнув с досады на мокрый асфальт, Амир продолжил поиски, но все его усилия были тщетны.

А Семён, спасаясь от преследования, заскочил в гаражную ремзону, где шофёры управления чинили своих «железных коней». Здесь, в отдалении от растревоженного пожаром основного здания, царило спокойствие. Одетый в грязную подменную гимнастёрку водитель-сержант, показывая на стоявшую у въезда в бокс «эмку», важно поучал своего коллегу, хмурого парня, вяло копавшегося в моторе закреплённого за ним автомобиля.

— Моя ласточка всегда на ходу! Я лучше сам не досплю, или не доем, а ей лишний раз ремонт дам. Чинить нужно не тогда, когда сломалось, а при появлении первых признаков неполадки. Профилактикой нужно заниматься, тогда и поломок не будет, — сержант прервал лекцию, ожидая от коллеги похвалы, но тот лишь выматерился себе под нос, оставив его слова без комментария.

Зато Семён, прятавшийся за баком с масляной отработкой, потихоньку влез в «эмку» гордеца и лихо выехал из ремзоны. В след ему неслись громкие крики и ругань Сержант оказался аккуратистом. В салоне авто на плечиках висела тщательно отутюженная форма. Семён напялил на голову фуражку и, подъезжая к КПП, чуть снизив скорость, нахально загудел. Караульный, поглощенный созерцанием пожара, скользнув взглядом по знакомому номеру машины и силуэту шофёра в форменной фуражке, тут же открыл ворота. Автомобиль плавно выехал с охраняемой территории, но, проехав с полкилометра, разогнался до предельной скорости. Семён направлялся к дому Дадуа. Не доезжая квартал до места, он остановил автомобиль и пошарил в бардачке, в надежде найти табельное оружие водителя. Однако Семёна ждало разочарование. Сержант был аккуратен во всём, что касалось службы, и держал пистолет при себе, даже когда ремонтировал свою ласточку. Пошарив на всякий случай под водительским сидением, и тоже ничего не найдя, Семён выскочил из машины и пулей помчался к дому, где жил Вахтанг. Стояла глубокая ночь. Бородин был одет в тельняшку и линялые пижамные брюки, именно в таком незатейливом одеянии он был схвачен и привезён на Лубянку. Теперь же, его одежда, обгоревшая в огне пожара, выглядела совсем плачевно. «Нужно было бы форму водительскую нацепить», — запоздало сообразил Бородин. И, правда, останови его сейчас милицейский патруль, дело кончилось бы водворением Семёна в камеру близлежащего околотка.

Но в эту ночь милиции было не до задержания странных личностей в пижамных брюках и тельняшках. В Москве опять гремели выстрелы, и лилась кровь. За последние месяцы это стало уже нормой, и мало кого удивляло. Подбегая к дому, Семён услышал выстрелы. «Стреляют за домом, дело — дрянь, кажется, я опоздал» — мысли в голове Семёна путались. Увидев автомобиль охраны Вахтанга, Бородин открыл дверцу. Чемпион МГБ Москвы по самбо, сержант Игумнов, сидел, уткнувшись простреленной головой в руль. «Мигун, только Мигун мог это сотворить! Подошёл сбоку и хладнокровно застрелил ничего не подозревающего напарника» — сообразил Бородин, окончательно поверив в этот момент, что гость из будущего говорил правду.

Семён бросился в подъезд, за столом дежурного находился труп ещё одного гебиста. Выматершись, Бородин взбежал на нужный этаж и попытался высадить плечом входную дверь в квартиру Дадуа. Дверь оказалась не заперта. Семён, влетев в прихожую, потерял равновесие и чуть не сбил с ног хрупкую молодую девушку, склонившуюся над неподвижным телом Вахтанга. Бородин попытался включить свет, но выключатели во всей квартире щёлкали вхолостую. Семён схватился за телефон, но он не работал. Бородин выскочил на лестничную площадку и, что есть силы, забарабанил в дверь соседней квартиры. «Откройте, я офицер МГБ. Мне необходимо воспользоваться вашим телефоном!» — рявкнул Бородин. Дверь тут же отворилась, оттуда, как кукушка из часов, выглянула маленькая сухонькая старушка: «Можете не стучать! Телефон не работает, света тоже нет. А во дворе палят так, будто идет война!» Бабка с подозрением посмотрела на Семёна: «У меня, у самой, зять, между прочим, майором служит!» Дверь с грохотом закрылась. Семён, молча, вернулся в квартиру, и тоже склонился над телом Вахтанга. С первого взгляда было ясно, что Дадуа убит. Большая рана в области сердца, была заметна даже в темноте. Семен тронул волосы трупа Они были в запёкшейся крови. Убийца добивал свою жертву выстрелом в голову, желая сработать наверняка. Девушка, застывшая над телом Дадуа, продолжала еле слышно всхлипывать. Бородин, не говоря ни слова, взял её за руку и повёл в комнату. Там он усадил девушку на стул, а сам опустился перед ней на корточки.

— Кто вы такая? Что здесь произошло? — Семён старался говорить тихо, понимая, что девушка, того гляди, упадёт в обморок. — Расскажите мне всё, не бойтесь. Я — друг Вахтанга, мне можно доверять.

— Я — Мадина, дочь знакомой Вахтанга. Мы земляки, я приехала поступать в ВУЗ, остановилась в квартире Дадуа. Сегодня вечером Вахтангу кто-то звонил. Мне показалось, что звонивший пытался о чём-то предупредить его, — девушка старалась ничего не пропустить, будто рассказывала у доски хорошо выученное домашнее задание. — Потом вдруг кто-то позвонил в дверь. Вахтанг велел мне спрятаться на кухне и ни в коем случае не выходить. Я испугалась, залезла под стол и сидела там тихо, как мышка. А в это время кто-то убивал Вахтанга. А я сидела и тряслась, боясь, что меня тоже убьют. Как я теперь буду жить, после этого?

Мадина громко разрыдалась, Бородин гладил её по волосам не зная, что делать. Он опять вспомнил, что при аресте злобный Амир Явлоев не дал ему переодеться, и теперь он, Семён, смущает своим видом молодую девушку. Грязный, чумазый от копоти мужик, одетый в обгоревшие лохмотья. Сейчас он более всего похож на бездомного бродягу, а не на офицера МГБ.

— Извините меня, но вы так странно одеты, — будто прочитала его мысли Мадина, прервав свой рассказ, она пристально посмотрела на Семёна. — Вам нужно переодеться. В гардеробе висит костюм. Я купила его для Вахтанга, он и надел-то его единственный раз. Сегодня мы праздновали моё поступление в институт.

Мадина провела Семёна к старенькому гардеробу и вышла из комнаты. Он быстро переоделся и, чувствуя щемящее чувство вины, вернулся к Мадине.

— Простите меня, Мадина, я охранял Вахтанга. Да вот, как видите, не преуспел в этом. Тому есть много причин, — Бородин развёл руками, презирая себя за те слова, что сейчас говорил. — Однако, я вынужден предложить вам уйти из этой квартиры, как можно скорее. Счёт идёт буквально на минуты. Скоро здесь появятся люди, которые отравят вам всю последующую жизнь, А то, и вовсе отберут её.

— Что же мне делать? Я могу пойти в общежитие, но сейчас ещё ночь, и я…. А Вахтанг? Он так и останется здесь лежать? — лепетала Мадина.

Семён понял, что сейчас он должен сделать так, что бы ни он, ни Мадина, не попали в руки людей, причастных к этому грязному убийству.

— У вас есть одежда попроще, ну, туфли на низком каблуке, шаровары спортивные, что там ещё? — спросил он у Мадины, рассеянно смотревшей перед собой.

— А зачем это? — не поняла девушка.

— Значит, нужно, — буркнул Бородин. — Одевайтесь, как я сказал.

Семён осмотрел царящий в квартире беспорядок. Книги выброшены из шкафа на пол, ящики письменного стола выдвинуты со своих мест и брошены рядом. От красиво сервированного стола осталась куча перемешанных между собой продуктов и осколков разбитой посуды. Убийца просто взял со стола скатерть и, завязав её узлом, бросил рядом. Стол же был тщательно исследован. Столешницу истыкали острым ножом, не поленились даже отломать ножки. «Тайник искали, — подумал Бородин — Скорее всего, не нашли ничего, времени на поиски у убийцы было мало. А может быть, убийца был не один, и они добились своего, найдя всё, что им было нужно». Около подъезда послышался шум подъезжающей машины. Сейчас сюда заявятся гости. «И что я здесь столько времени торчу?» — обругал сам себя Семён. Посмотрев на часы, он удивился. С момента его появления в квартире Дадуа прошло не более десяти минут. «Время относительно, — подумал Бородин, внимательно наблюдая за силуэтами людей, выходящих из машины. — Иной раз, десять минут длятся дольше, чем год и включают в себя больше, чем вся человеческая жизнь».

Бородин бросил взгляд на Мадину. Та, переодевшись в синий спортивный костюм и белые физкультурные тапочки, тихонько стояла у стены, сжимая в руках маленькую дамскую сумочку. Семён мог бы попытаться уйти один, шансов бы было больше, но, что делать с девчонкой? Не оставлять же её людям, которые через несколько минут окажутся здесь, в этой квартире. «Они же замучают её допросами, навесят, чёрт знает чего, а, может статься, попытаются обвинить в убийстве Вахтанга, — думал Семён, продолжая зорко смотреть в окно за прибывшими чекистами. — Интересно, кто их послал, Берия, или Авакумов? В любом случае, с ними лучше не встречаться».

Бородин схватил Мадину за руку и, приложив указательный палец к губам, приказал ей молчать. Она и не думала говорить, лишь смотрела большими испуганными глазами на Семёна, а тот вёл её на верхний этаж. Мужчина в шикарном костюме и молоденькая девушка в спортивной форме, со стороны такая пара могла показаться странной кому угодно. Бородин хорошо ориентировался, как в этом, так и в близлежащих домах. Охраняя Вахтанга Дадуа, он по долгу службы хорошо изучил все пути подхода к охраняемому объекту. Теперь Семён использовал их для побега, надеясь уйти от преследователей. Поднявшись на последний этаж, Бородин быстро и бесшумно открыл большой засов на люке выхода на крышу. Когда-то он сам установил этот засов, чтобы исключить попадание диверсантов к квартире Дадуа этим путём. Поднявшись на крышу, Семён и Мадина тихонько прокрались к самому краю. Новый одноподъездный дом Дадуа и стоящее перпендикулярно ему старинное многоподъездное здание практически соединялись крышами. Расстояние было настолько мало, что его смог бы перепрыгнуть даже не слишком развитый в спортивном плане человек. И всё же, Бородин волновался за Мадину.

— У тебя в школьном табеле какая оценка по физкультуре стоит? — поинтересовался Бородин.

— Я — круглая отличница! — вспыхнула Мадина. — К тому же, мы всем классом сдавали нормы БГТО (Будь готов к труду и обороне). У нас в горах женщины должны быть сильными и выносливыми.

— Ну, давай, родная, не подведи, прыгай за мной ничего не бойся! — Бородин, как мог, подбадривал девушку, первым перепрыгнув несложную преграду.

Через несколько секунд Мадина решилась и тоже преодолела препятствие. Оказавшись на крыше соседнего дома, Бородин нашёл незапертый входной люк и, повторив свои действия в обратном порядке, очутился на площадке верхнего этажа одного из подъездов. Мадина неотступно следовала за ним. Скоро они, как ни в чём, ни бывало, вышли из подъезда и направились к автомобилю, на котором приехал Семён. Как и предполагал Бородин, автомобиль уже обнаружили. Рядом с ним маячил рядовой в гебешной форме. Не привлекая его внимания, Семён и Мадина прошли мимо и остановились возле трамвайной остановки. Отсюда было видно, как дом Вахтанга окружают по периметру автоматчики дивизии Дзержинского. Рядом с подъездом стоял грузовик с открытым верхом. Все лавочки в кузове машины занимали вновь прибывшие военнослужащие войск госбезопасности.

«Опоздали, — подумал Семён, наблюдая с безопасного расстояния бесполезные теперь манёвры гебешников. — Интересно, кто же командует этим воинством?». Будто бы в ответ на его заданный самому себе вопрос, из подъезда вышел Амир Явлоев. Следом за ним появился Мигун в мятом костюме и лихо сбитой на затылок кепке. Василий оживлённо жестикулировал одной рукой, вторая же, раненая, была перевязана. На белых бинтах явственно проступала кровь. Последним показался Антон Зубарев. Голова его была покрыта тугой медицинской повязкой, левая рука была перебинтована и безжизненно болталась на перевязи. Было заметно, что Антон сильно пострадал во время пожара на Лубянке. Он до сих пор надсадно кашлял, прикладывая ко рту платок.

«Все в сборе, — злорадно подумал Семён, радуясь, что они с Мадиной успели вовремя покинуть дом Вахтанга. — Попади я сейчас в руки к Амиру, был бы уже мёртв, и убийство Дадуа повесили бы на меня».

— Что нам нужно делать? — девушка вопросительно взглянула на Семёна.

— Уходить, как можно тише, и как можно дальше! — мрачно ответил он, направляясь прочь от этого страшного места, и волоча за собой Мадину. — У тебя деньги на метро есть? Я свои не захватил, не до них было.

— Конечно, в сумочке все деньги, что дала мне с собой мама, — девушка открыла маленький замочек и продемонстрировала Бородину внушительную пачку купюр.

— Молодец, Мадина, — похвалил Семён девушку, он заметил, что ей нравится, когда её хвалят, и не переставал делать ей комплименты. — Эх, узнать бы, о чём говорил Дадуа с этим своим другом перед тем, как к нему домой заявился убийца.

— А я знаю! — Неожиданно сообщила девушка. — Он разговаривал со своим старым другом, чекистом. Он служит в Белоруссии, или на Украине, я точно не поняла. Друг Вахтанга прибыл в Москву по делам службы всего на несколько часов, поэтому он не успел зайти к Вахтангу. Мне показалось, что друг Вахтанга хотел предупредить его о грядущей беде.

— А ещё о чём шла речь в разговоре? — поразился Семён сообразительности Мадины.

— А ещё речь шла о Татьяне Лавровой, в прошлом Татьяне Линке, дочери какого-то профессора Линке. Вахтанг искал его дочь, очень хотел помочь этому человеку и попросил своего друга подключиться к поискам.

— И, что? — со всё более возрастающим интересом спросил Бородин.

— Друг Вахтанга выполнил его просьбу, он даже дал ему адрес этой девушки, — Мадина смешно наморщила лоб и без запинки продиктовала адрес, — Вахтанг ещё записал его на листочке отрывного календаря, потом запомнил и сжёг листок в пепельнице. Он часто так поступал со своими бумагами.

— Откуда же ты знаешь этот адрес, если Дадуа тут же уничтожил листок, где он был записан? — попытался подловить девушку Семён.

— Когда друг Вахтанга продиктовал ему адрес, Вахтанг записал его и прочитал другу, проверяя, правильность написания под диктовку. Я невольно услышала адрес и автоматически запомнила его, — пожала плечами Мадина, — Что тут удивительного?

— Ну, и память у тебя! — в восхищении воскликнул Бородин. — Ты даже сама не понимаешь, как ты нам помогла.

— Я же поступила в институт, и буду изучать иностранные языки, — едва заметно улыбнулась Мадина. — Каких успехов можно достичь на этом поприще, имея плохую память? Мне достаточно один раз увидеть, или услышать текст, и я повторю его практически дословно. А уж запомнить какой-то разговор, да пару строк адреса, что тут может быть сложного?

— Удивительно, — только и смог сказать Семён.

— А что, этой девушке, адрес, которой я запомнила, грозит беда? — встревожено спросила Мадина.

— Может быть, — кивнул головой Бородин, в который раз поражаясь острому уму юной горянки. — Не исключено, что тот, кто убил Вахтанга вскоре выйдет и на Татьяну, дочь профессора. Нужно срочно спасать её. Я займусь этим, но только после того, как провожу тебя до иститутского общежития. У тебя там есть койко-место?

— Я стала студенткой первого курса и не прописана в столице, а значит, имею право проживать в общежитии, — голос Мадины дрогнул. — Я планировала жить в квартире Вахтанга, он выделил мне комнату, но теперь это стало невозможным.

За разговорами они добрались до главного корпуса общежития. Было рано, и Семёну пришлось колотить в дверь добрых полчаса, пока заспанный вахтёр не соизволил отворить огромные, наглухо закрытые дубовые врата.

— Я вскоре зайду проведать тебя. — Семён подал Мадине руку, и она легонько пожала её своей маленькой аккуратной ручкой.

Выйдя из общаги, Бородин понял, что очень устал. Ноги гудели, хотелось есть, сильно болела голова. «Раз Антона освободили, значит, основной задачей Явлоева было, отсечь нас от Дадуа, что бы спокойно и без помех расправиться с Вахтангом, — размышлял Семён, — Вот ведь, Явлоев, скользкий коварный двурушник! И у Берии в любимчиках ходит, и Авакумову службу сослужить не прочь. К кому теперь обращаться, кому доверять, где искать союзников, чтобы помочь Воронцову? А, что теперь будет со стариком-профессором, да, и всеми ими, офицерами охраны Вахтанга Дадуа, так и не сумевшими защитить своего начальника?».

С этими невесёлыми мыслями Бородин добрёл до остановки и влез в проходящий трамвай. Расставаясь с Мадиной, Семён постеснялся попросить у неё денег на проезд. Теперь он ловко втёрся в людскую толчею вагона и стал безучастно смотреть в окно.

«Нужно срочно навестить старика Линке, привезти к нему дочь. Сейчас, в заварухе, которая начнётся после убийства Вахтанга, учёный может сильно пострадать», — продолжал анализировать ситуацию Бородин.

— Деньги за проезд почему не передали? — перед Семёном возникла молодая полная кондукторша в чёрном форменном берете, с коричневой дерматиновой сумкой через плечо.

— Я передавал, давно передавал, — соврал Бородин, отворачиваясь от молодухи.

— Давно? — Кондукторша скривила в язвительной усмешке ярко накрашенные губы. — Да ты впёрся только на прошлой остановке, я всё вижу. Меня не объегоришь, плати, давай!

— Хамло, натуральное хамло! — Поддержал кондукторшу мордатый детина в полосатой футболке и засаленной кепчонке. — Костюм иностранный напялил, а мелочёвку за проезд зажал! Сразу видно, ворюга и аферист!

— Я передавал, — упрямо гнул своё Семён.

— Костя, останавливай трамвай, — визгливо заверещала кондукторша. — Зайца ссаживать будем! Вон, как раз, милиционер к вагону подходит, вот и передадим ему хулюгана!

Вагоновожатая и добровольный помощник в засаленной кепке выволокли Семёна на улицу. Подошедший старшина с пышными усами с интересом наблюдал за бесплатным представлением.

— Вот, товарищ старшина, безбилетника изловили, по карманам в общественном транспорте лазил. А денег за проезд не имеет, — радостно доложил детина, сильно пихая Семёна в бок.

— Ну, ты, образина поганая, грабли свои при себе держи! — Не выдержал, наконец, Семён. — Как же я по карманам лазил, если у меня ни копейки при себе нет? Сами подумайте, товарищи.

— Кошельки ворованные мог и подельнику спуливать, — милиционер принял сторону кондукторши и толстомордого, — Пройдемте, гражданин, и без шуток!

— Да вы, что! Что вы такое говорите, разве я похож на жулика? — пытался образумить собравшихся Семён.

— Пройдемте! — старшина бросился на него и, ударив в живот, начал выворачивать руку.

Мордоворот в футболке бросился на помощь родной милиции и принялся охаживать Семёна пудовыми кулаками. Бородин развернулся и мощным ударом в шею свалил детину на землю. Тот не в силах подняться, лишь мотал головой, оглашая окрестности отборной бранью.

— Ничего, оклемаешься, — пробормотал Бородин и влепил апперкот усатому старшине. — Отдохни немного, не до тебя сейчас, брат!

Начавшая было собираться вокруг, толпа зевак вдруг быстро поредела, обыватели заспешили по своим делам.

Глава 25. МУКИ СОВЕСТИ АНТОНА ЗУБАРЕВА

— Что делать? Как поступить? — Антон Зубарев метался по квартире.

Только что он поругался с женой. Та взяла дочку и ушла к подруге. Сейчас Антону стало стыдно, наорал на супругу из-за какой-то ерунды. Антон уселся на табурет и задумался.

А вдруг всё вскроется? Стоит возникнуть лишь малейшему подозрению, и копать станут всерьёз. А если начнут копать, наверняка докопаются до истины. Всё тайное становится явным. Ложь рано или поздно выходит наружу, принимая свои гнусные, безобразные очертания, и никого не интересует, почему ты солгал.

Эх, вернуть бы обратно этот страшный 1941 год. Разговор с проклятым абверовцем, надевшим на себя личину энквдешника. Антон и сейчас, спустя годы помнит его почти дословно.

«Всего один раз струсил, дал слабину, — горько думал Зубарев, — а дальше ложь, наслаиваясь на ложь, пошла сплошным потоком». Столько лет проклятый немец не давал о себе знать. И вот на тебе, когда Антон почти позабыл о нём, фриц заявился и предъявил счёт. Зубарев помнил этот вечер в деталях. Вот он, Антон, открывает дверь своим ключом, возвращаясь домой со службы. В тот день он был одет в гражданское. Сняв модный тёмно-синий пиджак, Зубарев вошёл в комнату, и остановился поражённый, не в силах вымолвить ни слова.

На новеньком диване, недавно полученном Антоном в закрытом спецраспределителе, восседал аккуратно причёсанный, одетый во всё белое, Отто фон Шлёсс, На столе, нарочно придвинутом к дивану, стояла чашка ароматного чая с мелиссой. Рецептом его заварки в совершенстве владела жена Антона, Алёна. Отто фон Шлёсс пил чай с вареньем и мило беседовал с дочкой Антона. Девочка счастливо смеялась, сжимая в руках большого плюшевого пса, очевидно, подаренного гостем. При виде Антона немец поднялся и двинулся к нему с распростёртыми объятиями.

— Антон, дорогой! Ну, как ты? — Отто фон Шлёсс заключил Зубарева в свои стальные объятья. — Сколько лет не виделись!

Антон машинально пожал гостю руку, машинально улыбался, машинально ужинал и пил Алёнину наливку, с ужасом ожидая момента, когда он останется с немцем один на один. Но ужин подошёл к концу. Жена ушла укладывать дочь спать, а Отто и Антон остались одни на кухне.

— Как вы меня нашли? — спросил Антон, как будто этот вопрос и был для него самым главным.

— Просто поинтересовался в справочной! — Немец захохотал. — Имя, фамилию, год рождения, все твои данные мне давно известны. Адрес выяснил по прибытии в Москву.

— Адреса сотрудников МГБ не дают в киосках Мосгорсправки — угрюмо сообщил Антон.

— А я запрашивал адрес твоей жены Алёны, она не является сотрудником МГБ, — пояснил немец, продолжая улыбаться. — Ты квартиру новую получил?

— Получил, совсем недавно, — убитым голосом подтвердил Зубарев.

— Вот видишь, как всё хорошо складывается, — немец назидательно поднял вверх указательный палец. — Я вылечил тебя, отправил к своим, и ты счастлив со своей семьёй в новой уютной квартире. А ведь всё могло быть совсем по-другому. Ты был бы мёртв, пропал бы без вести. Твои родные оплакивали бы тебя, и это было бы плохо, и для тебя, и для них. Разве не так?

— Не так! — горячо возразил Зубарев. — Предателем становятся раз и на всегда! Тогда я не до конца понимал это, теперь осознал в полной мере! Жизнь не радует меня, я живу в постоянном страхе разоблачения. Но даже если бы кто-нибудь убедил меня в том, что моя измена останется в тайне навсегда, я бы всё равно ненавидел бы себя за это предательство. Муки собственной совести — самые страшные муки, никакая физическая боль не сравнится с ними! Теперь я понял, что это не громкие слова!

— Это всё эмоции! — Фон Шлёсс пренебрежительно махнул рукой. — Война закончена, теперь мы просто партнёры в одном предприятии. Я — прогрессивный немецкий журналист Густав Ленц, прошу тебя только об одном. Информация о деятельности профессора Линке, ты должен поделиться со мной сведениями о его разработках. Всего-то. Даже и говорить не о чем.

— Эта информация засекречена. Я не имею к ней доступа, — попытался обмануть немца Зубарев. — Почти все исследования свёрнуты из-за недостатка госфинансирования. У государства нет денег на науку. Страна должна сначала подняться из руин, а уж потом думать о научных открытиях.

— Вот как? — Отто недоверчиво сощурил левый глаз и, наклонив голову, пристально взглянул на Антона. — А вот лихой чекист Мигун утверждает обратное. Вахтанг Дадуа, курирующей разработку необыкновенного прибора, добился для своей группы особых условий. Работы, которые под его руководством проводит Иван Фридрихович Линке, финансируются в полном объёме. Что ты на это скажешь, друг Антон?

Антон тяжело вздохнул и промолчал. «А Мигун то не так прост, как хочет казаться, — подумал Зубарев, — тихой сапой всё уже разузнал и успел поделиться информацией с немцем».

— На вашем месте, я бы не доверял Мигуну. — Антон в упор посмотрел на Отто. — Мигун, он же бывший уголовник Борзяк по кличке Вася Шалый — страшный, жестокий и беспринципный человек! Якшаясь с ним, вы наживёте себе большую беду. Я пока не могу понять, но, уверен, что в этой игре он преследует какие-то свои цели. Очень далёкие, и от ваших, и от моих. Ваших разоблачений, Отто, Мигун не боится. Сейчас не 1941год, и он не у вас в плену. В послевоенной стране царит разгул бандитизма, органы с ног сбились, пытаясь справиться с этой напастью. Мигун давно, если бы хотел, удрал бы из Москвы от греха подальше, но он продолжает оставаться здесь и носить форму офицера МГБ, рискуя быть раскрытым, зачем? Задумайтесь об этом. Вы напрасно связались с уголовником, да ещё с таким ухарем, как Васька Шалый.

Отто фон Шлёсс надолго задумался. Закрыв глаза, он силился принять решение, и, наконец, нашёл его.

— Ты, Антон, у меня в руках! — Отто погрозил Антону пальцем, предостерегая того от возможных возражений. — Твоя расписка о сотрудничестве с Абвером хранится в надёжном месте. Если со мной что-нибудь произойдёт, она тут же будет отправлена по почте в аппарат Лаврентия Берии. После этого тебе не поздоровится, согласен, товарищ Зубарев?

— Да уж! — Антон не весело усмехнулся. — Расписку даже не будут проверять на подлинность. Меня расстреляют в течении недели.

— Но не будем доводить до этого! — Отто ослабил галстук на вороте белоснежной сорочки. — Давай будем сотрудничать на взаимовыгодных условиях. Ты, Антон, как начальник охраны Дадуа, являешься доверенным лицом Вахтанга. Так, или нет?

— Так, — ответил Антон, не вполне понимая, куда клонит немец, — Дадуа доверяет мне, и Линке хорошо ко мне относится. Я всегда внимателен к просьбам старика.

— Это очень хорошо! — обрадовался Отто фон Шлёсс. — Тогда поступим так! Ты достанешь мне чертежи конструкции Линке и часть, заметь, часть кристаллов, на которых работает этот чудесный аппарат.

— Это невозможно. — Антон сделал круглые глаза. — Профессор хранит кристаллы времени в специально изготовленном контейнере, и мне кажется, что этот контейнер где-то у себя прячет сам Вахтанг Дадуа. А обмануть Дадуа очень тяжело.

— Тогда Дадуа нужно устранить. — Фашист щёлкнул пальцами. — Раз, и нет Дадуа! Операцию поручим Мигуну.

— Бог с вами, поднимется такой переполох! — Антон замахал руками.

— Твои предложения, Антон, — фон Шлёсс предоставил слово Зубареву.

— Я вхож в лабораторию профессора. Вахтанг иногда заставляет нас, офицеров охраны, помогать профессору в качестве лаборантов, — Антон обильно потел и часто вытирал лицо платком. — У Линке есть, так называемые, опытные образцы, устройства, которые он использует в своих повседневных опытах.

— Смелее, смелее, мой друг! — ободрил Антона фон Шлёсс, от волнения переходя на «вы». — Развивайте свою мысль дальше!

— В этих устройствах есть какое-то количество кристаллов времени, — продолжил Антон. — Профессор с разрешения Вахтанга оставил их у себя для проведения повседневных исследований. Крупицы породы малого размера и учёту подлежат весьма условно. Я могу попытаться похитить какую-то их часть. Что касается чертежей, то взять их не представляется возможным. Как я уже говорил, профессор доверяет мне. Часто, во время работы он держит развёрнутые чертежи прибора на своём столе. Я могу попытаться восстановить их по памяти.

— Этого не потребуется, — фон Шлёсс достал из кармана белых льняных брюк маленькую блестящую штуковину, — зажигалка, она же, миниатюрный фотоаппарат. Изготовлено в Америке. Щёлкнул зажигалкой, и снимок готов, чудо техники, а?

Антон взял зажигалку в руки, внимательно осмотрел. На корпусе виднелся едва заметный квадратик мини объектива.

— Итак, — возобновил беседу Отто фон Шлёсс. — Вы мне — кристаллы времени и фотографии чертежей, а я вам — расписку о сотрудничестве с Абвером. После этого обмена мы расстанемся навсегда, идёт?

— Идёт, — согласился Зубарев. — Однако вы забыли про одну мелочь.

— А, именно? — поинтересовался немец.

— Вы должны убрать Борзяка, или Мигуна, как вам будет угодно. Это вы навязали мне его в компаньоны. Вам и карты в руки.

— Позвольте, — немец развёл руками. — Чем вам не угодил Мигун?

— Он может шантажировать меня, — Антона охватила ярость. — Я не собираюсь трястись от страха до конца жизни!

— Хорошо! — немец поднялся с дивана, давая понять, что разговор окончен. — Кристаллы и черт ежи в обмен на вашу расписку и жизнь Мигуна, который выполнил свою миссию и должен покинуть этот бренный мир.

* * *

Зубарев очнулся от воспоминаний и взглянул на часы. Скоро полдень. Антон потрогал забинтованную голову. Голова болела. Предательство, появление немца в послевоенной Москве, убийство Дадуа, всё спрессовалось в огромнейший ком и со страшной силой давило на его рассудок. Предателем он стал в далёком сорок первом. Дадуа погиб прошедшей ночью. А для него, Антона, времени не существует. Ему кажется, что всё произошло только что.

Почему так сильно болит голова? Почему на ней тугая белая повязка? Ах, да! Пожар в здании на Лубянке, куда их с Семёном привезли без объяснения причин задержания. Зачем Амир задержал их, почему отпустил потом? Неужели кому-то на верху было известно о покушении на Вахтанга? Непонятно…

Нет, размышлять опасно! Да и не получается, из-за дикой головной боли. А ещё бессонница, которая мучает Антона все эти годы, что прошли после той встречи с фон Шлёссом в самом начале войны. Бессонница, сопровождающаяся сильной головной болью, это ли не муки адовы? Надо лечь в госпиталь. Там помогут, там хорошие врачи. Они вылечат бессонницу и избавят от головной боли. А кто излечит его, Антона, от душевных мук? Кто вернёт утраченное спокойствие?

Антон прошёл на кухню, налил из крана стакан холодной воды, но выпить не сумел. Стакан выпал из дрожащих рук и, звякнув об угол раковины, разбился.

Мысли опять начали своё движение в истерзанном мозгу Зубарева, следом за ними снова пойдут воспоминания.

Теперь после смерти Дадуа начнётся форменная неразбериха. У Антона было стойкое ощущение, что Вахтанг погиб не от руки Отто фон Шлёсса. Организаторов этого убийства следовало искать в верхушке МГБ. Война кланов Берии и Авакумова вступила в решающую фазу, и Вахтанг стал одной из фигур, которой пожертвовали. С другой стороны, всё говорило о том, что Лаврентий Берия, потерявший старого друга и верного соратника, обязательно ответит на этот подлый удар, не удовлетворившись смертью исполнителя, полковника Коняева. Знал это и сам Авакумов, и его приближённые, готовые в любой момент достойно ответить противнику.

Антон достал из портфеля письмо от участкового Копылова, адресованное Вахтангу Дадуа. Зубарев нашёл его при осмотре квартиры Вахтанга и взял его себе, так, на всякий случай. Очевидно, Вахтанг получил его не задолго до гибели. Зубарев внимательно осмотрел почтовый штемпель на конверте. Да, получается, что за день до собственной смерти Дадуа прочитал письмо от Андрея Копылова, трагически погибшего при проведении научного эксперимента в апреле 1941 года! Да и эксперимента то, по сути, никакого и не было. Просто, велись раскопки на месте падения иноземного тела, в лесу близ деревни Большие Борщи. Антон и сам работал лопатой наряду с Вахтангом, Линке и самим Копыловым. Потом что-то произошло, это что-то сопровождалось человеческими жертвами. Зубарев помнил, как на следующий день крытая брезентом полуторка отправилась в путь от опушки борщёвского леса. Уже смеркалось, но Антон успел заметить, что за рулём грузовика находится переодетый в штатское офицер НКВД. Один из тех, кто осуществлял охрану мест проведения раскопок. В кузове машины лежало несколько брезентовых мешков с телами погибших. Мешки были грубо зашиты толстой дратвой.

В кузове кроме Антона, Вахтанга и Линке никого не было. Машина отъехала от леса совсем немного. Прямо в чистом поле было вырыто несколько могил. Антон с шофёром отнесли два мешка к могилам и, столкнув вниз, споро забросали ямы землёй, без устали работая лопатами. Вахтанг и Линке, тем временем, отнесли ещё несколько мешков, и тоже поместили их в заранее выкопанные могилы. После этого профессор вместе с Антоном и шофёром вернулись обратно к машине, а Дадуа, работая в одиночку, закопал места последнего успокоения неизвестных. Закончив работу, Вахтанг достал из внутреннего кармана шинели наган и произвёл несколько выстрелов вверх, отдавая кому-то последний воинский салют. Когда, через сутки они летели обратно в Москву, Антон услышал обрывок разговора, который вели между собой Линке и Дадуа.

— Никогда не прощу себе смерть Копылова, глупую, случайную, бессмысленную, — горько говорил Вахтанг. — Нет мне прощения, Иван Фридрихович!

— Успокойтесь, Вахтанг, — профессор похлопал Дадуа по плечу, — кто знает, может быть всё ещё можно исправить?

— Нет, — Вахтанг грустно усмехнулся, — даже если у нас и получится, эффект будет недолгим.

— Это почему? — не понял профессор.

— Мёртвым место среди мёртвых, живым — среди живых, — Вахтанг поднял взгляд на профессора. — Живой может уйти к мёртвым, но никогда не будет наоборот.

— Кто знает? — Линке глубоко вздохнул и замолчал.

Тогда Антон, сидевший с закрытыми глазами и кажущийся спящим, не понял смысла разговора Дадуа и Линке. Теперь же, прочитав письмо Копылова, Зубарев понял, о чём они говорили.

«Здравствуй, дорогой Вахтанг! — писал Андрей в своём письме. — Я так до конца и не понял, что же на самом деле со мной произошло. Чудно всё это, ей Богу! Я как будто бы спал, а теперь очнулся от сна и начинаю жить заново. Может, ты был прав, когда убеждал меня уехать из Больших Борщей, но я решил остаться здесь. Хочу жить и умереть на своей земле. Кто знает, надолго ли я вернулся? Спасибо, что ты решил проблему с документами, и объяснил односельчанам моё долгое отсутствие особо секретной командировкой в Москву. То, что ты мне оставил, я конечно сохраню. А если придёт от тебя человек, я знаю, что у него спросить. Живу и служу нормально. Дом мой обветшал, но я скоро приведу его в надлежащий вид. Как будет время, приезжай ко мне, Вахтанг, привози старика-профессора. В деревне с тех пор стало спокойно. Ничего подозрительного не происходит. Вот, вроде, и всё. Писать больше не о чем.

С уважением, возвращённый тобой к жизни капитан Андрей Копылов».

— Ну, и что с этим делать? — подумал Зубарев, складывая и убирая письмо обратно в портфель. — Кому и как это объяснять?

Антон опять погрузился в воспоминания. Некоторое время назад Дадуа отсутствовал на службе неделю. Профессор в это же самое время, сказавшись больным гриппом, отлёживался дома. Как теперь выяснилось, они летали в Большие Борщи, где проводили очередную серию опытов. Да так лихо экспериментировали, что Копылов опять живым оказался! А им с ребятами Дадуа не счёл нужным объяснить, куда они с профессором мотались.

Ничего, зато отсутствие руководства Антон использовал тогда в своих целях. Под видом поиска отчётной документации, Зубарев тщательно обыскал лабораторию профессора. Как бы в насмешку над планами Антона, в ящике письменного стола Линке нашлись ключи от обоих сейфов профессора. Но ни документов, ни контейнера с кристаллами там не было и в помине. В ящике лабораторного стола лежало несколько маленьких контейнеров с мелкими кристаллами. Старик использовал их в повседневных опытах. По мощности эти крупицы породы были слабы, но Зубарева это интересовало мало. Как и предполагал Антон, основную массу кристаллов Дадуа и Линке хранили в другом месте, про которое никому, кроме них знать не полагалось. С чертежами повезло гораздо больше. Вскрыв сейфы, Зубарев обнаружил нарисованный рукой профессора эскиз. На нём была изображена какая-то рама, похожая на ту, что профессор и Дадуа использовали в своих экспериментах по переходу в иное время. Рядом с рисунком теснились стройные ряды формул и расчётов, написанных летящим профессорским почерком. С первого взгляда было понятно, что этот черновик, случайно завалился за толстые папки описаний лабораторных опытов, аккуратной стопкой сложенные у задней стенки сейфа Обычно профессор, проинструктированный Вахтангом на предмет сохранения служебной тайны, сжигал подобные бумаги в конце дня, после окончания работы. А этому листку повезло избежать участи своих собратьев, и он остался цел и невредим, чем сослужил Антону полезную службу. Зубарев сфотографировал черновик, щёлкнув чудодейственной американской зажигалкой, и аккуратно убрал листок на место, подоткнув под пыльные папки. Закрыв сейф, Антон снял перчатки, в которых орудовал в лаборатории, и, утерев со лба обильно выступивший пот, направился домой. Теперь можно было отправляться на встречу с Отто фон Шлёссом!

В тот же день, вечером, Антон, одетый в гражданское, стоял в кассах Большого Театра, выпрашивая у важного администратора билет из брони. Билетов не было, вся бронь была востребована и выкуплена. Администратор, седой, благообразный мужчина, похожий на старорежимного учителя словесности, поднялся из-за стола и объяснял осаждавшим его театралам, что билетов на сегодня нет, и не будет.

— Ожидаете кого-нибудь, молодой человек? — рядом с Антоном остановился Отто фон Шлёсс в длинном сером плаще и мягкой фетровой шляпе с широкими полями. — Есть билет на сегодняшний спектакль.

— Сколько? — буркнул Антон, принимая правила игры.

— Сторгуемся. — Отто взял Зубарева под руку и вывел его на улицу.

— Конверт с интересующими вас вещами в кармане вашего плаща, — Антон слегка похлопал немца по вместительному карману.

— А вот интересующая вас вещь. — Отто протянул Зубареву билет на самый верхний ярус. — В антракте получите свою расписку. Я должен ознакомиться с тем, что вы мне принесли.

Делать нечего, Антон побрёл в зал и занял место, указанное в билете. В антракте Зубарев спустился в буфет и встал в длиннющую очередь. Молодой блондин спортивного телосложения, одетый в белоснежную рубашку и серые тщательно отутюженные брюки, слегка задел Антона плечом: «Газетку обронили, товарищ». Антон подобрал с пола свёрнутый в трубочку номер «Советского спорта» и положил во внутренний карман пиджака. Отстояв очередь, Зубарев купил рюмку коньяку и бутерброд с белой рыбой. Выйдя из буфета, Антон отправился в туалет, где осторожно развернул газету и обнаружил свою расписку с оттиском нацистского орла.

«Всё! Можно вздохнуть свободно! — ошалело подумал Зубарев — А в смерти Мигуна немец заинтересован не меньше моего». Антон поднялся на своё место и досмотрел балет до конца. Чего же не посмотреть на такое потрясающее действо, когда сюда ещё попадёшь!

Добравшись до дома, Антон отужинал, запив приготовленные Алёной пельмени изрядным количеством водки. Потом он уселся на диван, включив радиоприёмник. Передавали концерт Лидии Руслановой. Зубарев очень любил песни в исполнении этой самобытной певицы. Но сейчас он решительно выключил радио. Накричал на жену, отругал дочку за разбросанные на полу игрушки. Ожидаемого облегчения не произошло, наоборот, стало ещё противнее. В голову лезли мысли, одна, поганей другой.

— Для чего проклятому фрицу кристаллы Линке? — думал Антон.

— Ясно, для чего, вернуть вспять, то, что безвозвратно ушло! — ответил ему некий человечек, поселившийся с недавних пор внутри Антона.

— Замолчи! — велел человечку Антон— Это не моё дело, я сделал всё, что мог для спасения себя и своей семьи. Всё остальное меня не интересует.

— А что, если фон Шлёсс со своими подручными повернёт историю вспять и, вернув время обратно, учтя ошибки Гитлера, снова пойдёт войной на твою страну? — человечек задал вопрос и ждал ответа от Антона.

— Это невозможно. — Зубарев удивился, как неуверенно он сказал это. — Историю нельзя повернуть вспять. Это прописная истина.

— А если возможно? — настаивал на своём человечек. — Что тогда? Моря крови, ещё более страшные битвы и сражения? То, что не получилось у Гитлера, может получиться у авантюриста фон Шлёсса. Такие лощёные подлецы, как он, не моргнув глазом, толкают народы на бойню. Для таких жизнь человека значит не больше, чем жизнь какого-нибудь комара.

— Если время вернётся вспять, и вновь грянет война, СССР снова победит, и тогда вместо Гитлера уже Отто фон Шлёсс пустит себе пулю в лоб в смрадной темноте подземного бункера!

— А цена?! — человечек кричал во весь голос, своим криком разрывая голову Антона изнутри. — А цена, цена, которую при этом заплатит твой народ, тебя не интересует?

— Отстань! — Взмолился Антон. — Оставь меня в покое! Что я могу поделать?

— Антон, Антоша, — Алёна трясла мужа за плечо, — Что с тобой, Антоша?

Он сидел в кухне, уронив голову на сложенные на столе руки.

— А, что? — Зубарев очнулся от кошмарного забытья, мало похожего на сон.

— Да ты кричишь, Антон! Разговариваешь с кем-то. — Алёна потрепала его по непослушным волосам. — Ты так изменился в последнее время. Объясни, наконец, что с тобой происходит? Что за люди приходят к нам домой? Кто этот человек, что был у нас недавно? Он представился твоим другом, но ты, по-моему, совсем не обрадовался, увидев его.

Зубарев молчал, обхватив голову руками. Алёна, не дождавшись от мужа ни слова, продолжила:

— Этот ваш новый офицер, Мигун! Он страшный человек, Антон. Он несколько раз заходил к нам домой, когда тебя не было. Он рылся в твоём рабочем столе, забрал себе какие-то продолговатые металлические коробочки. А мне велел молчать!

Зубарев вскинул голову и потёр ноющие от боли виски.

— Почему ты ничего не сказала мне об этом? — Антон схватил Алёну за плечи и с силой встряхнул её. — Я думал, что потерял секретные образцы, а, оказывается, их забрал себе этот мерзавец!

Зубарев оттолкнул от себя жену и устало опустился на табурет.

В тот день Антон помогал Ивану Фридриховичу монтировать специальную раму для временных переходов. По всему периметру устройства педантичный профессор разместил маленькие контейнеры с кристаллами. Металлические коробочки были установлены через определённые точно рассчитанные Линке интервалы. Подключив какую-то мудрёную аппаратуру, Линке занялся одному ему известными замерами и вычислениями. Несколько маленьких металлических коробочек, размером со спичечный коробок, не уместились на раме. Антон, занимавшийся креплением злополучных контейнеров, положил их в карман кителя, намереваясь в конце испытаний вернуть профессору. После окончания эксперимента Зубарев забыл об оставшихся у него образцах и ушёл с ними домой. Потом, убоявшись взыскания за служебную халатность, решил не рассказывать о своей забывчивости, и попытаться незаметно вернуть контейнеры на место, как-нибудь, при удобном случае.

Когда на горизонте появился фон Шлёсс, Антон вспомнил о своём запасе, но, не обнаружив в столе ни одного контейнера, подумал, что уже отнёс их в лабораторию. Теперь оказалось, что кристаллы похитил Мигун!

— Надо было сказать мне об этом! Поняла, дура?! — Напустился Антон на плачущую жену.

— Я… Я должна тебе сказать, Антон! Я виновата перед тобой, я…

Но Зубарев, не слушая её, принялся одеваться, намереваясь отправиться на службу. После гибели Вахтанга Дадуа и начавшихся в связи с этим разбирательств, все офицеры его охраны должны были получить новые назначения. Пока шло служебное расследование, Зубареву и его подчинённым было предписано находиться в распоряжении начальника режима научного учреждения, подполковника МГБ Амира Явлоева.

Антон кое-как натянул форму. Забинтованные рука и голова нещадно болели. Ноги дрожали и отказывались повиноваться. Зубарев вынул из кармана коробочку с болеутоляющим средством, которое выдал ему врач, осматривавший Антона после пожара. Проглотив пару таблеток, Зубарев вышел из квартиры.

Домой Семён Бородин добрался лишь после полудня. Войдя в квартиру, Семён сразу понял, что дома кто-то есть. Работало радио, которое перед уходом он выключил из розетки. Распахнув дверь на кухню, Семен увидел сидящего на табурете Зубарева. Лицо Антона было бледным, одну руку он держал на перевязи, второй осторожно ощупывал перебинтованную голову. Китель Зубарева был в чёрных пятнах от сажи, не лучше выглядели и сапоги, покрытые подтёками засохшей грязи.

— Антон? — удивился Бородин, — Как ты здесь оказался? Что ты делаешь в моей квартире?

— Ну, ты даёшь! — Зубарев усмехнулся, превозмогая боль. — Мы же с тобой соседи. Ключи запасные ты мне сам дал, как только мы в дом этот въехали. Вдруг, мол, ты свои потеряешь.

— Тебя, Антон, отпустили уже? — осторожно поинтересовался Семён.

— Отпустили, Явлоев сразу отпустил. Сказал, что недоразумение произошло, — Антон опять пощупал голову, и болезненно поморщился, — ну ты, Сеня и устроил пожарище! Чуть всю контору нашу не спалил к чёртовой матери. Половина здания выгорело от одной твоей спички. Я, вон, чуть Богу душу не отдал, когда с лестницы кубарем летел.

— Извини, Антоха, я ведь не знал, что так получится, — Бородин виновато посмотрел на товарища, — Я ведь Вахтанга рвался спасать, да не успел малость. У него на квартире девчонка одна была, так она на кухне под столом пряталась, когда убийца в Дадуа стрелял. Представляешь?

— Представляю, — без всякого энтузиазма отозвался Зубарев. — Когда стало известно, что Дадуа убили, туда столько начальства понаехало. Всё в квартире перевернули вверх дном. Сначала убийца всё, до последнего закаулка обшманал, потом приезжие чины в погонах постарались. Там до сих пор ещё соседей допрашивают, очевидцев ищут. Берия лично приезжал. Во дворе перестрелка была, шмаляли так, что милиция примчалась. Мигун теперь героем ходит, граблю свою раненую всем показывает.

— Мигун героем ходит? — задохнулся от возмущения Бородин. — Да ведь это он Вахтанга и убил! У меня доказательства скоро будут. Я ведь был там, девицу эту, Мадину, которая у Дадуа остановилась, в общежитие институтское вывез оттуда. Поэтому и задержался!

— Подожди, Семён! — Зубарев встал и, налив из крана кружку холодной воды, жадно выпил. — Тут, Сеня, дело непростое. Там, друг Бородин, трупы полковника Коняева и его ребят нашли. Милиция, когда приехала, они как раз с места преступления смывались. Завязалась перестрелка. Вся опергруппа с Петровки полегла. Орудовец пал, что на выстрелы с перекрёстка, где дежурство нёс, примчался. Один Мигун в живых и остался.

Бородин, взявшись за голову, потрясённо молчал.

— Меня сразу после пожара врач осмотрел, — продолжал Антон. — А я еле стою. Ни жив, ни мёртв, насилу до дому добрался. А тут снова на службу вызывают, Вахтанга убили. Пришлось ехать. Я тебя, Сеня везде искал, а тебя нет нигде. Как исчез с пожара, так и след твой простыл.

— Да был я у дома Вахтанга, был! — в сердцах воскликнул Семён. — Видел вас всех, но я Мадину, девушку, что в институт поступать приехала, бросить не мог. В память о Вахтанге, которого я не уберёг, бросить не посмел. Если бы, я её там оставил, арестовали бы её, как пить дать, арестовали бы. Вовек не отмылась бы потом!

— Жалостливый ты, — поморщился Зубарев. — О себе бы лучше подумал, ты по инструкции должен был действовать, а не о девчонках думать! Смотри, как бы не пожалеть тебе о своих необдуманных поступках! Ты машину зачем самовольно из Лубянского гаража угнал? А пожар, за каким чёртом сотворил? Тебе, что больше всех надо? Инструкции, прежде всего, сколько тебя учить нужно?

Семён бросил на Антона презрительный взгляд, хотел огрызнуться, но сдержался и промолчал.

— Ты, Семён по инструкции служебную записку составить должен был, А тебя на месте не было. Ты бумагу составь сейчас, а завтра к делу приобщи, номерок ей присвой. Что бы честь по чести всё было, — продолжал давать указания Зубарев.

— А что же ты сам, Антоша, рапорт не составишь? — Заглянул в глаза друга Бородин. — Ведь, это ты начальником охраны у Дадуа числился, или, ответственности боишься?

— Ничего я не боюсь, — Антон опять схватился за голову и страдальчески поморщился. — Я сейчас по случаю ранения головы нахожусь на излечении. Мне врач мазь специальную и таблетки обезболивающие прописал, освобождение от службы на пять суток выдал. Ну, сам подумай, какой из меня сейчас вояка?

— Никакой, — угрюмо согласился Бородин. — Хорошо, я поду в квартиру Вахтанга и там составлю служебную записку и рапорт, доволен?

— Семён, а можно вопрос? — Антон понизил голос до шёпота. — А почему ты утверждаешь, что это Мигун убил Дадуа?

— Знаю, точно знаю, — Бородин, обещавший Воронцову молчать о его прибытии из будущего, не осмелился нарушить данное Сергею слово. — Знаю, и всё тут!

— Ни хрена ты не знаешь, Семён, — Зубарев горестно усмехнулся. — Слеп и глух ты, как старый замшелый пень. Не видишь ничего дальше собственного носа, а ещё чекист!

— Ты что, друг Антоха, несёшь? Заткнись, и без тебя тошно, — Бородин покрутил пальцем у виска, — совсем с ума сошёл? Прёшь на старого друга, как танк.

— Предатель твой старый друг, Сеня. — Зубарев поднял на Семёна полные душевной боли глаза. — А ты и не знал!

— Ты чего городишь, Антон? — враз охрипшим голосом спросил Бородин, — Что за шутки?

— Это не шутки! — Антон наклонился через стол, вперив в Бородина взгляд безумных глаз, — Я во время войны в плен попал в бессознательном состоянии. Абверовец один вылечил меня, заставил на себя работать. Мигун тоже там был. Мы с ним одни из всего эшелона, что штрафбатовцев на фронт вёз, в живых остались. Да, и не Мигун он вовсе. Борзяк, его фамилия. Бандит он и убийца, уголовная рожа! Фриц этот нам побег липовый из плена устроил. Меня ранили во время побега, чтоб правдоподобно всё выглядело. Болел я долго, чуть не помер.

Антон рассказывал взахлёб, перескакивая с одного на другое, возвращаясь к уже сказанному по несколько раз. Впервые за последние годы Зубарев говорил правду. Сейчас он не играл какую-то роль. А был самим собой. Страшное напряжение, презрение к самому себе слабели, уступая место странному спокойствию и безразличию. Всю свою душевную боль Антон переложил на плечи своего старого, ещё довоенного друга Семёна Бородина. И он принял этот груз, не отошёл и не сбросил его обратно.

— Как ты мог?! — Бородин отвернулся, не в силах противостоять жгучему желанию, тот час плюнуть в лицо Антону, — Как же ты мог?

— А что было делать, Семён? — Антон схватил Бородина за плечи, — Погибнуть? Пасть смертью храбрых? А моя семья? Жена, маленькая дочка?

— Да, погибнуть, да, пасть смертью храбрых! — оттолкнув руки Антона, закричал Бородин, — Как ты сможешь объяснить всё жене, как ты можешь после этого смотреть в глаза дочери, Антон?

— Но я ничего не делал, не вредил, не доносил, не собирал разведданные для Абвера, — Антон снова осторожно потрогал забинтованную голову, — Этот фриц нас с Мигуном не беспокоил. Мы уж думали, что он погиб, или забыл о нас, как вдруг он объявился на пороге моей новой квартиры.

— А ведь это я тебя после партизанского отряда проверял. — Семён поднял на Зубарева тяжёлый взгляд. — И тебе, и дружку твоему, лже-Мигуну, зелёную улицу устроил. Поверил я тебе, Антон, дознание вёл чисто для проформы. Так, что я, такой же, мерзавец, как и вы с Мигуном. Из-за моей халатности погиб светлый человек, Вахтанг Дадуа.

— Ты так говоришь, потому, что у тебя семьи нет. Ни жены, ни детей не имеешь, ответственности не перед кем не несёшь! — Антон подошёл к окну, открыл створку и подставил ветру горящее лицо. — Я сейчас, Семён, застрелиться хочу, как мне погано. Но не могу, девок своих жалко.

— Опять ныть начал, — зло промолвил Бородин, — не время сейчас скулёж поднимать! Скажи лучше, как фриц этот вышел на тебя спустя столько лет? Как он вообще в Москве оказался? Какие цели преследует?

— Фриц этот хитрый, как чёрт. Он под антифашиста теперь работает, — Антон перешёл на шёпот и, постоянно оглядываясь по сторонам, продолжал, — Этот фриц адрес мой разузнал, да и заявился ко мне. Велел мне чертежи профессорского изобретения и немного кристаллов времени раздобыть! Я сделал всё, как он велел. Профессорский черновик переснял и несколько контейнеров, что Линке в своих опытах использовал, я похитил и немцу передал. Подозреваю, что он фюрером новым себя мнит, во главе арийской расы встать задумал, заново всё начать собирается!

— Да как же ты можешь в этом участвовать? Ты же русский человек, да и Мигун твой, тоже! — Бородин негодующе стукнул по столу.

— У фрица расписки наши с Мигуном, о добровольном согласии работать на Абвер. Он у нас их взял перед тем, как побег ложный устроить, — Антон вытер вспотевшее лицо, — если с этим гадом что-нибудь произойдет, нам— крышка. Его подельник отправит эти бумажонки прямиком на Лубянку.

— Вот, видишь, как халатность и головотяпство перерастают в преступление? — тихо сказал Бородин. — Я поверил тебе и провёл проверку формально, допуств вас с Мигуном до секретных разработок. Дадуа поверил Линке и не проконтролировал, чтобы тот уничтожил свои черновики полностью. Мало того, Вахтанг разрешил профессору держать на рабочем месте контейнеры с мелкой фракцией кристаллов, столь необходимые Линке в повседневных опытах. Дадуа полагал, что спрятав основную массу породы в надёжном месте, он обезопасил секретные работы от происков врагов, и ошибся! Профессор, должным образом не контролирующий свои бумаги, и пропажу нескольких маленьких контейнеров не заметил тоже! Все вместе, мы допустили небольшие промахи и просчёты, совсем незначительные на первый взгляд, но эти промахи и просчёты грозят обернуться теперь большой бедой! И наша задача, этой беды не допустить!

Антон молча сидел, опустив голову. Бородин подошёл к телефону, снял трубку, и набрал номер.

— Захаровна? — попытался докричаться до глуховатой родственницы Семён, — Дружок мой фронтовой, Сергей, угол к тебе снимать явился? Нет, ну что ж, спасибо и на этом.

Бородин с грохотом швырнул трубку на аппарат и длинно выругался. Антон недоумённо посмотрел на него.

— Так и знал, случилось с Серёгой чего-то! — Семён достал из пачки папиросу, но, едва прикурив, тут же затушил в пепельнице.

— Кто это, Серёга? — несмело поинтересовался Зубарев, в который раз уже трогая забинтованную голову.

— Да сними ты эту повязку чёртву, — не выдержал Семён и, подойдя к Антону, стал разматывать бинты.

— Заражение крови может быть, — вяло протестовал Зубарев, — врач мазь специальную использовать велел.

— Слушай их больше, врачей этих, — Бородин закончил с бинтами и внимательно осмотрел ссадину на лбу Антона, — и так заживёт, а под бинтами только гнить будет.

— Может, ты и прав, — доверился другу Антон, — а что за фронтовой друг к тебе прибыл?

— Друг, как друг, — буркнул Семён. — Человек один хороший. Пропал он. Я его к тётке на постой определил, а он до неё не добрался. Подозреваю, что Мигун его похитил, а может быть, и убил уже, сволочь.

— Он как-то связан с Мигуном? — осторожно спросил Антон.

— Ничего тебе не скажу сейчас, — Бородин холодно взглянул на Антона.

— Если Мигун Сергея похитил, то, скорее всего, он его на даче моей спрятал. Мигун у меня ключи брал, чтобы дубликат себе сделать. Мы с Алёной и дочуркой на даче теперь мало бываем, дом ремонта требует, а времени для этого не хватает. Я летом бригаду строителей нанять хотел, чтобы домишко подлатать, а пока Ваське Мигуну ключи отдал. Он мне велел.

— Да ты в своём уме, Зубарев? — Бородин едва сдержался, чтобы не ударить Антона. — Под уголовником ходишь? Немедленно едем с тобой на эту дачу! Сергея надо вызволять!

— Подожди, — Антон схватил Бородина за рукав, — позволь мне одному туда поехать. Ведь это мой дом, моё появление там будет выглядеть естественно. А если мы заявимся туда вместе, всё может кончиться плачевно. Кто знает, может Мигун там не один? Его подельники могут убить и нас, и твоего друга. Давай не рисковать, доверься мне, я больше не подведу тебя.

— Осечки быть не должно, — Бородин посмотрел в глаза Зубарева и, решившись, произнёс, — Сергей должен быть спасён, он пришёл к нам из будущего, у него важное задание. Понятно тебе?

Антон молча кивнул головой, хотя мало, что понимал.

— Если Сергей жив, тащи его к тётке моей на квартиру. Если там Мигун, или его люди, не вздумай ничего предпринимать сам! — строгим голосом распорядился Семён. — Да, и не вздумай убивать Мигуна, касаемо его, будем решать потом. А я, Антон, поеду на квартиру к Дадуа составлять рапорт.

— Подожди, — Антон достал из портфеля письмо Копылова, адресованное Вахтангу. — Возьми, прочитай. Мне кажется, в этом письме скрыта тайна, которую Дадуа унёс с собой.

Семён молча принял сложенный вчетверо лист бумаги. Через несколько минут автомобиль Зубарева отъехал от дома. Антон чувствовал себя намного лучше. Рассказав всё Бородину, он испытал огромное облегчение, на душе стало спокойнее. Даже освобождённая от повязки голова болела теперь гораздо меньше.

Добравшись до дачи, Антон осмотрелся. С первого взгляда было понятно, дом пуст. Войдя внутрь, Зубарев сразу заметил царивший в доме беспорядок. Все вещи были сдвинуты со своих мест. Посреди комнаты небрежно брошенный валялся огарок свечи, который Зубарев всегда зажигал, когда приезжал сюда в тёмное время суток. Споткнувшись о поваленный табурет, Антон пробрался на середину комнаты.

— Сергей! Ты где?! Я пришёл тебе помочь, — громко позвал Зубарев, — я Антон, хозяин дома, сослуживец Бородина. Меня прислал Семён.

— Я здесь, в подполе, — подал голос Воронцов. — Выпусти меня, Антон.

— Конечно, я сейчас, — Зубарев отодвинул тяжеленный сундук и спустился вниз, — я знаю, кто ты, Семён сообщил мне.

— Сколько времени? — прервал Антона Сергей. — Нужно торопиться к Дадуа, надо попытаться спасти его!

— Дадуа мёртв, уже почти сутки, — Антон старательно резал перочинным ножом прочные верёвки, которыми был связан Воронцов, — эк они тебя стреножили. Вставай, только осторожно.

Освободившись от пут, Сергей попытался подняться и, если бы не Антон, упал бы на пол. Зубарев успел подхватить его под руку.

— Ни рук, ни ног, не чувствую, — виновато пробормотал Воронцов.

Антон кое-как взвалил его себе на плечи и, кряхтя от натуги, потащил наверх из глубокого подпола. С большим трудом Зубарев донёс Сергея к стоящему у дома «форду» и помог забраться в кабину. Важность решаемой задачи придали Антону сил. Ещё недавно умиравший от дикой головной боли Зубарев, был сейчас почти здоров.

— Сейчас к тётке Семёна поедем, к Захаровне, отлежишься у неё малость, — пояснил Антон.

Только сейчас, находясь в машине, Воронцов рассмотрел огромную ссадину на лице Антона.

— Где ты так поранился? — спросил Сергей нового знакомого.

— На пожаре, здание наше на Лубянке горело, — нехотя ответил Зубарев.

— Странно, в архивах об этом пожаре не упоминается, — подумал про себя Сергей, а в слух спросил, — а Семён где? Я видел, как его арестовали.

— Семён на свободе. Скоро он с тобой свяжется. Я должен отвезти тебя к Захаровне, там он тебя и найдет. Ещё вопросы будут? — Антон на миг отвлёкся от дороги и бросил на Сергея недовольный взгляд.

— Будут, — Сергей сделал вид, что не заметил недовольство Зубарева, — Кто такой Мигун? И как ты узнал, что я на даче твоей нахожусь?

— Ну, ты и хват! — недобро усмехнулся Зубарев. — Только-только к нам прибыл, а уже всё знать хочешь. Бородин тебе всё объяснит, если нужным сочтёт, конечно. Я тебе одно скажу, я раньше заодно с Мигуном был.

— …………?

— Вот так бывает, дружище! МГБешник и уркаган в одной упряжке бегали. Жизнь, она, штука сложная, неизвестно, как к тебе повернётся, Сергей. Но теперь всё по-другому будет. Поможем мы тебе, не сомневайся даже!

Сергей с удивлением посмотрел на Антона, но ничего не сказал.

— Приехали, вон дом, где Захаровна обитает, — Антон указал забинтованной рукой на облезлый деревянный барак. — Дойдешь сам? Или проводить?

— Спасибо, самостоятельно доберусь, — Сергей выбрался из машины и побрёл к деревянному строению.

«Форд», рыкнув мотором, умчался прочь.

«Странный человек, этот Антон, — подумал Воронцов, — надломленный какой-то, противоречивый»

Глава 26. ЛЖЕ ГУСТАВ ЛЕНЦ. ДОКЛАД АГЕНТА «ЖИЗЕЛЬ». ПОЛКОВНИК ЯЗЕВ

Жизнь Ады Станской за последнее время сильно изменилась в лучшую сторону. «Надо же, всего один телефонный звонок всесильного Лаврентия Берии, и на меня, вчерашнюю бесперспективную артистку балетной массовки, устремились взгляды театрального руководства» — потрясённо думала Ада.

Документы на присвоение звания заслуженной артистки отправились по инстанциям, обещая в очень скором будущем вернуться назад с положительной резолюцией министра культуры страны. Театральная карьера тоже резко пошла вверх. Сразу две главные партии в новых постановках, шутка, ли? На горизонте замаячили гастроли за рубежом. Театр собирался показать несколько балетов в Соединенных Штатах Америки. Турне обещало иметь шумный успех, и театр готовился к выступлениям, как никогда серьёзно. Ада пропадала на репетициях день и ночь. Многое из того, что она раньше и не мыслила выполнить, стало получаться легко и непринуждённо. Упорный труд и стимул расти сделали своё дело.

Теперь Мельский, ещё недавно презиравший и унижавший Аду, смотрел на неё совсем по-другому, если не с восхищением, то со всё более возраставшим уважением. Отнюдь не страх перед резко возросшим влиянием балерины двигал чувствами старого мастера. Взглянув на Станскую повнимательнее, он вдруг обнаружил в ней недюжинный талант, замешанный на воле и потрясающим самопожертвовании. Теперь и Мельский, и главный балетмейстер театра много работали с Адой, искренне полагая, что разглядели в непритязательной актрисе миманса блистательную приму, способную воплотить на сцене их самые смелые идеи и замыслы. Ада отчётливо видела, что теперь интерес Мельского стал искренним, и он поверил в неё. Часто, оставаясь поздно вечером после спектакля, Артур Моисеевич заставлял Аду, уже оттанцевавшую сложную партию, продолжать репетицию нового балета «Сады любви». В этой постановке Мельский отвёл Станской одну из главных ролей, всерьёз ожидая, что их совместный проект вызовет огромный зрительский интерес не только в столице, но и во всей стране.

Не забывала Ада и об обещании, данном наркому, держать людей в погонах в курсе подробностей жизни немецкого журналиста-антифашиста Густава Ленца. Густав же, ревностно следивший за успехами своей подруги Ады, стал проявлять недовольство её новым положением.

— Зачем тебе это? В твои годы работать на износ, начинать всё заново? — кипятился Ленц. — Я сделаю тебя звездой за границей. Америка, Франция, да, что там, весь мир будет у твоих ног! Делай свою программу. Эстрадные танцы в твоём шоу будут чередоваться с номерами из классических балетов. У меня есть в друзьях влиятельные импресарио, способные вывести тебя на лучшие мировые сцены. Тебя ждёт успех, ты затмишь славу Айседоры Дункан и Анны Павловой.

— Я хочу быть артисткой в своей стране, радовать своих зрителей, и я удивляюсь, что тебе это не понятно, — отвечала ему Ада. — Ты же коммунист, борец с фашизмом, мой друг, наконец! Разве тебе неприятен мой успех?

— Приятен, приятен, — отмахнулся Густав, — но ведь теперь к тебе повышенное внимание. Каждый твой шаг будет известен всем. Наконец, люди из МГБ начнут следить за тобой, опасаясь, что ты останешься за границей во время каких-нибудь гастролей. Нужна ли тебе такая известность, нужна ли тебе такая жизнь?

— Я никогда, слышишь, никогда не уеду из СССР. Тем более сейчас, когда я, наконец, становлюсь тем, кем мечтала стать ещё девчонкой, корпя дни и ночи у балетного станка. — Ада вплотную подошла к Ленцу. — Если ты не согласен со мной, покинь мой дом! Ты в последнее время стал совсем другим, дёрганным и взвинченным! Что с тобой происходит, Густав? Наш театр скоро уезжает на гастроли в США, и я репетирую сутки напролёт. Кроме того, я продолжаю участвовать в текущем репертуаре театра, регулярно исполняя партии, на которые меня ввели совсем недавно. Пойми меня, Густав, у меня нет времени вытирать тебе сопли и следить за твоим психическим здоровьем.

— Ты едешь в США, как скоро? — загорелся Ленц.

— Через пару недель. — Ада с изумлением увидела, как преобразился её друг. — Вопрос о гастролях решался на самом верху, и нам ничего не сообщали, опасаясь, что поездка сорвётся. Теперь всё утряслось, руководство театра и Министерство Культуры будут проводить в Америке фестиваль советского балета. В кратчайший срок нам надлежит подготовить репертуар. Кроме того, мне поручена партия в новом балете Мельского, и я не собираюсь ударить лицом в грязь перед своими коллегами и тамошними зрителями.

— Что можно подготовить за перу недель? — В ужасе вскричал Густав. — Аврал и штурмовщина погубят вашу страну!

— А твою уже погубил Адольф Гитлер! — в запале крикнула ему Ада. — Если бы не СССР, ты сгнил бы в концлагере!

Такого Густава она ещё не видела. Лицо Ленца густо покраснело, играя желваками и бешено вращая глазами, вылезающими из орбит, немец схватил Аду за горло.

— Никогда не говори о моей стране! Что ты можешь знать о ней, русская потаскуха?!

— Оставь меня, мне больно! — Ада вцепилась своей ручкой в массивную руку Ленца, безжалостно душившую её. — Ты, что с ума сошёл?

Немец наконец оставил Аду, Ленц тяжело дышал, крупные капли пота текли по его лицу.

— Прости, меня, Ада! — Густав бухнулся на колени, — Я не ведал, что творил. Я последнее время сам не свой. Я люблю тебя, стань моей женой! Я обязательно поеду с тобой на гастроли в Америку. Я напишу книгу о вашем театре, о его замечательных артистах, и главной героиней в моём сочинении станешь ты, Ада!

Станская молчала, не в силах выдавить из себя ни слова.

Ещё недавно она была бы счастлива, услышать признание Ленца. Но сейчас его предложение руки и сердца не обрадовало её. Она вдруг отчётливо поняла, что боится этого человека. Почему? Ада не могла ответить на этот вопрос. Вообще, после той судьбоносной ночи в наркомовском особняке, Ада стала больше думать, задавая себе вопросы и самостоятельно пытаясь ответить на них. Возвратившись домой от Берии, Ада плакала от страха, боли и унижения. Но время шло, её жизнь становилась другой, и отношение к тем людям, что изменили её, тоже стало иным. Нет, она не простила Берии его скотства но, не осмеливаясь ослушаться наркома, регулярно звонила по номеру телефона, который был ей оставлен. Подробно докладывая о жизни её друга Густава, Ада не испытывала угрызений совести. Пусть голова болит у чекистов, они знают, что делают. Тем более, что этот журналист не так прост, как хочет казаться.

Накануне вечером Ада сообщила Ленцу, чтобы сегодня не ждал её к ужину. Станская должна была репетировать новую постановку, предполагала, вернуться очень поздно, и не успела бы приготовить еду. Немец немного поворчал, но быстро успокоился, сообщив Аде, что ужин будет делать сам и угостит её чем-нибудь вкусным.

День прошёл в обычных заботах. С утра в театре состоялось собрание, посвящённое предстоящей поездке труппы за океан. После этого Станская направилась в театральный пошивочный цех. Артистам к турне по Америке решено было подготовить новые сценические костюмы. Примерка балетного костюма — дело трудное и муторное. В поте лица трудятся все: и сама актриса, так называемая модель, для которой шьётся это, без преувеличения сказать, произведение искусства, и художник по костюмам со своими помощниками, швеями, портными, костюмерами. Исключи хоть одно звено, пропусти самую малую, незначительную, казалось бы, операцию, и всё! Пиши, пропало! Костюм, конечно, всё равно получится, но это будет просто костюм. В таком не покоришь миллионы зрителей по всему миру, в таком не войдёшь в историю, представ перед фото и кинообъективами самых известных новостных агентств планеты. Да, что там говорить, про такой костюм балетный пренебрежительно скажет «роба» и никогда не вспомнит добрым словом людей, давших ему жизнь.

В Большом же, мастера сообща изготовят такой шедевр, что артист, выйдя на сцену, забудет, что на нём вообще что-нибудь надето. Он будет жить лишь музыкой и танцем, отдавая себя целиком великому искусству, гордо именуемой во всём мире Советским Балетом.

Почти три часа Ада провела в ателье, помогая мастерам в их работе, делала толковые замечания, проверяла, удобно ли сидит на фигуре корсет. Малейшая шероховатость, неточность в исполнении, утолщённый шов поставят крест на удачном выступлении. Упущений быть не должно, и Ада, послушно вытянув руки вверх, простояла на высоком табурете почти всё время примерки, позволяя закройщицам втыкать в материал костюма всё новые иголки и делать по многу раз необходимые замеры.

Закончив с примеркой, Ада опрометью бросилась на репетицию вечернего спектакля. Примерка, примеркой, гастроли, гастролями, а текущий репертуар никто не отменял. Репетиция прошла, как обычно, балет Ада оттанцевала великолепно. А вот, с подготовкой к премьере пришлось повременить. У Мельского подскочило давление, и руководство театра, обеспокоенное, что Артур Моисеевич может надолго оставить коллектив, распорядилось доставить старика в Кремлёвскую больницу. «Тамошние медики творят чудеса, они в течении нескольких дней поставят на ноги нашего дорогого Артура Моисеевича! В США отправимся во всеоружии и в полном составе» — оптимистично вещал замдиректора Большого Театра, объясняя балетным причину отмены репетиции.

Итак, Ада неожиданно освободилась пораньше, но домой её не тянуло. Отчуждение, начавшееся в их с Густавом отношениях пугало девушку всё больше. «А что, собственно, было между нами кроме постели? — горько подумала Станская. — Его безупречные манеры европейца, красивые ухаживания, щедрые подарки? Но этого мало. Нужно ещё взаимопонимание. Возможность пожертвовать собой, своим эгоизмом ради любимого. Любовь нужна, а вот её то, как раз и нет. Вместо неё какие-то недомолвки. Интерес людей в погонах к её избраннику. Нужно ли ей это? Любила ли она этого странного человека? Нет, ей было с ним интересно, но сейчас интерес иссяк. Теперь она просто боится его, и с каждым днём всё сильнее» Станская попросила шофёра закреплённой за ней машины остановить авто за квартал от дома.

— Что с тобой, Ада? — Борис удивлённо посмотрел на неё. — Ты сама не своя, бледная, глаза горят. Слишком много работаешь. Давай доставлю к подъезду. Кругом шпана, сама знаешь.

— Знаю, но ты лучше останови здесь. Я хочу пройтись, может голова болеть перестанет.

— Тогда я провожу тебя до подъезда, хочешь?

— Проводи, я буду рада. — Ада, опираясь на руку шофёра, вышла из машины. — Помнишь, как раньше, когда, я ещё танцевала в мимансе, ты подвозил меня до дома, а потом ехал в гараж, он ведь расположен недалеко отсюда?

— Точно! — обрадовался шофёр. — Тогда я возил тебя по дружбе. А сейчас меня закрепили за тобой. Утром привожу в театр, вечером увожу домой. Ты стала известной, Станская! К тебе теперь не подойдешь просто так. Заслуженная артистка, ты быстро пошла в гору, я очень рад за тебя, Ада.

— Спасибо, — Ада взяла Бориса за руку, — я скоро получу звание, меня ввели на новые роли. Это так! Но это ничего не значит! Я всё та же и всё помню. Помнишь, как мы с тобой ходили в кино? А потом ты позвал меня в ресторан, а потом у тебя не хватило денег расплатиться за ужин, помнишь?

— Могла бы и не напоминать. — Борис усмехнулся, — Единственный раз пригласил такую девушку и тут же попал впросак. Пришлось нам с тобой драпать из этого кабака. Чуть не опозорил будущую звезду балета. Никогда себе этого не прощу!

Тихонько смеясь, Ада и Борис дошли до дома Станской.

— У тебя в обоих окнах горит свет. — Борис с сожалением отпустил руку девушки. — Твой журналист уже дома, наверное, ждёт тебя ужинать.

— Чёрт бы его побрал, — сорвалось с языка у Ады.

Она почти забыла о Густаве, разговаривая с Борисом. Больше всего Аде хотелось сейчас пригласить Борьку к себе, выпить чаю и лечь с ним в постель, как они делали иногда и раньше, до знакомства Ады с немцем. А, что? Она свободна, он тоже, чего ещё надо? Борис— парень видный, не такой лощёный, как Густав, необразован, не умеет галантно поцеловать руку, зато, верный и её любит безумно. Она это видит и разрешает ему любить себя. У них в семье она, Ада, будет королевой, а Борька — верным пажом. Фронтовик, не пьяница, не бабник, ни с одной девкой в театре не закрутил. Она, Ада, знает, интересовалась в своё время. И чего она раньше на Борю внимания не обращала? Всё в верхние сферы пролезть пыталась, мужа известного, да влиятельного найти хотела. А зачем? Один известный вчера чуть не задушил. Ну их к чёрту, известных и влиятельных. Хватит, нажилась уже! Борька весь, как на ладони, с ним мудрить не надо, можно быть собой, Адой Станской. С карьерой заладилось, наконец, и, слава Богу. Теперь и о семье подумать можно. Права мать, ох, как права, не век же ей одной куковать.

— Борь, а меня Густав тут задушить хотел, представляешь? — Ада покрепче сжала руку Бориса и заглянула ему в глаза.

— Да ты что? — Борис опешил. — А я случайно в театре услышал, что у вас любовь, что ты счастлива с ним. А он руки распускать вздумал, если любят, то не душат, вот, что я тебе скажу!

— Была ли она, любовь? — Ада горько улыбнулась. — Завтра же выгоню его из дома. Видеть его не могу, замуж звал, да я не пойду за него.

— Правильно, Ада! — горячо поддержал её Борис. — Не выходи за него, пусть своих немок душит! Да я ему за тебя башку вдребезги расшибу! Хочешь, я с тобой пойду? Прямо сейчас!

— Не надо, Боря. — Ада погладила его по голове и поцеловала в щёку. — Всему своё время. Иди, скоро всё будет хорошо.

Борис повернулся и побрёл обратно к машине. Ада вошла в подъезд, медленно поднялась на свой этаж. Взглянула на часы, она вернулась раньше, чем ожидал её Ленц. При мысли, что она сейчас окажется наедине с Густавом, ей стало дурно. Как всё в природе мимолётно. Ещё совсем недавно она летела домой, как на крыльях, а сейчас не может заставить себя войти в квартиру. Ада подошла к двери. Она была не заперта. «Сколько раз говорила Густаву, что бы починил замок на входной двери! — раздражённо подумала Станская. — Не можешь починить сам, вызови слесаря из жилконторы. У Ленца времени свободного больше, чем у неё, Ады, мог бы и по хозяйству помогать». Ада осмотрела дверь. Ну, точно! Собачка на замке опять не сработала. Хорошо, что публика в доме приличная, будь народец попроще, давно бы обчистили квартиру. Станская тихо открыла дверь и вошла в прихожую.

В комнате беседовали двое мужчин. Разговор вёлся на немецком языке. Один голос принадлежал Густаву, второй был Аде незнаком. В школе Станская изучала немецкий, но с той поры прошло немало времени, и язык она основательно подзабыла. Мужчины не слышали, как Ада вошла, и продолжали разговор. Станская напрягла слух, стараясь понять, о чём идёт речь. Услышанное она понимала весьма приблизительно. Густав говорил своему товарищу о каком то непонятном устройстве, или приборе, Ада точно не поняла. В разговоре то и дело мелькали имена Вахтанга Дадуа, профессора Линке, какого то мигуна, пару раз прозвучало непонятное сочетание слов, Васька Шалый. Но вот очередь дошла до неё, Ады Станской.

— Ада Станская собирается на гастроли в Америку, Курт. — говорил Ленц.

— Зачем тебе эта русская баба, Отто? Неужели ты влюбился в неё? Чем она может быть нам полезна?

Ада, стоя в тёмной прихожей, затаила дыхание.

— Плевать мне на неё, Курт! — Густав хохотнул. — Сначала понравилась, теперь я пресытился ею. Обыкновенная девка, таких тысячи. Но на едет на гастроли в Штаты вместе с Большим Театром. Советский балет — это фирма, а Большой Театр — целая империя. Едут артисты, администрация, реквизит, наконец! Целые тонны декораций. Кто обратит внимание на небольшой ящик?

— Не понял тебя, Отто.

— А что тут понимать? — Ленц чуть повысил голос. — Я хочу, что бы Ада помогла мне перевезти через границу наш груз. Я буду сопровождать её.

— В качестве кого же? — удивился Курт.

— Я сказал, что напишу книгу о Большом Театре, об этих гастролях за океаном и о госпоже Станской, конечно, — хвастливо заявил другу Отто-Густав.

— Почему бы нам не переместиться в нужное время прямо здесь, в Москве? — спросил Курт.

— А что мы будем делать в столице СССР? — удивлённо фыркнул Ленц. — Мы тут же попадём в лапы тамошнего НКВД и окажемся в одном из колымских лагерей. Нет, Курт, мы займёмся воплощением своих планов в Америке. Эта страна дала нам приют и возможность продолжать бороться с коммунистами.

Ада, ни жива, ни мертва от страха, стояла в темноте прихожей, поражённая только что услышанным. За дословную точность перевода она, конечно, не ручалась. Школьная пятёрка давно уже превратилась в твёрдый трояк, но суть сказанного Ада уловила верно. В этом она не сомневалась. Волна страха и обиды захлестнула Станскую. «Бежать, немедленно бежать отсюда! — думала Ада. — А куда? На дворе скоро полночь. Но, ничего, что-нибудь придумаю. Главное выбраться из квартиры незаметно. Если кто-нибудь, Густав, или Курт выглянут сейчас в прихожую, ей, Аде, конец! Они убьют её, не задумываясь». Ада напряжённо ждала, когда возобновится разговор. Если мужчины будут увлечены беседой, шансов скрыться незамеченной станет намного больше.

— А как ты заставишь Стаскую провезти груз через границу? — прервал наконец молчание человек, которого звали Курт.

— Да она и знать ничего не будет, — Густав засмеялся, — Груз будет находится среди реквизита и декораций театра. Я вхож в богемные круги и сумею пристроить наш чемодан среди театрального барахла.

— Почему бы тебе, Отто не отправиться в Америку, или куда-либо ещё одному, как журналисту? Ведь ты же антифашист, пострадавший от рук нацистов и переживший ужас концлагеря. Тебя с восторгом приняли советские руководители. Они доверяют тебе, неужели кто-то будет капаться в твоём багаже?

— Советские руководители не доверяют никому, — Густав злобно выругался, — именно поэтому эти руководители выиграли войну, и до сих пор находятся у власти! Адольф доверял всей этой партийной сволочи, и именно поэтому пал рейх! Ничего, Курт мы предпримем вторую попытку! Она будет удачной, старик Линке и его изобретение помогут нам повернуть время вспять!

— А что будет со мной? — вздохнул Курт.

— Что же ты думаешь, я не забыл о боевом товарище? — Густав прихлопнул ладонью по столу. — Завтра же попрошу Станскую за одного моего товарища по заточению. Хорошо, что в своё время я сделал тебе надёжные документы, и теперь ты тоже узник нацизма, бывший подпольщик из Эстонии Эйно Мянне. Я попрошу Аду устроить тебя на работу в Большой Театр осветителем или рабочим сцены. Неужели они не пристроят героя-подпольщика, а Курт?

Мужчины громко рассмеялись.

— Когда мы познакомились, я был ещё рядовым, двадцатилетним мальчишкой. — Курта потянуло на сентиментальность. — А ты, Отто, уже имел вес, майор Абвера, шутка ли сказать!

— Да это были хорошие времена, — голос Густава погрустнел, — но вскоре настанут ещё лучше.

— Я пойду, Отто, — Курт начал подниматься из-за стола. — Вот-вот вернётся из театра твоя Адхен. Она не должна меня видеть здесь.

— Да, — согласился Густав, — тебе нужно поторопиться.

Ада в смятении замерла в прихожей. Она упустила момент уйти и сейчас будет обнаружена!

— Господи! Помоги мне! Пошли чудо, Господи! — Станская молилась второй раз в жизни.

Первый раз она просила Всевышнего помочь ей поступить в Вагановское балетное училище. Тогда Господь услышал мольбу юной Ады, и она стала балериной. Теперь она просила Высшие Силы сохранить ей жизнь. Очевидно, у Ады Станской был ангел-хранитель. Раздался длинный настойчивый звонок в дверь. Ада, затаив дыхание, притаилась в тёмном углу прихожей, за большим старомодным шкафом. Шкаф был обшарпанный, им пользовалась ещё бабушка Ады. Станская не раз хотела выбросить мебельного монстра, да всё никак не доходили руки позвать друзей, чтобы помогли снести шкаф вниз, к помойке. Сейчас же, худенькая Ада без труда уместилась в проёме между боковой стенкой шкафа и стеной.

Звонок тренькнул во второй раз.

— Ада! Это она вернулась! — воскликнул Курт. — Я говорил, нужно было уходить раньше! Что теперь делать?

— Ей ещё рано, — успокоил товарища Густав. — До часа ночи её не жди.

Лже-Густав Ленц, не спеша, проследовал к входной двери. По тяжёлой поступи Станская сразу определила, что немец довольно сильно пьян.

— Шайзи! — Густав увидел неплотно прикрытую дверь. — Проклятые русские замки, никогда нельзя быть в них уверенным!

Ленц открыл дверь и удивлённо присвистнул. На пороге стоял Борис, шофёр Ады.

— Ага! Господин водитель! — Ленц икнул. — Отверженный воздыхатель, как я понимаю!

— Мне плевать, что ты там понимаешь, писака, — Борис старался говорить спокойно, но твёрдо, — если ещё раз Адку хоть пальцем тронешь, я тебя, господин журналист, по стенке размажу! Ферштейн?

— О! Уже нажаловалась бывшему хахалю! — в голосе немца появились язвительные нотки. — Милые бранятся, только тешатся. Кажется, так у вас, русских, принято говорить в подобных случаях?

— Я с тобой говорить не желаю! — Борис начал терять терпение. — Я тебя предупредил, а если не поймёшь, поговорим по-другому.

— А чего тянуть? — Густав вышел в коридор. — Пошёл-ка ты отсюда по добру, по здорову, пока я тебя с лестницы не спустил.

— Ах, так? — Борис задохнулся от обиды. — Пойдем на улицу выйдем, поговорим по-мужски. Ада тебя давно не любит!

— Нет, она тебя плебея пролетарского любит. — Продолжал издеваться немец, спускаясь, однако, вслед за Борисом во двор.

Ада перевела дух. Курт в комнате затих, наверное, ждал возвращения Густава. Ада бесшумно, будто кошка, выскользнула из квартиры, взбежала на этаж выше, где притаилась за лифтовой шахтой.

Минут через десять, ругаясь по-немецки, в квартиру поднялся Густав. На сей раз, он повозился с замком, проверяя собачку, и плотно закрыв дверь, подёргал её изнутри. Ада сняла туфли и босиком бросилась вниз по лестнице. Выбежав из подъезда, она увидела Бориса. Он сидел на лавочке, вытирая разбитое в кровь лицо.

— Боря, милый, ты спас меня. — Ада достала из сумочки платок и принялась вытирать кровь с лица Бориса. — Нужно уходить! Срочно, ты слышишь, Боря?

— Ну и здоров журналист драться! Два зуба выбил мне, — прошамкал Борис, — не журналист, а боксёр какой-то. Но я ему тоже пару раз уделал.

— Быстрее, Боря, быстрее! — торопила его Ада. — Мы можем поехать к тебе?

— Конечно, можем! — обрадовался Борис. — А чего ты его так боишься? Не бойся его, Ада, я теперь всё время с тобой буду!

— Бежим, Боря, я тебе потом всё объясню.

Ада боялась, что их заметят из окон квартиры, и отвела Бориса в сторону от дома. Через несколько минут они благополучно добрались до автомобиля Бориса и поехали и поехали к нему. Борис жил с матерью в коммунальной квартире. «Неужели спаслись? — Думала Ада, переступая порог жилища Бориса. — Сейчас позвоню куратору по телефону, который помню наизусть и расскажу всё, что удалось сегодня услышать. Пусть сами решают, что делать с этой информацией».

Мать Бориса обрадовалась Аде, как родной. Несмотря на поздний час, у неё был готов ужин, которым она тут же накормила сына и его девушку. Поужинав и выпив крепкого чаю с вареньем, Ада почувствовала, как сильно устала. Смертельно хотелось спать, но она и думать не могла об отдыхе. По её просьбе Борис снял со стены в коридоре телефонный аппарат, и, размотав длинный провод, перенёс его в комнату.

Станская не в первый раз звонила своему куратору. Иногда она докладывала о том, чем занимался Густав Ленц. Иногда просила, чтобы человек на другом конце провода помог решить какие-нибудь бытовые проблемы. Однажды Ада попросила, что бы её мать, страдавшую астмой, отправили в санаторий. В другой раз заявила, что её матери, вдове погибшего в боях с басмачами красного командира, необходимо произвести ремонт в её комнате. Обе просьбы куратор выполнил, не задавая лишних вопросов. Мать, съездившая на море, хвасталась соседям по коммуналке. С гордостью показывала свою комнатушку с заново побеленными потолками, со стенами, оклеенными новыми обоями в цветочек. Мастера даже заменили паркет, натерев его до блеска мастикой. Заодно молчаливые ремонтники установили новую оконную раму, на место старой, рассохшейся. А ржавая махина батареи парового отопления уступила место компактному радиатору, аккуратно выкрашенному белой масляной краской. Авторитет Ады в глазах матери вырос до невиданных высот. Она больше не учила Станскую жить, наоборот спрашивала у дочери совета. Итак, Ада отвлеклась от воспоминаний и решительно подняла трубку телефона.

— Вас слушают! — раздалось на том конце провода.

— Иван Иванович? — переспросила на всякий случай Станская.

— Он самый, полковник Язёв к вашим услугам, Ада, — голос был бодрым, несмотря на час ночи.

— Иван Иванович, я хочу рассказать вам о Густаве Ленце.

— Слушаю вас, товарищ Станская, — полковник стал сама серьёзность.

— Судя по всему, он не тот за кого себя выдаёт, — осторожно начала Ада.

Она подробно рассказала Язёву всё, что знала сама, не забыв упомянуть мелькавшие в разговоре имена и фамилии: Вахтанг Дадуа, профессор Линке, Васька Шалый. Полковник слушал внимательно, не перебивая. Удивился лишь, когда речь зашла о непонятной машине профессора Линке, с помощью которой лже-Густав собирался отправиться в прошлое и изменить исторически сложившееся настоящее. Тут Язёв решительно прервал Адино повествование.

— Подождите, Ада, Я что-то никак не пойму, — полковник сделал паузу, и с сомнением, продолжил, — вы говорите, что Густав Ленц и некий человек по имени Курт являются американскими шпионами, а в прошлом, они же служили в германской военной разведке «Абвер». Я правильно вас понял?

— Именно это я и хочу вам сообщить, чётко, почти по слогам проговорила Ада, — вы поняли меня совершенно верно, Иван Иванович.

— Так, идём дальше. — Язёв на другом конце провода перевернул страницу блокнота и послюнил химический карандаш, которым скрупулёзно записывал каждое слово Станской. — Вы утверждаете, что они беседовали о неком изобретении профессора по фамилии Линке, которое позволило бы лже-Густаву и человеку по имени Курт изменить течение времени и каким-то образом повернуть историю вспять, возродив вновь фашистский режим? Я ничего не перепутал?

— Именно! — отчеканила Станская. — Вы всё поняли правильно, товарищ полковник!

На том конце провода повисла долгая пауза. Язёв скептически улыбался, недоверчиво покачивая головой.

— Адочка! Но это же утопия! Уэллс и Беляев в подмётки вам не годятся! Разговор шёл на немецком. Может быть, Ада, вы немного подзабыли школьную программу и поняли неточно? Может быть, вы перепутали что-нибудь, а, Ада?

— Товарищ полковник, Иван Иванович! — Ада почти заплакала от досады. — Я ничего не напутала. Может быть, я не сильна в письменном немецком, но со слов перевожу неплохо. Я могу поручиться, смысл я уловила правильно.

— Ада, а Ленц знает, что вы понимаете по-немецки?

— Не знаю, — растерялась Ада, — не помню, чтобы он спрашивал меня об этом. Густав прекрасно говорит по-русски. Именно на этом языке мы с ним и общались. Хотя, как-то раз, он, шутя, обратился ко мне по-немецки, и я ответила. Дело было в ресторане, мы оба были пьяны. Но это была игра, мы тогда только познакомились и наслаждались обществом друг друга.

— Ну, хорошо, — сказал Язёв, немного помолчав, — я обязательно доведу до руководства вашу ценную информацию. Что-нибудь ещё, Ада?

— Иван Иванович, — Станская слегка смутилась, — наш театр едет на гастроли в Америку. Я теперь одна из ведущих балерин Большого.

— Поздравляю! — незамедлительно откликнулся Язёв, — Вы это давно заслужили.

— Спасибо, — поблагодарила Ада, — но в Америке после спектаклей планируются творческие встречи с коллективом театра, банкеты, званые вечера. Вы понимаете меня, товарищ полковник?

— Не совсем, — недоумённо пробормотал Язёв.

— Мне необходим материал для пошива вечерних платьев, — пояснила Станская, — и платьев должно быть два!

— Я должен помочь вам достать материал и договориться в спецателье о пошиве платьев по вашему вкусу! — догадался, наконец, Язёв.

— Нет, Иван Иванович, мне нужен лишь материал. Платья мне пошьют в ателье Большого Театра. У них это получится лучше.

— Воля ваша, — тут же согласился Язёв, — тогда завтра, до обеда, к вам в Большой заедет мой человек с образцами тканей. Вы выберете себе то, что вам приглянулось, и через час отрезы для ваших вечерних платьев будут у вас. Что-нибудь ещё, Ада?

— Да, Иван Иванович, я выхожу замуж. Не за Густава, конечно, — Ада сделала паузу, — Я ведь вам больше не нужна?

— Совет да любовь, — весело откликнулся Язёв. — Вы свою задачу на данный момент выполнили. Пока вы нам не нужны. Звоните мне, если будут проблемы. А если вы нам опять понадобитесь, мы к вам тоже обратимся.

— Я всё поняла. До свидания, Иван Иванович, — попрощалась Станская.

— Всего хорошего, Ада, — в трубке раздались сигналы отбоя.

После разговора со Станской полковник Язёв размышлял очень долго. Он выкурил подряд шесть папирос «Казбек» и, наконец, решившись, набрал прямой номер министра. Берия сам снял трубку.

— Лаврентий Павлович! Это Язёв, — полковник нервничал, беспокоя Берию в столь поздний час.

— Здорово, Иван! — Министр сразу же узнал полковника. — Паачему не здороваешься? Паачему не спишь? Что стряслось, дружище?

— Виноват! Здравия желаю, Лаврентий Павлович, — полковник замялся, — агент «Жизель» дал о себе знать.

Полковник подвинул к себе блокнот и зачитал почти дословно записанный за Станской рассказ балерины. Закончив, Язёв закрыл глаза и принялся ждать разноса за абсурдность своего доклада. Он был уверен, что Берия пошлёт его подальше, да ещё и усомнится в здравом рассудке полковника. Но нарком молчал, обдумывая полученную информацию. Молчал и Язёв, опасаясь помешать размышлениям наркома.

— Я понимаю, что информация, мягко говоря, странная, — полковник всё же решился нарушить затянувшуюся паузу, — но агент «Жизель» настаивает на достоверности своих донесений. Скоро ожидается отъезд Большого Театра на гастроли в Америку, и злоумышленники попытаются провести в реквизите некий груз, необходимый им для осуществления их преступных целей. Не уверен, правда, в реальности их бредовых замыслов, но преступники, бывшие абверовцы, у нас скорее всего настоящие! Лже-Густав, он же Отто, служивший когда-то в «Абвере» разгуливает на свободе. Разрешите, товарищ Берия, сегодня же арестовать мерзавца. Уж мои ребята всю информацию из него вытряхнут, будьте покойны. А потом к стенке засранца поставим, в газеты же поместим сообщение, что, мол, от сердечного приступа внезапно скончался выдающийся борец с фашизмом, прогрессивный журналист Густав Ленц. Подорванное в концлагерях здоровье дало о себе знать! Похороним Отто-Густава, как героя, и всё прогрессивное человечество и думать о нём забудет спустя пару недель.

— Ни в коем случае, Иван! — прервал нарком плавную речь Язёва. — Если ты его сейчас возьмёшь, то мы, так ничего и не узнаем. Ленц будет молчать, как рыба, а все усилия твоих молодцов ни к чему не приведут. Что ты ему предъявишь? Ничего! Показания Жизели, сами по себе, мало, чего значат. Надо подыграть им, Иван!

— Понял, Лаврентий Павлович, — сразу уловил начальственную мысль Язёв. — Скажу, что бы Жизель действовала, как и раньше. Прикажу ей откликнуться на просьбу лже-Густава и устроить его напарника на работу в Большой Театр. А нам останется лишь ничем не выказывать, что мы осведомлены о планах преступников, и тщательно следить за господином «журналистом». Подождём, понаблюдаем, и возьмём гадов перед выездом за границу.

— Правильно мыслишь, Иван! — похвалил Берия подчинённого. — И вот ещё что! Империалистические наймиты интересуются разработками профессора Линке, его работу курировал мой друг Вахтанг Дадуа, ныне, к сожалению покойный. Я думаю, что информация об исследованиях ушла к шпионам из окружения Вахтанга. Проследи за офицерами его охраны, да и старика профессора попасти не помешает, для полноты картины, как говорится.

— Всё понял, Лаврентий Павлович! Сделаем в лучшем виде!

— Верю в тебя, Иван Иванович, — нарком положил трубку и длинно выругался по-менгрельски.

Берия снял пенсне и с досадой бросил его на стол. Нарком принялся ходить по кабинету, массируя пальцами веки покрасневших от долгого чтения документов глаз.

Год, как кончилась война, — размышлял нарком, — мы победили, но мировая закулиса снова поднимает голову, испытывая страну на прочность. А в системе госбезопасности царит раздрай. Витька Авакумов тянет одеяло на себя, убивает моих людей. Убийство Дадуа устроил он, точно он! Недаром там обнаружили труп его верного халуя Коняева. Ничего! Я рассчитаюсь со всеми, и с внешними, и с внутренними врагами разговор будет коротким! Верные офицеры имеются. Тот же Язёв с его бравыми ребятами. А тот паренёк, который в ночь покушения на Вахтанга бился с целой ордой авакумовских клевретов! Вахтанга, правда, он не уберёг, зато, и Коняев со своими подельниками смерть свою там нашли. Нет, сдаваться сейчас нельзя, никак нельзя. Тогда получится, что его друг Вахтанг погиб зазря. А ведь просил Дадуа об аудиенции за несколько часов до трагедии, да не до него в тот момент было наркому, балерину валял, удовольствие себе справлял. Прости, Вахтанг, если сможешь, конечно! Убийцы твои наказаны уже. А с тем мудрецом, кто тебе приговор смертный вынес, я сам разберусь. И дело твоё, что тебе жизни стило, не пропадёт даром, на пользу стране пойдет.

Берия вдруг понял, что всё это время разговаривал с убитым другом вслух, но ничуть не устыдился этой своей неожиданной слабости.

«Даже сильный может иногда побыть слабым. Главное, чтобы это состояние не длилось у него слишком долго», — подумал нарком.

Глава 27. ТАТЬЯНА ЛИНКЕ

— Утро красит нежным цветом

Стены древнего Кремля

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля. —

пело на кухне радио-тарелка. Мария Захаровна, тётка Семёна, к которой тот определил Воронцова на постой, возилась на кухне, гремя кастрюлями. Единственная родственница Бородина питала к нему нежные чувства и друга племянника приняла, как родного. Воронцову был выделен угол, отделённый от остального пространства тёткиной комнаты плотной пыльной шторой с неясным, выгоревшим на солнце рисунком. За шторой стоял огромный сундук, до верху набитый старыми, ещё дореволюционными вещами Марии Захаровны. Судя по габаритам этой неподъёмной громады, в молодости тётка Семёна была большой модницей, раз сумела накопить столько нарядов. Кофты с рюшами, тяжёлые бархатные юбки в пол, несколько разноцветных салопов, всё это было заботливо пересыпано нафталином и сложено в сундук в идеальном порядке, хоть сейчас одевай. Да и по размеру тётке Семёна старые вещи были впору и теперь.

«Повезло бабке, к старости сохранить почти такую же фигуру, что и в молодые годы» — лениво подумал Сергей. Вот только оглохла Мария Захаровна со временем основательно. Радио на всю катушку включает, по телефону почти ничего не слышит. Если Семён звонит, то всю информацию для тётки передаёт её соседкам по коммуналке, а те уж после до Захаровны докрикиваются.

— Любит же Захаровна радио слушать, — Сергей потёр оглохшие за полдня уши, — ни одной передачи не пропускает.

В коридоре раздался звонок телефона, еле слышный в какофонии очередного скрипичного концерта, передаваемого из Московской Консерватории.

«Кому бы это? — подумал Воронцов. — Соседей дома нет, выехали за город по случаю выходного дня. Может быть, Бородин весточку подаёт? Семён велел непременно дождаться его инструкций и не предпринимать ничего самому».

Сергей соскочил с сундука, лёжа на котором, пытался читать газету «Советский Спорт» пятилетней давности, найденную на тёткином платяном шкафу и служившую довольно продолжительное время мухобойкой. Воронцов в два прыжка оказался возле огромного допотопного телефонного аппарата, висевшего в коридоре на самом видном месте. Участок засаленных обоев рядом с этим чудом техники пестрел номерами телефонов родных и знакомых обитателей квартиры.

— Вас слушают, — буркнул в трубку Воронцов.

В период подготовки к перемещению во времени Сергей прослушал курс лекций одного уважаемого профессора на тему «Москва сороковых годов». Давно сотрудничавший с «Хроносом» историк заострил внимание Сергея на том, что говорить «Алло», находясь в Москве тех лет категорически нельзя. Это телефонное приветствие появилось много позже. Отвечать на звонки в послевоенной Москве капитану Воронцову рекомендовалось фразами: «Вас слушают» или «Слушаю вас».

— Слушаю вас, — вторично выкрикнул в трубку Сергей, орущее на кухне радио не давало возможности хорошо расслышать звонившего.

— Здравствуй, тётушка! — Сергей услышал весёлый голос Бородина. — Как здоровье, милая? Всё дома сидишь?

— Дома я, — коротко ответил Воронцов, понимая, что Бородин не может говорить с ним прямо.

— У меня тоже всё хорошо. Служу, отдыхаю. Вчера в кино ходил, в «Ударник», на шесть часов вечера. Зайти к тебе хотел, да не успел. А ты бы тоже развеялась бы, в кино бы хоть сходила, что ли? Сейчас много фильмов трофейных показывают. А этот, что в «Ударнике» идёт, жалостливый, как раз для тебя. На сеанс только поздний не ходи, не молоденькая ведь, домой пораньше возвращайся.

— Я всё понял, Семён. — Сергей услышал в трубке, как речь Бородина заглушил звонок проходящего трамвая. — Встречаемся у «Ударника». А, время? Два, четыре, шесть часов?

— Да что ты говоришь, тётушка! — хохотнул Бородин— Нинка из шестой квартиры родила? Ну и дела у вас там творятся!

— Я всё понял, Сеня. Кинотеатр «Ударник». Шесть часов вечера, — прокричал в трубку Сергей, безнадёжно проигрывая Лидии Руслановой, которую в данный момент слушала Захаровна, гремя посудой на кухне.

В без десяти шесть вечера Сергей Воронцов прохаживался возле касс кинотеатра «Ударник». Вечер выходного дня выдался тёплым. Молодые люди, одетые в основном в широкие светлые брюки и белые рубашки, терпеливо дожидались своих девушек, приглашённых ими на свидания. Поведение ребят было примерно одинаковым. Они нерешительно переминались с ноги на ногу, то и дело, посматривая на большие круглые часы, установленные над входом в кинотеатр. В руках у парней были букетики дешёвых цветов и серые квадратики билетов.

— Контрамарки нужны, земеля? — обратился к Сергею высокий малый в кепке-восьмиклинке, натянутой на самый нос. — Картина хорошая, заграничная. Для себя брал, с девушкой пойти хотел, а она не пришла. Экзамен в техникуме смоём завалила и расстроилась.

— Сколько просишь, братуха? — Сергей изучающе посмотрел на парня.

— Три цены! — парень усмехнулся, показав золотую фиксу в вернем ряду прокуренных зубов. — Сам за такую деньгу час назад покупал.

— Давай! — Сергей полез в карман и отдал фиксатому деньги.

Через несколько минут Воронцов заметил, как уже знакомый ему горе влюблённый втюхивает билеты двум подружкам, не успевшим приобрести контрамарки в кассе. «Спекуль обыкновенный, неистребимый во все времена тип» — констатировал Воронцов, наблюдая за потоком фланирующих перед кинотеатром парочек. Вдруг невдалеке Воронцов заметил Семёна Бородина, торопливо шагавшего к «Ударнику». Семён был в лёгком сером костюме, руки держал в карманах расстегнутого пиджака. Воронцов подался чуть вперёд, но Бородин прошёл мимо, даже не взглянув на Сергея. Семёна вели, это Воронцов понял чуть позже. В большом, плотном потоке людей Сергей не сразу выявил соглядатаев. Один, невысокий студент в очках с двумя толстыми тетрадями под мышкой, шёл вровень с Бородиным, почти по самому краю тротуара. Второй топтун держался сзади объекта. Это был высокий лысыватый мужик в небрежно накинутом на плечи пиджаке. Оба филёра грамотно выполняли свою работу, человек, далёкий от будней спецслужб, никогда бы не заметил за собой такой слежки. Но Бородин, давно засёкший и студента и лысого, не торопился уходить от хвостов. Он сбавил шаг и, достав из кармана пачку «Спорта», выудил из неё последнюю папиросу. Небрежно скомкав пустую картонку, Семён отбросил её в сторону. Смятая пачка, пролетев несколько метров, ударилась о верхний край урны и осталась лежать на дороге. Лысый, идущий сзади Бородина, свернул в сторону и торопливо направился к бумажному комочку. Сергей, отлично видевший этот манёвр, толкнул лысого плечом и, опередив его, наступил на смятую пачку ногой. Наклонившись, Воронцов принялся неторопливо завязывать шнурок на ботинке, который сам же и развязал секундой ранее. Когда Сергей выпрямился, смятая пачка лежала у него в кармане брюк. А хлопающий глазами лысый топтун недоумённо крутил головой, рассматривая девственно чистый участок тротуара. Воронцов повернулся и неспешно двинулся к входу в кинотеатр. Лысый, на секунду замешкавшись, увязался за ним. Сергей бросил взгляд на удалявшегося в сторону набережной Москы-реки Бородина. Худосочный студент перестроился и теперь, заняв место лысыго, пас Семёна сзади.

«Всё понятно! Лысый остался следить за мной. Они видели, что Бородин „послал мне письмо“. Нужно немедленно уходить» — подумал Сергей, продолжая, активно работая локтями, пробираться к входу в кинотеатр. Лысый тоже усиленно толкался, не желая упускать Сергея из виду. Филёру было тяжело, огромная масса народа напирала на узкие двери. К имеющим билеты гражданам пытались пристроиться пацаны среднего школьного возраста, идущие в кино на «хапок». Не имея денег на билеты, они, разбившись на группки по два-три человека, успешно преодолевали кордон, состоящий из пары бабушек-билетёров и полного неповоротливого милиционера, присланного из ближайшего отделения милиции, для помощи сотрудникам кинотеатра. Лысый неумолимо приближался к застрявшему в голове очереди Воронцову. Вот топтун уже полез в нагрудный карман пиджака и достал оттуда красную книжечку. «Задерживать собрался, — понял Сергей. — Хорошо, что билеты купил, в этой толчее есть шанс удрать. На подходе к „Ударнику“ давно бы сцапали, а тут шум не хотят лишний поднимать». Сергей обернулся ещё раз. К лысому яростно продирался фиксатый спекулянт, который торговал билетами перед сеансом. «Ага! Да это он тут для отвода глаз билетами промышляет, а у самого погоны, небось, на плечах имеются— азартно подумал Воронцов. — Ну ничего, ребята, сейчас я вам покажу.» Воронцов сдвинулся чуть в сторону и достал из кармана сдвоенный квадратик билетов.

— Пацаны! Кому контрамарки? Пару на дармовщину отдаю! — задорно крикнул Сергей, размахивая заветными бумажками, — Ну, торопись, халява вечной не бывает!

Несколько десятков мальчишеских рук потянулись к Сергею. Те, что пытались рискнуть и пробраться бесплатно, теперь атаковали доброхота. Попасть внутрь на законных основаниях и смотреть картину, как солидный человек, сидя в кресле, а не стоя тайком в проходе, это ли не счастье? Очередь забурлила и распалась на несколько орущих групп. Воронцов сунул билеты в чью-то протянутую руку и, мгновенно выскочив из раздвинувшейся толчеи, бросился к трамвайной остановке. Уже вскочив на подножку, Сергей увидел лысого, на всех парах несущегося по улице. За ним, придерживая восьмиклинку, поспешал фиксатый. Трамвай, тихонько тренькнув звонком, откатился от остановки и начал набирать ход. Преследователи, прекратив бег, обречённо смотрели ему во след.

Воронцов же, проехав несколько остановок, вышел, пересел на другой трамвай, тщательно проверяя, нет ли за ним хвоста. Однако за ним никто не следил, и Сергей успокоился. «Хорошо, что в этом времени не изобретены ещё мобильные средства связи. — устало подумал Сергей. — Имей гебисты их в своём арсенале, бегать бы от них было бы ещё сложнее».

Воронцов зашёл в небольшой сквер. Купив при входе газету и усевшись на скамеечку под раскидистым кустом сирени, он достал из кармана скомканную папиросную пачку. Аккуратно разорвав её, Сергей обнаружил внутри небольшой листок бумаги, мелко исписанный химическим карандашом.

Внимательно прочитав послание Бородина, Сергей уяснил, что Семён поручает ему забрать из Тульской области некую Татьяну и привести её в Москву. Адреса Тульского пребывания девушки и тот, по которому Воронцов должен был доставить её в Москве, тоже содержались в записке. Так же Бородин просил сообщить Татьяне, что в Москве её ждёт отец. Больше никаких объяснений Семён в своём послании не давал.

«А если девушка не захочет ехать? — подумал Воронцов, — Не силой же её в столицу тащить, да и к чему такая спешка? Сейчас главное — выполнить порученное ему задание, время обратного перемещения неотвратимо приближается, а он, капитан Воронцов, всё ещё далёк от своей цели. А тут Бородин со своей просьбой! Делать нечего. Семён обещал помочь ему, и он, Сергей тоже поможет Семёну». Воронцов бросил взгляд на часы, было почти девять вечера. «Поздновато для поездки в Тулу, — решил Сергей, — В квартиру к Захаровне возвращаться опасно, вдруг там ждёт засада? Переночую здесь, в сквере, а утром отправлюсь в путь» Зайдя в ближайший гастроном, Воронцов купил триста граммов «Любительской» колбасы в нарезку и бутылку крем-соды. Рассовав покупки по карманам пиджака, Сергей зашёл в булочную и приобрёл пару «сормовских» булок. Вернувшись в сквер, капитан с аппетитом уничтожил нехитрую и необыкновенно аппетитную снедь. И заснул сном праведника прямо на лавочке, вдыхая полной грудью аромат, распустившейся сирени.

Проснувшись утром необычайно бодрым и полным сил, Сергей двинулся в путь. Воронцов добрался до Курского вокзала довольно быстро. Остановившись под кашляющим и чихающим вокзальным репродуктором, Сергей отчаянно вслушивался в нечленораздельное бурчание, раздававшееся из чёрного рупора.

— Поезд на Тулу….ШШШ-РРР-ШШШ….. пути, — сообщил репродуктор и замолчал.

Внушительная толпа пассажиров, ждущая объявлений, недоумённо загудела. Люди переговаривались между собой, пытаясь выяснить, с какого же пути отправится пассажирский состав.

— До войны поезда лучше ходили, даже на минуту, и то не опаздывали и объявляли всегда ясно и понятно, — прошамкал худенький старикан в рваном пиджачишке и фуражке со сломанным козырьком.

— Молчи, старый пень, в кутузку захотел? — здоровенная бабища с мешком за спиной ткнула указательным пальцем в сторону фонарного столба, возле которого появился наряд из двух блюстителей закона. — Вон «архангелы» идуть, уж не по твою ли душу?

Дед испуганно замолчал, прикрыв рот грязной сухонькой ладошкой. Но у милиционеров были свои заботы. Выполняя негласное указание «отца народов», очистить Москву от калек и попрошаек, стражи порядка волокли под руки безногого инвалида. На испитом лице калеки застыла гримаса боли, скорее душевной, нежели физической. На старой фуфайке, явно с чужого плеча, блестела медаль «За отвагу». Низенькая деревянная каталка, на которой передвигался безногий фронтовик, прося милостыню у пригородных касс, была небрежно отброшена одним из милиционеров.

— Куда же вы меня, братцы? Каталку мою возьмите, — лепетал калека, пытаясь заглянуть в глаза крепким розовощёким патрульным. — Я без каталки не пойду, нельзя мне без неё.

Толпа, наблюдавшая эту сцену, не осталась безучастной.

— Что же вы творите, псы поганые? — молодой мужик в тельняшке выступил вперёд. — Он же ноги на войне оставил. Если бы он на ногах своих ходил, разве б он копейки у касс сшибал бы?

— Отойди, мил человек, приказ у нас, — милиционер, что помоложе, опустил глаза. — Мы в больницу его доставим, ему там лучше будет.

— Знаем мы ваши больницы, — крикнул дедок, что ругал работу железной дороги. — Вышвырнут из Москвы за сто первый километр, и поминай, как звали. Только безногих и можете тюкать, а бандитов ловить, вас нет.

— Действительно, — раздался ропот толпы, — бандюги совсем обнаглели, по вечерам с работы домой стало страшно возвращаться, убивают, грабят.

— У моей сестры два дня назад прямо во дворе боты новые сняли, — возмущалась симпатичная молодая деваха, прижимая к груди дамскую сумочку.

— Вон поезд! — раздался чей-то оглушительный вопль. — Вон он стоит, трогаться сейчас будет!

Толпа, забыв и про инвалида, и про разгул преступности, бросилась к железнодорожному составу. Сергей бежал вместе со всеми, получая тычки и толкая других участников забега. Наконец, достигнув заветных дверей, люди, отталкивая друг друга, устремились внутрь вагона. Теперь, главное было занять место. Путь предстоял неблизкий. Сергею повезло, он уселся на дощатое сидение. Рядом с ним сидела миловидная стройная девушка. Длинная коса пшеничного цвета была красиво уложена вокруг головы, в руках девушка держала внушительную связку книг.

— Студентка, наверное, — равнодушно подумал Воронцов. — Домой на каникулы едет, а может — учительница молодая….

Раздался протяжный гудок, паровоз ухнул, выпуская пар, и тяжело сдвинувшись с места, принялся набирать ход. Сергей огляделся, за ним никто не следил, подозрительных личностей рядом не наблюдалось. Напротив него уселся давешний дед в фуражке со сломанным козырьком. Сунув под лавку холщёвую сумку, дед придавил её ногами в разбитых кирзовых сапогах, а сам протяжно похрапывал. Воронцов зевнул, надвинул кепку на нос и последовал примеру старика.

— А я говорю, пойдёшь с нами, вставай, лярва, выходим, — послышался Сергею сквозь сон чей-то наглый голос.

Воронцов открыл один глаз и, посматривая из-под козырька кепки, мигом оценил обстановку. Вагон почти опустел. Дед, сидевший напротив него вышел. На соседней лавке располагался интеллигентный мужчина лет сорока в добротном костюме и шляпе-канотье. Интеллигент неотрывно смотрел в окошко, обеими руками сжимая коричневый кожаный портфель. Несколько пожилых женщин с узелками, да старичок с мальчиком дошкольного возраста, вот и все те, кто ехал сейчас в вагоне. Откуда же звучал этот наглый голос? Слегка приподняв указательным пальцем козырёк кепки, Воронцов взглянул прямо перед собой. Возле лавки стояли трое молодых парней. Один из них, одетый в клетчатую куртку и широкие коричневые брюки, протянул синюю от татуировок лапу к худенькой девушке, судорожно сжимавшей связку книг.

— Чего с ней толковать? — подручный парня в клетчатой куртке резко рванул девушку за руку. — Может, прямо здесь её попользуем, как меркуешь, Никадим?

— Не, на хазу сволокём. — сально ухмыльнулся Никадим. — Вот кореша-то обрадуются.

Третий молодчик развязной походкой приблизился к интеллигенту с портфелем.

— Часики, денежки, портфельчик попрошу, — парень лениво поигрывал ножом, — и пиджачок тоже сымай слышь, дядя?

Мужчина покорно выполнил требования бандита.

— Не убивайте только, — тихо попросил он.

Громила презрительно плюнул мужчине в лицо и повернулся к главарю.

— Можно валить, Никадим, — процедил он сквозь зубы, — девку мы сЕжом сейчас прихватим.

— Не надо, пожалуйста, не надо, — девушка дрожала всем телом. — Я библиотекарь, в детдоме работаю. Денег у меня нет. Вот, возьмите часы, они почти новые!

Громилы дружно заржали. Сергей поднялся со своего места.

— Девушку в покое оставьте, ребята, и мужику верните то, что забрали только что. — Сергей старался говорить вежливо, но твёрдо.

— Ты чё, фрайер, жить больше не хочешь? — Никодим удивленно взглянул на Сергея. — Да я тебя попишу, падло!

Бандит достал из кармана брюк нож и бросился на Воронцова. Поймав руку соперника, Сергей умело провёл приём, но не зафиксировал, а рванул руку Никодима на себя. Взвыв от боли, блатной упал на колени. Удар в солнечное сплетение довершил начатое. Грабитель рухнул на пол, потеряв сознание.

— Ну-ка, взяли «бригадира» и к дверям, шагом марш! — скомандовал Воронцов подручным Никодима. Те молча повиновались.

Оказавшись в тамбуре, Сергей распахнул хлипкую дверь вагона. Поезд как раз замедлил ход, подъезжая к очередной станции. Никодим застонал и открыл глаза, ошалело осматриваясь по сторонам.

— Бери Никодима на плечи и сигай на свежий воздух! — Велел Сергей Ежу.

Тот немедленно взвалил главаря себе на плечи и застыл в дверном проёме вагона.

— Пшёл! — Сергей отвесил Ежу мощный пинок под зад.

Последний, остававшийся в тамбуре, бандит решил действовать самостоятельно. Сделав пару шагов назад, он разбежался и, сильно оттолкнувшись, бросился вон из тамбура.

— Дышать легче стало, — пробурчал Сергей, поднимая с заплёванного пола тамбура часы, пиджак и бумажник, отнятые шпаной у интеллигента и, возвращаясь с добычей обратно в вагон.

— На, прими по описи. — Воронцов бросил мужчине его вещи.

Тот лишь быстро кивнул головой в знак благодарности и стал перебирать отвоёванное Сергеем добро.

— А где эти? — испуганно глядя на Сергея, спросила девушка.

— Эти вышли, — Воронцов неопределённо махнул рукой, — стыдно им стало, решили сойти, не попрощавшись.

— А они не убьются? — не унималась девушка.

— Очень надеюсь, что убьются, — Воронцов с интересом посмотрел на попутчицу. — Я не понял, вам, что, жалко их что ли? Это же шпана первостатейная!

— Нет, просто я очень испугалась, — девушка замялась. — А вы, кто? Сотрудник милиции, наверное?

— Я — борец со шпаной на общественных началах, — ответил Воронцов, улыбаясь. — Езжу в поездах и защищаю от всяких ублюдков симпатичных библиотекарей. Кстати, как вас зовут?

— Таня, Татьяна Лаврова, — протянула руку девушка. — Я, как уже говорила, работаю в библиотеке детского дома. Он расположен недалеко от Тулы.

Сергей подпрыгнул на дощатой лавке.

«Да это же про эту Татьяну писал Бородин, — в миг сообразил Воронцов. — Вот как бывает! Именно эту девушку я должен доставить в квартиру Линке, неужели она его дочь?»

— Что же вы замолчали? — Татьяна встревожено смотрела на собеседника. — Вас как зовут? Вы так и не представились.

— Меня зовут Сергей. Я друг человека, который хорошо знаком с неким профессором Линке, — Воронцов внимательно следил за Таниной реакцией на его слова.

Девушка побледнела, руки, сжимавшие связку книг, мелко затряслись.

— Моя фамилия Лаврова, — неуверенно проговорила она, — Иван Фридрихович Линке мне не знаком. Я не понимаю, о ком вы говорите.

Девушка покраснела и уставилась в окно.

— А я не говорил, как зовут Линке. — Сергей взял девушку за руку и повернул к себе. — То, что его зовут Иваном Фридриховичем, сказали мне сейчас вы, Таня. Бросьте хитрить, у вас это получается неубедительно. Искусству обманывать, тоже нужно учиться, в прочем, как и любому другому.

— Ах, какая теперь разница, всё равно всё вскрылось, — Татьяна заплакала. — Да, я дочь профессора Линке, я не Лаврова, но я взяла фамилию умершей девочки, что бы выжить. Я не предавала отца, так получилось. Отца расстреляли, как контрреволюционера, но он не был белогвардейцем, не свергал Советскую Власть. Когда нас разлучили, я была маленькой девочкой, я…я..

— Полно вам, профессор жив, — Сергей прервал сбивчивый рассказ Татьяны на полуслове. — Мало того, он вас разыскивал всё это время, и, наконец, нашёл. Мыс вами должны немедленно возвращаться в Москву!

— Но я живу и работаю под Тулой, я— библиотекарь в детском доме, — не уверенно начала девушка.

— В Москве тоже есть детские дома, а в них имеются библиотеки, — безапелляционно заявил Воронцов. — У вас паспорт с собой?

— Конечно, — кивнула Таня, — по паспорту я получила книги для детей, их мне выдали в специальном распределителе.

— Книги можно отправить по почте, — Сергей уже вывел Татьяну из поезда, следующего в Тулу. — Пойдемте быстрее, сейчас будет состав на Москву. Видите, толпа на станции пришла в движение?

Девушка послушно ускорила шаг.

Подошедший вскоре поезд еле тащился, и до дверей квартиры профессора они добрались уже за полночь. На звонок долго никто не отвечал, наконец, за дверью послышалось шевеление.

— Кто там? — старческий голос был полон тревоги.

— Не бойтесь, профессор, Я друг Семёна Бородина, — прокричал Воронцов, опасаясь, что старик глуховат.

Дверь тут же отворилась. Из тускло освещённого коридора вышел худой сутулый человек. Растрёпанные седые волосы и очки с толстыми стёклами делали его старше своих лет.

Старик подслеповато сощурился и, сняв очки, взглянул на визитёров.

— А я уж подумал, меня арестовывать пришли, а как услышал, что вы от Семёна Бородина, сразу успокоился, — старик достал носовой платок да так и застыл в изумлении.

— Папа, папа, папочка, — Татьяна бросилась к отцу и порывисто обняла его. — Я именно таким тебя и помнила, только ты тогда моложе был.

Профессор пошатнулся, и Сергей вовремя подхватил его под руку.

— Танюша, дочка, как я искал тебя, — Линке едва мог говорить, слёзы текли по его лицу.

Воронцов втолкнул обоих в прихожую и закрыл входную дверь.

— Таня, пусть отец присядет, — Сергей усадил старика на табурет, — А то, не дай Бог, в обморок от счастья упадёт.

Таня и Иван Фридрихович беседовали часа три. Воронцов даже успел вздремнуть, примостившись за кухонным столом. Сергея разбудил возбуждённый голос старика.

— Давайте-ка чай пить, — профессор весь светился от счастья, — У меня есть настоящий грузинский чай, и сахарок тоже имеется.

— Не рановато ли? — Сергей взглянул на ходики, мирно тикавшие на кухонной стене. — Пятнадцать минут четвёртого, не расцветало ещё. Может подождём часок, другой?

— Нет, нет, — суетился Линке, собирая на стол.

Сергей вздохнул и присоединился к старику, помогая тому вынимать из буфета разнокалиберные чашки. Кроме чая и сахара у Линке имелось полбуханки чёрного хлеба.

— Папа, как ты питаешься? — с ужасом спросила Таня, — Как только откроются магазины, куплю продукты, и, обязательно, сушки!

— Сушки? — удивился Воронцов.

— Её покойная мать тоже очень любила сушки, — грустно улыбнулся Линке, — что поделаешь, наследственность.

Однако приступить к чаепитию им не удалось. Едва уселись за стол, тренькнул дверной звонок. Звонили два раза коротко и один— длинно.

— Это Семён, — обрадовался Линке, — раньше так всегда звонил Вахтанг Дадуа, об этом условном сигнале я рассказал лишь Бородину.

Через минуту усталый, не выспавшийся Семён появился на кухне.

— Здорово, — Бородин крепко пожал руку Воронцову, — Мигун, сволочь, пропал. Нутром чую, пакость задумал. Ты побудь здесь, Сергей. Мы с Зубаревым вечером подъедем. Антон сейчас к полковнику Язеву решил обратиться. Говорят, что Язёв к Вахтангу благоволил. Если Язёв нас под своё крыло возьмёт, может, всё благополучно и закончится.

— Мне, Сеня, кристаллы искать нужно, — развёл руками Сергей, — хотя, всё так лихо закрутилось и переплелось, не поймёшь, что и делать.

— Сегодня сюда Мигун заявится, руку на отсечение даю, — горячо выпалил Бородин, — Ты здесь нужен, поверь!

— Хорошо, — согласился Сергей, — А кто такой Язёв?

— Полковник Язёв, — один из замов Берии, очень могущественный человек, — пояснил Бородин. — Ну, ладно, до встречи. Мне пора, я на минутку заходил.

— А вы, Сергей, в каком ведомстве служите? — старик заварил наконец чай и разливал его по чашкам.

— Я, Иван Фридрихович, к вам из будущего прибыл. С Семёном мы уже здесь познакомились, а сам я живу и служу тоже в Москве, только в 2010 году, и изобретение ваше у нас активно используется. Кстати, чтобы не быть голословным, позвольте передать вам, так сказать, послание от потомков, — Воронцов поднялся с табурета и вышел в коридор. Взяв с вешалки свой пиджак, он аккуратно надорвал подкладку и вытащил на свет тонкую ученическую тетрадь.

— Что это? — недоумённо спросил Линке, принимая из рук Сергея тетрадь и открывая первую страницу.

— Смотрите сами, — усмехнулся Воронцов, — я в этих письменах слабо разбираюсь. Это наш научный руководитель для вас приготовил.

— Гениально, изумительно, сильно, а вот с этим бы я поспорил, — бормотал профессор, быстро просматривая испещрённые формулами тетрадные листы и оставляя на полях свои правки, пометки и лаконичные пояснения.

— В конце тетради наш академик Поливайко даже письмо вам написал, Иван Фридрихович, — сообщил профессору Сергей.

— Уже читаю, — отозвался профессор, записывая что-то мелким неровным почерком, — обязательно передайте академику эти записи, там кое-какие мои идеи. Я кратко изложил, он поймёт.

Линке вернул Сергею тетрадь и, сев на диван, мечтательно поднял глаза к потолку.

— Даже не верится, что моё изобретение живёт и здравствует почти семьдесят лет спустя, — счастливо улыбнулся профессор.

— Придется поверить, Иван Фридрихович, — Воронцов взял у Татьяны иголку с ниткой и принялся зашивать тетрадь обратно под подкладку.

Глава 28. ВСТРЕЧА

Василий Мигун пододвинул к себе сковородку со шкварчащей глазуньей. В один присест уговорив яичницу, Василий зачистил корочкой чёрного хлеба дно сковороды и принялся за чай. По старой, ещё зэковской привычке, Мигун пил крепко заваренный чай, практически чифирь. Помешивая ложечкой тёмную, тёрпкую жидкость, Василий бросил взгляд в окно. Невысокий полный мужчина в заношенном неопределённого цвета костюме неторопливо прохаживался возле подъезда, в котором проживал Василий.

— Я милого узнаю по походке, — довольный своей наблюдательностью пропел Василий, ополаскивая под краном грязную посуду.

«Вот значит, кто меня сегодня пасти будет, — подумал он, надевая форму, и тщательно надраивая сапоги, — Ну что же, пусть следит, если сможет».

Собравшись, Василий вышел из подъезда, и, не спеша, двинулся в сторону метро. Толстяк, особо не скрываясь, последовал за ним. Спустившись под землю, Василий зашёл в вагон, доехал до нужной станции и поднялся на поверхность. Несмотря на то, что в этот утренний час народу в подземке было много, филёр не отставал ни на шаг. Выйдя из метро, Мигун увидел отходящий от остановки трамвай. В два прыжка оказавшись возле дверей, Василий успел вскочить внутрь. Толстяк, проделав тоже самое, оказался в соседнем вагоне, откуда продолжал наблюдать за Василием. Мигун доехал до своей остановки и, спрыгнув с подножки, двинулся к КПП института. Толстяк, проследовав за ним до самого забора, преспокойно остановился и, не скрываясь, принялся наблюдать за входом на территорию закрытого объекта.

Один из караульных, выйдя из здания пропускного пункта, попросил нахального субъекта предъявить документы, но, увидев в руках толстяка гебешное удостоверение, козырнул и удалился восвояси. Возвратившись в здание КПП, сержант, как положено, сразу же доложил об ошивающемся у здания секретного объекта топтуне по команде. Доклад дежурного по КПП сержанта принял начальник караула. Он тут же, не раздумывая ни секунды, отзвонился начальнику режима объекта подполковнику министерства госбезопасности Амиру Явлоеву.

Амир Амирович Явлоев был ставленником Лаврентия Берии. В своё время переведённый из Центрального аппарата НКВД Грузии в столицу Явлоев честно и преданно служил «хозяину». Но в последние месяцы хитрый и коварный Амир стал посматривать в сторону группировки Виктора Авакумова, справедливо опасаясь ареста и расстрела в случае прихода к власти злейшего врага Лаврентия Берии.

Сразу же после Гражданской Войны горячий джигит Амир Явлоев сменил буденовку на кожаную фуражку чекиста и был направлен партией уничтожать белых недобитков в Архангельскую губернию. Там, храбро сражавшийся с бандитами Амир близко свёл знакомство с другим красным командиром Николаем Коняевым. Покончив с врагами революции, Амир получил перевод в солнечную Грузию. Николай же до поры продолжал службу в родной и милой сердцу северной глуши. Впоследствии и тот и другой были переведены в Москву, но случай определил им в начальники злейших врагов, люто ненавидевших друг друга. Явлоев же с Коняевым, в отличии от их руководителей, воевать друг с другом не собирались. Амир всегда относился к Николаю Ивановичу Коняеву с симпатией. Коняев платил ему той же монетой. Но афишировать свои дружеские отношения и тот и другой опасались, не желая навлечь на себя гнев наркома и его строптивого заместителя. Всё было спокойно, пока Явлоев не услышал из уст одного большезвёздного начальника информацию о скором уходе Лаврентия с поста министра Госбезопасности и воцарении на этом троне Виктора Авакумова. Амир крепко призадумался.

— Если, как утверждает этот уважаемый и почтенный человек, Лаврентий Берия, оставив пост, займётся созданием атомной бомбы, что будет с верными ему людьми при новом министре Авакумове? — пощипывая тонкие холёные усики-щёточки, размышлял Амир, — Вряд ли Виктор Авакумов оставит у себя на службе бывших бериевских людей. И где гарантия, что, уходя, Лаврентий заберёт меня с собой, предложив хорошую должность и перспективы получения нового звания?

Нет, таких гарантий не было, и Амир, кусая от напряжения губы, несмело набрал телефон бывшего сослуживца Коли Коняева. Коняев обсуждать дела по телефону отказался и пригласил товарища в кафе «Ветерок». В этом обшарпанном снаружи шалмане после обильной трапезы Явлоев рассказал Коняеву, чем занимается вверенный его попечению институт. Поведал он и о Вахтанге Дадуа, и о профессоре Линке, сообщив старому знакомцу массу интересных сведений. За это полковник Коняев пообещал Амиру полную лояльность и расположение своего шефа по приходе того к власти, в чём лично он, Коняев, нисколько не сомневался. Довольные друг другом друзья разошлись по кабинетам.

А что теперь? Коняев мёртв, а рядом с вверенным Амиру объектом, не скрываясь, топчется нахальный соглядатай. Получив информацию от начальника караула, Амир жутко перепугался.

— Пронюхал Лаврентий о моём двурушничестве, — подумал Явлоев, вскакивая из удобного кожаного кресла, — Пронюхал и топтуна прямо под нос мне подсунул. На, мол, Амир, смотри, дорогой, всё я о тебе знаю.

Явлоев открыл шкаф и, достал из-за книг бутылку коньяка. Наполнив до краев стакан, выпил залпом, не закусывая, и тут же закурил папиросу.

— Все знают, что топтуны — ведомство полковника Язёва, — подумал Амир, усмехаясь, — А что? Вот возьму и позвоню Ивану! Так и так, кто тебе приказал меня пасти? Что, интересно, верный служака ответит.

Амир налил ещё и опять выпил полный стакан. Коньяк не бодрил, не снимал напряжение, как обычно.

,Когда убили Дадуа, Явлоев сначала испугался до смерти. Ведь по просьбе Коняева он без всяких санкций задержал офицеров охраны Вахтанга, Зубарева и Бородина. Ни ордеров, ни каких либо ещё документов на их задержание у Явлоева не имелось. Сработано было топорно, и Амир сам понимал это. Но с другой стороны, дежурная смена охраны несла в ту ночь свою вахту возле дома Вахтанга и честно пыталась защитить его. Мигун, старший той смены, написал в рапорте, что Вахтанга пытались выкрасть неизвестные. Хороши неизвестные! Те, кому положено сразу узнали в этих неизвестных Авакумовских подручных. А ведь Мигун явно был в курсе, что Коняев замышляет недоброе. Амир сам свёл Мигуна с Коняевым, прекрасно понимая, чем подобное знакомство может закончиться. Но своя рубашка ближе к телу, и коварный Амир, заботясь о своей шкуре, подставил Дадуа под удар, угождая Коняеву и его патрону. Теперь, очевидно, всё вскрылось, и месть Берии будет страшной!

После убийства Дадуа Амир, не зная, что делать с Линке, посадил старика под домашний арест, рассчитывая, что профессора скоро хватятся. Однако прошло несколько дней, а стариком никто не интересовался. Работы в институте были временно приостановлены, а профессор сидел дома, на квартире, предоставленной ему Вахтангом. Узнать адресок этой резиденции было очень непросто. Хитрец Дадуа получил её в квартино-эксплутационном управленни МГБ по личному распоряжению Берии, да ещё и оформил, как явочную квартиру. А эта информация секретная даже для него, Амира. Положение было глупое, дальше некуда. Но выручил сам старик-профессор. Он ждал, да так и не дождался звонка Вахтанга. Потом сам, не смотря на запрет Дадуа, позвонил в квартиру Вахтанга. Услышав в трубке незнакомый голос, Линке испугался и прибежал в институт, прямо в руки к Амиру Явлоеву. Амир принялся с пристрастием допрашивать старика, пытаясь выяснить, что произошло в ту роковую ночь на квартире грузина. Но Линке лишь хлопал глазами, и ничего вразумительного рассказать не мог. В итоге Явлоев, плюнув, заключил пофессора под домашний арест. Не желая отряжать на охрану старика своих офицеров, Амир придумал послать к Линке Зубарева и Бородина. В случае чего, на них можно будет свалить ответственность за возможные ошибки и просчеты. С Мигуном Амир решил пообщаться один на один, рассчитывая вытянуть из него всю информацию, которой тот обладал.

Едва Мигун оказался в здании института, один из офицеров-режимщиков позвонил Явлоеву, сообщив о прибытии Василия. Амир немедленно поднял трубку аппарата внутренней связи и набрал номер кабинета, временно вы деленного для офицеров охраны Вахтанга Дадуа. Сейчас в кабинете присутствовал один Мигун, он и снял трубку.

— Старший лейтенант Мигун слушает.

— Немедленно зайди ко мне, Василий. — Явлоев был подчёркнуто строг.

Через пару минут тяжёлая дубовая дверь кабинета Амира распахнулась, и на пороге показался Мигун.

— Какие вопросы, Амир? — фамильярно поинтересовался старший лейтенант, без спроса закуривая в кабинете Явлоева.

— Какие вопросы, спрашиваешь? — зло прошипел Амир, — Ты что натворил, гад? Почему топтуна за собой притащил? Что у вас там с Коняевым за дела совместные были? Ты меня упоминал, когда рапорта после убийства Дадуа строчил?

— Не упоминал, а что случилось? — вопросительно взглянул на Явлоева Мигун.

— Лаврентий за Дадуа глотку порвёт! — Амиир схватил Мигуна за грудки— А тут ещё профессор ваш чокнутый дурака валять вздумал! Где чертежи, документы, дребедень вся научная не знает. На Дадуа всё влит, мол, грузин у него забрал и чертежи, и расчёты, и опытные образцы какие-то. Чем вы вообще там занимались, Вася, какие разработки вели?

— Не знаю я, не вникал никогда, — Мигун пожал плечами— Моё дело— подай, принеси, привези, отвези. Сам же знаешь, Дадуа и Линке в курсе всего только вдвоём и были, других никогда в свои дела не посвящали.

— Линке твой, старый хрыч, лишь глазами хлопает, да очки протирает, — Амир зло стукнул кулаком по столу, — Денежки народные просрали за зря. Не наука, а очковтирательство сплошное! Я давно хотел Линке этого в лагерь, лес валить отправить. Хотя бы одно полено распилить успел бы, прежде чем окочурился бы, старая сволочь. Вахтанг не дал, вступился за него.

— Это всё слова, — криво усмехнулся Мигун, — А вот, что будет, когда на этого старого хрыча люди с большими звёздами на погонах нажмут? Что он им расскажет?

Амир молчал, играя желваками.

— А может, того его, профессора этого? — тихонько спросил Мигун, — Вроде после убийства Вахтанга времени ещё немного прошло, а старик вслед за ним пойдёт. На Коняева, что на месте гибели Вахтанга пулю схватил, и убийство старика повесить можно. Всем ведь понятно, что Дадуа и Линке в одной связке были. Убили одного, значит, и другому конец пришёл. Вот так эту версию и до Берии довести нужно будет. А уж следы замести, для меня — дело плёвое. Всё в лучшем виде устроить можно будет.

Амир заёрзал в кресле, пощипывая тонкие холёные усики.

— Дело лейтенант говорит, — подумал Явлоев. — Если профессора сейчас убрать, то след к Авакумову приведёт. А я ни при чём, что у Лаврентия, что у Аввакума ко мне вопросов не будет. Они меж собой разбираться станут.

— Ну что? Как расклад? — поинтересовался Мигун.

— Торопиться ни к чему, — остудил его пыл Явлоев, — нужно действовать наверняка, просчитывая все варианты. Что, к примеру, покажут на допросах Зубарев и Бородин? Их ведь тоже будут таскать, когда начнётся расследование убийства Дадуа.

— Ну, ты даёшь, Амир. — на Зубарева и Бородина давно бы стоило донести на самый верх. Антон был у Вахтанга начальником охраны, Бородин — вообще странный тип. Последнее время у Дадуа в любимчиках ходил. Вахтанг ему доверял. Так, что если Семёна потрясти, много чего интересного вскроется.

— Ладно, — прервал Явлоев разглагольствования Василия, — давай, бери «эмку» в гараже и дуй к профессору. Попугай его маленько переводом в лагерь, лесоповалом постращай. Сразу гад расколется, все материалы, что они с Дадуа наработали выложит. Старый хрыч страсть, как бушлата да голодухи лагерной боится. На, адресок профессорский возьми.

— Дельно! — согласился Василий, закрывая дверь кабинета начальника режима, — А главное — действенно.

В институтском гараже Василий выбрал машину и велел закреплённому за ней шофёру пару часов отдохнуть в дежурке. Выезжая с КПП, расположенного с противоположной от входа в институт стороны, Мигун с удовольствием отметил, что топтун с этой стороны периметра отсутствует. Вероятно, под наблюдение была взята только главная проходная института. Выбравшись с территории объекта, Мигун направился по указанному адресу. Дом, где проживал профессор, находился в десяти минутах езды от НИИ, но Василий добрался до места через полчаса. Постоянно останавливаясь и меняя маршрут, Мигун проверял, нет ли за ним хвоста, но приметную чёрную «эмку» никто не вёл, преследования не было. Василий успокоился, доехав, он оставил свой автомобиль в соседнем с домом Линке дворе. Войдя во двор профессорского дома, Мигун обошёл по периметру все подъезды огромного монументального строения. Подъездов было шесть, нужный ему оказался предпоследним, пятым. Квартира Линке располагалась на третьем этаже. Мигун снял фуражку и вытер обильно выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони. Достав из кармана папиросы, Василий, не торопясь, закурил, внимательно осматривая двор. Около второго подъезда пожилой дворник в белом фартуке старательно поливал из шланга пыльный асфальт. В углу двора, за низеньким столиком два пенсионера играли в шахматы. Рядом парнишка в красном галстуке мастерил модель планера. Всё было спокойно. Мигун выбросил окурок и вошёл в подъезд. В два прыжка преодолевая лестничный пролёт, Василий взлетел на третий этаж и, остановившись перед дверью Линке, настороженно прислушался. В квартире было тихо. Василий нажал кнопку звонка.

— Кто там? — раздался за дверью глухой голос профессора.

— Старший лейтенант Мигун. — отрекомендовался Василий. — Откройте, Иван Фридрихович, я по поручению подполковника Явлоева. Дело срочное и не терпит отлагательства.

— Сейчас, — профессор защелкал замком, — входите, товарищ Мигун.

— Для кого товарищ, а для кого и гражданин начальник! — с места в карьер сменил тон Мигуун, стремясь сразу же обескуражить профессора. — Ну, заключённый Линке, давайте-ка всё по порядку!

— Да что же это такое? Что вы себе позволяете, Василий? — профессор судорожно сорвал сноса очки и начал протирать их полой пижамной куртки.

— Звук убавь, интеллигент! — Мигун втолкнул старика в комнату.

Линке неловко опустился на стул. Василий поставил ногу в блестящем хромовом сапоге на сиденье и сильно нажал кленом в грудь старика.

— Ну что? Надоело на вольной хате блатовать, шамовку первоклассную вживлять, да на досуге колбочками в лаборатории звенеть? — Василий наклонился к бескровному лицу старика и оскалился в злобной ухмылке. — Так это мы сейчас мигом исправим. Через недельку будешь в Каргалинском лагере рекорды на лесоповале устанавливать. Рад, старче?

— Потрудитесь объясниться, молодой человек! — губы Линке задрожали, лицо пошло красными пятнами. — Я — учёный, мы с Вахтангом Георгиевичем занимались важнейшими научными исследованиями.

— Вахтанг Георгиевич третьего дня, как в деревянбушлат оделся. — Мигун помахал указательным пальцем перед лицом профессора и с издёвкой взял его за подбородок. — Был Вахтанг Георгиевич, да весь вышел. Убили его, сгиб от бандитской пули твой благодетель, профессор.

Линке понуро молчал, низко опустив седую растрёпанную голову.

— Документы, чертежи, что вы с Дадуа всё рисовали, описания опытов ваших, кристаллы эти чёртовы, наконец, где?! — рявкнул Василий. — Средства немалые вам государство выделило, не смотря на время тяжёлое, а на что вы их потратили, а?

— Все документы, чертежи, журналы с описанием опытов, расчёты, ровно, как и контейнер с образцами инопланетной породы, названной для простоты кристаллами времени, были изъяты Дадуа. — профессор развёл руками. — У меня, как вы сами можете видеть, ничего нет.

— Чего, чего, старый хрен? — Мигун даже присвистнул от удивления. — Ты понимаешь, что городишь? Всё на жмура свалить хочешь? Вахтанг сдох, ты в несознанке, а за художества ваши кто отвечать будет? Мне, или Явлоеву погон лишаться, да на шконку лагерную усаживаться? Нет, старик, так не пойдёт. Колись, давай, куда чего подевали ты и грузин твой дохлый?

— Потрудитесь говорить о памяти Вахтанга Георгиевича уважительно! Это был светлый человек. — Линке поднял на Василия покрасневшие от слёз глаза. — Можете теперь убить меня, я не желаю с вами разговаривать.

Мигун наконец убрал ногу со стула и, поправив ладно сидящую на нём форму, прошёлся по комнате, вышел в коридор.

— А знатную хатёнку справил тебе, Вахтанг перед смертью. И комнатки — замечательные, светлые. И обстановочка: столик, стульчики, диванчик кожаный, кроватка мягонькая. И ванна у тебя, старик, и ватерклозет, как часы работает. — Мигун по-хозяйски осматривал квартиру Линке, открывая и закрывая двери, — И кухонька чистенькая с окошечком, и плита газо….

— Чего осёкся, сука? — с табурета в кухне поднялся мужик в серых брюках и линялой синей майке навыпуск. — Помещения в квартире нужно осматривать сразу по приходу, а не через полчаса. Узнал меня, гад?

— Легавый из «Хроноса», — одними губами выговорил Василий и рванулся, пытаясь выхватить из кобуры табельный ТТ.

Хоть Мигун по старой привычке оставлял кобуру не застёгнутой, воспользоваться оружием у него в этот раз не получилось. Гость опередил его и нанёс страшный удар в кадык. Воронцов ударил, точно рассчитав силу, преследуя цель не убить, но максимально обездвижить противника. Мигун, упав навзничь, и схватился за горло, бешено вращая глазами от жуткой боли. Однако капитан и не думал прекращать экзекуцию. Подняв обезумевшего от боли Василия, Воронцов прислонил его к стене и сильно ударил в живот. Мигун упал на пол. Сергей наклонился над поверженным противником.

— Это тебе за Князева, за Алёну Зубареву и за всех тех, кого ты лишил жизни, мерзавец, — выпалил Сергей, сдерживая непреодолимое желание сейчас же покончить с убийцей. Мигун, извиваясь на полу, хрипел, стараясь поглубже вздохнуть.

— Теперь, Иван Фридрихович, вы поверили в наш с Бородиным рассказ? — спросил Сергей, обращаясь к профессору, — Этот подонок шёл к вам за кристаллами времени, и лишь только получил бы их, заставил бы вас быть его рабом. Он заставил бы вас воплощать в жизнь свои самые мерзкие планы, а потом, достигнув своей гнусной цели, убил бы вас, не задумываясь.

Профессор безвольно опустился на диван, закрыв лицо руками.

— Я ничего не понимаю, я ничего не хочу понимать. Я устал от всего этого. Я хочу лишь одного, спокойно дожить свой век рядом с моей дочерью, Вахтанг Георгиевич мне это обещал. А я, я никому не верю, Сергей, никому! Хочу, но не могу поверить, — старик отнял руки от лица и горестно посмотрел на Воронцова сквозь выступившие слёзы.

Мигун тем временем завозился на полу, пытаясь подняться на ноги.

— Ну, ссука! Ну, ты у меня сдохнешь! — прохрипел Василий.

— Слушай сюда, мразь! — Воронцов в один прыжок оказался возле Мигуна, пришедшего в себя, — Я прекрасно осведомлён и о тебе и о твоих дружках-фрицах. Зубарев мне всё рассказал. Где сейчас находятся эти абверовские ублюдки?

Мигун хрипло рассмеялся, превозмогая боль: — Я тебе ничего не скажу, понял, легавый? Можешь меня на куски резать, но помогать тебе не стану. Резону мне с этого нет.

У Сергея от ненависти сжались кулаки. До возвращения в 2010 год осталось всего ничего, а результата нет, хвастаться нечем. Кристаллы не найдены, Отто фон Шлёсс исчез. Звонок в дверь прервал мысли. Воронцова, Профессор бросился открывать.

— А я по Москве гуляла, — Татьяна впорхнула в прихожую, — Какая же красивая наша столица! Везде цветы, флаги, люди празднично одетые ходят, кино, театры. Красота! Всё посмотреть хочется, везде побывать.

— Это кто пришёл? Чей это голос там, а? — Василий резко поднял голову, — Скажи, начальник, мне до зарезу знать надо!

— Молчать! — огрызнулся Воронцов, — Лежи, гнида, спокойно, а то добавлю сейчас.

— Брось, начальник! — Мигун отчаянно рванулся, изо всех сил напрягая связанные руки и ноги, — Голос, голос больно знакомый, будто колокольчик звонит, с детства его помню.

Сергей молча поднялся и направился к Василию, злость переполняла его. Вдруг дверь комнаты распахнулась, на пороге стояла Татьяна Линке.

— Кто сейчас кричал? — срывающимся голосом произнесла девушка, — Я слышала, как кто-то кричал.

— Да вот, пока ты Москвой наслаждалась, незваный гость заявился, — недобро усмехнулся Сергей, кивком головы указывая на связанного. — Пришлось усмирить, больно драчливый оказался.

— Вася, Вася Борзяк, — пролепетала девушка еле слышно, — как ты здесь оказался, почему связанный?

— Таня, Танюшка, я всё объясню, — Василий еле шевелил разбитыми губами, — я, я тебя, Танюха, по голосу узнал.

— А вы, выходит дело, знакомы? — Удивился Сергей — Ну, тогда, Татьяна, объясните мне, как вас угораздило с этим убийцей Мигуном познакомиться?

— Мы в детдоме ещё подружились. Вася меня защищал, и не Мигун он вовсе, Борзяк — его фамилия, — девушка, оттолкнув Воронцова, бросилась к Василию и, достав из сумочки носовой платок, принялась вытирать кровь с разбитого лица Борзяка. — Немедленно развяжите его, Сергей, он не опасен, уверяю вас.

— Ещё чего! — грубо ответил Воронцов. — Да он убийца отпетый. Борзяк, Мигун, сколько у него ещё имён?

— Тогда я сама его развяжу. — Татьяна принесла с кухни нож и стала осторожно разрезать впившиеся в кожу верёвки.

— Делайте, что хотите, — в сердцах бросил Воронцов. — Не хватало мне ещё в любовной истории шестидесятилетней давности разбираться. Вот вернётся вечером Бородин, мы этого Борзяка — Мигуна мигом в расход пустим.

— Не кипятись, начальник. — освобождённый от пут Борзяк потирал затёкшие руки — Я, как у вас говорят, сотрудничать хочу. Расскажу всё, что сам знаю, чего не знаю, разузнаю. Всё сделаю, что скажешь. Только одно условие, — дашь потом нам с Татьяной уйти!

— Чего сказал? — Сергей схватил Борзяка за горло, — Сейчас Бородин с Зубаревым подъедут, будем решать, что с тобой, урка, делать.

Опять раздался дверной звонок. Теперь открывать пошёл Сергей.

— Отто фон Шлёсс пропал, — прямо с порога принялся рассказывать Воронцову Бородин.

— Сегодня днём возле Парка культуры и отдыха исчезли два человека, — вслед за Бородиным в квартиру профессора вошёл Антон Зубарев, — Милиционер, патрулировавший территорию около ограждения, принял их за безбилетников, желающих незаконно проникнуть в парк, и попытался их задержать. Однако, беглецы попросту исчезли, оставив на месте происшествия прибор временного перемещения, собранный по чертежам профессора Линке. На приборе выставлены дата и время:3 мая 1939 года 12 часов 50 минут.

— Как к немцу попали чертежи и кристаллы, необходимые для перемещения? — спросил Воронцов.

— Я дал, предварительно выкрав из лабораторного сейфа профессора, — сознался Антон. — Я работал на фон Шлёсса и выполнял его задания.

Зубарев неподвижно сидел на табурете, понурив голову.

— Как ты мог? — Воронцов в бешенстве грохнул кулаком по столу.

— Перестань, Сергей! — вмешался Бородин— Антон многое передумал, с ним потом разбираться будем. Сейчас, первым делом, нужно нейтрализовать Отто фон Шлёсса и его подручного. Как нам действовать в сложившейся обстановке?

— Чтобы действовать, нужно сначала понять, что абверовец собирается делать в Парке Культуры и Отдыха 3 мая 1939 года, — подал голос Борзяк, о котором все на время забыли.

Татьяна вымыла ему распухшее от побоев лицо, и теперь, испросив разрешения у Бородина, поила старого знакомого чаем с сушками.

— 3 мая 1939 года Парк Культуры и Отдыха посетила делегация немецких журналистов, — живо откликнулась девушка, подкладывая Борзяку новую порцию хрустящего лакомства.

— Откуда это вам известно? — удивился Воронцов.

— Я же работала библиотекарем и регулярно проводила политинформации для детдомовских ребят старшего возраста. — пояснила Татьяна, — Кому, как не мне просматривать газеты? Если хотите, я могу вам найти тот номер «Правды», где был напечатан этот материал. Я хорошо его запомнила, номер этот был, кажется, датирован четвёртым мая.

— Вот это память! — восхищённо воскликнул Сергей.

— Ничего особенного, — зарделась девушка, — у всех библиотекарей хорошая память. Без неё в нашей профессии не обойтись. Кстати, в любой библиотеке есть специальные папки с подшивками газетных номеров. А ближайшая библиотека располагается в соседнем доме.

— Быстрей! — Семён схватил Таню за руку, — Быстрей библиотеку! Нам нужна эта газета.

Через полчаса довольные Семён и Татьяна вернулись.

— Во! — Семён протянул Сергею номер «Правды» за 4 мая 1939 года. — Пришлось потихоньку из подшивки газетку свистнуть.

Все сгрудились вокруг стола и принялись изучать газету. На первой странице номера ниже передовицы, повествующей о трудовых успехах советских металлургов, была напечатана небольшая заметка. Корреспондент рассказал об экскурсии немецкой делегации журналистов в Парк Культуры, излюбленное место отдыха москвичей. Ниже помещалась фотография делегации. Текст, помещённый под фото, гласил: «3 мая 1939 года. 12часов 10 минут. Парк Культуры и Отдыха. Немецких товарищей приветствуют советские пионеры». В центре группы гостей стоял улыбающийся мужчина в белом пиджаке.

— Вот он, немецкий журналист с абверовскими погонами. — ткнул в изображение довольного жизнью фон Шлёсса Борзяк. — Теперь понятно, к кому он собрался?

— К себе саму же, только тогдашнему, довоенному Отто! — догадался Воронцов. — Но этот номер у него не пройдет, Яне дам ему второй попытки.

— Один не справишься, — Борзяк подошёл к столу, где сидели Воронцов, Бородин и Зубарев, — раньше то фон Шлёсс помоложе выглядел. Ты его теперешнего не узнаешь. Точно тебе говорю! Из нас, здесь сидящих, его видели вживую только я и Зубарев. Антон слаб в коленках, а я готов с тобой пойти. Не бесплатно, конечно.

— Что ты хочешь? — сухо поинтересовался Воронцов.

— Дай мне возможность уйти после ликвидации фон Шлёсса. — Борзяк указал на Таню. — Мы уйдём вместе с ней. Дай слово, что потом нас отпустишь. Без меня тебе не справиться, а я помогу тебе. Ты можешь презирать и ненавидеть меня, но рисковать выполнением своего задания ты не в праве.

Сергей напряжённо молчал. Брать в союзники Борзяка очень не хотелось, но и рисковать выполнением своей миссии Воронцов не мог.

«А что, если Отто фон Шлёсс не будет устранён? — думал Сергей. — Нет, об этом не может быть и речи. Фашист не должен претворить в жизнь свой мерзкий план! Он, капитан „Хроноса“ Воронцов, не допустит этого, даже если ему придётся принять помощь Борзяка. Это только в американских боевиках супер-герой бьётся с мировым злом в одиночку, и в конечном итоге эффектно побеждает его. А в реальной жизни всё совсем по-другому, и он, Сергей Воронцов ни какой не супермен, а простой офицер, пытающийся честно выполнить свой долг. Нет, рисковать нельзя, здесь уркаган прав!»

— Ну, как? — поторопил Борзяк, бросая на Сергея острый, как лезвие бритвы взгляд.

Сергей взглянул на Бородина.

— Тебе решать, Серёга, — устало вздохнул Семён.

— Согласен, — тихо проронил Воронцов. — Пойдем вместе. Я буду страховать тебя, но если обманешь, убью, не задумываясь.

— Замётано, — криво усмехнулся Борзяк.

— Итак, профессор, готовьте оборудование. — Сергей задумался на секунду и продолжил. — Переход в 1939 год будем осуществлять завтра. Начнём свой путь мы из Нескучного сада, оттуда и выйдем к аллеям Парка Культуры. Пойдём пораньше, нужно будет понаблюдать за немецкой делегацией. Встретим их у центрального входа в парк.

— Согласен, — буркнул Борзяк, хотя его мнения никто не спрашивал.

— Действовать нужно немедленно, идти надо прямо сейчас, — вмешался Зубарев. — Фон Шлёсс коварен. Он способен действовать нагло и дерзко, уж я то знаю это слишком хорошо. Мы с Семёном будем вас прикрывать, если возникнут непредвиденные обстоятельства, покажем свои служебные удостоверения.

— А я пойду с Сергеем и Василием. Буду ждать их у границы временного перехода, то бишь, у рамки, — сообщил профессор.

По коням! — первым поднялся из-за стола Бородин. — Поедем на моей служебной «эмке». Давайте грузить ваше оборудование, Иван Фридрихович.

Через полчаса в квартире профессора осталась одна Татьяна Линке.

Глава 29. МОСКВА. 3 МАЯ 1939 ГОДА

Густав Ленц вышел из подъезда дома Ады Станской в белых трусах и белой же майке с синей буквой «Д» в вертикальном ромбике. Пару недель назад немец был в гостях у футболистов клуба и как обычно рассказывал об ужасах нацистских концлагерей и о своей будущей книге. Так же он сообщил своим слушателям о том, что регулярно поддерживает спортивную форму, пытаясь сохранить подорванное длительным заключением здоровье. Футболисты, расчувствовавшись, преподнесли Густаву комплект динамовской спортивной формы: трусы майку, гетры и спортивные тапочки.

Подарок пришелся кстати. Еще до войны молодой Фон Шлёсс слыл отменным спортсменом. Годы, прошедшие с тех пор, не изменили привычек немца. Он и теперь мог бы дать фору любому молодому бегуну.

Спустившись со ступенек подъезда, Ленц огляделся и сразу заметил трёх работяг, атлетически сложенных и одинаково коротко подстриженных. Одетые в замызганные спецовки они делали вид что, проводят ремонтные работы в подвале дома. У лестницы, ведущей в подвал, лежала пара чугунных задвижек, рядом были небрежно брошены слесарные инструменты.

— Отдыхаем? — насмешливо обратился Густав к рабочим.

— Перекуриваем, — недружелюбно буркнул малый в выглядывавшей из-под спецовки тельняшке, демонстративно доставая из кармана пачку папирос «Спорт».

— Ну, ну, — хмыкнул Ленц, принимаясь делать интенсивные наклоны, чередуя их с глубокими приседаниями.

Хорошенько размявшись, Ленц стал совершать свою обычную пробежку, стартовав от подъезда дома. Этот ритуал совершался каждый день в любую погоду и занимал всегда ровно полтора часа.

Подождав пока бегун покинет пределы двора, парень в тельняшке длинно сплюнул и, выбросив папиросу, нырнул в подвальное помещение, где был установлен телефон. Подняв трубку, парень набрал номер.

— Товарищ полковник, докладывает старший лейтенант Трусов. Объект выбежал со двора в спортивной форме, очевидно, будет делать свою обычную пробежку. Мои действия?

— Ждать, Трусов, вот какие твои действия, — раздражённо гаркнула трубка голосом Язёва.

Одновременно с выбежавшим со двора Ленцем стартовал велосипедист, отъехавший от соседнего дома и взявший спортсмена под пристальное наблюдение. Густав, давно уже заметивший все эти ухищрения, бежал спокойно, не уменьшая и не увеличивая скорость. Велосипедист, подтормаживая, старался не обгонять объект наблюдения. Прекрасно зная маршрут следования Ленца, парень держался метрах в тридцати от него.

Вот бегун поравнялся с небольшой пивной, расположенной в живописном скверике. На стоящих вдоль дорожки лавочках примостились несколько мужчин с пузатыми пивными кружками в руках. На одной из лавок восседал, положа ногу на ногу, блондин в несвежей рубашке. Он держал в руках наполовину пустую кружку пива. Рядом с его ногой, обутой в растоптанный грязный башмак, стояла початая водочная четвертинка. Очевидно, мужчина добавлял водку в пиво, таким нехитрым способом повышая пьянящие свойства напитка.

Гляди куда прёшь, боров! — злобно выкрикнул блондин, наклоняясь вниз, поднимая шкалик и одновременно зажимая между пальцами маленькую бумажку, выпавшую из руки пробегавшего мимо спортсмена.

Допив разбавленное водкой пиво, блондин неспешно вытер губы тыльной стороной грязной руки и пошёл прочь от пивной. Пройдя несколько десятков метров, и несколько раз оглянувшись по сторонам, блондин не заметил ничего подозрительного и быстро развернул бумажку, брошенную спортсменом. На ней было написано: «Завтра.12.00». Прочитав сообщение, блондин достал из кармана брюк смятую пачку папирос. Прикурив, мужчина поджёг догорающей спичкой крошечный клочок бумаги и, весело насвистывая, направился к стоящему невдалеке трёхэтажному дому.

Зайдя в одну из квартир, парень достал из платяного шкафа большую брезентовую сумку и принялся складывать туда загодя приготовленные бумажные свертки. Несколько железных коробочек и складное аллюминевое устройство в форме квадрата он наоборот освободил от обёртки и разложил на полу комнаты.

После этого парень выпил стакан чаю и съел горбушку чёрного хлеба с вареньем. Немного отдохнув, он достал со дна сумки квадратный металлический прибор. Орудуя маленьким круглым колёсиком, установленном на боковой стенке прибора, он выставил в специальных окошечках дату: 1939 год 03 мая 12 часов 50 минут.

Что ж, он сделал всё, как велел Отто! Отто, с которым он прошёл всю войну, превратившись из неопытного рядового в матёрого капитана могущественного «Абвера» Курта Вессинга. Вместе с Отто фон Шлёссом они спланировали и провели множество операций, успешных и славных! Но, всё-таки они проиграли! Вместе с Отто фон Шлёссом они наблюдали падение Берлина, считавшегося неприступной арийской крепостью. Вместе с Отто они тащились по колено в дерьме по коллекторам столичной канализации, стремясь поскорее выбраться наружу в американской зоне оккупации. Тогда Отто предложил свои услуги янки, и они помогли им с Куртом покинуть покорённую Германию. Именно Отто, прознав про эксперименты советского учёного, придумал, как их обратить на благо рейха.

Для достижения этой цели они и вернулись в послевоенную Россию. Вернулись не победителями, и хозяевами как мечталось в далёком сорок первом, а разведчиками, как предписывает им долг и нынешняя ситуация. Несколько кристаллов времени и чертёж Линке достал для них предатель Зубарев. А сам агрегат, управляемый энергией таинственных кристаллов, собран Куртом по чертежу профессора. Зря, что ли Вессинг слушал в закрытом американском университете лекции по различным прикладным наукам? Янки не скупятся, пичкая знаниями своих агентов. Вот только служить своими знаниями, что Курт, что Отто собираются отнюдь не этим дубинноголовым ковбоям, а великой арийкой расе. У Курта захватило дух от гордости за себя. Одно только не давало ему покоя. Так и не удалось рассчитаться с этим мерзавцем Шалым, русским уголовником и убийцей.

Испытывая свой прибор, они с Василием не раз бывали в будущем, где Россия была свободной независимой страной. СССР рухнул, но Союз распался сам, под грузом собственных проблем, раздираемый массой внутренних противоречий. Криминальная ситуация в стране была сложной, так, что Курт запросто мог бы пристрелить Шалого там, в суверенной России. Но Отто не велел, сказал, что этот мерзавец им ещё понадобиться. А теперь рассчитаться с Шалым уже не остаётся времени. Да и приказа на его ликвидацию Отто не давал, а неповиновение командиру для солдата рейха не приемлемо. Пусть будет так, как велит командир!

А Отто фон Шлёсс тем временем подбегал к Адиному дому весьма довольный собой. Его спектакль удался на славу. Агент Ада заглотила наживку и чётко передала своим хозяевам всю информацию, что подготовил для них Отто. Исполнив свой замысел, фон Шлёсс сыграл на опережение. Тучи вокруг немецкого журналиста Густава Ленца стали сгущаться давно. Чекисты вовсю копали и, в конце концов, докопались бы до истины. Тем более, что Борзяк и Зубарев в связи с гибелью Дадуа попали под усиленное наблюдение своих коллег, и сами вот-вот окажутся в застенках Лубянки. Теперь чекисты сбились с ног. Нужно следить за ним, Отто, пытаться раскопать что-нибудь об офицере «Абвера» фон Шлёссе, собрать воедино и состыковать истории абверовского майора и погибшего Вахтанга Дадуа. Чекисты намереваются сцапать его, в день отъезда на гастроли труппы Большого Театра, рассчитывая, что Отто попытается вывезти в реквизите какой-то таинственный груз, ждут, когда он попросит устроить в штат театра своего подручного. Что же, придётся подыграть им, пусть спокойно ожидают кульминации событий. Подручные Берии и не подозревают, что они с Куртом исчезнут гораздо раньше, уже завтра План прост, но вместе с тем гениален. Завтра они покинут это время и переместятся в 1939 год.

Змая 1939 года в 12 часов 50 минут тогдашний молодой разведчик Отто фон Шлёсс, будучи в Москве, в составе делегации немецких журналистов, посетив протокольное мероприятие, отправился вместе с другими гостями на прогулку в Центральный Парк Культуры и Отдыха. Отто, как сейчас, помнит тот день. Он, вообще, хорошо запомнил ту поездку. Во-первых, руководителем их делегации был старейший друг отца фон Шлёсса кадровый разведчик Клаус Дерц. Во-вторых, советская сторона принимала посланцев братской Германии так тепло и сердечно, что Отто навсегда запомнил вкус русской водки, которую попробовал впервые, оказавшись в Москве. Атмосфера визита была дружеской, и гости чувствовали себя относительно свободно. Тогда СССР и Германия старались сохранить между собой хотя бы видимость добрососедских отношений, и подобные мероприятия проводились по-дружески открыто. Вот это обстоятельство и собирался использовать в своей игре фон Шлёсс.

Всего то и нужно было подойти к нему, только молодому ещё Отто фон Шлёссу, и вручить тому конверт с образцами кристаллов времени, чертежами Линке и объясняющим всё письмом. Тогдашний Отто обязательно заинтересуется, всё поймёт, примет все объяснения и поверит себе же, те теперешнему. Доказательством может послужить почерк, он одинаковый у обоих Отто, ещё бы, ведь это один и тот же человек, только в разном времени. На крайней случай в письме нынешний Отто рассказал тогдашнему некоторые детали из детства, известные лишь саму Отто фон Шлёссу.

Однажды пятилетний Отто испугался чёрной кошки. Накануне нянька рассказала малышу сказку про ведьму, превращавшуюся по ночам в злобную чёрную кошку. Впечатлительный ребёнок, увидев в глубине парка приблудного кота чёрного цвета, принял его за посланца тёмных сил. Громко вопя, маленький Отто побежал прочь от страшного зверя, споткнулся, упал, порвал новые штанишки, изодрал до крови коленки. Испуганный кот, вопя ещё громче, помчался намного быстрее мальчишки и, забравшись на верхушку клёна, жалобно замяукал, боясь спуститься обратно.

Тут маленький Отто сообразил, наконец, что ни какое это не исчадье ада, а обыкновенное, испуганное до смерти животное. Значит, и бояться его нечего! Желая показать своё превосходство над бедным котом, Отто схватил палку и швырнул её вверх, метясь в бывший источник своего страха. Так продолжалось несколько раз, пока окончательно обезумевший от страха, кот не сиганул с верхушки дерева и не скрылся в зарослях акаций. Об этом случае Отто не рассказал никому, даже родителям, одержав свою первую победу над детскими страхоми. Однако воспоминание об этом эпизоде осталось в памяти фон Шлёсса на всю жизнь.

Если он, Отто нынешний, расскажет об этом Отто тогдашнему, всё между ними будет решено. И дело сладится, и всё пойдёт так, как должно. Фон Шлёсс не заметил, как вбежал обратно во двор, проскочил под нарочито безразличными взглядами «работяг в погонах» в подъезд и поднялся на свой этаж. Ады ещё не было. Теперь она почти не ночевала дома, появляясь лишь иногда, практически всё время пропадая на репетициях в театре, или у своего ненаглядного Бориса. «Здорово я набил морду этому плебею» — самодовольно подумал Отто фон Шлёсс — «А Адка, сука, пусть знает, что я никогда не любил её, а лишь пользовал, будто дешёвую шлюху».

Отто налил чайник и брякнул его на газовую комфорку. Есть не хотелось, но завтра понадобятся силы, Завтра наступит великий день, и он будет знаменовать наступление нового времени. Выпив чаю, и, съев четыре огромных бутерброда с колбасой, немец лёг спать. Утром Отто проснулся как обычно, в семь часов. Ады дома не было. Она позвонила накануне в полночь и ледяным тоном сообщила, что остаётся в театре ночевать, завтра, мол, в восемь утра — репетиция. На заднем плане что-то бубнил Борис, но Отто сделал вид, что его всё устраивает и ласково попросил Аду поспособствовать трудоустройству одного его знакомого в технический штат театра. Станская, сделав длинную паузу, ответила согласием, сообщив, что отправится хлопотать прямо сейчас. Это в двенадцать то часов ночи! Совсем, что ли его за дурака считает? Ну и ладно, пусть её.

Отто выбежал из подъезда минута в минуту, чем ни мало поразвлёк работяг, тащивших в подвал кусок металлической трубы.

— По вас часы сверять можно, — усмехнулся ему вчерашний малый в тельняшке, небрежно сплёвывая прилипший к губе окурок.

— А вы, молодой человек, вместо того, чтобы курить, как паровоз, лучше бы спортом занялись, — назидательно подняв вверх указательный палец, проговорил Отто.

— Нам спортом некогда заниматься, — через губу пробурчал малый, сплёвывая в пыль, — Нам в трусах по Москве носиться недосуг, нам семьи кормить надо.

Фон Шлёсс пожал плечами и, выполнив свою всегдашнюю разминку, неспешно потрусил со двора. Велосипедист, следивший за немцем из-за угла соседнего дома, дождавшись появления объекта, лениво поехал следом. Всё было как всегда. Всё, да не всё! Маршрут бегун сегодня выбрал другой. Преследователь чуть не свалился с железного коня, когда поднадзорный шмыгнул в незапланированный переулок. Велосипедист, отстававший метров на тридцать, усиленно крутанул педали и на всех парах влетел в переулок вслед за Отто. Но объекта не было. Преследователь растерялся, бегун сделал финт ушами. Что теперь делать?

Парень проскочил вдоль всего дома, бросил велосипед, забежал в несколько подъездов, поднимаясь в каждом на второй этаж. Но беглеца не было нигде. Выскочив обратно на улицу, парень заметался в поисках телефонной будки. Не найдя, бросился обратно в подъезд, обзвонив несколько квартир, он так и не обнаружил вожделенного чуда техники. Пришлось бежать в булочную, расположенную в конце квартала.

«С дороги! — парень в тренировочных шароварах, заколотых снизу прищепкой, влетел в магазин. — Где кабинет заведующей?». Полная средних лет женщина, сама похожая на румяную булку, испуганно взвизгнула, увидев перед своим столом незнакомого незнакомца. Заведующая разговаривала по телефону со своей знакомой, да так и застыла с открытым ртом. Парень выхватил из руки испуганной дамы телефонную трубку, набрал номер и, дождавшись соединения, взволнованно прокричал: — «Товарищ полковник, докладывает сержант Степанов. Объект исчез». «Вот чёрт! — выругался на том конце провода Язёв— Слушай сюда, сержант! Сейчас к тебе прибудут помощники из местного отделения милиции. Вместе начинайте прочёсывать подъезды близлежащих домов и прилегающую дворовую территорию» «Ясно, товарищ полковник! — сержант положил трубку на рычаг и повернулся к заведующей — О том, что здесь слышали, сразу забудьте, понятно?» «Конечно!» — поспешно закивала головой женщина.

А Отто фон Шлёсс, пробравшись на четвёртый этаж одного из домов, подошёл к, казалось бы, наглухо заколоченной двери чёрного хода. Аккуратно сняв едва наживлённые гвоздями перекрещенные доски, немец оказался в тускло освещённом пространстве запасного выхода. На верхней площадке в беспорядке были брошены: пара остовов старинных велосипедов, обшарпанный комод без ножек, сундук без крышки, тюк старых вещей, выброшенный за ненадобностью хозяевами расположенных в доме квартир.

«Необъяснимая черта русского характера — хранить до скончания века ненужный хлам»— подумал, усмехаясь Отто фон Шлёсс, аккуратно развязывая узел на тюке. Из тюка немец достал поношенные черные брюки, вязаную жилетку, синюю рубаху и соломенную шляпу. Особняком лежали завёрнутые в чистую тряпицу круглые очки с простыми стёклами, седой паричок, усы, да баночка театрального клея. В течении нескольких минут спортсмен преобразился в нескладного и не очень опрятного пожилого субъекта. Проверив, хорошо ли приклеены усы, Отто, слегка прихрамывая на левую ногу, покинул подъезд и отправился в сторону остановки трамвая, следовавшего в сторону Парка культуры и отдыха.

Паричок, усы и клей немец раздобыл в гримёрных Большого Театра. Присутствуя вместе с Адой на очередном празднике жизни, Отто наблюдал, как сильно выпившие слуги Терпсихоры устроили настоящий костюмированный бал. Переодетые в театральные костюмы люди, пели песни, читали стихи, показывали импровизированные сценки из театральной жизни. Царило всеобщее веселье, так, что никто и не заметил невинной кражёнки театрального реквизита, совершённой фон Шлёссом. Теперь этот реквизит очень пригодился Отто.

Стоя на трамвайной остановке, немец заметил велосипедиста в сопровождении нескольких милиционеров, спешащих во двор много подъездного дома, который только что покинул немец. «Нужно быть поосторожнее, — подумал фон Шлёсс. — Наверняка чекисты уже сообщили мои приметы по отделениям милиции». Благополучно добравшись до Парка культуры, Отто взглянул на часы. До операции «Переход» оставалось ровно тридцать две минуты. Фон Шлёсс свернул с дороги, ведущей к главному входу в ЦПКиО, и пошёл вдоль высокой металлической ограды. В одной из секций забора не хватало нескольких прутьев. Невдалеке рос довольно высокий раскидистый куст, рядом никого не было. Отто подошел к кусту и, внимательно оглядевшись, тихонько свистнул. Тот час из-за куста появился Курт Вессинг, одетый в льняной белый костюм и лёгкую серую кепку.

— Пора, Отто! — Курт пожал руку фон Шлёссу. — У меня всё готово, осталось лишь привести в действие устройство. Посылка для тебя тогдашнего тоже готова.

— Пора, Курт, — согласился Отто.

Вдвоём они раздвинули лёгкое аллюминевое окошко, по форме напоминающее квадрат. Курт щёлкнул тумблером, расположенном на панели устройства, — раздался тонкий сигнал зуммера.

— Стойте, граждане! — к ним спешил милиционер в белом кителе с сержантскими погонами — Предъявите документы!

Курт с Отто один за другим шмыгнули в окошко. Воздух в раме сделался молочно-белым. Пространство затрепетало, но через пару секунд всё закончилось. Взору подбежавшего сержанта предстала лишь металлическая рамка, да непонятного назначения устройство с часто мигающей красной лампочкой. В окошках табло диковинного прибора значилось: год-.1939 месяц-май число-03 время-12 часов 50 минут.

«Бомба! Диверсанты, мать их!»— подумал сержант, выбираясь из кустов на узкую тропинку возле ограждения парка. По тропке крались сейчас два пацана лет тринадцати, намеревавшиеся проникнуть в парк, минуя главный вход и билетную кассу.

— Пацаны! — сразу понял ситуацию сержант, — Бегите в отделение милиции, что в парке находится. Скажите дежурному, что сержант Савчук обнаружил бомбу. И место им покажите, где я сейчас останусь. А в парк я вас лично целый месяц бесплатно пускать буду. Идёт, пацаны?

— Конечно идёт, — ответил наиболее бойкий парнишка, — Мы мигом, одна нога здесь, другая там!

— Давайте, ребятки! — Савчук достал из кобуры наган и внимательно осмотрел место рядом с рамкой. — Чудеса! Даже трава у рамки этой не примята. Куда супостаты подевались, непонятно.

— Как они прошли? По воздуху, что ли пролетели? — удивлялся сержант, внимательно осмаиривая территорию возле непонятного устройства.

Отто фон Шлёсс и Курт Вессинг осторожно выглянули из кустов. Ограждение вокруг территории парка было тоже самое, но краска, которой оно было окрашено была серого, а не чёрного цвета. Народу в парке было довольно много.

Летят перелётные птицы в небесной тиши голубой

Летят они в жаркие страны, а я остаюся с тобой

А я остаюся с тобою, моя дорогая страна,

Не нужен мне берег турецкий

И Африка мне не нужна, —

неслось из репродуктора.

— Правильно, в тот день тоже звучала эта песня — удовлетворённо кивнул головой Отто, — Пройдём в эту аллею, Курт. Я точно помню, что в тот день шёл по этой аллее, оторвавшись от общей группы других участников нашей поездки. За это мне потом влетело от руководителя делегации. Хорошо, что он был старинным другом моего отца.

— Как скажешь, Отто — Курт напряжённо всматривался в лица прохожих — Я буду тебя страховать, дружище.

— В этом нет надобности, старина, — фон Шлёсс пригладил рукой волосы, парик и усы немец снял, едва оказавшись в 1939 году — Сейчас, Курт, я тогдашний, направлюсь в рюмочную, а по дороге присяду на лавочку, выкурить папироску перед аперитивом. Я обязательно себя узнаю, Курт. На то весь расчёт!

* * *

Сергей и Василий, оказавшись в 1939 году, с интересом осматривались по сторонам.

— Скоро появится немецкая делегация, если верить газете, которую— разыскала Таня в библиотеке — Воронцов слегка толкнул Борзяка в бок — Они должны прибыть с минуты на минуту.

— Откуда такая точность, гражданин начальник? — Борзяк бросил на Сергея короткий острый взгляд.

— Не ошибся ли я, доверив Шалому важнейший этап операции? — подумал Воронцов, в свою очередь, глядя в глаза Василию.

— В газете есть снимок делегации, входящей через центральные ворота парка. Под снимком журналист поместил пояснение к фотографии: «в12часов 10 минут делегация немецких товарищей прибыла к центральному входу в Парк Культуры» — сообщил Сергей Василию.

— Понял, начальник, не беспокойся — Борзяк криво усмехнулся — Я его сразу узнаю, можешь не сомневаться А сейчас, отвали от меня, вон они, кажись, канают.

— Помни, что в 1939 году Отто фон Шлёсс был на семь лет моложе — напутствовал Воронцов Шалого, но тот уже не слушал Сергея.

С безразличным видом Борзяк сорвал белый цветок распустившегося шиповника и вставил его в петличку лацкана пиджака. Кепку Шалый лихо сбил на затылок, изобразив на лице безмятежную улыбку. При входе в парк к делегации подскочило несколько пионеров в парадной Форме с алыми галстуками на шеях. Ведомые задорной пионервожатой, ребята выстроились в аккуратную линейку и бойко прочитали заранее выученные стихи на немецком языке. Одна девочка с огромным белым бантом преподнесла букет пожилому благообразному немцу с бородкой, очевидно старшему над остальными членами делегации. Пионеры отдали салют, гости вежливо похлопали. Наконец делегация двинулась вглубь парка, разбившись на небольшие группки, немцы почти смешались с другими посетителями популярного места отдыха москвичей.

— А фрицев-то ведут — недовольно подумал Воронцов, усматривая в хвосте делегации несколько фигур в одинаковых темных костюмах и шляпах — Шалому будет нелегко исполнить наш план.

Борзяк меж тем пропустил вперёд себя пожилого немца, оживлённо беседовавшего о чём-то с девушкой-переводчиком, и неспешно двинулся следом.

— Да который из них этот чёртов фон Шлёсс? И где нынешний Отто будет встречать себя же образца 1939 года? — волновался Сергей, устремляясь вслед за гуляющими.

Наконец молодой мужчина в белых брюках и чёрном франтовском пиджаке слегка отделился от своих товарищей и свернул в боковую аллею. Шалый двинулся за ним, лениво посматривая по сторонам. Поровнявшись с лотком, где пожилая мороженщица продавала пломбир и ситро, Василий остановился, не спеша выпил стакан шипучего лимонаду, и купил порцию мороженого.

— Откуда у мерзавца деньги той поры? — изумился Сергей — Видать, кошелёк у зазевавшегося прохожего уже стырить успел.

Борзяк меж тем доел пломбир и прибавил ходу. Ускорился и Сергей, следующий за Василием на почтительном расстоянии. Аллея была немноголюдна. В конце её располагалась небольшая рюмочная, но посетителей там было немного. На открытой веранде за столиками сидело человек десять. Очевидно, в парке действовала наценка, за чертой ЦПКиО спиртное стоило немного дешевле. Немец в красивом чёрном пиджаке и белых брюках присел на скамеечку, предварительно потрогав её рукой, что бы не испачкаться. Борзяк, не доходя до него десятка метров, вперился в стенд, на котором был приклеен свежий номер газеты «Гудок». Со стороны могло показаться, что передовик системы МПС внимательно вчитывается в строчки печатного органа родного ведомства. Однако это впечатление было обманчивым. Борзяк внимательно следил за немцем и был вознагражден за терпение. Сергей, наблюдавший за всем со стороны мысленно подивился выдержке Шалого. Немец, облокотившись о спинку скамьи, закурил, выпустив вверх сизую струю дыма.

— Отто, Отто фон Шлёсс! — раздалось рядом, — У меня к тебе дело!

Курильщик чуть не подавился дымом, непроизвольно вздрогнул и выпучил глаза. К нему направлялся его двойник, как две капли воды, похожий на него, Отто, человек. Человек был одет в неряшливые чёрные брюки и вязаную жилетку. Он был немного старше, но сходство было поразительным, если не сказать пугающим. Даже взгляд был одинаковым, ироничным и слегка надменным. Куривший уронил дымящуюся папиросу и растерянно смотрел перед собой.

— Сейчас! — начал тип в жилетке, но договорить не успел.

Стоящий у стенда парень одним прыжком оказался рядом с ним. Одно еле заметное движение, и человек в жилетке упал замертво. Гримаса дикой злобы посмертной маской легла на его лицо. Ни капли крови не выступило на тёмную шерсть жилета, пробитого воровской заточкой. В тот же миг Борзяк, наклонившись, вырвал из рук мертвеца большой плотный бумажный конверт. В аллее не было в этот момент ни одного человека. Единственным свидетелем происшедшего убийства стал капитан Воронцов, притаившийся за одним из деревьев, аккуратно обрамлявших и заботливо покрывавших тенью парковую тропу.

Курт и Отто хорошо видели, как молодой красиво одетый мужчина с гладко зачёсанными назад волосами уселся на скамейку, предварительно смахнув с неё рукой невидимую пыль.

— Мой выход, Курт! — Отто фон Шлёсс хлопнул товарища по плечу — Через несколько минут мы будем беседовать уже втроём: ты, я, и снова я, только тогдашний.

Курт весело улыбнулся. Отто вышел из своего укрытия и двинулся к скамейке, но успел пройти лишь несколько шагов. Парень, стоящей к ним спиной и читающий вывешенный на стенде газетный лист, резко обернулся. В ту же секунду Вессинг узнал его. Русский уголовник, убийца! Что ему нужно, как он здесь очутился? Лишь на секунду задумался верный Курт, но этой секунды хватило Шалому. Фон Шлёсс, получив удар заточкой в сердце, упал замертво. Всё потеряно? Нет, есть ещё он, Курт, и он доведёт дело до конца. Вессинг выхватил из кармана браунининг, рукоятка удобно легла в руку. Сейчас русский умрёт.

Шалый повернулся, заслышав шорох раздвигаемых веток кустарника. Курт вскинул руку для выстрела, но вместо страха увидел в глазах Шалого лишь дикую злобу. Воронцов заметил, что Борзяк выполнил свою часть операции. Молодой фон Шлёсс застыл на скамье, не в силах двинуться от изумления. Вдруг из кустов к Шалому стремительно бросился блондин в белом летнем костюме. В руках он сжимал пистолет. Реакция Сергея сработала мгновенно, опережая разум. Выхватив ТТ, которым его снабдил перед перемещением Бородин, Воронцов выстрелил. Блондин упал на спину, пуля, посланная Сергеем, пробила парню голову, превратив лицо в кровавое месиво.

«Очевидно, подручный Отто фон Шлёсса — Курт»— запоздало сообразил Воронцов, всё ещё держа в руке пистолет. Сергей подошёл к молодому Отто фон Шлёссу, который, так и оставался всё это время сидящим на скамейке. На его лице застыло выражение ужаса и удивления. Заподозрив неладное, Воронцов резко наклонился к немцу. Человек в белых брюках и чёрном пиджаке был мёртв. Сергей попытался нащупать пульс, но пульса не было.

— Типичный инфаркт, насколько я понимаю в медицине, — растерянно проговорил Воронцов, — Сердце не выдержало.

— Того фон Шлёсса я тоже в сердце заколол, — хрипло сообщил Борзяк, вытирая со лба обильно выступивший пот.

— Пора уходить! — Сергей взял у Борзяка конверт, который тот забрал из рук немца — Мешкать некогда.

Воронцов и Борзяк торопливо направились к выходу из тенистой аллеи.

— А ну стоять! — резкий окрик заставил беглецов остановиться.

Два милиционера, держа в руках наганы, осторожно приближались к ним.

— Огурцов, беги за нашими, а я пока их на мушке держать буду! — приказал старший по званию блюститель порядка своему младшему товарищу — Это те, что возле рюмочной стреляли.

Молодой быстро ретировался, а его сослуживец подобрался поближе, держа пистолет двумя руками. Борзяк угрюмо сопел, бросая на Сергея уничтожающие взгляды. Перед операцией Воронцов изъял у него огнестрельное оружие. Теперь у них на двоих был один ТТ. Сергею даже в страшном сне не привиделось бы стрелять в милиционера, в каком бы времени Воронцов не находился бы.

— Послушай, сержант, — Воронцов разглядел три треугольника в петлице милиционера — Мы ни в чём не виноваты. У нас даже и оружия с собой нету. Хочешь, обыщи!

Заметно нервничавший сержант осторожно приблизился к задержанным.

— Да опусти ты пушку. Тяжело же оружие обоими руками держать, — продолжал Сергей. — Возьми наган в правую, а левой достань у меня из нагрудного кармана пиджака удостоверение. Я — капитан НКВД, случилось недоразумение. Сейчас всё проясним.

Уловка сработала. Сержант медленно двинулся к Сергею, протягивая левую руку к пиджаку Воронцов, а правой крепко сжимая своё оружие. Дождавшись, когда сержант поравняется с ним и сунет левую руку в нагрудный карман, Воронцов быстро и сильно рванул вверх правую руку милиционера, сжимавшую наган. Сержант, не ожидавший от задержанного такой прыти, потерял равновесие и повалился в кусты, уронив на землю свой наган. Сергей разрядил добытый в сватке пистолет и, размахнувшись, отбросил его в сторону. Патроны, извлечённые из барабана, Воронцов ссыпал себе в карман.

— Ходу! — Сергей толкнул в бок Борзяка. — Нам минут пятнадцать, до того, чтоб обратно успеть шмыгнуть осталось.

Борзяк и Воронцов, озираясь, выбрались из аллеи и бегом припустили в сторону Нескучного Сада, где была расположена рамка перехода, установленная профессором Линке. Но не успели они пробежать и сотни метров, сзади раздались звуки настигающей погони.

— Вот они, гады! — преследование возглавлял Огурцов, посланный сержантом за подкреплением — Стойте, сволочи!

— Шмаляй в них, начальник, запалимся! — прохрипел Борзяк.

— Ещё чего! — возмутился Воронцов. — Чтобы я в коллегу, хоть и в довоенного стрелял? Нет, уволь. Поднажми лучше, урка, еле ползёшь!

Борзяк ничего не ответил, но скорость прибавил. Вот и заветный кустарник. За ним встревоженный Линке, уже заждавшийся их. Профессор вскочил, когда Сергей и Василий выбежали на полянку, продравшись сквозь плотные ветки акации.

— Профессор, вы — первый, Шалый— второй— скомандовал Сергей.

Профессор и Шалый не заставили себя упрашивать дважды. Одна за другой их фигуры исчезли в вибрирующем пространстве рамы. Сергей приготовился шмыгнуть третьим, но выскочивший из кустов Огурцов прыгнул на него сзади.

— Вот ты и попался, сволочь! — торжествуя, воскликнул крепыш-милиционер, сжимая стальной хваткой шею Воронцова.

— Да отцепись ты! — Сергей тщетно попытался сбросить с себя Огурцова.

Сзади уже ясно были слышны крики товарищей милиционера.

— Здесь он, ребята! — радостно подал голос Огурцов — Задержал я его, гада! Товарищ капитан, сюда!

В кустах тонко зазвенел зуммер, возвещающий, что время перехода закончилось, и проход закрылся. Огурцов и ещё два парня в милицейской форме вывернули Сергею руки, и за неимением наручников, крепко перевязали их форменным ремнем одного из блюстителей порядка. Наконец, на место действия прибыл полный лысеющий мужчина с капитанской «шпалой» в петлицах. Он торопился на место происшествия, участвовал в погоне, устал, сильно вспотел, и был зол.

— Огурцов, Якушкин! Обыщите этого мерзавца! — сразу приказал начальник.

Милиционеры извлекли из-за брючного ремня задержанного пистолет ТТ. Весь личный состав отделения, участвовавший в погоне, включая капитана, с интересом рассматривали не вставшее ещё на вооружение оружие.

— Похлеще нагана-то будет, — выразил общее мнение капитан, уважительно взвешивая в руках увесистый ствол.

«Хорошо ещё, что конверт, который Борзяк у немца забрал, профессору передать успел» — устало подумал Воронцов.

— Где ствол такой взял? — спросил капитан у Сергея, едва вся процессия пересекла порог местного отделения милиции.

— Нашёл, — пожал плечами Сергей.

— При каких обстоятельствах? — капитан уселся за стол и, достав лист бумаги, приготовился записывать.

— Гулял по парку с товарищем. Выпить решили, в рюмочную по аллейке направились. А тут выстрел жахнул. Мусора куда-то помчались. Ну, мы тоже решили посмотреть, что к чему? — Сергей сделал небольшую паузу, наблюдая за реакцией капитана.

Капитан молчал, вытираясь большим неопределённого цвета платком.

— Дальше! — капитан встал и, налив из пузатого графина стакан воды, с наслаждением выпил, крякнул и продолжил, — Врать не рекомендую. Сегодня в парке Культуры совершено сразу два убийства. Понял? А тебя с твоим приятелем Огурцов и Фомин видели рядом с этим местом. И пистолет неизвестной конструкции тоже у тебя нашли.

— Я ни причём, — Сергей опять пожал плечами — Мы только посмотреть хотели, а там — трупы. Один — с заточкой в сердце, второй — с дыркой в голове. А третий жмур, на лавке сидючи, окочурился. Рядом пистолет валяется. Мы с другом ствол получше рассмотреть хотели, я его с дороги то и поднял. А, как милиционеры прибежали, я его с испугу за ремень брючный сунул и ходу!

— Да? — капитан хмыкнул, — А вот Фомин, милиционер, которому ты чуть руку не сломал, показывает, что ты, паря, наган у него отобрал, разрядил и выбросил, а патроны в карман ссыпал. Что на это скажешь?

— Нет у меня никаких патронов, — Сергей, успевший во время погони выбросить их из кармана, развёл руками. — Вы ж меня обыскали.

— А чего с Фоминым дрался? Офицером НКВД зачем назвался? В бега почему от моих орлов рванул? — капитан, опершись руками о крышку стола, навис над сидящим напротив Сергеем. — Отвечай! И по порядку давай! Имя, фамилия, и про приятеля своего рассказывай!

— Меня Сергеем зовут, фамилия — Воронцов, год рождения— 1900– Сергей представился своим именем, чтобы не путаться, изменив лишь год рождения— Дружка Васькой зовут, фамилии не знаю. Только два часа назад в парке познакомились, выпить хотели за знакомство, потому и в рюмочную брели. С сержантом вашим нехорошо вышло. От милиции бежали со страху, а офицерами НКВД назвались сдуру. Пил вчера весь дань, не протрезвел ещё окончательно.

— А ну, дыхни! — прервал капитан Сергея.

Воронцов, накануне пивший водку в доме профессора Линке, преспокойно выдыхнул перегаром прямо в нос капитану. Тот брезгливо поморщился.

— А документы твои где? — капитан опять принялся усиленно вытирать пот платком — А деньги, на которые ты в рюмочной пить собирался, где? Кроме этого пистолета у тебя вообще ничего нет!

— Конечно нет, я ведь, отправляясь в ваше время, все карманы вычистил, лишь ТТ прихватил потому, что нагана, который тогда на вооружении в армии стоял не нашлось. — Подумал про себя Воронцов, а вслух сказал — Тю, документы и деньги, товарищ майор, я потерял, когда от ваших подчинённых драпал.

— Хватит Ваньку валять! — капитан закончил писать и нахмурился, — Сейчас НКВДешникам тебя передавать будем! По всему видать, что ты — иностранный шпион. А мы милиция, и иностранными шпионами не занимаемся. Нам, паря, своих бандюг да уркаганов хватает.

Капитан пододвинул к себе массивный телефонный аппарат.

— Дежурный! — Прикрыв трубку рукой, рявкнул капитан, — Веди пока этого фрукта в камеру.

Сергей, заложив руки за спину, покинул кабинет начальника в сопровождении усатого милиционера-дежурного.

Глава 30. АРЕСТ

— Вот что теперь делать? Ума не приложу! — профессор Линке метался по комнате, периодически взмахивая сухонькими ручками.

— Мы с Шалым, простите, Василием, повели себя как форменные идиоты.

— Я ему говорил, — вступил в беседу Борзяк. — Хотя бы для острастки в воздух пальнуть надо было бы. Какой-то минуты не хватило.

— Вот чёрт! — Бородин стукнул кулаком по столу. — Как же его теперь доставать оттуда?

— Хорошо хоть аппаратура, которую этот немецкий умелец собрал, к нам попала, — Зубарев встал из-за стола, за которым пил чай с вишневым вареньем. — Язёв вызвал меня и Амира Явлоева к себе. Он очень обеспокоен тем, что Отто фон Шлёсс исчез и, когда поступил звонок от дежурного по отделению, которое контролирует территорию парка культуры, лично туда выехал.

— Что же было дальше? — поинтересовалась Таня, ставя на стол вазочку с сушками.

— Милиционер, который дежурил в тот день, видел двух людей, которые пробирались в парк через оторванные прутья ограждения. Сержант патрулировал там, гоняя безбилетников, стремившихся бесплатно попасть в парк, — Антон усмехнулся. — Этих двоих взрослых мужиков, нырнувших на территорию парка через дыру ограждения, за безбилетников принять было сложно. Этим занимаются, в основном, школьники, пацаны. А эти прошмыгнули в парк через раму и тут же исчезли. Милиционер, увидев загадочную аппаратуру, тут же сообщил начальству, а те, в свою очередь, проинформировали чекистов, которые активно искали сбежавшего фон Шлёсса. Полковник Язёв — умный мужик. Он сразу вспомнил доклад своего агента и, сопоставив факты, пришел к выводу, что фон Шлёсс и его подручный перебрались во время, которое было указано в окошечках прибора. А сам прибор был собран Куртом по чертежам профессора Линке. Чертежи я собственноручно, спасая собственную шкуру, выдал абверовским недобиткам, — Антон, опустив голову, замолчал.

— Как вы могли, Антон, пойти на такое предательство? — воскликнул профессор. — Всё это может обернуться настоящей бедой и концом света. Теперь всё смешалось, и я не знаю, что же предпринять в сложившейся ситуации.

— Моё предательство — мой крест, — Антон поднял на профессора глаза, полные боли. — Я не могу с этим жить и вот до сих пор мучаюсь …

— Хватит, Антон, не время сейчас, — прервал его Бородин. — Профессор, я вижу только один выход — мне необходимо срочно отправиться на помощь Воронцову, попытаюсь вытащить его из этой передряги.

— Я с тобой! — неожиданно подал голос Борзяк. — Нужно вызволять «начальника», тем более, он мне слово дал «краями разойтись».

— Тогда так, — Бородин заходил по комнате. — Профессор, вам необходимо будет подготовить аппаратуру. Пусть день перехода будет тот же, а время установим то, когда Сергей не успел шмыгнуть в рамку вслед за вами и Василием.

— Не знаю, как у нас всё это получится, — в сомнении покачал головой Линке. — Мы с Вахтангом никогда не проводили повторные перемещения.

— А в чём сложность? — удивился Бородин. — Главное понять принцип изменения времени. А там всё равно, в прошлое, в будущее, хоть по сто раз в один и тот же день перемещайся, главное, чтобы аппаратура исправно работала. Здесь, профессор, вы все гениально придумали. Так, что не скромничайте. Это поистине величайшее изобретение.

— Да как вы, Семён, можете рассуждать о том, в чём практически ничего не смыслите, — Линке чуть не задохнулся от негодования. — Перемещение во времени — это сложный и непредсказуемый процесс. Если бы это было так просто, то, вернув время вспять, я бы оживил Вахтанга. Отправившись в прошлое, вернулся в те годы, где моя жена была ещё жива и здорова, и попытался бы прожить свою жизнь снова, избегая трагических событий. Но, к сожалению, это не возможно.

— Почему? — спросил Семён.

— Я не Господь Бог, — Иван Фридрихович поднял на Бородина печальные глаза, увеличенные стеклами очков. — Я всего лишь учёный, находящийся в самом начале трудного и опасного пути. Даже мои коллеги из времени, откуда пришел Воронцов, не могут до конца разобраться в этом сложном вопросе. Не могут искусственно синтезировать кристаллы времени, допускают ошибки при перемещении своих агентов. Но они идут вперед, и это прекрасно!

— А почему, когда я отправил на тот свет Отто фон Шлёсса, ударив его в сердце заточкой, умер и молодой Отто, тот из 39 года, правда, от сердечного приступа? — спросил Борзяк.

— А ведь он не был больным человекам, наоборот, напротив, был молодым мужчиной, спортсменом, — поддержал Василия Антон Зубарев.

— Не знаю! — профессор протер стекла очков. — Давайте заниматься спасением Воронцова.

— Перемещение назначено на завтра! — закрыл дебаты Бородин. — Место проведения перемещения то же — ЦПКиО. Нескучный сад. Я уверен, всё пройдет успешно. Пойдём я и Борзяк. Ничего, кроме оружия брать с собой не будем. Оденемся в гражданское.

— А зачем оружие брать? — заинтересовался Борзяк. — Если стрелять в тогдашних мусоров всё равно не будем.

— Для уверенности, — ответил Бородин, заканчивая разговор.

Давайте сделаем так, — предложил Зубарев, — заночуем все здесь, у профессора. Утром я двину к Язёву. Полковник, думаю, распорядится не мешать нам. Но мне придется посвятить его в смысл происходящего, тем более, что после смерти Вахтанга, именно он будет, скорее всего, курировать исследования профессора.

— Не знаю, не знаю, — засомневался Бородин. — Впрочем, попробуй, чем чёрт не шутит. Может что-то у тебя, Антон, и получится. А сейчас пора спать, завтра будет трудный день. Профессор и Таня спят в одной комнате, Антон и Василий — в другой. А я, так и быть, на полу в кухне кемарить буду.

Борзяк не спал. Лежа на полу в комнате, где им с Антоном постелила Татьяна, Василий смотрел в темный потолок и размышлял. Тридцати еще нет, а нагородил уже, на десять жизней хватит и, в основном, грабил да убивал, убивал да грабил, да еще у немца в шестерках ходил. Чёрствый стал, как сухарь. С детства никого не любил и его никто не любил. Толком не улыбался в жизни ни разу. А с чего улыбаться-то было? Нечего и вспомнить! А вообще, что можно вспомнить из его жизни? Как пацаном Таню, дочку профессорскую, в приюте от таких же, как он, сирот, защищал? Или, как Тоню, повариху из партизанского отряда, не уберёг? Он вспомнил Тонину виноватую улыбку, взгляд, который она бросила на него, Василия, когда умирала от фашистской пули на снегу в подмосковном лесочке. Сколько любви и жалости было в этом последним девичьем взгляде. Не к себе, уходящей, а к нему, остающемуся жить мерзавцу. Василия передёрнуло, раньше он ни на что не обращал внимания, живя одним сегодняшним днём, не вспоминая прошлое, не задумываясь о будущем. Теперь встретив, вновь обретя Таню, человека, который в нём нуждался, он стал мыслить по-другому. Изменился, сам, того не желая.

Поздно, Вася, поздно! Как ты объяснишь ей, что делал всё это время? Как она воспримет твоё истинное лицо, если тебе самому на себя смотреть теперь страшно? Была раньше мысль, использовать профессорское изобретение, да махнуть в лихие девяностые, в Россию, в Москву! Там он быстро бы своим стал, Одной рукой на курок жми, другой — деньги пересчитывай. Сколотил бы банду из таких же отморозков, да начал бы небо коптить. Тамошняя жизнь, как раз для него. Очень подошла бы. Раньше так думалось, а вот теперь сомневаться Василий начал. Надоело по колено в крови ходить, что он, упырь, что ли?

— Не спишь? — Борзяк слегка толкнул Антона в бок.

— Не сплю, — откликнулся Зубарев, — Я теперь редко сплю, только, если совсем вымотаюсь.

— Ты меня прости, Антон, — Борзяк мучительно подбирал слова.

Антон молчал, занятый своими мыслями.

— Я кристаллы у тебя из стола брал, домой к тебе заходил, когда ты в нарядах был, я…., — Борзяк так и не смог сказать Антону, что он, Василий, сотворил с Алёной.

Антон ничего не говорил, он отвернулся к стенке и забылся неровным тревожным сном. Борзяк поднялся с жиденького ватного одеяла, сел на подоконник и, приоткрыв форточку, закурил. Дверь в комнату неслышно приоткрылась. На пороге стояла Татьяна. В неясном лунном свете тонкая фигурка девушки в белом платье была нечётка и размыта. Борзяк соскочил с подоконника. Татьяна приложила палец к губам.

— Ты, почему не спишь, Тань? — Василий на цыпочках, стараясь не разбудить Зубарева, пробрался к выходу из комнаты.

— Я к тебе, Вася, — Таня осторожно взяла Борзяка за руку, — Все спят, пойдём на улицу. Ночь дивная, сирень расцвела, аромат чудесный.

— Подожди, оденусь, — Борзяк схватил в охапку форму и сапоги.

Татьяна ждала его в коридоре. Девушка накинула на плечи лёгкую шаль. Василий облачился в китель и галифе, натянул сапоги. В коридоре было темно, а зажигать свет они не решились, боясь разбудить усталых, измученных тяжёлым днём людей. Татьяна тихонько открыла дверь, и они оказались на лестничной площадке.

— Давай спустимся вниз, в скверик, — предложила Татьяна.

Они вышли из подъезда и, перейдя асфальтовую дорожку, оказались в маленьком сквере. Тускло светили фонари, они выбрали скамейку под большим раскидистым кустом сирени. Татьяна сняла с головы Борзяка фуражку и погладила жёсткие коротко стриженые волосы.

— Ты всё тот же Васёк, как тогда, в приюте, — Татьяна тихонько рассмеялась, — Помнишь, как защищал меня, подкармливал, когда ребята еду отнимали?

— Помню, — Борзяк взял в свои руки тонкую руку девушки, — Я думал, что ты умерла, я чуть с ума тогда не сошёл, а потом из детдома утёк.

— Я и сама думала, что умерла — Таня прижалась к Борзяку, — Я всё это время тебя помнила. У меня, отец и ты, больше никого не осталось, мама умерла. Вот, как получилось, Васёк. Я ведь, как голос твой услышала, как тебя увидела, сразу поняла, что это ты. Сразу тебя узнала. Я, Василёк сразу и отца, и тебя нашла, и в Москву из-под Тулы перебралась. Я не верю, Вася, что мне сразу столько счастья выпало.

— Я, Таня, тебе всё объяснить, рассказать должен, — Борзяк старательно избегал блатных слов в разговоре с девушкой, — Я, Таня, не тот, кто тебе нужен. Я, ведь, бандит, убийца, да ещё, для полноты картины, предателем заделался. На мне пробы ставить негде. Я, Танюха, настоящим зверюгой стал, сам себя боюсь.

— Это всё в прошлом, Василёк, — Татьяна улыбнулась, — Всё изменится, милый. Болел ты, Вася, долго, а я тебя вылечу, верь мне!

Борзяк в сомнении покачал головой, но не успел ничего ответить. В ночной тишине раздался ровный звук мотора подъезжающего автомобиля. Но вот мотор смолк, раздался щелчок открываемой дверцы машины. Василий напрягся, всем своим звериным нутром почуяв недоброе. Он взглянул на часы, два ночи! Самое время. Сколько раз он сам, вот так вот приезжал арестовывать людей в ночной час.

«Посиди, подожди меня здесь» — прошептал Василий Тане, растворяясь в ночной тьме.

Осторожно ступая, Борзяк пробрался к входу в скверик и выглянул из-за кустов. Площадка перед подъездом профессора была, как на ладони. Предчувствие не обмануло Василия. Рядом с домом застыли «чёрный воронок» и эмка, судя по номеру, одного из офицеров Явлоева. А вот и сам Амир, как всегда, в идеально отутюженной форме, и начищенных до блеска хромовых сапогах. Подполковник МГБ Явлоев открыл тонкую кожаную папку и вручил старшему из четверых окружавших его офицеров какую-то бумагу.

— Ордер на арест! — как будто специально для внимательно наблюдавшего за ним Борзяка прокомментировал Явлоев, — Будьте осторожны! Старик Линке стар и хил, а вот эти субчики могут оказать серьёзное сопротивление. Как — никак, служили в охране Вахтанга Дадуа. Если не будут отворять дверь, ломайте к чёртовой матери.

— А если окажут вооружённое сопротивление? — спросил старший из офицеров, производящих арест.

— Стреляйте на поражение, не раздумывая, — напутствовал подчинённых Явлоев.

Группа офицеров устремилась в подъезд. На улице остались лишь водители, да сам Явлоев, нервно куривший у входа.

«Что делать?» — мучительно размышлял Борзяк, но обычное умение быстро анализировать создавшуюся ситуацию, на сей раз, не приходило к нему на помощь. Минут через пятнадцать офицеры Явлоева вывели на улицу закованных в наручники профессора Линке, Антона Зубарева и Семёна Бородина. Профессор, заспанный с всклокоченными седыми волосами, выглядел совершенно потерянным. Бородин и Зубарев уже отошли ото сна и молча смотрели на Явлоева и его людей.

— Ну, что, Амир, может, объяснишь причину нашего ареста? — Семён оттолкнул офицера, пытавшегося усадить его в «воронок».

— Охотно, — Амир сделал знак подручным, и те оставили Бородина в покое, — Ваша группа обвиняется в пособничестве фашистскому преступнику Отто фон Шлёссу. В нашей стране он скрывался под маской прогрессивного немецкого журналиста — антифашиста, на самом же деле, он планировал покушение на жизнь товарища Сталина! А вы помогли ему бесследно исчезнуть, уйти от ответственности.

— Чушь собачья! — Зубарев продиктовал телефонный номер, — Немедленно позвони по этому телефону. С тобой поговорит полковник Язёв. Он объяснит тебе, что к чему! Теперь, после смерти Дадуа, именно Язёв будет курировать научную работу нашего института, а также возьмёт под личный контроль разработки профессора Линке.

— Разработки профессора Линке свёрнуты, как вредные для безопасности страны. Институт же будет перепрофилирован, в нём будут вестись работы по созданию атомной бомбы! — Явлоев сделал паузу и полюбовался произведённым эффектом, — Старого маразматика и очковтирателя Линке отправят на лесоповал, пусть, хоть частично, возместит потраченные на его бредовые идеи госсредства. А вас будут судить, как пособников Фон Шлёсса.

— Одного не нашли товарищ подполковник, — старший из подчинённых Явлоева сверился с ордером на арест, — Мигун не обнаружен.

«Хорошо, что Явлоев и его люди не знают о приезде к профессору его дочери, разнюхать ещё не успели», — подумал Борзяк, внимательно наблюдавший за происходящим из сквера. Василий запомнил телефон, по которому Зубарев просил позвонить Явлоева. Очевидно, Антон надеялся на помощь могущественного полковника Язёва.

— Плохо, что Мигун сбежал! Очень плохо! — Амир Явлоев подошёл к Бородину, — Отвечай, где твой сослуживец сейчас находится?

— Не могу знать, — Семён с усмешкой взглянул на подполковника, — Как раз сегодня он мне доложиться забыл.

— Хамишь? — с угрозой в голосе спросил Амир, — Ничего, скоро по-другому запоёшь! Кровью харкать будешь, а не шутки шутить.

— Мигун ведь на машине из нашего гаража уехал, — напомнил Явлоеву один из его помощников, — Но машина наша в этом дворе не обнаружена. Может, в окрестных дворах поискать?

— Машина не иголка, а Москва не стог сена Автомобиль найдётся, — Явлоев почесал мизинцем свои холёные усики, — А вот Мигун — потеря посерьёзнее, такого наворотить может, его найти обязательно надо! Найти, и глотку ему законопатить, навеки вечные!

Наконец, арестованных погрузили в «воронок» и увезли, следом споро покатил автомобиль Явлоева. Борзяк вытер пот со лба. Кто-то положил ему руку на плечо. Василий оглянулся, рядом стояла Татьяна.

— Я всё слышала и видела, Вася, — по щекам девушки текли слёзы, — Папу арестовали, ребят тоже забрали. Отец старый больной, если он в лагерь попадёт, то умрёт там сразу же!

Теперь Таня заплакала навзрыд.

— И тебя, Вася, они тоже ищут, уж не знаю за что! — Татьяна утирала слёзы уголком шали, — Невезучая я, только всё налаживаться начало, и вот на тебе! Ещё хуже, чем было, стало!

— Хныкать команды не было, — к Борзяку начала возвращаться его всегдашняя уверенность, — Айда обратно в папашину хату.

— У меня ключей нет, — Татьяна развела руками, — Когда мы в сквер уходили, я дверь просто захлопнула. Вот я растяпа.

— Пошли, говорю, — Борзяк потащил Таню обратно в подъезд.

Подойдя к квартире, Василий обнаружил, что входная дверь закрыта, а сама квартира опечатана.

«Семён, или Антон, наверное, дверь на звонок открыли, — подумал Борзяк, — Хватились, меня и Тани нет. Думали, что это мы намиловались и обратно возвращаемся».

Татьяна осторожно потрогала белую бумажную полосу с синей чернильной печатью, провела пальцем по сургучным нашлёпкам, на которых держалась бумажка.

— Закрыто и опечатано, — она беспомощно посмотрела на Борзяка, — Что же нам делать?

— Айн момент! — Василий вытащил из причёски девушки тонкую шпильку и осторожно поддел белую полоску.

Татьяна за спиной испуганно ойкнула. Василий вставил шпильку в замочную скважину и тихонько пошевелил ей в механизме замка.

— У вас с папашей от честных людей замки, — Борзяк театральным жестом распахнул дверь перед Татьяной — Прошу вас, путь открыт.

Они прошли в квартиру.

— А вдруг нас поймают, а вдруг они вернутся и обнаружат нас здесь? — Таня боязливо жалась к Василию.

— Никто не вернётся. До утра не очухаются, они даже засаду не оставили. — успокоил девушку Борзяк.

Они прошли в комнату и остановились перед большим старым комодом.

— Я не заметил, чтобы люди Амира аппаратуру из квартиры выносили, — поделился своими наблюдениями Василий, — Где отец спрятал прибор, с помощью которого, он нас с Воронцовым в 1939 год отправлял?

— Я точно не знаю, — Таня пожала плечами, — Но что-то лежит в шкафу в маленькой комнате.

Борзяк прошёл в другую комнату и извлёк из шкафа внушительный брезентовый мешок, открыв, Василий принялся внимательно рассматривать его содержимое. Это была похожая на профессорскую аппаратура, всё было сделано точь-в-точь по чертежам Линке, но всё же, это был другой агрегат.

«Да это же аппаратура, которую Язёв передал через Зубарева профессору после исчезновения фон Шлёсса и Курта. Её нашли на месте перемещения Отто и его подручного, возле ограждения Парка Культуры. Очевидно, полковник Язёв хотел узнать у профессора принцип работы странного устройства. А свою аппаратуру, которую попеременно таскали за профессором то Зубарев, то Бородин, то Дадуа, то, он, Василий, Борзяк знает, как облупленную. Аппаратура профессора, скорее всего, находится в институте, а имеющийся в его, распоряжении агрегат воспроизвёл по чертежам Линке подручный Отто фон Шлёсса, Курт Вессинг. Придётся пользоваться этим оборудованием. Борзяк и Курт уже испытывали его, когда отправлялись в будущее следить за капитаном Воронцовым. Тогда всё прошло успешно».

План действий начал вырисовываться в голове Василия, выстраиваясь в чёткую логическую цепь. Тщательно осмотрев комплект, сделанный Вессингом, Борзяк сложил аппаратуру обратно в мешок. Контейнеры с кристаллами времени Василий обнаружил в маленьком аккуратном кармашке, пришитом изнутри к стенке торбы. Складная рама для временного перехода хранилась отдельно и была заботливо обёрнута в мягкую чистую ткань. «Аккуратный народ немцы, всё по полочкам разложат, мельчайшую деталь продумают. Наверно, профессор перед арестом успел проверить оборудование. Вон, как всё тщательно упаковано» — поразился Борзяк.

Покончив с осмотром аппаратуры, Борзяк уселся за стол и придвинул к себе телефонный аппарат, мысленно возблагодарив Вахтанга, добившегося установки чуда техники в квартире старика-профессора. Набрав по памяти номер Язёва, Борзяк принялся ждать ответа.

— Вас слушают, — наконец ответили на том конце провода.

— Мне нужен полковник Язёв.

— В данный момент полковник отсутствует. Я его помощник. Кто это говорит?

— Я буду разговаривать только с Язёвым, — Борзяк сделал паузу, — Дело государственной важности, имеются сведения о военном преступнике Отто фон Шлёссе.

— Записывайте телефон, — человек на том конце провода принял решение, — Это домашний телефон Ивана Ивановича.

Борзяк набрал номер, полученный от адъютанта полковника.

— Язёв! — рассерженно гаркнула трубка, — Представьтесь, что вы хотите сообщить об Отто фон Шлёссе?

— Товарищ полковник, докладывает старший лейтенант Мигун. Я должен сообщить вам сведения государственной важности, касаемо фашистского преступника Отто фон Шлёсса и не только его.

— Где вы находитесь? — сухо поинтересовался Язёв.

— Улица Красных командиров, дом 7, квартира профессора Линке.

— Что?! — взревел Язёв, — Квартира два часа назад опечатана людьми подполковника МГБ Явлоева, находившиеся там люди арестованы!

— Была опечатана, это точно, — подтвердил Борзяк, — Товарищ полковник, я прошу вас о личной встрече. Будьте через час у дома профессора Линке, вы должны прибыть один, это моё условие.

— Ну, ты даёшь, старлей, — хмыкнул Язёв, — Полковнику приказы отдавать вздумал. Ладно, твои условия принимаю, жди в гости, Мигун!

Василий положил трубку. Теперь нужно действовать быстро.

— Таня, возьми самое необходимое, — Борзяк взял девушку за руку, — Немедленно уходим отсюда. По дороге всё объясню.

Девушка мигом собралась. Выйдя из квартиры, Борзяк защёлкнул замок и, разогрев зажигалкой сургучный блин, приладил ленточку с чернильной печатью обратно на дверь профессора. Вдвоём они вышли из подъезда и, миновав сквер, оказались рядом с соседним домом. Там, во дворе Борзяк оставил свой автомобиль.

— Садись, — приказал Василий.

— Как же мы поедем на этой машине? — девушка с ужасом посмотрела на Борзяка, — ведь её ищут.

— Чёта с два они её сейчас ищут, — Василий завёл мотор, — Отца твоего да Семёна с Антоном они допрашивают. Не до машины им сейчас.

Аккуратно и быстро Борзяк довёз Таню до дома, где жила тётка Бородина. Та лишь молча указала девушке на гостевой сундук, на котором в своё время квартировал Воронцов. «Четыре утра! Мне спать охота. Проснусь, и поедим, и поговорим»— пророкотала старуха, бросая Татьяне жиденькую подушку и латаное — перелатаное одеяло с вылезающими кусками ваты.

«Ты, Таня, тут недолго мыкаться будешь, — Василий обнял девушку за плечи, — Если всё хорошо кончится, заберу тебя отсюда. А коли „не в масть заезд попрёт“, то есть, если не вернусь, уезжай отсюда в тульскую область, обратно в детдом. Здесь тебе жизни не будет».

Борзяк вышел из дома к машине и через минуту уже мчался обратно к дому Линке. Когда до профессорского дома оставалось несколько минут езды, Василий заметил двоих орудовцев, нёсших дежурство на перекрёстке. Рядом с ними стояла мотоциклетка.

«Странно, когда ехал здесь двадцать минут назад, поста ещё не было, — удивился Борзяк, — Никак, Амир об автомобиле вспомнил и орудовцев в боевую готовность привёл. Значит, от машины нужно избавляться».

Борзяк попытался с ходу проскочить пост, пользуясь подслеповатой мутью предрассветной темноты, но постовые уже заметили машину. Один из них подскочил к коляске мотоцикла и, подняв с сидения автомат, дал длинную очередь по колёсам автомобиля. Машина завихляла. Борзяк открыл дверцу и, умело сгруппировавшись, прыгнул на твердь асфальта, освещаемую неярким светом стоящих вдоль проезжей части фонарей.

Приземлился Борзяк неудачно, сильно ударив правое плечо. Однако, несмотря на острую боль, пронзившую тело, Василий помчался в сторону жилого дома, стоящего невдалеке от дороги. Орудовцы пустились в погоню, пытаясь сразить беглеца автоматными очередями. Ещё несколько дней назад, Борзяк вступил бы с ними в бой и, не исключено, вышел бы из него победителем. Теперь, после встречи с Татьяной, он предпочёл не стрелять в настигавших его преследователей. На пути Василия возник высокий дощатый забор, отделявший небольшой дворик от жмущихся друг к другу сараев и голубятен, весьма популярных в послевоенной Москве. Хоть бежать в форме и хромовых сапогах было очень неудобно, Борзяк всё же умудрился оторваться от преследователей и, подпрыгнув, уцепился за верхушку забора. Подтянувшись на руках, Василий спрыгнул вниз и стремительно побежал, лавируя между многочисленных хозяйственных построек.

Теперь было ясно, что ему удалось уйти от погони. Ни один из регулировщиков, привыкших к несению дорожно-постовой службы, не смог преодолеть трёхметрового препятствия. Борзяк перелез через забор с другой стороны хоздвора, здесь ограждение было пониже, и Василий преодолел его уже без всякого труда. Боль в плече утихла, а, может быть, Василий престал её чувствовать. Он осмотрелся, до дома профессора несколько минут хода. Борзяк взглянул на большой циферблат своих «командирских» часов. Он уже опаздывал на целых пятнадцать минут. Если Язёв привёл с собой гебистов, Василий заметит их, не доходя до места. Но двор перед домом Линке был пуст. В углу двора возле чахлого тополька притулился «Опель», на котором прибыл полковник. Сам Язёв, высокий сухопарый мужчина, одетый в белые просторные брюки и светлую рубашку с коротким рукавом, неторопливо расхаживал взад-вперёд, заложив руки за спину.

Глава 31. ИВАН ЯЗЁВ

— Здравия желаю, товарищ полковник, — Борзяк приложил руку к козырьку, — старший лейтенант Мигун прибыл.

— Ну, ты, Мигун, пунктуальностью не отличаешься! — полковник нахмурил кустистые брови. — Часов не имеешь? Свои тебе, что ли подарить?

— Виноват, товарищ полковник.

— Садись в машину, говорить здесь будем, — Язёв уселся за руль, открыв для Василия заднюю дверь автомобиля. — Давай, излагай, кратко, чётко и ясно.

— Товарищ полковник, Отто фон Шлёсс мёртв, я лично убил его, — выпалил Василий.

— Вот как? — Язёв в упор посмотрел на собеседника. — Где, когда, и при каких обстоятельствах? И кто тебя, собственно говоря, уполномочил это сделать? Давай всё по порядку, и без утайки!

«Легко сказать, без утайки», — подумал Борзяк, ерзая на пружинистом сидении полковничьего автомобиля.

— Чего ёрзаешь, как уж на сковороде? — Язёв повернулся к Василию. — Начинай излагать, слушаю тебя внимательно.

Борзяк мучительно хотел курить, но стеснялся спросить у полковника разрешение. Удивительное дело, в присутствие Язёва Василий не мог себя вести так, как он обычно привык это делать. Прочно забытая с раннего детства смесь робости и страха возникла вновь с первой минуты знакомства с полковником и уже не покидала Борзяка. «Этот Язёв, похоже, зверюга ещё тот. С ним шутки плохи. Для него, человека порешить, всё равно, что в носу раз ковырнуть» — безошибочно определил Борзяк сущность своего собеседника. В тоже время, Василий интуитивно почувствовал, что этот человек сможет помочь ему, на взаимовыгодных условиях, конечно. А в том, что он, Борзяк, сможет быть полковнику полезен, Василий ничуть не сомневался.

— Товарищ полковник, — начал было Борзяк, собираясь попросить у Язёва закурить.

Язёв, будто, угадав желание Василия, достал из кармана рубашки пачку Казбека.

— Угощаю, — полковник небрежным движением отправил папиросы Василию, вслед за ними полетели и спички.

Борзяк с благодарностью кивнул, закурил и начал рассказ. Чётко, ничего не скрывая и не утаивая, он рассказал полковнику всю историю от начала до конца. Язёв слушал молча, не перебивая и не задавая никаких вопросов. По его непроницаемому лицу нельзя было понять, верит он Василию, или нет. Когда, речь зашла об экспериментах Дадуа и Линке, полковник лишь криво усмехнулся и полез в пачку за папиросой. Закончив, Василий замолчал и опустил голову. Ему стоило немалых трудов, не втянуть голову в плечи под жестким колючим взглядом, которым смотрел на него Язёв.

— Что же ты, гнида, наделал? — Резко повернувшись, Язёв схватил Василия за горло.

Хватка у него была железная. Василий, начав задыхаться, попытался вырваться, но полковник нажал ещё сильнее. Чувствуя, что Борзяк вот-вот задохнётся, Язёв отпустил, его, брезгливо оттолкнув на спинку сидения.

— Не скрою, твой рассказ удивил меня, — полковник ткнул пальцем в Василия, — а тебя, я бы лично расстрелял. Прямо сейчас, без суда и следствия.

— Ваше право, — Борзяк попытался поднять глаза, но наткнулся на спокойный, колючий взгляд полковника, и вновь, в который раз за этот недолгий разговор, испытал страх, поднимавшийся из самых глубин его сознания.

— Удалось, значит, Вахтангу с профессором время вспять повернуть, — чуть помолчав, полковник решил продолжить разговор. — Я всегда Дадуа уважал. Толковый он мужик был, только — мечтатель и романтик. Мне бы сейчас он живой, ох, как пригодился бы. Да и Коняева, пса паршивого, что тебя на убийство Дадуа подписал, я бы тоже живым и здоровым заполучил бы с удовольствием.

— Не очень понимаю вас, товарищ полковник, — Борзяк потрогал болевшее после железной хватки Язёва горло.

— Зато я тебя отлично понимаю, — Язёв ощерил в улыбке, больше похожей на звериный оскал, крепкие, жёлтые то курения, зубы. — Небось, утечь хочешь в какие-нибудь времена поспокойнее, да ещё дочку профессорскую прихватить с собой желаешь, а?

Борзяк ошалело посмотрел на спокойное насмешливое лицо полковника, глаза его, казалось, жгли Василия насквозь. «Как будто, мысли мои читает, — с ужасом подумал Борзяк, — И про Таню уже всё выведал».

— А как ты думал? — Язёв засмеялся каркающим смехом, — И про Таню, и про то, куда ты её сейчас пристроил, всё мне известно.

— Орудовцы на дороге, от которых я убегал, тоже ваши были, товарищ полковник? — хрипло спросил Борзяк.

— Орудовцы, Вася, были орудовские, работали они по приказу Амира. Он драндулет свой разыскивает. И на тебя выйти желает, ой, как желает!

— Отдадите меня Амиру? — Борзяк взглянул на полковника изподлобья. — А что же с Линке, Зубаревым, Бородиным будет?

— Зубарева, Бородина и Линке взяли, как иностранных шпионов по приказу замминистра Авакумова, — Язёв зевнул и щелчком отбросил окурок на мостовую. — Профессору шьют растрату госсредств на лженаучные исследования. А Зубареву с Бородиным — пособничество фашистскому преступнику Отто фон Шлёссу, который исчез в неизвестном направлении.

— Бред — это всё! — Горячо возразил Василий.

— Бред, — охотно согласился полковник. — Зато звучит убедительно. А у тебя — не бред, зато, звучит, как полная бредятина!

— Но ведь исследования профессора показали, что Линке идёт правильным путём, — продолжал гнуть своё Борзяк.

— Исследования Линке решено прикрыть, как вредные и расточительные для страны для страны, — Язёв грустно усмехнулся. — Институт, где работает профессор, перепрофилируют. Теперь там будут делать атомную бомбу. Но этим займутся совсем другие учёные. Это уже вопрос решённый, и обсуждению не подлежит.

— А с людьми, что будет? — удручённо спросил Борзяк.

— Зубарева и Бородина расстреляют, а старого маразматика отправят из тёплой шараги и служебной квартиры на лесоповал. Отрабатывать потраченные впустую народные денежки.

— Что же делать? — развёл руками Борзяк.

— В общем, так! — полковник принял решение. — Помочь своим друзьям хочешь, профессору, Зубареву, Бородину, капитану этому из будущего?

— Хочешь, не хочешь, а придётся, — ни секунды не раздумывая, ответил Брозяк. — Только у меня условие: после всего, вы мне с Татьяной уйти дадите, согласны?

— Условие, говоришь? — Язёв резко повернулся к Василию и вперил в него немигающий колючий взгляд, — Условия здесь я ставить буду, понял урка в погонах? Я вашего брата отлично знаю. Сам при Николашке (последний российский царь) на сахалинской каторге отдыхал, перед самой революцией в московский острог перевезли, новые обстоятельства моего дела вскрылись.

— За что же вы срок мотали, товарищ полковник? — Робко, боясь рассердить полковника, поинтересовался Борзяк.

— Банк в Москве «щёлкнули» с подельниками, да не фартово дело пошло, спалились быстро. А тут революция грянула, новая власть урок социально родственными посчитала. Раздали большевики оружие самым, с их точки зрения, надёжным и повелели других блатарей охранять. Зеки сами себя охраняли, слышал про такое?

— В тюрьме и лагере старики что-то подобное рассказывали, — вспомнил Борзяк, — но я не верил, где это видано, чтобы власть уркаганам сама волыны в руки давала?

— А Советская Власть поначалу давала, и дадавалась, что многие с волынами этими в бега подались, и давай кровью людской землю умывать, — Язев утер тыльной стороной ладони вспотевший лоб, — а в Москве, вообще, до двадцатого года, народ на улицу выходить боялся, что днём, что ночью. Сотрудников милиции резали, да убивали, как собак. Ситуация в столице сложилась критическая, тогда Ленин Железного Феликса на помощь призвал. Тот в три месяца управился, всех урок и мокроделов прямо на месте преступления к стенке приставлять велел. Москву от сброда быстро очистил.

— А вы? — Спросил Борзяк с интересом.

— А я, Вася, в восемнадцатом от комиссаров наган получил, — Язёв на минуту закрыл глаза, вспоминая давно минувшие дни, — с той поры, я Советской Власти верен, служу ей, как пёс. В восемнадцатом году в милиции начинал, в двадцатом, в ЧК перешёл. За всё это время столько мерзавцев из оборота вывел, сколько ты за свою жизнь папиросок не выкурил!

— Сменили, так сказать, блатной прикид на кожанку и фуражку со звёздочкой? — Спросил полковника Борзяк, — А как же вас с таким прошлым в органы взяли, да ещё в ЧК?

— А я всё честно рассказал, ничего не скрывая, — Язёв опять закурил, — да и время тогда другое было. Людей не хватало. На голом энтузиазме работали, за идею жизни свои клали. Народ у нас, Вася, жертвовать собой привык. Потому, никто нас не сломит, ни фашисты, ни другая, какая сволочь! Понял?

— Так точно! — Согласно кивнул головой Борзяк.

— Тогда, слушай сюда! — Полковник прогрел мотор и тронул машину с места. — В прошлое пойдём вместе, ты и я.

— Как это? — Удивился Василий.

— Так это! — отрубил Язёв. — Вызволим там дружка твоего, капитана Воронцова, а потом двинем в тот день, когда Дадуа был убит. Мне надо Кольку Коняева лично допросить, ведь это он тебя на убийство Вахтанга подпряг?

— Он, — подтвердил Борзяк.

— Вот, — Язёв поднял вверх длинный узловатый палец, — и Вахтанг в живых останется, и пса Кольку Коняева я для допроса подробного получу. Капитана из «Хроноса» освободим, Линке, Зубарева, Бородина, из кичи авакумовской достанем. Всё решим, всего добьёмся!

— А как? — Удивился Борзяк.

— Не твоя забота, как! — Полковник был явно доволен. — Всё это я беру на себя, ты будешь мне помогать.

— А с Вахтангом как быть? — Не унимался Василий. — Его уже похоронили, воинский салют почётный караул над могилой дал. Как же его обратно легализовать?

— Ничего, куда-нибудь в Грузию, подальше от Москвы с новой ксивой его отправлю, — Язёв махнул рукой, — ещё лучше прежнего заживёт вдали от суеты столичной.

— А с капитаном из «Хроноса» как поступите? — спросил Борзяк.

— Разберёмся и с капитаном, — полковник подъехал к большому многоэтажному дому с фигурами рабочих и колхозниц, расположенными по всему периметру крыши, — давай выходи, Вася, прибыли.

— А куда мы приехали, товарищ полковник? — Василий с восхищением взирал на образчик сталинской архитектуры.

— Домой ко мне приехали, — Язёв выбрался из автомобиля и сделал пару наклонов, разминая поясницу после долгого сидения в тесной для его высокого роста кабине, — сейчас отдохнём, прихватим кое-что с собой, и в путь!

Язёв и Борзяк поднялись на просторном лифте с большим квадратным зеркалом на стене, и вышли на четвёртом этаже. Дверь в квартиру, которую занимала семья полковника, была обита искусственной кожей и прострочена плетёными косичками кожаных же шнуров, в местах перехлёста косички крепились к двери гвоздями с жёлтыми, под золото головками. «Красота какая!» — невольно залюбовался дверью Борзяк. Внутри, квартира Язёва тоже поразила воображение Василия невиданной роскошью. В прихожей, размерами большей, чем вся комната, в которой обитал Борзяк, стояла удобная тумбочка для обуви, которую полковник именовал голошницей. К стене была прибита красивая деревянная вешалка в виде дракона, выставившего свои многочисленные когти, на которые предлагалось вешать верхнюю одежду. Три огромные комнаты были обставлены красивой массивной мебелью из дуба. В одной, очевидно, служившей хозяину дома кабинетом, стоял огромных размеров письменный стол. Вместо ножек стол держался на четырёх искусно сработанных звериных лапах. Тумбы стола были инкрустированы перламутром. Борзяк во все глаза рассматривал обстановку, не в силах оторвать взгляд от прекрасно выполненных вещей.

В свою будущность квартирным вором, Василий много повидал богатых и прекрасно обставленных квартир, но нигде не видел ничего подобного. Язёв, заметив растерянность Борзяка, лишь снисходительно усмехнулся. «Ты ещё кухни не видел, айда, поглядишь!» — полковник слегка толкнул гостя в спину.

Проходя по длинному, широкому коридору, стены которого были увешаны картинами, как в музее, Василий разглядел в одной из комнат маленький детский велосипедик, явно сделанный за границей.

— Сын раскатывает? — Спросил Борзяк, кивком головы указывая на трофейную роскошь.

— Внук катается, — полковник указал на портрет молодого лейтенанта, висевший на стене комнаты. — Михаил, мой сын, отец нашего велосипедиста. Миша погиб под Сталинградом, танкистом был. Невестка с внуком у нас живут, сейчас в санатории отдыхают.

Борзяк виновато замолчал.

— Давай на кухню, жиган, — полковник опять подтолкнул Василия в спину, — Аня! Два чая с лимоном и бутерброды!

Жена полковника, до сих пор никак не обозначавшая своего присутствия в квартире, моментально накрыла на стол. В просторной кухне Язёва была установлена удобная деревянная мебель, сработанная явно на заказ. Красиво пригнанные друг к другу полочки и шкафчики имели своё, ярко выраженное предназначение. Буфет, колонка, сушилка для посуды, специальный разделочный столик с мраморной поверхностью. В углу уютно урчал красивый белый шкаф с округлыми углами, предназначение которого было Василию непонятно.

— Холодильник, — поймав вопросительный взгляд Борзяка, пояснил полковник. — Продукты скоропортящиеся сохраняет.

«Точно, холодильник, но очень допотопный!» — подумал про себя Борзяк. В квартире, которую они снимали с Куртом в Москве 2010 года, тоже имелся холодильник, но тот был напичкан электроникой и работал почти бесшумно. Да и внешним видом отличался от своего древнего собрата, как небо и земля.

— Вот это вещь! — Желая польстить хозяину, Борзяк всплеснул руками. — А работает-то как тихо!

— Трофейный, — полковник небрежно хлопнул рукой по агрегату, — работает, как часы.

Позавтракав, Язёв и Борзяк стали собираться.

— Аня, — позвал жену Язёв, — где мои вещи старые, довоенные ещё, которые ты в узел связала, да на дачу хотела отвезти?

— Зачем тебе? — Удивилась та, — У тебя новых полно.

— Надо, — не стал вдаваться в объяснения полковник.

— На антресолях в коридоре возьми, — откликнулась жена.

— А ну, давай, ты помоложе, — полковник острым локтем пихнул Борзяка в бок, — надо и тебе что-нибудь вместо формы подобрать. В шкафу, в Мишиной комнате много его вещей осталось. Мать хранит, откроет иногда шкаф и плачет, сына вспоминает.

Борзяк оделся в широкие белые брюки и синюю майку с воротом на шнуровке. Полковник выбрал косоворотку и серый, сильно поношенный костюм.

— Так ты говоришь, немчик этот, фон Шлёсс самому себе молодому письмишко написал, вроде верительной грамоты? — Спросил Борзяка полковник.

— Ага, накропал гадёныш про какого-то кота, который в детстве сильно его напугал, — согласно закивал Василий, — Шлёсс про этот случай никому, никогда не рассказывал, стеснялся очень. Вот и получилось, что знать про этот случай может только он сам. Да ещё сходство внешнее, да плюс ко всему, почерк одинаковый, короче, подготовился к втрече с самим собой основательно, всё просчитал немчура..

— А ты письмо его читал, что ли? — Удивился Язёв.

— Линке читал, он по-немецки понимает, он ведь и сам немец.

— А мы, Вася, писем писать самому себе не станем, — полковник почесал лысеющий затылок, — мы поумнее действовать будем.

— Думаете, получится у нас?

— Получится, — полковник усмехнулся, — права на ошибку у нас нет.

Усевшись в полковничий «Опель», Язёв и Борзяк помчались к дому профессора Линке. Попадавшиеся на их пути орудовцы отдавали машине полковника честь. Добравшись до опечатанной квартиры профессора, Борзяк аккуратно нагрел зажигалкой сургучную печать и снял бумажную ленту, натянутую меж дверью и косяком. Полковник в это время держал под наблюдением верхний и нижний этажи.

— Долго ты там возиться собираешься? — Проворчал Язёв, наблюдая за тем, как Борзяк, чертыхаясь, хлопает себя по карманам брюк. — Целого полковника на шухер поставил, а сам простейшего замка открыть не может.

— Шпильку, которой вчера замок профессорский вскрывал, в галифе оставил, когда переодевался, — виновато оправдывался Борзяк, — вы же сами сказали мне, в Мишины вещи переодеться.

— Эх, — полковник отстранил Борзяка от двери, полез в боковой карман пиджака и достал оттуда универсальную отмычку.

В одно мгновение дверь, щёлкнув, открылась. Достав из шкафа в комнате профессора огромную брезентовую торбу, Борзяк и Язёв, кряхтя, потащили тяжёлую ношу к лифту. Загрузив аппаратуру в машину, они двинулись к отделению милиции, в ведении которого находилась территория Парка Культуры. Подъехав почти к самому входу, они вышли из машины и прошествовали внутрь.

— Дежурный! — Рявкнул Язёв, доставая из кармана красную книжицу служебного удостоверения.

— Старший лейтенант Огурцов, — из-за стола стремительно поднялся лысыватый крепыш с красным от волнения лицом, — здравия желаю, товарищ полковник!

Борзяк сразу узнал милиционера, который боролся с капитаном Воронцовым, не дав Сергею улизнуть из 1939 года. Теперь, к 1946-ому, Огурцов дослужился от рядового до старлея и ещё больше раздался вширь.

— Вчера сотрудники вашего отделения пытались задержать двух предполагаемых диверсантов, пробиравшихся через пролом в ограждении на территорию парка Культуры? — Полковник сделал паузу и свирепо посмотрел на истекающего потом старлея.

— Так точно, — пролепетал испуганный Огурцов, преданно поедая глазами грозного полковника, — сержант Савчук заметил, как двое нарушителей метнулись в какое-то устройство, похожее на обыкновенную раму, да и исчезли после этого. В парке они обнаружены не были, никаких происшествий на вверенной нам для охраны территории тоже не произошло. Аппаратура, которая осталась лежать возле пролома, была передана вашим людям из МГБ.

Полковник, молча, выслушав доклад Огурцова, спокойно уселся на принесённый кем-то стул и, вытянув вперёд длинные ноги, задумался. Через минуту по коридору затопали сапоги, и в комнату дежурного ввалился грузный, одышливый майор, по всей видимости, начальник отделения. Боясь потревожить высокое начальство, он молча приложил руку к козырьку фуражки и застыл, ожидая приказаний.

— А скажите-ка мне, товарищи офицеры, — обратился Язёв сразу к обоим милиционерам, — проходили ли вы здесь службу в 1939 году?

Майор и старлей переглянулись и вновь уставились на сидящего на стуле Язёва.

— Так точно! — Огурцов от волнения слегка заикался. — И я, и товарищ майор в 1939-ом году проходили службу в этом отделении милиции. Товарищ майор был тогда капитаном, а я — рядовым милиционером.

— Я был начальником отделения в чине капитана, — внес поправку в слова подчинённого майор, — а теперь я служу на той же должности, только уже майором стал.

— Молодец, молодец, — похвалил майора Язёв, — но это я так, к слову спросил. Мне от тебя, друг, нужно, что бы ты через полчаса оцепление у проёма в ограждении выставил, но незаметно, понимаешь?

— Так точно, — майор старательно закивал лысеющей головой, — всё исполним, как полагается. Не беспокойтесь, товарищ полковник.

— Добро! — Язёв подошёл к столу дежурного и поднял трубку телефонного аппарата, — Курочкин, Благонравов немедленно прибыть на легковой машине в отделение милиции, что рядом с Парком Культуры.

В ответ на приказание Язёва в трубке раздалось молодцеватое гарканье. Отдав распоряжение, Язёв вновь повернулся к майору.

— Ну-ка, друг, Савчука, что подозрительных типов вчера видал, ко мне пришли сей момент! — Приказал Язёв, удобно устраиваясь за столом дежурного по отделению.

— Он выходной сегодня, товарищ полковник, — встрял в разговор старших по званию полнолицый крепыш Огурцов. — Сегодня ночью дежурил, а сейчас дрыхнет без задних ног.

— А мне плевать, — Язёв говорил спокойно, даже лениво, — дрыхнет, на рыбалку уехал, на бабу залез. Я тебе приказ отдал, а ты, знай, исполняй!

— Сей момент Савчук появится! — Козырнул майор, глядя на Огурцова страшными глазами. — Не беспокойтесь, товарищ полковник, сейчас я за Савчуком машину свою отправлю. Через пятнадцать минут он здесь, перед вами сидеть будет.

— Вот, это другое дело! — Язёв довольно усмехнулся.

В дверях послышался шум, в помещение отделения милиции вошёл молодой мужчина крепкого телосложения. Он был одет в спортивные шаровары и майку с эмблемой спортобщества «Урожай». За ним поспешал молодой худенький с взъерошенной шевелюрой очкарик. Он нёс под мышкой пухлую дерматиновую папку с завязанными бантиком тесёмками. Вошедшие почтительно остановились напротив Язёва. Борзяк с интересом наблюдал за прибывшей парочкой, очень похожей на популярный комичный дуэт Пат и Паташон. Ещё через двадцать минут появился заспанный Савчук. Без устали зевавший сержант был одет в, не по погоде тёплый, спортивный костюм.

— Жена форму мою постирала, а она высохнуть не успела, — смущённо поглядывая на Язёва и безошибочно определяя в нём главного, пояснил Савчук. — Кроме этого костюма ничего под рукой не оказалось.

— Так даже лучше! — одобрил внешний вид милиционера полковник, — Благонравов, отдай ему свою кепку. Сержант у нас пьяницей будет.

Крепыш послушно стянул видавший виды кепарь и самолично водрузил его на голову Савчука. Вид у последнего был жалкий и смешной одновременно. Спортивные штаны сильно вытянутые на коленях. Шерстяная куртка, севшая от частых стирок, сидела на Савчуке, словно на барабане и еле закрывала ему живот. Несуразный наряд довершала сильно поношенная кепка Благонравова и парусиновые туфли, бывшие когда-то давно ослепительно белыми.

— У тебя, майор, в сейфе бутылёк не завалялся? — Обратился Язёв к начальнику отделения.

— Я на службе ни-ни, ни грамма себе не позволяю, — в ужасе замахал руками майор.

— Не обманывай меня, друг, я ведь тебя насквозь вижу, — Язёв погрозил начальнику отделения пожелтевшим от табака пальцем.

Майор покраснел и под перекрёстными взглядами Язёва и его помощников извлёк из ящика стола початую водочную поллитровку.

— Вот, простудился я как-то, товарищ полковник, пришлось на службе принять малость для лечения.

Язёв молча взял у майора бутылку и, поморщившись, вылил её содержимое в огромную кадку с фикусом, сиротливо стоящую в коридоре отделения милиции. Пустую тару полковник забрал с собой.

— Мигун, Благонравов, Курочкин, Савчук за мной, — скомандовал Язёв, — а ты, майор, оцепление выставляй. Пора уже.

Выйдя из здания, полковник подошёл к своему «Опелю» и открыл багажник.

— Мешочек взяли! — Распорядился Язёв, показывая на сумку с аппаратурой. — И к пролому в ограждении, шагом марш!

Мощный Благонравов небрежно отодвинул в сторону Курочкина и Савчука, и, молодецки крякнув, взвалил брезентовую торбу на свои богатырские плечи. Через десять минут вся группа была уже возле ограждения. В заборе зияла дыра в половину человеческого роста.

— Слона можно провести, — хмыкнул Язёв, — Савчук, чего порядок не наведёте на вверенной вам под охрану территории? Небось, некоторые несознательные граждане, так и норовят без билета в парк проникнуть?

— Да ведь, товарищ полковник, — Савчук беспомощно развёл руками, — уж сколько раз самолично с ребятами нашими из отделения фанерой дыру забивали. Выламывают, черти бессовестные!

— Ха, фанерой они забивали, ты бы ещё бумагой папиросной затянул, — пошутил полковник.

Савчук не нашёлся, что ответить и лишь тяжело вздохнул.

— Мигун! — Язев отвёл Василия в сторону. — Ведь примерно в одно время с немцами в парк со стороны Нескучного сада проникли и вы с Воронцовым?

— Нет, мы раньше немцев переместились, — Василий потёр лоб, вспоминая подробности вчерашнего дня, — точно, мы до их прихода в парк уже на стрёме были, делегацию пасли.

— Ну, значит и мы пораньше двинем, — решил Язёв и махнул рукой своим подчинённым, — начинайте оборудование распаковывать, а ты, Мигун, иди руководи моими орлами.

Василий вместе с щуплым Курочкиным и мощным Благонравовым приступили к сборке агрегата перемещения. Полковник, нависший над ними коршуном, внимательно наблюдал за процессом. Савчук, крутившийся рядом, тоже проявлял недюжинный интерес к затее гебешников.

— Оружие новое будем испытывать? Точно, товарищ полковник? — милиционер уважительно поглядывал на агрегат с приборным щитком, где красовались окошечки для даты и времени.

— Оружие, оружие. Смотрите ничему не удивляйтесь и никому не рассказывайте об испытаниях. За разглашение служебной тайны — расстрел! — Полковник едва заметно усмехнулся. — Шучу, конечно, но в каждой шутке есть доля правды.

Все сосредоточенно молчали, ожидая дальнейших приказаний, и они последовали.

— Василий, — обратился полковник к Борзяку, — время выстави на полчаса раньше, нежели вчера.

— Благонравов, рамку давай раздвигай. Да не сломай ручищами своими, силу не показывай, не на первенство общества «Динамо» выступаешь. Вещь хрупкая, работай аккуратнее, — продолжал наставлять подчинённого Язёв.

Василий аккуратно вынул из торбы контейнеры с кристаллами и принялся устанавливать их в специальные гнёзда рамы. Язёв тут же наклонился над ним и внимательно наблюдал за работой, время от времени, задавая уточняющие вопросы. Польщенный вниманием полковника, Василий отвечал старательно и подробно. Наконец, Борзяк закончил работу, разместил все контейнеры и на всякий случай ощупал дно сумки.

— Больше нет, аккуратные фрицы, тютелька в тютельку хватило, — поражаясь немецкой точности, восхитился Борзяк, — Чётко, на два перехода рассчитано. Подстраховались гады, подумали, вдруг с первого захода не получится. Теперь мы ихним запасом воспользуемся.

— Аккуратность немецкая боком фрицам выйдет, — полковник назидательно поднял вверх указательный палец, — Мы, поаккуратнее их будем, переиграем немчуру вчистую!

— Это как? — Не понял Борзяк.

— Увидишь! — Загадочно ответил Язёв.

Глава 32. ПЛАН ПОЛКОВНИКА ЯЗЁВА

Когда всё было готово, и Борзяк включил тумблер, Язёв приказал своим подчинённым пройти через рамку. Благонравов и Курочкин, не задумываясь, выполнили указание начальника. Милиционер Савчук, опасливо кряхтя и постоянно оглядываясь, вошёл в колеблющееся белое марево пространства, за ним привычно юркнул Борзяк. Последним степенно прошествовал Язёв. Оказавшись по ту сторону времени, все принялись оглядывать друг друга и окружающую обстановку.

— Ограждение вокруг территории парка по-другому покрашено. — Первым пришёл в себя Савчук. — Аккурат, таким цветом года за два до войны красили. И пригорок возле забора опять появился. А ведь его срыли давно. На нём пьянчуги по вечерам собирались и песни орали, отдыхающим культурно проводить досуг мешали.

— Всё правильно! — Язёв невозмутимо пожал плечами. — Мы в 1939 год переместились. А ты молодец, Савчук, здорово свой участок знаешь. Тебе бы давно офицерские погоны носить надо, а ты всё в сержантах ходишь.

— Так я тут, в отделении при Парке Культуры, с довоенной поры служу, — горделиво выпятил грудь Савчук, — а что в сержантах до сих пор, так образования не имею, пяток годков только в школе и отучился.

— Ладно, — прервал его Язёв, — будет тебе офицерское звание, коли, вести себя станешь, как надо. Узнаешь этих фраеров, что вчера у забора крутились?

— Конечно, товарищ полковник! — Вытянулся в струнку Савчук.

— Тогда, за мной! — Скомандовал полковник. — А ты, Мигун, веди нас на аллею, где вы вчера немцев подстерегли.

— Есть, — отозвался Василий и вышел вперёд.

— Не торопитесь, рассредоточьтесь, не идите стадом, — цыкнул полковник на слоноподобного Благонравова и худенького Курочкина, сунувшего под мышку свою пухлую папку.

— Курочкин! — вдруг зашипел полковник. — Ты, какого лешего, очки в такой оправе нацепил? Я же вам с Благонравовым велел одеться, как в 1939 году, а где ты видел такие очки в 1939 году? Их недавно выпускать начали.

— Виноват, товарищ полковник, — Курочкин смущённо шмыгнул носом, — у меня одни эти очки и есть. Я в 1939 году очков ещё не носил.

— Смотри у меня! — Язёв погрозил очкарику кулаком.

Василий брёл рядом с Язёвым, ничего не понимая.

— Товарищ полковник, — Василий несмело тронул за рукав стремительно шагавшего Язёва, — мы же хотели во вчерашний день отправиться, что бы Воронцова освободить, да Отто фон Шлёсса с Куртом задержать. Я и время на приборе на вчерашний день выставил, как же мы в 1939 год махнули?

— Хе-хе-хе, Васятка, — Язёв ткнул Василия в бок, — я так решил, вот и махнули! По моему, так сказать, велению и хотению. Понял?

— Так, я сам дату вчерашнюю на приборном щитке выставил, — не сдавался Василий.

— А я, Вася, переставил всё на тот день, когда молодой фон Шлёсс на экскурсию по парку со своей немецкой делегацией отправился, — полковник самодовольно усмехнулся, — пока ты там, язык от усердия до земли высунув, коробочки к раме мастырил, я и переставил всё.

— А зачем? — Не понял полковничьего расклада Борзяк.

Полковник, довольно хмыкнув, промолчал, продолжая идти вперёд.

Вскоре они вышли на аллею, где суждено было произойти главным событиям. Аллея была пуста, лавочки свободны.

— Летят перелётные птицы в небесной тиши голубой

Летят они в жаркие страны, а я остаюся с тобой

А я остаюся с тобою, моя дорогая страна,

Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна

— Всё правильно, тогда тоже эта песня звучала. Сейчас я появлюсь, а Воронцов уже в кустах сирени засел, — волнуясь, прошептал Борзяк, со всей силы дёргая за рукав полковника. — Чего мне делать-то теперь?

— Успокойся, чуть рукав не оторвал. — Полковник был невозмутим. — Пойдем, с тобой, вчерашним, поговорим. Эким ты франтом вчера вырядился, одна кепка, чего стоит!

Полковник и Борзяк подошли к читающему газету человеку. Язёв тронул за плечо вчерашнего Борзяка.

— Чего надо? — Ощерился двойник Василия.

— Уходи с миром, иди, откуда пришёл, — Полковник вытолкнул вперёд Борзяка, с которым недавно переместился в 1939 год. — Поговори сам с собой, думаю, он тебя быстрей послушается.

— Иди, — Василий сделал шаг к своему двойнику, — Я — это ты, только ты — вчерашний, а я — сегодняшний. Так получилось, уходи, чтобы беды не вышло. Уходи, ради Тани уходи!

— Ну, хозяин — барин, — Василий, ещё недавно стоявший у стенда газеты «Гудок», повернулся и неспешно пошёл прочь, насвистывая «Мурку».

— И я вчера «Мурку» насвистывал, — шёпотом сообщил полковнику Борзяк.

— Так это и есть ты, чему же тут удивляться? — полковник посмотрел на часы, — пора, Вася, пошли к другу твоему, Воронцову.

Но тот и сам уже, почувствовав, что спланированный сценарий нарушен, выбрался из кустов и недоумённо поглядывал на двух Борзяков. Один спокойно стоял возле незнакомых Сергею людей, другой же, насвистывая блатной мотивчик, двигался по направлению к Нескучному саду.

— Что здесь происходит? — Воронцов уставился на оставшегося Борзяка.

— Тебя выручать пришли, — хмыкнул Василий, — ты даже себе представить не можешь, чем вчерашнее перемещение для тебя закончилось.

— Сергей Воронцов, кажется? — решил вмешаться Язёв, — Василий обратился с просьбой помочь вам, и вот мы здесь.

— Немец идёт. Отто, который молодой! — Борзяк увидел в начале аллеи человека в элегантном белом пиджаке и чёрных брюках.

— Через несколько минут ещё один фон Шлёсс появится. Тот, который с напарником на встречу торопится? — Спросил Василия полковник.

— Так точно, они вон в те кусты незаметно проникнут и засядут там, — Борзяк взглянул на часы, — минут через пять они заявятся.

— Тогда по местам, — скомандовал полковник, занявший наблюдательный пост под высокой липой, — Благонравов и Куорчкин сели на скамейку и играют в карты. Савчук, ты спи на лавке, будто пьяный. Бутылку пустую брось в ногах. А как увидишь фрицев, приподнимись, и лоб кепкой утри. Понял?

— Понял, — Савчук кивнул головой.

— А мы с Василием и Сергеем в кустах сирени будем находиться. — Полковник щёлкнул пальцами. — По местам. Начинается самое интересное!

Примерно через минуту из-за поворота появился скучающий блондин с ярко алой розой в петлице белого пиджака. Аккуратно смахнув пыль с лавки, он попробовал сидение на ощупь, не окрашено ли? После этой процедуры он все-таки рискнул усесться на лавочку. Минуту спустя, на аллее появился милиционер в белой гимнастёрке и синих брюках-галифе. Важно шествуя, молодой круглолицый крепыш время от времени вынимал из кармана брюк маленький белый платочек и старательно вытирал обильно потевший лоб.

— Огурцов! — Узнал крепыша Борзяк. — Только довоенный. Он тебе, Серёга, вчера на спину, как рысь таёжная набросился. Из-за него ты в ихний околоток и угодил.

— Смотри-ка, к моим орлам прицепился, — занервничал Язёв.

Благонравов и Курочкин, игравшие в карты, тоже заметили патрульного и, убрав колоду, выжидательно смотрели на него.

— Играем в азартные игры в общественном месте? — Огурцов спрятал платочек в карман гимнастёрки и извлёк оттуда большой чёрный свисток. — Пройдёмте в отделение милиции для наложения штрафа.

— Дружище, мы из НКВД, — прошипел взъерошенный Курочкин, — У нас и удостоверения есть, вот посмотри.

— В отделении разберёмся, кто, откуда! — Грозно рявкнул Огурцов и со всей силы дёрнул за руку Курочкина.

Очкарик выронил папку, из которой вывалились два пистолета ТТ.

— Огнестрельное оружие при себе имеем? — Огурцов со всей силы дунул в свисток. — Вы арестованы! Руки в гору!

— Всё, как вчера, только исполнители другие. — Толкнул в бок Сергея Борзяк. — Сейчас напарник Огурцова появится, и опять та же канитель закрутится. Только Отто фон Шлёсс на встречу к самому себе что-то не торопится.

— Вмешаться нужно, пока не поздно, — повернулся Сергей к Язёву.

Но полковник уже выскочил из кустов и рванул к милиционеру.

— Огурцов, мать твою, оставь моих людей в покое, — полковник навис над милиционером и вещал с высоты своего внушительного роста, — я на тебя твоему капитану Мухину рапорт напишу. Мигом из столицы в славный город Задрищенск переведён будешь. А ну, давай, дуй отсюда! У меня тут операция!

Полковник выставил перед Огурцовым огромную, как ковш экскаватора пятерню, в которой была зажата раскрытая красная книжечка.

— Слушаюсь, товарищ майор! — Огурцов повернулся на каблуках и строевым шагом отправился восвояси.

— А вы, орлы, — полковник ткнул пальцем в Благонравова и Курочкина, — Возьмите с собой Савчука, который видел, как были одеты вчерашние супостаты, и марш, прочёсывать прилегающие к аллее зелёные насаждения.

В ту же секунду троица исчезла. А полковник, сделав знак Воронцову и Борзяку приблизиться, опустился на скамеечку, где, открыв от изумления рот, восседал спортивного вида блондин в чёрных брюках и белом элегантном пиджаке.

— Как вам у нас, в СССР? — Язёв похлопал иностранца по плечу. — Как вам наша красавица Москва.

— Москва — очень красивый город! — восторженно ответил Отто фон Шлёсс, смахивая невидимую соринку с лацкана белого пиджака, — А что это сейчас здесь происходило?

— Учения. Да, да учения, — Язёв истово потряс головой, — учимся защищать покой иностранных граждан от них же самих.

Вдруг на полутёмную от нависших древесных ветвей аллею выскочили два человека. Один был одет в костюм, на другом красовалась вязанная шерстяная жилетка неопределённого цвета и черные поношенные брюки. В руках у них были пистолеты.

— Стреляй, Курт, иначе будет поздно, — срывающимся голосом крикнул человек в жилетке, и сам подал пример, выстрелив по кустам.

Из зарослей сирени тут же выскочил щуплый паренёк, раскачиваясь из стороны в сторону, он по разу выстрелил сразу из двух ТТ, что были зажаты в его руках. Курт и человек в жилетке одновременно выронили оружие и схватились за раненые руки.

— Стрельба по-македонски, — со знанием дела пояснил полковник для оторопевшего иностранца, — молодец Курочкин! Хвалю! А ты, Благонравов, перевяжи раненых, они нам ещё очень пригодятся.

Невозмутимый Благонравов спокойно снял с себя майку и сделав несколько порывистых движений, разорвал её на продольные полосы. Ещё через минуту оба раненных были перебинтованы и с ненавистью уставились на Язёва.

— Что здесь происходит? — спросил человек в вязаном жилете.

Его напарник Курт Вессинг молчал, баюкая мастерски перебинтованную Благонравовым руку.

— А происходит, гражданин хороший, арест немецкого и американского шпиона Отто фон Шлёсса во всех его, так сказать, лицах и образах! — Язёв сделал эффектную паузу и продолжил. — Ну и его подручного Курта Вессинга мы тоже не собираемся оставлять на свободе.

Молодой Отто фон Шлёсс во все глаза смотрел на своего послевоенного двойника. Отто был в явном замешательстве, человек в нелепом вязаном жилете был, как две капли воды, похож на него, блестящего красавца, любимца женщин, баловня судьбы, Отто фон Шлёсса, только немного постаревшего, утратившего часть своего аристократического лоска. Язёв, наблюдавший за душевными муками молодого фон Шлёсса, наконец, сжалился над ним.

— Василий! Ну-ка, достань письмо, которое фон Шлёсс накропал сам для себя, и дай его мне, — велел Борзяку полковник.

Василий тот час исполнил приказание Язёва. Полковник вскрыл конверт, достал из него сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный мелким аккуратным почерком.

— Курочкин! — Язёв махнул рукой, — Подойди сюда, ты у нас по-немецки разумеешь. Взгляни-ка на письмецо.

Курочкин снял очки. Только теперь Борзяк заметил, что очки у него с простыми, без диоптрий, стёклами. Сейчас, пригладив вихры и избавившись от очков, Курочкин уже не напоминал худенького, субтильного юношу-студента. Лишь неизменная папка, которую он сжимал под мышкой, осталась от его прежнего имиджа.

— Письмо то же, что и вчера, — подтвердил Курочкин, — даже помарки в тех же местах, я проверял.

— Добре, — Язёв довольно усмехнулся, — отдай письмо молодому фон Шлёссу, пусть прочтёт.

Через минуту довоенный Отто уже читал письмо. Поначалу он лишь недоверчиво улыбался. Потом улыбка на его лице сменилась выражением брезгливого недоверия, а позже — непонимания и страха. Окончив чтение, он в бешенстве отбросил письмо.

— Это правда? Великий рейх падёт? — Глаза немца расширились, белки налились кровью, красиво очерченные губы открылись, обнажив звериный оскал. — Я так и знал, это ничтожество погубит Германию! Проклятый Адольф низвергнет страну в бездну! О, как прав был мой бедный отец, проклиная мерзавца, именуемого фюрером!

Вскочив, молодой фон Шлёсс бросился к человеку в вязаном жилете.

— А ты! А вы! Как вы смогли всё это допустить? Вся хвалёная мощь Германии растоптана сапогом русского солдата! — молодой Отто поднял с земли письмо и ткнул его в лицо человеку в жилете. — Ты пишешь, что англичане разбомбили Дрезден. Наш фамильный замок превратился в руины. Отец нашёл там свою погибель.

Молодой Отто приблизился вплотную к Отто послевоенному и схватил его за грудки.

— А ты служишь в американской разведке, а они заодно с англичанами, убийцами отца, разорителями нашего семейного гнезда! На! — Короткий злой удар в скулу свалил не ожидавшего нападения человека в жилете на землю.

— Шайзе! — Послевоенный Отто, поднявшись на ноги, бросился на обидчика. — Сейчас я проучу тебя, психопат!

— Брэк, господа фашисты! — невозмутимый Язёв на манер рефери на ринге вклинился между дерущимися. — Курочкин, Благонравов, принимайте обоих. Пора обратно возвращаться.

— Огурцов возвращается, наших из отделения и ещё кого-то за собой волочёт, — сообщил Язёву бдительный Савчук, ни на минуту не ослаблявший внимания и наблюдавший за входом в аллею.

Сейчас по аллее шагали несколько человек в милицейской форме и один высокий мужчина, одетый в штатский костюм. Человек в костюме чем-то напоминал Язёва, однако был моложе полковника. Явно больше, чем на семь лет, что отделяли послевоенный сорок шестой от довоенного тридцать девятого года.

— Не успели маленько, — полковник поморщился от досады, — вот ведь, Огурцов, службист хренов, бдительность проявил, начальству всё доложил. Те, как водится, в НКВД, так раньше МГБ называлось, позвонили. Вот оттуда меня молодого и прислали.

— Так это вы, товарищ полковник? — в один голос воскликнули Борзяк и Воронцов, — Как вы молодо в 1939 году выглядели.

— Это я сейчас стариком кажусь, — горько усмехнулся Язёв, — смерть сына, кого хочешь, состарит.

— У полковника сын танкистом был, на войне погиб, — шёпотом пояснил Борзяк Воронцову.

Сергей сочувственно покачал головой.

— Кто здесь главный? — строго спросил подошедший к группе людей молодой Язёв, — Что здесь происходит? Я майор НКВД Язёв.

— Отойдём, майор, — полковник Язёв указал на стоящую под тенистыми липами скамейку.

— Коллеги, что ли мы с вами? — спросил майор, бросив взгляд на закованных в наручники немцев.

— Можно сказать и так, — ответствовал полковник.

Он достал из кармана два удостоверения личности. Одно было на имя майора НКВД Язёва, другое — принадлежало полковнику МГБ Язеву. Аккуратно сложив стопочкой оба документа, полковник отдал их майору для ознакомления.

— Что всё это значит? — Майор Язёв спокойно взглянул в глаза полковнику. — Мы с вами, кажется, немного похожи! Что это за маскарад? Объясните, наконец, кто вы такой?

— Хорошо! — полковник пожал плечами, — Я — это ты, только в 1946 году. Из сорок шестого мы с коллегами переместились в твой тридцать девятый, что бы пресечь преступление против нашей страны и задержать опасного преступника. Это, если кратко!

Майор Язёв удивлённо поглядел на полковника, осматривая удостоверения личности. Потом, достав своё, он внимательно сравнил их.

— Документы полковника меня мало интересуют. Что такое МГБ, мне не известно, — майор отдал корочку полковнику, — а майорские ксивы схожи, как две капли воды. Даже чернила на печати поплыли в одном и том же месте.

— Ха! Чернила у него поплыли на печати! — Развеселился полковник. — Нечего на казённые ксивы пиво проливать.

— Откуда знаешь? — Вскинулся майор. — Ах, да! Ты ведь всё знаешь, что меня касается.

Полковник утвердительно кивнул головой.

— А ну, закатай-ка левый рукав рубахи, — потребовал вдруг майор.

Язёв послушно исполнил указание.

— Откуда отметина такая у тебя имеется? — Майор ткнул указательным пальцем в кривой красный шрам, располагавшийся чуть выше запястья полковника.

— Будто не знаешь, — полковник усмехнулся, — отметина эта с царской сахалинской каторги осталась. У тебя ведь точно такая же есть.

Майор закатал свой рукав и сравнил рубцы.

— Тютелька в тютельку. Всё сходится, — резюмировал майор, — ну, что теперь делать будем?

— Разойдёмся, как в море корабли, — полковник поднялся со скамейки, давая понять, что разговор окончен, — каждый — в своё время.

— Подожди! — Майор удержал полковника за плечо. — Скажи, война когда начнётся? У меня сын, Миша, танковое училище через год заканчивает.

Полковник закрыл глаза, губы его едва заметно дёрнулись, сутулясь, он побрёл к своим.

— Всему своё время, сам всё узнаешь, — бросил он через плечо майору.

Майор тоже поднялся и лёгким пружинистым шагом направился к ожидавшим его милиционерам.

— Одну минуту, — вдруг повернулся он к полковнику, — а откуда у тебя моё служебное удостоверение за 1939 год?

— Я его не сдал, когда очередное звание получал. Вот оно у меня и сохранилось, — пояснил полковник и вдруг схватил майора за пуговицу пиджака, — слушай меня, майор! Сына своего, Мишу, отправь, куда угодно, но только, чтобы он под Сталинград не попал! Заклинаю тебя! Я в этих временных перемещениях ни хрена не понимаю толком. Да и учёный, который их использовать начал, тоже до конца ещё ничего точно не знает. НО Мишку нашего постарайся от беды уберечь! А война начнётся 22 июня 1941 года, ровно в четыре утра, понял? Ну, всё, иди, майор!

Полковник круто развернулся и пошёл, уже не оборачиваясь. Ласковый весенний ветер, шуршащий листьями лип, обрамлявших аллею, взъерошил сильно поредевшие волосы полковника. Майор стоял и смотрел вслед уходящему человеку, размышляя над его словами.

— Чего там, товарищ майор? — Обратился к нквдешнику Огурцов, вытирая вспотевшее лицо носовым платком.

Рядом с подчинённым в выжидательном положении замер начальник отделения милиции капитан Мухин.

— Ничего, коллеги — чекисты свою операцию проводили. Трёх ублюдков задержали. Старший у нкведешников — оказался мой хороший знакомый. Вам я про это дело никому рассказывать не рекомендую. В случае чего, никому из нас не поздоровится! — Майор хлопнул по плечу капитана Мухина. — Ну, что ребята? Айда в пивную, я угощаю! Чувствуется, жарко сегодня будет, туч на небе совсем нет.

— А я, что говорю! — обрадовался Мухин. — В такую погоду, пиво — первое дело! И насыщает, и от жары бережёт. Врачи рекомендуют, очень полезный напиток. Только злоупотреблять нельзя, потому, как мы на службе находимся.

Милиционеры, ведомые майором НКВД Язёвым, направились к пивному павильону. Группа полковника двинулась к забору парка.

— Как там у нас со временем, Василий? — обратился полковник к Борзяку, внимательно поглядывавшему на часы.

— Да поторопиться придётся, Иван Иванович, наше время подходит к концу, — Василий впервые назвал полковника по имени отчеству и испугался, что тот одёрнет его, но Язёв не обратил на это внимания.

— Надо, значит, поторопимся, — полковник щёлкнул пальцами, — группа, к пролому в заборе бегом, марш!

Все побежали. Курочкин и Благонравов подталкивали в спины обоих фон Шлёссов продолжавших собачиться между собой. Подбежав к пролому, полковник и Борзяк сбросили с алюминиевой рамки ветки, накиданные поверх устройства для маскировки.

— Сначала — Воронцов, потом — Благонравов, потом — Савчук, потом — Отто фон Шлёсс молодой, потом — Отто фон Шлёсс старый, потом — Курт Вессинг, потом — Курочкин, потом — Василий! — Огласил Язёв порядок перехода в 1946 год. — По одному, с интервалом в десять секунд, пошли!

Последним из рамки выбрался Язёв.

— Ну, наконец-то! — вырвалось у полковника. — Стар я уже стал по временам-то скакать, да по рамкам лазить. Курочкин, Воронцов, и ты, Василий, разбирайте оборудование. Благонравов, охраняй арестованных. Савчук, дуй в отделение и затребуй от моего имени подать сюда «воронок».

— Есть! — рявкнул Савчук, вытягиваясь перед Язёвым в струнку и выставляя на обозрение публики внушительный живот, не помещавшийся под короткой спортивной курткой.

— Да! — Полковник поднял вверх указательный палец. — Скажи Мухину, что за проявленные при задержании опасного преступника мужество и героизм, я беру тебя к себе на службу. С завтрашнего дня ты находишься в моём подчинении. Бумаги о твоём переводе привезёт нарочный через пару дней.

— Так точно! — Радостно воскликнул Савчук, бросаясь исполнять приказ нового начальника.

Через час полковничий «Опель» и «воронок» с задержанными подъехали к мрачному зданию на Лубянке.

— Милости просим! — Язёв распахнул двери, выпуская из машины троих арестантов. — Курочкин, Благонравов, фон Шлёссов ведите в мой кабинет, Вессинга — в камеру. Остальным — отдыхать.

— А как же, операция «Вахтанг»? — Удивлённо спросил Василий. — Мы же собирались Бородина, Зубарева и Линке освободить и на квартиру к Дадуа ехать.

— Всему своё время, — назидательно сказал Язёв, — сначала с этими гавнюками закончим, потом другие дела делать будем. Вопросы есть?

— Есть. — Воронцов сделал шаг вперёд. — Товарищ полковник, когда нами планировалась предыдущая операция, в ходе которой был убит один из фон Шлёссов, второй же, умер от инфаркта, мы руководствовались газетой «Правда». В ней была напечатана статья о визите дружественной делегации из Германии, посетивший на досуге Парк Культуры и Отдыха. На первой странице была помещена фотография делегации у центрального входа в парк. Далее следовал рассказ об экскурсии. А ведь сейчас молодой Отто фон Шлёсс был похищен. Фактически он пропал из состава делегации, будучи перенесён нами в 1946 год. Можно ли взглянуть сейчас на газету за 4 мая 1939 года?

— Чтож, ничего невозможного нет, — усмехнулся Язёв, — давайте зайдём в нашу библиотеку.

В библиотеке хозяйничала молодая строгая девушка с погонами ефрейтора МГБ.

— Зина, дай-ка нам подшивку «Правды» и «Известий» за 1939 год, — попросил девушку полковник.

— Сию минуту, Иван Иванович, — на строгом лице хозяйки библиотеки появилась тёплая улыбка, — проходите за столик, я сейчас принесу.

Вместе с подшивками заказанных полковником газет на столике, за которым устроились Язёв, Воронцов и Борзяк, появились три стакана чая с лимоном и полная тарелка сушек с маком.

— Спасибо, Зиночка, — поблагодарил полковник услужливую ефрейторшу, — если не трудно, принеси нам ещё сводку происшествий по городу за начало мая 1939 года.

— Конечно, не трудно, Иван Иванович, сейчас всё сделаю, — ефрейтор исчезла и спустя десять минут принесла сводки.

— Чего-то она с вами очень ух любезничает, — заметил Борзяк, — знакомая ваша, поди?

— Это я её сюда на службу устроил. — хлопнул себя в грудь полковник. — Она — дочь моего хорошего знакомца, погибшего при выполнении особо важного задания. А ты, Борзяк, чего на девок глазеешь? У тебя, вроде, дочь профессора на примете имеется?

— А я и не глазею, — Борзяк смущённо уткнулся в газетный разворот «Правды», который внимательно изучал Воронцов.

— Удивительно, — Сергей развёл руками, — ни в одной газете ничего не написано про немецкую делегацию. Исчезла статья, будто и не было её вовсе. Я и «Правду» и «Извёстку» от корки до корки просмотрел.

— А вот! — Борзяк, торжествуя, ткнул пальцем в лист милицейской сводки, — «В ночь с третьего на четвёртое мая 1939 года в районе Парка Культуры и Отдыха, у набережной Мосвы-реки всплыл обнажённый труп молодого мужчины. Голова и лицо трупа обезображено от удара Предположительно, мужчина злоупотребил спиртными напитками и полез купаться в Моска-реку. Заплыв далеко от берега, он попал под винт речного трамвайчика, который катал отдыхающих, демонстрируя им панораму вечерний Москвы. В этот же день пропал один из членов немецкой делегации. Немецкие товарищи совершали экскурсию по парку. В процессе прогулки они разбрелись по всей территории парка, посещая многочисленные рюмочные и пивные. По словам сотрудников рюмочных, пивных и закусочных, находящихся на территории парка, немецкие товарищи активно выпивали и закусывали и не уследили за одним из членов делегации, который разделся до нога и пошёл купаться. Остаётся добавить, что одежду иностранного производства, в которую был одет немецкий товарищ, растащили несознательные отдыхающие. А корреспонденту, который должен был написать в газету статью о посещении парка немецкой делегацией, во избежание международного конфуза, рекомендовано этого не делать. Рапорт составил начальник отделения милиции по Парку Культуры и Отдыха капитан Мухин».

— Это что за галиматья? — Язёв недоумённо уставился в пожелтевший от времени листок. — Причём здесь какой-то посторонний утопленник?

— Это, товарищ полковник, капитан Мухин таким образом объяснил исчезновение иностранного туриста Отто фон Шлёсса, — мигом сообразил Борзяк. — Потому и статья не вышла. Писать о том, что иностранный гость в пьяном виде в реке утонул, никому не выгодно. Ни немцам, ни нашим. Немчикам за своего соотечественника стыдно, а нашим обидно, что не уберегли гуляку. Ко всеобщему удовольствию дело замяли, голову даю на отсечение, так и было!

— А про твоё задержание во время первого перемещения нигде ни строчки, — сообщил Воронцову Язёв, продолжая просматривать бумаги, — всё чисто, Сергей, можешь не беспокоиться.

— Чудеса, — Сергей почесал затылок, — с этими перемещениями во времени учёным ещё разбираться и разбираться.

— Ну, ладно! Я не учёный, меня служба ждёт, — полковник поднялся из-за стола, — а вы, ребята, идите отдыхать. Вечером работа предстоит серьёзная.

Войдя в свой кабинет, полковник сразу уселся за стол. Перед ним по разные стороны сидели задержанные довоенный и послевоенный Отто фон Шлёссы.

— Ну, господин Отто фон Шлёсс, я буду называть вас так, — обратился Язёв к послевоенному Отто, пытавшемуся отряхнуть от пыли и грязи свой вязаный жилет. — Начнём с главного. Ваша затея провалилась. Никакого реванша в Великой Отечественной Войне у вас не получится. Войти в одну реку дважды, у вас не вышло. Надеюсь, вы не будите рассказывать мне сказки про прогрессивного немецкого журналиста Густава Ленца?

— Не буду, — немец шмыгнул разбитым в драке носом, — снимите наручники, я никуда не денусь. Мы в Москве 1946 года, и этим всё сказано.

— И то верно, — полковник подал знак Благонравову, сидящему на стуле у двери, и тот снял наручники с обоих заключённых.

— Что с нами будет? — Устало спросил молодой Отто фон Шлёсс. — Насколько мне понятно, мы как-то зависим друг от друга.

— Совершенно верно, заверил Язёв, — Например, вчера мои коллеги, проникнув в 3 мая 1939 года, нечаянно убили послевоенного Отто, удар ножа пришёлся в сердце. Так, довоенный фон Шлёсс тут же умер от инфаркта.

— Естественно! Ведь мы с ним едины. Умрёт один, тут же умрёт и другой. — Послевоенный Отто поднял глаза на полковника. — До сих пор не могу поверить, что мой план провалился. Где же я допустил ошибку, в чём состоит мой просчёт?

Вы не учли того, что один и тот же человек в разные периоды жизни думает и поступает по-разному, — полковник усмехнулся, — вас подвело плохое знание человеческой психологии. Вы не смогли просчитать самого себя, это и стало вашей главной ошибкой. Не будь нас, вы, всё равно, не договорились бы с довоенным фон Шлёссом.

Оба фон Шлёсса молчали, кидая друг на друга испепеляющие взгляды.

— И вот, — продолжил полковник, — сегодня я вернул вас обоих к жизни. И вы будите жить, не мешая друг другу. Ведь вы не очень хорошо ладите? Я не ошибся?

— Не ошиблись, — довоенный фон Шлёсс бросил неприязненный взгляд в сторону двойника, — подумать только, проживи я эти семь лет, и на моих глазах рухнули бы не только мои мечты, но и мой дом! Погиб бы отец, развалился, как гнилой арбуз великий германский порядок. А я, потомственный аристократ, лазил бы по вонючей канализации, мечтая лишь о том, чтобы сдаться американцам в родном Берлине.

— Я хотел повторить всё заново, чтобы избежать этого позора, психопат! — Встрял послевоенный Отто. — Я пытался, но у меня ничего не вышло.

— А кто тебе сказал, что у тебя получилось бы со второго раза? — Молодой Отто пожал плечами. — В союзе с этими американскими свиньями ты втравил бы нашу страну в ещё более страшную войну, хотя, страшнее, кажется, уже некуда!

— Хватит, диспут закончен. — Язёв стукнул по столу. — У меня предложение. Вы, Отто фон Шлёсс, что постарше, так и останетесь американским агентом. Мы сделаем всё необходимое, чтобы вы вернулись к своим хозяевам, подыграем вам. От вас мне нужно только одно, помощь в получении материалов по созданию атомной бомбы. Впредь будете работать на нас. Вы много навредили нашей стране, теперь придётся отрабатывать.

— Моя вторая составляющая, молодой Отто фон Шлёсс, останется в СССР в качестве заложника. Я правильно вас понял? — Немец усмехнулся. — Если я начну, как говорят русские, финтить, вы его тут расстреляете. И в это же самое время, конец придёт и мне, где бы я ни находился.

— Желаете проверить эту гипотезу? — Недобро усмехнулся Язёв.

— Нет, Боже упаси! — В один голос воскликнули оба Отто.

— Как насчёт моего предложения, работать на нас? — Полковник задал вопрос и напряжённо ждал ответа.

— Я буду работать на СССР, — тот час откликнулся послевоенный Отто, — какова будет моя легенда?

— Не будем ничего менять, — Язёв довольно потёр руки, — для всех вы так и останетесь прогрессивным немецким журналистом Густавом Ленцем. Хотя, настоящий был убит вами, господин Отто фон Шлёсс.

Немец покраснел, открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал и промолчал.

— А я, что будет со мной? — Вклинился в разговор довоенный Отто. — Я то ни в чём не виноват, лично я ещё ничего не совершал. Все беды вашей стране принёс он! Почему я должен отвечать за то, что сделали другие?

— А что вы умеете делать? — Спросил немца Язёв. — Вы однозначно останетесь в Москве, будите здесь жить и работать, под нашим контролем, разумеется.

— Я умею рисовать, делаю это почти профессионально. Я очень хорошо изучил живопись и скульптуру, — горделиво сообщил молодой Отто, — кроме того, я могу учить рисовать других, у меня это прекрасно получается.

— Это точно, — подтвердил послевоенный Отто, — до войны я был отменным художником. Даже собирался посвятить этому свою жизнь. Особенно мне удавались пейзажи. Ещё неплохо лепил из глины. Однажды слепил голову старика, скопировав знаменитую скульптуру, выставленную в Дрезденской галерее.

— Будете преподавать рисование в нашей ведомственной школе. Учить живописи детей чекистов, может быть, именно в этом вы найдёте своё призвание, — усмехнулся полковник.

— Может быть, — промямлил немец, — а где я буду жить?

— Придётся выхлопотать вам однокомнатную квартиру в нашем гэбешном доме. Отдельную, заметьте! Это, конечно, не фамильный замок под Дрезденом, но, тоже ничего, жить можно. — Язёв сделал паузу. — Ну как, согласны?

— Согласен, — ответил довоенный Отто, — жить так, лучше, чем кормить червей. Я согласен, очень даже, согласен!

— Я тоже согласен, — вступил в разговор послевоенный Отто, — придётся работать на вас. Хотя, достать материалы по разработке атомного оружия будет очень непросто, спешу вам заметить!

— Ничего, придётся постараться, — Язёв встал из-за стола, — Благонравов, распредели-ка их по соответствующим отделам. Устал я что-то сегодня.

Глава 33. ОПЕРАЦИЯ «ВАХТАНГ»

Через два часа «Опель» Язёва миновал Боровицкие Ворота московского Кремля. Полковник ехал на доклад к Лаврентию Берия. Войдя в приёмную министра, полковник поздоровался с секретарём Бирии, Тимуром Тимур, высокий, рослый сорокалетний мингрел искренне улыбнулся посетителю. Густые смоляные брови помощника наркома стремительно взметнулись вверх.

— Иван Иванович, дорогой! Сам тебя с утра ищет! — Тимур понизил голос и зашептал, прикрывая ладонью аккуратные чёрныё усики. — С самого утра здесь, в Кремле, находится. Верховный вызвал на семь вечера. Лаврентий Павлович очень волнуется.

— Ничего, Тимури, — полковник крепко пожал сухую, твёрдую, как дерево, ладонь секретаря, — теперь наркому есть, с чем к Иосифу Виссарионовичу идти. Я думаю, всё пройдёт отлично.

— Дай Бог, — Тимур распахнул перед Язёвым дверь кабинета министра госбезопасности.

Лаврентий Берия поднял на полковника красные от бессонницы глаза и показал рукой на стул.

— Садись, Иван Иванович, — Берия встал и зашагал по кабинету.

Впреки своему обыкновению носить гражданский костюм, сегодня нарком был одет в форму. Фуражка сиротливо лежала на огромном столе рядом с початой бутылкой армянского коньяка и хрустальным бокалом.

— Давление с утра мучает. Двести на сто. Доктор не велел вставать с постели. А как тут лежать, когда такие дела творятся, — нарком снял пенсне и закрыл воспалённые глаза, — работы по созданию атомного оружия ведутся крайне медленно. Не успеваем, американцы, того гляди, условия нам диктовать начнут. Да ещё Авакумов Хозяину на меня и моих людей хулу возводит. Тебя, Иван Иванович, жаждет арестовать. Сначала Дадуа извёл, теперь за тебя взялся. — Ситуация неприятная, — полковник пригладил редеющие седые волосы, — но я думаю, Лаврентий Павлович, всё это поправимо.

— Что поправимо? — Не понял нарком. — Да ты слышишь, полковник, о чём я тебе говорю?

— Так точно, — Язёв протянул министру кожаную папку, — ознакомьтесь, пожалуйста, Лаврентий Павлович. А я пока у Тимури в приёмной чайку выпью. А то с утра носишься по казённой надобности, как угорелый, перекусить некогда.

Но Берия уже не слушал полковника. Открыв папку и нацепив на нос пенсне, министр углубился в чтение. Читал он долго и вдумчиво, временами, закрыв папку, принимался бегать по кабинету.

— Это невероятно, это неслыханно! Этого просто не может быть. Эх, если бы я знал об этом раньше, — бормотал Берия себе под нос, перелистывая страницы.

Наконец, он отложил папку и, сняв пенсне, закрыл глаза. Так министр сидел с полчаса, после чего, решительно поднялся из-за стола и взглянул на величественные напольные часы, корпус которых был украшен знаменитым уральским малахитом. С момента прихода в его кабинет полковника Язёва прошло почти три часа.

— Иван Иванович войди, — слегка приоткрыв тяжёлую дубовую дверь, соединявшую кабинет с приёмной, крикнул Берия.

Через секунду Язёв уже стоял перед министром.

— Это грандиозно, колоссально! У меня нет слов! — Берия снял пенсне и разлаписто обнял Язёва.

Полковник серьёзно обеспокоился, как бы наркома не хватил удар. Берия же наоборот, почувствовал себя лучше.

— Как будто, гора с плеч упала. Как будто, помолодел лет не тридцать, — хлопая Язёва по плечу, радовался министр. — Да, а что мы будем делать с фигурантами?

— Капитан Воронцов получит свои кристаллы и пусть перемещается обратно. Борзяк с профессорской дочкой и самим профессором пусть катятся на все четыре стороны, — Язёв почесал лоб, — Зубарева и Бородина заберу к себе на службу. С ними мне будет проще контролировать деятельность нашего нового агента в американской разведке. Я имею в виду, Отто фон Шлёсса.

— Это почему? — Спросил Берия, поправляя пенсне.

— Зубарев, к примеру, хорошо знает характер немца. А это немаловажно, — ответил Язёв.

— Вот, вот! — Берия вскочил из-за стола. — Высшая степень квалификации контрразведчика — это не уничтожение противника, а умение заставить его работать на себя.

— Так точно, — подтвердил Язёв.

— Подожди, а что же будет с кристаллами? — Опомнился нарком, — Это что же, Воронцов утащит все кристаллы времени с собой? А вдруг они нам тоже пригодятся?

— Не волнуйтесь, Лаврентий Павлович, я отдам ему ровно половину. Вторую половину оставим у себя и спрячем, скажем, под памятником Минину и Пожарскому на Красной Площади. Это место известно всем и в любое время таковым и останется. Перед отбытием я скажу Воронцову, где будут лежать эти кристаллы. Он, попав в своё время, без труда извлечёт их из-под постамента памятника, являющегося визитной карточкой Москвы любого времени. Для этого можно придумать реставрационные работы. Ну, тамошние чекисты разберутся, что можно втюхать широкой общественности для того, чтобы провести изъятие кристаллов, — Язёв, закончив говорить, скромно потупился, изучая паркет ручной работы, которым был покрыт пол кремлёвского кабинета Берии.

— А аппаратура? — Берия аж подпрыгнул на стуле, на который уселся, выслушав доклад полковника. — А аппаратура по переходу во времени, которую разработал этот профессор Линке, она останется в нашем распоряжении?

— Естественно, — полковник утвердительно кивнул головой, — комплект оборудования мною изъят. Кроме того, я научился управляться с ним, а починить его может любой техник. Это совсем несложно.

— А люди, то, что мы отпускаем участников этой таинственной истории с миром, — Берия вытер вспотевшее лицо платком, — не делаем ли мы ошибки? Может, лучше их расстрелять, чтобы не было утечки информации?

— Её не будет, товарищ министр, — Язёв усмехнулся, — я всё продумал, они отправятся в будущее. И, соответственно, будут жить уже после нас. Кристаллы пригодятся тамошним чекистам, ведь наша страна будет существовать и после нашей смерти. И народ наш будет жить в нашей стране, независимо от того, кто этой страной правит.

— Да, ты прав, Иван Иванович! — Согласился, поразмыслив, министр. — А где же сами кристаллы времени, которые так разыскивают наши потомки? Я хочу взглянуть на них.

— Ситуация с кристаллами до конца не ясна, Лаврентий Павлович, — развёл руками Язёв, — Дадуа перед смертью спрятал их. Пока не могу сказать, где. Однако, ситуация прояснится сегодня вечером. Я возьму с собой Зубарева, Бородина, Воронцова и Борзяка. Вместе мы отправимся в день убийства Дадуа и предотвратим его смерть.

— В результате того случая были убиты верный пёс Авакумова, полковник Коняев, и несколько его подручных, — вспомнил нарком обстоятельства дела, — интересно было бы послушать, что рассказал бы этот Коняев, окажись он в наших руках?

— Вскоре послушаете, — заверил Берию Язёв, — и Дадуа живым вскоре увидите! Всё будет хорошо, осталось решить лишь одну маленькую задачку.

— Какую задачку? — В миг насторожился Берия.

— Во время операции под кодовым названием «Вахтанг», — Язёв достал из кармана записную книжку, — вместе с Дадуа будут возвращены к жизни сержант Игумнов, сотрудник охраны Вахтанга, дежуривший в автомобиле у дома, и гебист, нёсший службу в подъезде. Они были убиты в ту злополучную ночь. Теперь мы постараемся обойтись без жертв.

— А орудовец, а милицейский наряд с Петровки? — Берия порылся в папке, которую дал ему Язёв. — Они все были убиты той ночью, с ними, как будем поступать?

— Не знаю, — Язёв пожал плечами, — не расстреливать же их за то, что они попали в этот переплёт. Если будет нужно, я берусь пристроить всех. Только прошу вашего развлечения на выдачу этим людям и их семьям новых документов, кроме того, всем им необходимо будет изменить место жительства и службы.

— Однако! — Берия присвистнул, — Я думал, что это будет один Вахтанг, а набирается арба и маленький ослик с тючком. Как говорят в таких случаях русские?

— Воз и маленькая тележка, — подсказал Язёв.

— Дай закурить, товарищ полковник! — Почти не куривший Берия неумело смял мундштук язёвского «Казбека» и, затянувшись, надсадно закашлялся.

— Ну, так как, Лаврентий Павлович? — Язёв почтительно подождал пока нарком пришёл в себя и затушил папиросу в пепельнице.

— Эх, Иван Иванович! Друг ты мой! — Нарком витиевато выругался по-мингрельски. — Целые народы на счёт «три» переселяем. Что нам стоит зафендилить куда-нибудь несколько человек?

— Игумнова можно послать в Индию. Там в нашем консульстве нужен водитель, — Язёв полистал свою записную книжку, — охранника, дежурившего в подъезде, ушлём на Дальний Восток с повышением в должности и чине. С остальными тоже что-нибудь придумаем.

— Значит, я могу докладывать сегодня Верховному, что появление в нашей стране атомного оружия вопрос практически решённый? — Берия пытливо взглянул на Язёва.

— Именно так, — согласно кивнул головой полковник, — этот хитрый лис фон Шлёсс поможет нам добыть необходимые разработки. Он будет очень, очень стараться.

— Вахтанга Дадуа я лично в новой жизни пристрою, — в конце разговора Берия вернулся к наиболее близкой ему теме, — дай нам с ним встретиться, Иван Иванович, когда всё закончится, хорошо?

— Так точно. — Кивнул головой Язёв. — Разрешите выполнять, Лаврентий Павлович?

— С Богом! — Напутствовал Язёва Берия, протягивая сложенный вчетверо лист бумаги. — Это записка, написана мной лично. В ней содержится приказ, немедленно выпустить на свободу и прикомандировать к тебе Зубарева, Бородина и профессора Линке. Делай с ними, что хочешь, Иван Иванович.

* * *

Через сорок минут Язёв отдал записку министра подполковнику Каримову, надзиравшему за лубянскими заключёнными. К Каримову полковник относился с глубоким уважением. Спокойный молчаливый подполковник был невысок, зато кряжист и плечист. Каримов воевал в Гражданскую, бился с басмачами, попал на финскую войну, где отморозил пальцы на левой руке. Во время Великой Отечественной Каримов служил в войсковой разведке, дошёл до самого Берлина и уже после Победы подорвался на фашистской мине. С тех пор подполковник ходил с палочкой, сильно приволакивая правую ногу. Зная про героизм, не раз проявленный подполковником за время несения своей нелёгкой службы, Берия распорядился перевести его в Москву, не дав комиссовать по болезни на гражданку. Виктор Авакумов, будучи жёстким противником Берии, так же относился к подполковнику с симпатией. Каримов не участвовал ни в каких кабинетных играх, а просто честно выполнял свои обязанности, стараясь, чтобы отношение к арестантам было максимально приближено к человеческому.

— Забирай, Иван Иванович, своих гвардейцев, — Каримов взглянул на Язёва своими тёмными, как спелая черешня, глазами. — Сейчас приведут их. Обед они получили. Утром на прогулку их выводили.

— Молодец ты, Алимбек, — Язёв искренне улыбнулся подполковнику, — до тебя тут такие живодёры хозяйничали, что, «мама роди меня обратно»! Трупы каждую ночь выволакивали. Арестанты, как мухи дохли. А ты служишь тут всего несколько месяцев, а уже порядок навёл. Не то, что раньше было!

— Раньше время другое было, Иван Иванович, — по-восточному мудрый подполковник грустно усмехнулся в седые усы. — Никогда не ругай того, кто был до тебя, ибо не знаешь, как будут отзываться о тебе самом. Так говорил мой отец.

— Не судите, да не судимы будите, — пробормотал Язёв, пожимая сильную руку Каримова.

Полковник вышел во внутренний дворик. Конвоиры уже вывели арестантов. Бородин, Зубарев и Линке смотрели на полковника враждебно.

— Что с нами будет? — Выступил вперёд профессор.

— Вы, профессор, поедите домой, потом к вам приедет ваша дочь, которую Василий спрятал на квартире у тётки Бородина, — полковник замолчал, прикуривая папиросу, — а мы с Зубаревым и Бородиным захватим наших друзей, Василия и Сергея, а затем попытаемся кое-что исправить.

— Нас не будут судить, не будут расстреливать, как пособников Отто фон Шлёсса? — Зубарев не мог поверить в своё счастье.

— Все расспросы и комментарии потом! — Полковник выплюнул окурок точно в урну, стоящую в нескольких шагах от него. — Пора действовать, товарищи офицеры! Я начинаю операцию под кодовым названием «Вахтанг».

Отправляясь в роковую ночь убийства Дадуа, Язёв решил взять с собой Борзяка, Воронцова, Зубарева и Бородина. Профессора Линке решено было задействовать в управлении процессом перемещения участников операции. Иван Фридрихович работал с аппаратурой, давая комментарии полковнику Язёву, внимательно следившего за действиями профессора.

Придирчиво осмотрев комплект аппаратуры, собранный Куртом Вессингом, Линке остался доволен и заявил, что мощности кристаллов, расположенных в специальных гнёздах рамы прибора, хватит на перемещение в заданное время и обратно. Так, как глубина погружения во время не значительна.

— Убийство Вахтанга Георгиевича произошло меньше месяца назад, — вещал профессор, то и дело, поправляя очки, норовившие свалиться с кончика носа их обладателя, — Теория временных погружений опытным путём подтверждает, что события, происшедшие менее тридцати суток назад, можно менять бесконечно много раз. На индивидууме, меняющим временные поля, они никак не скажутся!

— Чего, чего? — Язёв, что-то объяснявший Борзяку и Воронцову, вернувшимся после непродолжительного отдыха, открыл от удивления рот. — Изъясняйтесь, пожалуйста, понятнее. Вы не на лекции в университете находитесь. Что значат ваши слова, если их перевести на нормальный человеческий язык?

— Это значит, что если Вахтанга переместить со дня его гибели в сегодняшний день, он сможет продолжить жить в нашей действительности. Потому, что временная воронка ещё не затянулась, — Линке с гордостью посмотрел на присутствующих, — вот если бы мы сейчас перенесли в наше время, скажем, Наполеона, то он через какое-то время обязательно умер бы.

— Это почему? — в один голос воскликнули Язёв и Воронцов.

— Потому, что Наполеон жил очень давно и надолго адаптировать его к нашему времени не удастся. — Профессор поднял вверх указательный палец. — Пока не удастся! Наш уровень развития науки и техники не позволяет осуществить подобные замыслы. У меня есть расчёты на эту тему. Я их передал Воронцову. Уверен, в его времени подобные перемещения станут возможными. Люди смогут свободно путешествовать по времени, и даже выбирать, в каком веке им жить. Я могу вас познакомить с моими соображениями.

— Ради Бога, позже! — Язёв поднял руки, как бы сдаваясь. — Это всё интересно и необычно, но нам пора действовать!

Полковник проследовал к воротам гаража, расположенного в торце лубянского здания. Двое шофёров в старых подменных гимнастёрках суетились возле трофейного автобуса «Мерседес», расписанного под карету «Скорой Помощи».

— Всё готово, товарищ полковник! — Перед Язёвым вытянулся в струнку рыжеволосый парень. — Не авто, а — ласточка! Мы ремонт ей дали и покрасили заново.

Бородин, подошедший поближе, узнал в рыжеволосом сержанта-водителя, из под носа которого угнал автомобиль, сбегая из лубянского острога во время пожара.

— Ремонт машине полный дали, рулевую тягу заменили, фары не горели, теперь горят, — продолжал перечислять парень.

— Молодец, молодец сержант, — полковник похлопал рыжеволосого по плечу, — давай ключи от драндулета, я про твои заслуги не забуду.

Парень, довольный, полез за ключами в карман.

— Садись, Василий за руль, — приказал полковник, — остальные тоже пусть места занимают. Зубарев, Бородин агрегат профессору помогите загрузить.

Через десять минут карета «Скорой помощи» мчалась в направлении дома Вахтанга Дадуа. Полковник и Воронцов надели белые халаты и шапочки. Остальные оставались в своей одежде.

Машину оставь в соседнем дворе, — приказал полковник, Борзяк молча повиновался.

— Теперь так, — продолжал командовать Язёв, — Бородин и Воронцов, за мной. Зубарев и Бородин, выходите через десять минут и поднимайтесь наверх, прямо в квартиру Дадуа.

— А я? — напомнил о себе профессор.

— Вы тоже с нами идёте. Борзяк и Воронцов оборудование вам нести помогут, — распорядился полковник.

Ведомые Язёвым, профессор, Борзяк и Воронцов покинули машину и, не спеша, направились в подъезд. Полковник, шедший впереди, нёс в руках потёртый фибровый чемоданчик с нарисованным посредине крышки красным крестом. Профессор шагал налегке. Вслед за ним Борзяк и Воронцов тащили тяжёлое оборудование.

— Стой! Кто идёт? Куда? К кому? Предъявите документы! — Из-за стола дежурного поднялся кругленький толстячок в форме младшего лейтенанта МГБ и решительно преградил вошедшим путь к лифту.

Язёв, вздохнув, достал из кармана халата красную книжечку. Внимательно осмотрев документ, дежурный принял положение «смирно».

— Сейчас у нас тут намечается небольшое мероприятие, будем испытывать одно секретное техническое новшество, — полковник по-дружески взял лейтенанта за плечо, — где бы нам уголок укромный для дельца этого отыскать?

— Так, для этого дела моя подсобка подойдёт. У нас тут комната, вроде чулана имеется, без окон, но с электрическим освещением, — младший лейтенант старался изо всех сил, стремясь угодить начальству.

— Ну, веди нас, — милостиво разрешил Язёв, — взглянем, что это за помещение такое?

Младший лейтенант привёл полковника в небольшую комнатку, расположенную рядом с постом дежурного.

— Годится, — с ходу оценил помещение полковник. — Профессор, займитесь оборудованием. Время я уже сам выставил, заявимся к Вахтангу часа на три пораньше.

— Да вы, батенька, лучше меня с этим устройством управляться научились, — польстил Линке полковнику. — Всё сами наладили, мне только тумблер повернуть осталось.

— Учиться никогда не поздно. Вот я и учусь всю жизнь, то одному, то другому, — развёл руками Язёв. — А ты, младшой, можешь идти. Спасибо тебе за предоставленное помещение. Проследи, чтобы нам никто не мешал, а двоих людей моих, что через пять минут явятся, проводи сюда, сделай одолжение, — обратился Язёв к дежурившему в подъезде офицеру.

— Есть! — младший лейтенант щёлкнул каблуками хромовых сапог и удалился, чётко печатая строевой шаг.

Через пять минут подошли Зубарев и Бородин. Полковник открыл перед собравшимися медицинский чемоданчик, в котором лежали пять пистолетов ТТ и один браунинг.

— Разобрать оружие, товарищи офицеры, — приказал Язёв.

— Есть, товарищ полковник, — ответил за всех Василий.

— Ну, с Богом! — полковник вытер платком внезапно вспотевший лоб. — Профессор, включайте аппаратуру.

Линке скрупулёзно проверил состояние соединённых в одну цепь приборов и щёлкнул тумблером.

— Первый — Борзяк, за ним — Воронцов, потом — Зубарев, затем — Бородин, по одному и интервалом пять секунд в рамку времени марш, — скомандовал Язёв. — А вы, Иван Фридрихович, останетесь по эту сторону времени, будите нас тут страховать.

— Слушаюсь, — по-военному ответил профессор.

Кряхтя, полковник преодолел рамку и оказался рядом с уже переместившимися офицерами.

— На! — Язёв бросил Борзяку ключи от квартиры Дадуа, — Иди вперёд, дверь нам откроешь. Вахтанга, поди, дома ещё нет. На службе он, время ещё только шесть часов вечера.

Все поднялись на этаж, Борзяк открыл дверь. Язёв вошёл в квартиру первым, остальные за ним. На шум из кухни вышла стройная черноволосая девушка с большим блюдом фруктов в руках. Увидев компанию незнакомых людей, трое из которых были в белых халатах, девушка перепугалась.

— Врачи? К нам? — девушка чуть не выронила из рук блюдо, Что-то случилось с Вахтангом? Он ранен?

— Кто это? — Язёв недоумённо уставился на девушку. — Вы, наверное, дочь Вахтанга Георгиевича?

— Это Мадина, — вперёд выступил Семён Бородин. — Она не дочь, а невеста Вахтанга. Она уже с месяц здесь, в Москве. Приехала поступать в институт иностранных языков, и вот сегодня поступила. Готовит праздник, хочет отметить поступление.

— Что вы такое говорите, товарищ? — девушка побледнела, блюдо вырвалось из её рук и, упав на пол, разбилось, спелые яблоки и груши разлетелись по паркетному полу. — Какая я невеста Вахтангу? Мы с ним ни о чём таком ещё не говорили.

— Вот сегодня и поговорите, — Семён принялся собирать с пола упавшие фрукты. — Сегодня и пожениться решите. Я-то знаю, я — Семён Бородин, вы мне сами всё рассказали. Хотите, докажу?

Воцарилось молчание. Язёв со товарищи во все глаза смотрели на Бородина.

— Докажите, пожалуйста, — попросила Мадина.

— В той комнате висит новый костюм для Дадуа. — Бородин указал на дверь спальни Вахтанга, — Костюм темно синего цвета. Купили вы его сегодня, на деньги, которые дала вам мама, когда вы уезжали в Москву. А ещё, кроме костюма, вы купили Вахтангу рубашку, галстук и ботинки.

— Господи! Всё — правда! И как зовут меня, вы знаете, — Мадина с удивлением смотрела на Бородина, — Вахтанг занимается какими-то секретными научными разработками. Может быть вы, Семён, обладаете какими-то уникальными способностями и можете предсказывать будущее? Скажите, я права?

— Вы угадали, мы все обладаем уникальными способностями и можем предсказывать будущее, — полковник Язёв оттеснил Бородина в сторону и взял инициативу в свои руки. — Мы крупные учёные и друзья Вахтанга Георгиевича, мы пришли сказать, что Вахтангу угрожает страшная беда. Он может погибнуть, но вы, Мадина, можете спасти ему жизнь. Для этого вы должны срочно увезти Вахтанга из столицы. Желательно, на родину, в Грузию, желательно, подальше, а совсем желательно, в глушь какую-нибудь тамошнюю. Но ведь вы поступили в столичный вуз…

— У меня тетя, мамина сестра, живёт в большом горном селении, — глаза Мадины засверкали, смертельная бледность и растерянность ушли, уступив место решимости, — там вот-вот достроят новую школу, а преподавать некому. Вахтанг мог бы там учительствовать, он очень образованный человек. А учиться в институте, я могу и заочно.

— Прекрасно, — полковник хлопнул в ладоши, — очень хорошо, вот вопрос и решился!

— Надо только теперь Дадуа убедить, — Бородин неотрывно смотрел в окно, — вот машина Вахтанга во двор въехала, а вот и сам Вахтанг в подъезд заходит.

* * *

Вахтанг Дадуа не стал пользоваться лифтом и, тяжело ступая, поднимался по лестнице. Последние несколько дней Вахтанг ощутимо чувствовал, как вокруг него сжимается кольцо. Недоброжелатели уже не прятали злорадных улыбок при встрече с ним. Сегодня в институте начальник режима Амир Явлоев, увидев Вахтанга, прошёл мимо, не повернув, как говорится, головы кочан.

— Или арестуют, или пристрелят на месте, инсценируют какой-нибудь несчастный случай, а может быть, отравят, — уныло думал Дадуа. — Люди Авакумова не успокоятся, пока лучший друг их врага, Лаврентия Берии, ходит этой земле. Может быть, попросить защиты у Берии? Вот прямо сейчас, из дома взять и позвонить. Выручай, Лаврентий, совсем обложили проклятые гады!

Вахтанг остановился на лестничной площадке отдышаться.

— Господи, уехать бы отсюда, куда подальше! Сбежать из Москвы в родную Грузию, — Вахтанг вытер покрывшийся испариной лоб и снял фуражку. — Надоело! Повстречав Мадину, он стал совсем другим человеком. Влюбился на старости лет в молоденькую девчонку! А ещё считал себя аскетом, пламенным революционером, солдатом партии!

Вахтанг достал из кармана галифе пачку «Казбека» и закурил, усевшись прямо на ступеньки лестничного марша.

— А что будет с профессором Линке? А кто найдёт ему дочь Таню? — Вахтанг тяжело вздохнул. — Долг — прежде всего. Вот разберусь с делами, передам старика в надёжные руки, а там и думать буду…

Дадуа подошёл к двери своей квартиры и, открыв замок, замер на пороге. В коридоре квартиры стояли офицеры его охраны, полковник Язёв и незнакомый ему мужчина.

— Что, Иван Иванович, по мою душу? — Вахтанг аккуратно поставил в угол портфель и повесил на гвоздь фуражку. — Ордер на мой арест у тебя?

— Нет, Вахтанг, ордер на твой арест я не принёс, — полковник достал из кармана несколько фотографий, которые были сделаны на месте гибели Дадуа, — узнаёшь парня, который лежит в луже крови?

— Узнаю, — побелевшими губами прошептал Вахтанг, едва взглянув на фото. — Объясни, что всё это значит?

— Охотно, — Язёв положил руку на плечо Дадуа, — пойдем в комнату, нам надо поговорить с глазу на глаз.

Полковник и Дадуа удалились в кабинет Вахтанга и возвратились только через час.

— Уезжайте прямо сейчас! — полковник обращался одновременно и к Вахтангу и к Мадине. — Поедите ко мне домой. Через час туда привезут два паспорта с пропиской в горном селении, где проживает родственница Мадины и билеты на поезд. У меня же на квартире вы встретитесь с Берией. Лаврентий Павлович желает вас видеть.

Через пятнадцать минут Вахтанг, одетый в новый, купленный Мадиной костюм, стоял у порога, держа девушку под руку.

— А какова дальнейшая судьба профессора Линке? Я бы очень хотел попрощаться с ним. Всё-таки, столько лет трудились бок обок, — Дадуа слегка поморщился, новые ботинки нещадно жали ноги.

— С Линке всё будет хорошо, — успокоил Язёв Вахтанга, — Вахтанг Георгиевич, я хотел прояснить одно обстоятельство. У тебя на квартире было найдено письмо от Андрея Копылова, что служит участковым в деревне Большие Борщи.

— Ах, да! — Вахтанг закрыл глаза, вспоминая. — Незадолго до трагических событий, благодаря которым мы все тут встретились, мы с профессором Линке посетили деревню Большие Борщи, где и проживает мой друг Андрей.

— Это я уже знаю от профессора, — поторопил Дадуа полковник Язёв, — я уже догадался, что ты, Вахтанг, припрятал у него в Больших Борщах, контейнер с кристаллами времени, оставив Линке для работы совсем немного.

— Это верно! — горячо согласился Вахтанг, — Я боялся, что какие-нибудь мерзавцы завладеют этим ценным подарком судьбы, и тогда последствия могут быть непредсказуемыми. Именно поэтому я решил вывезти контейнер с кристаллами подальше от Москвы. В Грузию отвозить груз я не рискнул. Ведь первое, что предпримут люди, идущие по следу таинственного контейнера, это поиски на моей Родине. Начнутся допросы оставшихся в живых родственников, обыски и аресты отравят жизнь очень многим людям. А искать в Больших Борщах никому и в голову не придёт. Ведь именно оттуда мы и вывезли эти кристаллы в Москву. Хорошенько поразмыслив, я в компании профессора отправился в гости к Андрею Копылову, человеку, которому я стал доверять с момента нашей первой встречи. Именно ему я доверил сохранность контейнера. Где он его спрятал, я не знаю. Единственное, что могло навести искателей кристаллов на верный путь, это письмо от Копылова, полученное мной в тот роковой день. Я просто в суматохе забыл его сжечь. Я почти всегда поступаю так со своей корреспонденцией, лишь некоторые письма я храню какое-то время, но потом всё равно уничтожаю их.

Вахтанг замолчал, закончив рассказ, и ласково посмотрел на Мадину: «Ты уже собралась? Тогда нам пора!»

— Одну минуту, Вахтанг Георгиевич, — остановил Дадуа Язёв, — в письме Копылова говорится о том, что прибывший к нему от вас человек, прежде, чем получит контейнер с кристаллами, должен будет показать некий предмет, своеобразный пароль? Что же это за предмет?

— Ах, это, — Вахтанг полез в карман пиджака и достал потёртый кожаный бумажник, порывшись в нём, Дадуа извлёк на свет маленький квадратик низкосортной бумаги, — вот этот знак, передайте его Андрею, и он сделает всё, что должен сделать.

Полковник принял из рук Дадуа маленький кусочек бумаги и поднёс его к глазам, на блёклом листке стоял нечёткий расплывчатый штамп: «Г. МОСКВА 1919 год трест Главмахорка уп. 3А».

— Да это же упаковка от махры, — Язёв недоумённо посмотрел на Дадуа. — Это и есть верительная грамота для Копылова?

— Да, — Вахтанг утвердительно кивнул, — я попрошу тебя, Иван Иванович, оставить эту бумажку у Андрея. Я обязательно навещу его и заберу этот бесценный для меня предмет.

— Хорошо, — Язёв пожал плечами, — я выполню твою просьбу, Вахтанг.

— И ещё одно, — Дадуа приблизился вплотную к полковнику, — скажи, кто в меня стрелял?

Борзяк, стоявший рядом, открыл, было, рот, собираясь сознаться, но полковник опередил его.

— В тебя стрелял один из людей Коняева. — Язёв рубанул воздух рукой. — Обещаю, ему воздастся по заслугам. Ни один из твоих людей не предал тебя, успокойся, Вахтанг.

— Слава Богу! — Дадуа впервые за долгие годы помянул имя Всевышнего. — Об одном только жалею, не смог помочь Линке, слово своё не сдержал, дочь ему не нашёл.

— Напрасно жалеешь. — прервал Дадуа Язёв. — Дочь ты ему нашёл. Как раз в ночь, когда погиб, и нашёл, за несколько часов до гибели своей. Сейчас Таня уже в Москве. Так, что беспокоиться тебе не о чем.

.— Ну, тогда можно идти, — Вахтанг взялся за ручку большого фанерного чемодана, собранного Мадиной, — счастливо оставаться, товарищи.

— В добрый час, — Язёв передал Дадуа листок из своей записной книжки, — Это мой адрес. Возьми такси, поезжай ко мне. Там тебе Лаврентий Павлович лично и документы с билетами на поезд передаст и попрощается с тобой. А сейчас, бери Мадину и идите в каптёрку, что на первом этаже расположена.

— Зачем? — удивился Вахтанг.

— Там рамка временная установлена, — напомнил полковник, — через неё пройти нужно. Эх, да, что я тебя учу? Сам всё знаешь.

Вахтанг и Мадина вышли из квартиры и, следуя инструкциям полковника, прошли через рамку. Процедура, уже знакомая Вахтангу, поразила девушку. Пройдя сквозь белое вибрирующее пространство, они оказались в той же комнате без окон. Только теперь рядом с рамкой восседал на стуле профессор Линке.

— С прибытием, Вахтанг Георгиевич, дорогой! — старик не сумел сдержать слёз. — Рад вас видеть живым и здоровым. Как я за вас переживал, как благодарил за Таню, дочку мою!

Иван Фридрихович зарыдал. Вахтанг обнял его за плечи.

— Ну, полно, Иван Фридрихович. Всё хорошо, всё будет хорошо! — неумело успокаивал он старика.

— Ах, вам пора, — спохватился Линке, — идите, идите, не буду вас отвлекать. Спасибо вам за всё, в добрый путь!

Профессор приоткрыл дверь подъезда и увидел в лучах заходящего солнца, как Вахтанг и Мадина пересекли двор и скрылись за поворотом.

— В добрый путь, — прошептал старик и вернулся на свой пост, ожидая дальнейшего развития событий.

Глава 34. И СНОВА КОНЯЕВ

Полковник Язёв, проводив Вахтанга и Мадину, вернулся к кухонному столу, за которым примостились Бородин, Зубарев и Борзяк. Воронцов стоял у окна и курил, выпуская дым, в приоткрытую форточку.

— Брать Коняева с его орлами нужно быстро и чётко, когда они только-только подъедут. Если дотянуть до того, как они к дому Дадуа подойдут, могут возникнуть осложнения, — высказался Сергей, — люди-то, судя по всему, у него тёртые, Как пить дать, окажут сопротивление.

— Правильно, Сергей, — одобрительно кивнул головой Язёв, — людишки подобрались у него бедовые.

Полковник извлёк из кармана халата несколько фотографий и разложил их на столе.

— Капитан Шахов, этот самый опасный. В своё время служил на КВЖД (Китайская Военная железная дорога), участвовал в боях с тамошними сепаратистами. Обучился у них разным штучкам, дрючкам, выкрутасам. Приёмчиками диковинными владеет. Равных в рукопашном бою ему нет, — полковник ткнул узловатым пальцем в фотографию мужчины с квадратной челюстью.

— Ничего, штучкам дрючкам, выкрутасам не только маньчжурские сепаратисты обучать могут, — успокоил полковника Сергей, — нас тоже кое-чему научить сподобились. Попытаемся противостоять этому мастеру восточных единоборств.

— Дай-то Бог, — откликнулся Язёв, — а вот лейтенант Сушков, бывший урка. Любой замок в минуту откроет, дерётся слабо, зато стреляет метко и пером орудует отменно. Так сказать, твой коллега, Борзяк, обрати внимание.

Василий взял со стола фотографию Сушкова и, усмехнувшись, положил её обратно:

— Шансов против меня у него нет! Мелковат пацан, тщедушен не в меру.

— Буров, старший лейтенант, — продолжал комментировать Язёв — про этого известно лишь, что он — ликвидатор хороший, махровый убийца и спортсмен неплохой. Больше ничего о нём не знаю.

— Товарищ полковник! — подал голос, молчавший до сих пор, Зубарев. — Я вот не пойму, зачем этих мерзавцев в мир живых возвращать? Ведь они сейчас мертвы, а мы их повяжем, да через рамку времени пропустим. Они опять небо коптить будут. Так стоит ли овчинка выделки. Что мы им пришить сможем? Только то, что они к дому Вахтанга подобрались? Тоже мне преступление…

— Ха-ха-ха, — хрипло засмеялся полковник, — да они нам многое порасскажут, а что они напоют, это, Антон, только несколько человек в стране знать будут. Такие показания в борьбе интересов — первое дело. Ими глотку Авакумову и его приверженцам надолго заткнуть удастся. А вменить им можно организацию убийства Вахтанга Дадуа! Показания на это счёт старшего лейтенанта Мигуна у меня имеются.

— Ловко! — согласился Зубарев, — а если они молчать будут?

— Это ты, Антоша, ахинею городишь, — полковник улыбнулся, обнажив в улыбке крупные, жёлтые от курения зубы, — у нас со следствием все сотрудничают, всё, как на духу рассказывают. Заметь, только человек в лубянский кабинет попадает, тут у него язык и развязывается. Так что, кто-нибудь из них обязательно сломается, а, скорее всего, все поплывут.

— Да уж, — Антон вытер внезапно вспотевший лоб, — вынужден с вами согласиться.

— А фотография самого Коняева имеется? — задал вопрос Бородин. — Сколько служу, ни разу его не видел. Слышал о нём много всего, а видеть ни разу не приходилось.

Полковник достал из кармана ещё одно фото. На ней в полный рост был изображён высокий стройный мужчина в отлично сшитом пальто и элегантной шляпе.

— Вот он, собственной персоной. Фотографию только такую достать удалось, — Язёв положил снимок на стол. — Очень, очень опасный человек! В прошлом отважный красный командир, лихой рубака, бесстрашный кавалерист, романтик революции. Ныне же авакумовский халуй, заплечнах дел мастер, чемпион по подковёрной борьбе. Сколько людей погубил, сколько судеб поломал, не сосчитать. Сам хочу его арестовать и допросить, лично! Давно мне эта мысль покоя не даёт. Ну, ладно, ребята, фотографии посмотрели? Всех запомнили?

— Так точно, — за всех ответил Воронцов, — разрешите вопрос, товарищ полковник?

— Давай, — Язёв махнул рукой, достал из кармана пачку «Казбека» и закурил, — спрашивай, не стесняйся!

— Во сколько и куда подъехал Коняев со своими подручными в ту роковую ночь?

— Во сколько, точно не скажу, — полковник пожал плечами, — а машину они оставили в соседнем дворе, так, Василий?

— Так, — уверенно подтвердил Борзяк, — подъехали, авто под деревьями спрятали, а уж к дому Дадуа на своих двоих притопали.

— Тогда я готов предложить свой план операции, — Сергей посмотрел на полковника. — Меня никто из коняевских людей в лицо не знает. Я на «Скорой помощи» к соседнему двору подъеду и ждать буду, когда полковничья машина подкатит. Демонстративно ждать стану, дверь в кабине открою, мол, на вызов срочный прибыли, А как только гвардия коняевская атомобиль свой покинет, стукну вам в заднюю стенку. Вы из отсека для больных выскакивайте, и вместе супостатов вязать будем.

— Дельно, просто, но надёжно, — одобрил Язёв, — темнота и внезапность союзниками нам будут. План годится.

— Не совсем, — Зубарев, внимательно слушавший Сергея, поднялся с табурета и подошёл к окну, — глухая ночь, карета «Скорой помощи» на вызов прибыла, так?

— Так, — разом подтвердили все присутствующие.

— То есть, жильцу дома плохо, к нему врач приехал помощь на дому оказывает, — начал объяснять Антон.

— Окно, окно должно гореть в квартире, где, якобы, больной, находится, — первым сообразил Язёв.

— Так точно, товарищ полковник, — согласно кивнул Антон, — свет в окне должен обязательно гореть, чтобы у Коняева и его людей сомнения не возникли.

— Ничего, дом-то ведомственный, в основном наш брат здесь живёт, — Язёв наморщил лоб, — дай Бог памяти, кто из знакомых здесь квартиру получил?

— Тут водителю нашему из институтского гаража комнату в коммунальной квартире недавно выделили, — напомнил Зубарев, — я его знаю хорошо, вещи помогал ему перевозить. Сейчас пойду, договорюсь с ним, что бы свет ночью в комнате включил.

— Договорись, договорись, Антон, — обрадовался Язёв, — одной проблемой меньше будет.

Полковник встал из-за стола и бросил взгляд на часы.

— Девять вечера. Два часа на отдых. К одиннадцати все должны занять свои места, — распорядился Язёв, — операция вступает в завершающую стадию. Сегодня всё должно закончиться.

* * *

— Останови машину, — скомандовал Коняев, — Вот чёрт, «Скорая помощь» стоит. Пойди, узнай, что к чему.

Молодой человек в белой модной куртке послушно выбрался из авто и неспешно направился к белому с красным крестом Мерседесу. Дверь медицинской машины была открыта. За рулём сидел хмурый мужик в сдвинутой на затылок кепке. Давно нестиранная рубашка с закатанными по локоть рукавами, мятые брюки, стоптанные сандалеты. В углу рта шофёра «скорой помощи» торчал давно потухший окурок. Рядом, на сидении валялась промасленная ветошь. Шоферюга был занят, обкусанной спичкой он выковыривал грязь из-под ногтей, отчаянно шмыгая при этом носом. Сушков осторожно подошёл к машине, боясь испачкать недавно купленную у знакомого спекулянта модную белую куртку.

— Эй, водила, — нарочито пренебрежительно обратился к шофёру молодой лейтенант, — к кому прибыл, в какую квартиру вызвали?

Работяга закончил чистить ногти и лениво взглянул на хамоватого пижона.

— Чего бубонишь, фрайер? — шофёр длинно сплюнул и попал точно на носок ботинка лейтенанта. — Здороваться надо, когда к рабочему человеку подходишь!

— Ах ты, вахлак неумытый, — Сушков, поддаваясь на провокацию, схватил шофёра за ворот рубахи, — я тебя, сука, сейчас научу свободу любить!

Из машины Коняева выскочили сидевшие в ней люди и бросились к «Скорой помощи», стремясь растащить драчунов, и не дать побеспокоить мирно спавших жителей окрестных домов.

— Рубаху, гадина, почти новую порвал, — злобно прорычал Сергей, с досады громко бухая кулаком по дверце кузова своей машины.

Тот час задняя дверь Мерседеса распахнулась, из чрева машины выпрыгнули вооружённые люди.

— К бою! — успел крикнуть Коняев, но было поздно.

Буров и Сушков были сбиты с ног Борзяком и Бородиным. Язёв, бросившись на полковника Коняева, сильно ударил того в кадык. Наверное, Язёв вспомнил молодые годы, когда ещё при царском режиме отбывал срок на сахалинской каторге. Коняев, упав на спину, стал задыхаться, хрипел, пытаясь вдохнуть в лёгкие немного воздуха. Язёв застегнул на нём браслеты наручников.

— Всё, Коля, игра окончена. Ты проиграл, — Язёв не мог скрыть своей радости, — к Вахтангу в гости пожаловали?

— Ничего не знаю, мы тут случайно, — хрипел Коняев, наливаясь кровью.

— Да? — Язёв прикинулся удивлённым. — А вот этого человека узнаёщь?

Полковник подвёл к Коняеву Борзяка.

— Ах ты, урка, сука уголовная, — Коняев попытался броситься на Василия, — ничего, я тебя достану, вот увидишь, иуда, достану!

— Это вряд ли, — Язёв усмехнулся, — сейчас идёт обыск в твоей штаб-квартире, кафе «Ветерок» Уверен, там будет много интересных находок.

— Меня тебе не удастся упрятать, — Коняев утёр обеими закованными в наручники руками кровоточащую ссадину на бритой голове, — ты ещё пожалеешь, Иван Иванович, что встал на моём пути. Ты ещё ничего не знаешь.

— Хватит, — прервал Коняева Язёв, — на допросе разговаривать будешь.

— Стоп! — Воронцов увидел метнувшуюся тень, — Шахова нет, где он?

В ту же секунду раздался пистолетный выстрел. Воронцов метнулся к Язёву, сбив полковника с ног. Если бы не реакция Сергея, пуля бы сразила бы полковника наповал.

— Я сейчас, — Сергей бросился на вспышку выстрела.

— Отставить, — крикнул Язёв, — уйдёт, не беда! Потом гада достанем.

Но Сергей, передвигаясь зигзагами, ринулся на противника. Шахов выстрелил вновь, но промахнулся. В следующую секунду Сергей в яростном прыжке бросился на неясный тёмный силуэт капитана, сильно ударив того по руке, сжимавший пистолет. Раздался звук выстрела. Шахов уронил оружие не землю, но сдаваться капитан не собирался.

«Иди-ка сюда, гадёныш, — голос Шахова был на удивление спокоен, — живым меня взять хочешь? Попробуй, если самому жить надоело!»

Не отвечая, Сергей, подскочив вверх, нанёс левой ногой сильный удар в корпус сопернику. Но капитан, упав навзничь, разогнулся, словно пружина и, прыгнув вперёд обеими ногами, нанёс Воронцову мощнейший удар в грудь. Резкая волна боли захлестнула Сергея.

— Шахов тебя, сопляка, на четыре кости в раз поставит, — злорадно бросил капитан, стараясь попасть Воронцову в голову.

Бородин бросился на помощь Сергею, но тот остановил его.

— Не подходи, Семён, он убьёт тебя, — крикнул Сергей и тут же получил чувствительный удар в бок.

«Не можешь противостоять противнику, стоя, падай, бейся лёжа», — вспомнил Воронцов слова хроносовского инструктора по рукопашному бою. Уроки, которые посещал в своё время Сергей, были забыты им не полностью. Упав, он не торопился подниматься. Вдохновлённый проявлённой слабостью соперника, Шахов подпрыгнул, желая всей тяжестью своего тела приземлиться на грудную клетку Сергея, но сплоховал. Чётко выбрав момент, когда тело капитана оказалось над ним, готовое, опустится вниз всей своей смертоносной тяжестью, Воронцов двумя ногами ударил вверх, норовя попасть в сгруппировавшегося соперника. Удар достиг цели, Шахов перевернулся в воздухе и упал на живот. В тот же миг, Сергей оседлал поверженного врага и сдавил ему шею.

— Стукни по земле, сволочь, не то позвонки сломаю! — прорычал Воронцов.

— И не подумаю, ломай, — голос Шахова был всё так же спокоен, поняв, что проиграл, он не собирался просить о пощаде.

— Тебе повезло, что я не убийца, — Сергей ослабил хватку, — Антон давай наручники, мастер восточных единоборств больше не опасен.

— Ноги, ноги вяжите гаду, так, чтобы едва идти мог, — поучал подчинённых полковник Язёв, озабоченно поглядывая на свою порванную в схватке рубаху, — волоки их, ребята, к рамке. Профессор, небось, заждался нас уже.

— Братцы, мы же свои, одни погоны носим. Чего же вы нас в наручники одели? — попытался надавить на жалость самый молодой из арестованных, лейтенант Сушков. — Скажите, куда, мы и сами пойдём.

Ему никто не ответил, остальные задержанные угрюмо молчали, понимая, что крепко вляпались. Подойдя к заветной рамке, Язёв приказал всем остановиться.

— Теперь так, — полковник откашлялся, — Первый — Бородин, за ним — Зубарев, за ним — Коняев, потом — Сушков, после — Буров, затем — Шахов, потом — Воронцов, за ним — Борзяк. Борзяк и Воронцов помогают задержанным пройти в рамку времени, после этого идут сами. Вопросы есть?

— Никак нет, — в один голос гаркнули подчинённые Язёва.

— Тогда, в рамку времени, шагом марш! — скомандовал полковник.

Бородин, за ним Зубарев умело нырнули в колеблющееся белое пространство.

— Это, что ещё за хреновина? — Коняев недоумённо качнул головой в сторону таинственной рамы временного прохода. — Я вам не «тузик» и не «бобик» в дыры какие-то пролезать! Арестовали, так ведите, как положено. Я…

— Давай, лезь, тебе говорят! — Борзяк бесцеремонно ткнул полковника башмаком в зад, оставляя на красивой материи брюк Коняева отпечаток подошвы. — Не в лектории находишься, чтобы трёп тут разводить.

— Эй, эй! Поосторожнее с задержанным, — сурово погрозил пальцем Язёв, — не испорть товарный вид, раньше времени!

Выходящих по ту сторону рамки арестантов принимали Зубарев и Бородин, перешедшие временной рубеж первыми. Сидевший на стуле Линке, достав из кармана блокнот, фиксировал фамилии и звания коняевских подчинённых. Последним рамку преодолел улыбающийся полковник Язёв.

— Ну, вот и всё, — полковник довольно рассмеялся, — Сейчас дружно раму увеличим, чтобы карета «Скорой помощи» смогла из прошлого, в наше настоящее время перебраться, и порядок!

Через час всё было закончено. Полковник сделал звонок и вызвал ещё одну машину с Курочкиным и Благонравовым.

— Борзяк, — полковник подошёл к Василию и хлопнул его по плечу, — не берусь судить, что ты там раньше творил, но мне ты помог здорово.

— Я старался, Иван Иванович, — скромно потупился Борзяк.

Полковник помолчал, ожидая, пока прибывшие с Курочкиным и Благонравовым сотрудники уведут задержанных.

— Думаю, что настала пора проститься с тобой, а, урка в погонах? — Язёв изучающее посмотрел на Василия. — Обещаешь, что в том времени, где окажешься, бузить не будешь?

— Так точно, обещаю, товарищ полковник, — утвердительно кивнул головой Борзяк, — я теперь по-другому жить буду.

— У тебя, капитан, возражений на счёт судьбы Борзяка не имеется? — поинтересовался полковник у Воронцова.

— Обещал я ему, что разрешу уйти, если помогать станет. Он своё слово выполнил, придётся и мне своё держать, — Сергей взглянул на Борзяка, — но смотри, если что, считай, весь «Хронос» твоей персоной займётся. Не шути с законом! И со мной, тоже не шути, я тебя не простил, и не прощу никогда, так и знай. Понял, Вася?

— Понял, — кивнул Борзяк.

— А в какое время перемещаться будешь, решил уже? — спросил Язёв.

— В 1998 год, — ответил, не раздумывая, Борзяк.

— Дефолтный год, — тут же сообразил Воронцов, — небось, на скачке валютном разбогатеть хочешь? Ты ведь уже шастал в наше время? Отвечай!

— Шастал, был в 2010-ом году. Ты же знаешь, встречались с тобой там, забыл, что ли? — пожал плечами Борзяк. — А что? Всё, что не запрещено, то разрешено. Валютная спекуляция теперь в России в законе.

— Ничего себе, — присвистнул Язёв, — это, что же, доллары свободно покупать и продавать можно?

— Так точно, — кивнул Сергей, — валюту покупают и продают. Спекулируют, кто, чем может.

— Вот это да! — изумился Язёв. — Надо, как-нибудь у вас побывать, посмотреть, что со страной сталось. Вдруг, обычным путём дожить не получится?

— Милости просим, — улыбнулся Сергей, — я вам перед перемещением адрес свой домашний оставлю.

— Давайте со мной сначала решим, — взмолился Борзяк, — время идёт, а я всё ещё тут. Я ведь не один перемещаться буду. Татьяна, дочка профессорская со мной пойдёт, да и старика забрать придётся. Нечего ему здесь одному куковать. Верно, отец?

— Куда дочь, туда и я, — профессор утер покатившуюся по щеке слезу, — если нужен я ей, конечно.

— Я за Татьяной съезжу, да и домой заскочить надо, вещички кое-какие взять с собой хочу, — подхватился Борзяк, — если товарищ полковник машину свою даст, за час обернусь.

— За тебя другие уже обернулись, — хмыкнул Язёв, — И невесту тебе привезли и вещички твои прихватили.

— Это как? — удивился Борзяк.

— А так, — полковник приоткрыл дверь комнаты, — Курочкин, Танюшу веди, и барахлишко Васькино тащи.

Вошедший Курочкин ввёл в комнату смущённую Татьяну и поставил на пол увесистый спортивный баул с надпись «Адидас».

— Ого, как приборохлился! — Воронцов подхватил из рук Курочкина сумку и открыл её.

Увидев, что Воронцов тщательно проверяет содержимое баула, Бозяк недовольно фыркнул, но промолчал. На свет появились короткая кожаная куртка с косой молнией-застёжкой, пара джинсов, кроссовки, майка с изображением известной рок-группы.

— Опа! — радостно воскликнул Воронцов, извлекая со дна сумки пистолет ТТ, — Для какой надобности оружие с собой прихватил, Василий?

— Для самообороны. Времена у вас неспокойные были. Так и говорят про них — «Лихие девяностые», — с ходу попытался оправдаться Борзяк.

— Изымается! — решительно пресёк разглагольствования Василия Воронцов и вопросительно взглянул на Язёва.

— Поддерживаю, — согласился с Сергеем полковник.

— А это что? — Сергей достал прозрачную папку с компьютерными распечатками. — Динамика валютных котировок на мировых биржевых площадках до 2010 года включительно, — прочитал Воронцов.

Стоящие рядом Зубарев и Бородин недоумённо переглянулись.

— Он на бирже играть собирается, — пояснил Сергей, — прибыльное занятие, особенно, когда котировки тебе уже заранее известны. Так любую экономику обвалить можно.

— Да я немножко, самую малость поиграть хотел, — попытался вернуть бумаги Борзяк.

— Нет, Вася, это мы у тебя тоже изымем, на всякий, как говорится, пожарный случай! — Сергей решительно отложил файл с документацией в сторону. — Досмотр продолжается.

На самом дне сумки Воронцов обнаружил матерчатый мешочек с золотыми украшениями, толстую пачку долларов и пачку потоньше, с евро.

— Тааак, — протянул Сергей, — пойдём по порядку, украшения, надо полагать, краденые?

— Точно, — угрюмо кивнул Борзяк, — довоенные ещё, из тайника своего недавно забрал. По-тихому слинять хотел. Потом остаться решил, когда Явлоев на квартире Линке вас всех арестовал.

Сергей вновь посмотрел на Язёва, ожидая его решения.

— Пусть забирает, — махнул рукой полковник, — дело давнее. Обворованных теперь днём с огнём не сыщешь.

— Забирай, — Сергей решительно отправил мешок с ювелиркой на дно сумки, — в ломбарде по цене лома примут.

— А валюта? — Борзяк показал на пачки с долларами и евро.

— А откуда она у тебя? — спросил Сергей.

— У бандитов тамошних отобрал, когда они нас с Куртом на дороге остановили, — угрюмо сообщил Борзяк, — братков я там же наглухо положил, сразу говорю.

— Молодец, что не соврал, — похвалил Василия Сергей, — Знаю я про тот случай, сослуживец мой рассказывал о твоём «геройстве». Братков, лично мне, не жалко, но больше так не делай. Понял?

— Понял, — в который раз послушно кивнул головой Василий.

— Деньги иностранные отдадим Борзяку, товарищ полковник?

— Валяй! — Язёв посмотрел на часы. — Пусть берёт, да, закругляться надо, капитан. Дельце ещё у нас с тобой одно имеется.

— Бери! — Сергей положил пачки банкнот в сумку. — Но помни, евро в 1998 году ещё не ходят. Подожди их пока в дело пускать.

— Знаю я, — обиделся Василий, — Не зря в вашей Москве отирался, времени понапрасну не терял.

— Давайте, Иван Фридрихович, — поторопил полковник профессора, — год 1998 выставляйте. Месяц, число, какие хотите.

— Пусть будет — 11 мая. Это мой день рождения, — попросила Татьяна Линке, молчавшая всё это время.

— Выставляйте вы, товарищ полковник, вы уже лучше меня с аппаратурой управляться научились, — Линке в волнении пожал руки всем присутствующим, — а то я нервничаю очень, ещё напутаю что-нибудь.

Язёв не заставил себя просить дважды, установив дату и время, с удовольствием щёлкнул тумблером. Борзяк, Татьяна и Иван Фридрихович исчезли в вибрирующей дымке.

— Не поминайте лихом! — донёсся до оставшихся еле слышный голос профессора.

— Может зря, товарищ полковник, Линке отпустили? Вдруг бы он ещё понадобился? — спросил у Язёва Бородин, — Он ведь всё о приборе и кристаллах времени знает.

— Я тоже, Семён, теперь всё, что Линке знает, узнал. А конкуренты мне здесь ни к чему, — хитро улыбнулся полковник.

Глава 35. МОСКВА — 1998

Я убью тебя, лодочник

Я убью тебя, лодочник

Я убью тебя, лодочник

Я убью тебя, лодочник

Звучал из окна чьей-то квартиры хриплый голос певца.

Борзяк, Татьяна и профессор осмотрелись. Двор почти не изменился, если не считать натыканных тут и там уродливых металлических коробок.

— Что это? — профессор указал на металлический короб.

— Ракушка, гараж такой, — пояснил со знанием дела Борзяк, — сейчас их ещё ставят все, кому не лень. А в 2010 году уже во всю сносить будут.

— Странно, — Татьяна оглянулась по сторонам, — дом тот же, что и был, только обветшал немного. Где же мы жить будем, Вася?

— Хату, то есть, квартиру, снимем. Документами позже обзаведёмся, — Борзяк усмехнулся, — это тут просто делается, не то, что раньше. Были бы деньги, всё можно устроить, лафа! Демократия, одним словом.

Борзяк опустился на одно колено и, рванув ткань на боку адидасовской сумки, извлёк аккуратный пластмассовый квадратик.

— Дискета. Носитель информации, — пояснил Борзяк удивлённому профессору, — лучше, конечно на диске, или на флэшке информацию хранить, но их в 1998 году ещё не применяют, а дискеты уже есть.

— А что за информация на этом носителе? — профессор осторожно потрогал дискету пальцем.

— Как, что? — удивился Борзяк. — Котировки валютные. Воронцов правильно сказал, прибыльное дело — на валютной бирже играть, особенно, если котировки заранее известны. Только успевай мешок подставлять, деньги сами туда падать будут. Вовсе не обязательно шкурой рисковать, пушкой размахивать, хаты богатые обдёргивать! Других способов деньги делать навалом, в этом времени не пропадёшь, не то, что в сороковых годах! Раньше, за торговлю валютой к стенке ставили, а теперь свобода! Всё легально, покупай, продавай! Раньше, барыга, спекулянт срок словить мог, а теперь уважаемым членом общества стал. Мне подобная постановка вопроса очень даже по душе.

— Позволь, Вася, — Татьяна удивлённо развела руками, — Сергей ведь у тебя бумаги с валютными котировками отнял.

— Всё правильно, Танюха, — согласился Борзяк, — бумаги Воронцов у меня отнял, а я их специально для этого случая и распечатал. Бумаги отняли, а дискету проморгали. Не служил Сергей вертухаем, потому и шмоны делать не умеет. Ну ладно, пойдём, хату побогаче снимем, и обживаться в новом времени начнём!

Насвистывая, Борзяк поднял сумку и устремился вперёд. Профессор и Таня последовали за ним.

Глава 36. «КРИСТАЛЛЫ ВРЕМЕНИ». ВОЗВРАЩЕНИЕ

— Здравия желаю, товарищ полковник, — приветствовал Язёва личный пилот Лаврентия Берии, Виктор Рогозин.

— Здравствуй, Виктор Петрович, — уважительно поздоровался с авиатором Язёв, — ну всё, можно в Москву обратно лететь. Все дела мы здесь закончили.

Сергей Воронцов, стоящий рядом с полковником, тоже поздоровался с лётчиком и полез по узенькой лесенке в нутро самолёта.

Они с полковником возвращались из Больших Борщей, где были в гостях у Андрея Копылова, сберегавшего по просьбе Вахтанга Дадуа, контейнер с кристаллами времени. Едва завидев квадратик махорочной упаковки, Андрей признал в прибывших посланцев Вахтанга Дадуа и тут же повёл их в погреб, где в углу и был закопан драгоценный груз.

— Вот, сберёг, как Вахтанг велел, — отложив в сторону лопату, участковый извлёк завёрнутый в мешковину предмет.

Аккуратно очистив металлический ящик от налипшей местами земли, Воронцов и Язёв осторожно откинули крышку контейнера. Внутри находились блёклые желтоватые камешки.

— Вот они! — только и смог сказать Сергей.

— В Москве, в лаборатории нашей гебешной, всё точнёхонько взвесим на ювелирных весах и поровну поделим, — предложил Язёв, плотно закрывая крышку свинцового контейнера.

— Годится, — согласился Сергей, — А теперь, Иван Иванович, может быть, денёк у Андрея отдохнём? Рыбалка тут, судя по всему, отличная, а я уже два года в отпуске не был.

— Согласен, — полковник махнул рукой, — остаёмся здесь ещё на сутки, в столицу завтра вечером полетим.

Андрей устроил гостям великолепный отдых. Кроме рыбалки, была ещё русская баня и обильный стол, который участковому помогали накрывать, кажется, все жители деревни. К борту самолёта Воронцова и Язёва доставил лично Копылов на колхозной полуторке. Сердечно попрощавшись с милиционером, разморенные и отяжелевшие от выпитого и съеденного гости еле забрались на борт самолёта по хлипкой лесенке-трапу.

— Так нас с тобой, Сергей даже в московском коммерческом ресторане не накормят, — Язёв возбуждённо щёлкнул пальцами, — а рыбка-то? А самогоночка?

— А грибочки солёненькие с картошечкой? — вторил ему Сергей, крепко сжимая в руках завёрнутый в чистую мешковину контейнер.

Наконец, самолёт коснулся шасси покрытия взлётно-посадочной полосы подмосковного спецаэродрома.

— Прибыли, сейчас трап подам, — доложил Рогозин, заглянувший в салон, едва самолёт остановился.

— Спасибо, Виктор, хорошо довёз, — улыбнулся полковник, пожимая руку пилоту.

Едва сойдя с трапа самолёта, Язёв и Воронцов заметили «Опель» полковника. Рядом с машиной едва различимый в предрассветной полумгле расхаживал Антон Зубарев.

— Коняева и его людей отпустили, — выпалил Антон, бросаясь навстречу прибывшим.

— Скверно, очень скверно, — Язёв рубанул рукой воздух, — не ожидал от Лаврентия такой подлянки. Не думал, что разменной монетой стану. Сдал меня Берия, чувствую, сдал!

— Может, не всё так плохо? — неуверенно предположил Сергей. — Нужно разобраться в ситуации, а потом и выводы делать.

— Поздно разбираться, действовать надо! — После минутной слабости Язёв вновь обрёл былую уверенность. — Ты когда к своим перемещаться планируешь?

— Сегодня в шесть часов вечера мои сослуживцы установят спецтехнику в арке дома, что по улице Садово-Черноусская и будут меня там ждать. Улица мало изменилась с сороковых годов, и, как нельзя лучше, подходит для отправок и приёмов агентов «Хроноса». Но это будет вечером, — Воронцов взглянул на часы, — а сейчас только пять часов утра.

— Ерунда, мы ещё поборемся, думаю, что у нас всё получится, — решительно тряхнул головой Язёв, — все мои люди на месте, никого ещё не загребли?

— Никто не арестован, слава Богу, — Зубарев пожал плечами, — пока, во всяком случае.

— Это хорошо! — полковник открыл дверцу «Опеля» и сел за руль. — Едем в лабораторию, ребята, время не ждёт.

Машина, лихо взяв старт, вылетела с территории аэродрома и понеслась по направлению к Москве. Скоро они добрались до здания лаборатории. Взвешивать кристаллы Язёв взялся сам.

— Бывало при царизме, ломанёшь ювелирную лавку, — взвешивая кристаллы, делился воспоминаниями Язёв, — а после, к барыге идёшь, рыжьё сдавать. Он на весах добычу взвешивал и по весу расчёт производил. Я тоже с весами обращаться научился и один раз, перевесил всё за ним.

— И что? — в один голос спросили Зубарев и Воронцов. — Обманул скупщик?

— Нет, — усмехнулся Язёв, — всё точно взвесил старый еврей. Но потом я уже сам всё взвешивал.

— Ну, товарищ полковник, — Сергей развёл руками, — Я вам всецело доверяю и кристаллы после вас перевешивать не стану.

— А вдруг обману? — Язёв засмеялся своим каркающим смехом. — Себе большую часть оставлю?

— Не обманете, — уверенно сказал Воронцов.

Через четыре часа кристаллы были взвешены и поделены на две равные части. Сергей подбросил полегчавший контейнер на руке.

— Килограмма два? — спросил он Язёва.

— Два килограмма семьдесят шесть и три десятых грамма, если быть совсем точным, — подняв вверх прокуренный указательный палец, важно провозгласил полковник, — профессор Линке говорил, что килограмма кристаллов хватит примерно на пятьдесят лет умеренно-постоянного пользования.

— Это как? — заинтересовался Воронцов, заворачивая свой контейнер в мешковину.

— Ну, это, если, примерно, раз в неделю посылать двух человек во временный интервал, на тридцать лет вперёд, или на тридцать лет назад, — пояснил любознательный Язёв. — Я, ведь, прежде чем с профессором проститься, всё у него выведал.

— А у нас там свой Линке сидит, только не профессор, а академик, — хмыкнул Сергей, — моё дело, кристаллы добыть и обстановку разведать. А по научной части я не мастак. Хотя, теперь кое-что понимать начал.

Сергей оторвал от лежавшей на лабораторном столе газеты чистый кусок, написал на нём несколько строк и протянул полковнику.

— Что это? — Язёв взял в руки бумажку.

— Адрес и телефон. Мои, так сказать, координаты в 2010 году, — пояснил Сергей, — вдруг вы, Иван Иванович, каким-нибудь образом в нашем времени окажитесь?

— Спасибо, конечно, — полковник аккуратно убрал бумажку в карман брюк, — но я предпочитаю оставаться в своём времени, каким бы оно ни было. Я хотел попросить тебя о другом…

— Слушаю, — Воронцов внимательно взглянул на Язёва.

— Материалы по атомной бомбе можешь мне из своего времени доставить? — полковник задал вопрос и напряжённо ждал на него ответа.

— А надо, Иван Иванович? — Сергей пожал плечами. — Ведь я из будущего к вам прибыл. Бомба будет сделана советскими учёными, американцы на нас не нападут. Стоит ли торопить события?

— Я бы хотел, чтобы ты выполнил мою просьбу, — упрямо мотнул головой полковник, — мало ли что может произойти?

— Хорошо, — согласился Сергей, — я своему начальству доложу. Сейчас, в нашем времени, у многих ведущих стран имеется ядерное оружие. Думаю, сумею выполнить вашу просьбу.

— Тогда, ровно через неделю, в семь часов вечера я буду тебя ждать у входа в Парк Культуры. Придёшь?

— Приду, — Сергей утвердительно кивнул, — даже если моё командование не снабдит меня документами по созданию бомбы, всё равно явлюсь, объясню, почему сорвалось. А если вас не будет, что мне делать, Иван Иванович?

— Значит так, — полковник в волнении поднялся со стула, — приходишь к ЦПКиО ровно в семь вечера, ждёшь пятнадцать минут. Если меня нет, уходи, не пытайся меня искать. Всё ясно?

— Так точно, — по-военному чётко ответил Сергей.

— Слушай дальше, — Язёв закурил, — оставшиеся у меня кристаллы я сегодня ночью спрячу у памятника Минину и Пожарскому, что на Красной площади. Под видом реставрационных работ, я с помощниками помещу свой контейнер слева от передней части постамента памятника, если стоять к скульптуре лицом. Понял?

— Понял, Иван Иванович, — кивнул Сергей, — всё исполню, как договаривались.

— Антон, — окликнул Язёв задремавшего Зубарева, — звони Семёну, пусть срочно едет сюда. Втроём Воронцова к месту перемещения доставлять будем, что-то у меня предчувствие нехорошее какое-то.

Семён прибыл через час своим ходом.

— Ну, с Богом! Присядем перед дорогой, — Язёв указал рукой на длинную скамью расположенную перед стеллажом с реактивами, — до отправки капитана Воронцова ещё сорок минут, успеем.

Через пять минут Язёв, Зубарев, Бородин и Воронцов, крепко сжимавший в руках обёрнутый мешковиной контейнер, мчались в полковничьем «Опеле». Вот и нужная улица. Вот она заветная арка. Сергей взглянул на часы. Пора! Нужно просто пройти через арку, и всё! Он дома! Сергей крепко пожал руки Язёву, Бородину и Зубареву и вышел из «Опеля». Вдруг мирно ехавший за ними «Студебекер» развернулся, и из него на ходу выскочил человек с пистолетами в обеих руках. Ловко перевернувшись, он опустился на одно колено. Кепка, слетевшая с головы человека, открыла взгляду Сергея чёрные, как смоль волосы. Козырёк не закрывал больше холодного жестокого взгляда. Чёрные усы, квадратная челюсть.

«Шахов», — тут же узнал Сергей недавнего соперника по рукопашному бою.

Оставшийся в кабине «Студебекера» водитель выставил из окна жало автоматного дула и дал длинную очередь по полковничьему «Опелю». Первым пришёл в себя Бородин.

— Увози полковника! — крикнул он Антону, а сам выскочил из машины и в прыжке сбил с ног Сергея.

Пули, пущенные Шаховым, прошли мимо цели. Останься Воронцов на ногах, он был бы уже мёртв. Сергей услышал, как взревел мотор, «Опель» резко сорвался с места и стал уходить с места происшествия.

— Беги к арке, Серёга! Я прикрою, — Семён со всех сил толкнул Воронцова в спину, — беги, не думай обо мне, ты должен успеть! Всё будет хорошо!

Водитель «Студебекера» продолжал палить вслед уезжавшему «Опелю», но полковничья легковушка быстро уходила от преследования. Шахов, вскочив на ноги и прыгая из стороны в сторону, уворачивался от пуль Бордина.

От перекрёстка к изрыгающему автоматный огонь грузовику бежал регулировщик ОРУДа, на ходу извлекая из кобуры табельный наган. Из-за поворота выскочила полуторка. Из кабины полуторки выпрыгнул на ходу человек с погонами младшего лейтенанта милиции.

— По врагам социалистической законности, огонь! — услышал Сергей приказ офицера.

Воронцов, что есть мочи, мчался к арке, прижимая к груди драгоценную ношу, и ожидая в любой момент выстрела в спину.

«Как там Семён? — билась в голове Сергея тревожная мысль, — не слышно выстрелов ТТ».

Воронцов оглянулся, и крик боли вырвался из его груди. Бородин лежал на асфальте, неловко вывернув левую ногу. Лицо его было в крови, выпавший из рук пистолет лежал рядом с телом. «Не может быть, я видел Семёна стариком. Не правильно, против всяких правил! — бешено стучало в голове, — Он не должен был погибнуть, не должен был, а погиб!»

У Сергея не было при себе оружия, он мог лишь бежать к арке, спасаясь от преследования Шахова. Шахов, уже уяснивший, что преследуемый безоружен, мчался во весь опор, быстро сокращая расстояние, остающееся меж бегущими. «Живым взять хочет, сука» — с ненавистью подумал Сергей, ускоряясь из последних сил.

Ещё немного! Огромное пространство внутри арки начало вибрировать, прозрачный воздух начал слегка мутнеть. Сергей успел различить тёмный микроавтобус «группы контроля перехода во времени» спецподразделения «Хронос». В автобусе никого не было. Весь состав группы, неожиданно представительный в этот раз, мчался к арке с другой стороны времени. Впереди всех бежал Макс Валов. За ним, смешно выбрасывая вперёд длинные, как у цапли ноги, летел академик Поливайко в модном кожаном плаще и старорежимной кепке, сдвинутой на затылок. Очки академика съехали на самый кончик носа, грозя упасть и разбиться, но он не замечал этого. Последним, на коротеньких полных ножках, поспешал не кто иной, как командир спецподразделения «Хронос» генерал-майор Пётр Петрович Фадеев. Подав вперёд грузное тело и откинув назад лысеющую голову, генерал производил весьма комичное впечатление.

«Вот он, Серёга наш!» — заорал во всю глотку Валов, показывая вперёд растопыренной пятернёй.

Сергей почти перешёл рубеж, когда чья-то сильная и жёсткая рука толкнула его, что есть мочи, в плечо. Плечо отозвалось нестерпимой болью.

«Уходит гнида» — крикнул своим, преследовавший Сергея, капитан Шахов, стреляя Воронцову в спину.

Бегущий Поливайко достал из кармана миниатюрную коробочку, отдалённо напоминавшую брелок авто сигнализации, и нажал на кнопку. Следующая пуля, пущенная Шаховым, ударилась о невидимую преграду и, зависнув на долю секунды, упала на асфальт. Бросившийся за Сергеем Шахов, так же налетев на невидимую преграду, рухнул наземь, обалдело оглядываясь по сторонам. Через секунду белая дымка рассеялась, всё стало, как прежде.

— Оставайся там мерзавец! — повернувшись, крикнул Воронцов, касаясь ноющего от боли плеча, — У нас своих ублюдков хватает!

В следующую секунду три пары рук уже тащили Сергея в автобус. Раненый Воронцов продолжал крепко держать контейнер с кристаллами.

— Сработало, сработало, — непонятно к кому обращаясь, лепетал академик Поливайко, — вот, Сергей, пока тебя не было, перемещений во времени из-за отсутствия кристаллов не делали. Так я дистанционный выключатель переходного канала доработал, раньше всё руки не доходили.

— Да подождите вы, Владимир Иванович, капитану мозги засорять своими учёными штуками, — набросился на Поливайко генерал Фадеев, — не видите, что ли, ранен человек! Немедленно в больницу, Макс!

Максим Валов, сидевший за рулём микроавтобуса, уже и так гнал в ведомственный госпиталь, нарушая все существующие правила дорожного движения.

— Возьмите, Владимир Иванович, — Сергей протянул Поливайко контейнер с кристаллами, — Это ещё не всё, у памятника Минину и Пожарскому заложен ещё один контейнер, там вторая часть кристаллов. И тетрадь под подкладкой пиджака зашита, там Линке свои пожелания написал.

Фадеев и Поливайко недоумённо переглянулись.

— Не думайте, я не брежу, — Сергей, лежавший на разобранном сидении, попытался приподняться на локте, — и ещё, мне нужна подробная документация по атомной бомбе. Чертежи, схемы, расчёты, я обещал тамошнему полковнику МГБ, это всё очень важно!

— Лежи, Сергей, ранен ты. Тебе покой и уход нужен, — Фадеев смотрел на Воронцова с опаской, — не расходуй силы зря.

В кармане генерала тренькнул мобильник.

— Алло! Жалко! Ну что же, все мы смертны, — сказал в трубку Фадеев и отключил аппарат.

— Что стряслось? — поинтересовался Валов, не отрывавший взгляда от дороги.

— Старик Бородин пятнадцать минут назад помер, на своей квартире преставился, — генерал скорбно покачал головой, — мы у него дома засаду держали, думали, вдруг, кто из того времени заявится. Он, вроде, сидел себе как обычно, в уголке. А потом, ни с того, ни с сего, дёрнулся, кровь горлом пошла. Наши «Скорую» вызвали, они приехали, а он уже Богу душу отдал. И Сергей вернулся, и Бородин помер. Засада больше не нужна, я её снял.

— Бородин, там меня спас! — Сергей почти терял сознание, — Он потому и умер здесь, что там меня спас ценой собственной жизни! Понимаете?

Поливайко приложил руку ко лбу Воронцова.

— Жар у него. Бредит Сергей, — академик озабоченно посмотрел на часы, — поднажми Максим, еле тащишся!

Да я и так лечу, как сумасшедший, максимум выжимаю! — обиженно проворчал майор. — Через пять минут прибудем.

Фадеев нажал кнопку на мобильнике.

— Приёмный покой? — генерал говорил тихо, стараясь не потревожить заснувшего Воронцова. — Готовьте каталку, капитан у нас ранен. Наверное, операция понадобится срочная.

* * *

Капитан спецподразделения «Хронос» Сергей Воронцов пришёл в себя на следующий день. Сергею повезло, врач, удаливший пулю, сообщил ему, что жизненно важные органы не задеты. Ещё через четверо суток, пренебрегая советами медиков, Воронцов покинул госпиталь. Написание подробнейшего рапорта заняло ещё два дня. Беседы с руководством спецподразделения — еще сутки. В получении и передаче необходимой Язёву документации капитану Воронцову было отказано. Но отправиться и объясниться с полковником, Фадеев своему сотруднику разрешил.

В назначенное Язёвым время Воронцов был у Парка Культуры и Отдыха. Сергей прождал полковника с семи до девяти часов вечера, но тот не появился. Набрав домашний номер Язёва, Воронцов долго слушал длинные гудки и, не дождавшись ответа, вернулся к центральным воротам парка.

Он уже собирался уходить, как, вдруг, его внимание привлекла семейная пара. Невысокая светловолосая женщина в синем платье и статный мужчина в форме подполковника пехотных войск вели маленькую веснушчатую девочку с белым бантом в косичке. Девочка звонко смеялась и висла на руках у родителей.

— Ты кто такой, дядька? — обратилась девочка к Сергею, едва поравнявшись с ним.

— Извините, пожалуйста, — подполковник развёл руками, — ребёнок, что возьмёшь?

— Ничего, — враз охрипшим голосом ответил Сергей, — я всё понимаю.

Подполковник купил девочке мороженое и, весело смеясь, семейство удалилось в направлении станции метро.

«Бабушка с дедом и мама маленькая на прогулке в парке были» — наконец, вспомнил фотографию, висевшую в маминой комнате, Сергей.

Развернувшись, Воронцов направился к границе временного перехода и успешно преодолел её.

— Тебя подвезти, Серёга? — верный друг Макс Валов тревожно взглянул на Воронцова. — Встретил своего полковника?

— Нет, — Сергей отрицательно помотал головой.

— Может, оно и к лучшему? — спросил Валов, запуская двигатель новой иномарки, купленной недавно в кредит. — Послушай, стучит, а, Серёг, стучит?

— Не знаю, по-моему, не стучит, — пожал плечами Воронцов.

— Переодеться тебе надо после перемещения, — напомнил Валов, — вещи твои в микроавтобусе.

Сергей послушно переоделся. Валов всё ещё ждал его.

— Поехали, Серёга, слабоват ты ещё после ранения, — Макс участливо положил руку на здоровое плечо друга, — приходи к нам в гости в выходные. Жена мясо под майонезом запечёт. Как ты любишь.

— Приду, — Сергей закурил, — слушай, Макс, не помнишь, когда контейнер из-под Минина и Пожарского извлекали, он столько же, сколько и мой весил?

— Ну и смеху же с этим контейнером было, — оживился Валов, — мы ночью, когда ты в госпитале был, приехали, якобы «Мосреставрация» работы по ремонту постамента проводит.

— И что? — заинтересовался Воронцов.

— А там, перед въездом на Красную площадь, активисты движения «За исторический облик столицы» собрались, они думали, что мы памятник Минину и Пожарскому переставлять будем под покровом ночи, представляешь? Машину нашу пропускать не хотели, на силу пробились. Ну и извлекли Язёвский контейнер всё, как ты говорил, сделали.

— А сколько он весил? — поторопил друга Сергей.

— На три грамма меньше, чем твой контейнер, — ни секунды не раздумывая, ответил Валов, — я ещё запомнил, «Динамо» три банки сухих в тот день от «Локомотива» получило, а у нас разница в весах контейнеров — три грамма. Понял?

— Понял, — кивнул Воронцов, — ты езжай, Макс, я пешком пройдусь, свежим воздухом подышу. Башка, чего-то гудит.

— Ладно, — Максим сел в машину и уехал.

Сергей медленно побрёл к метро. Доехав до нужной станции, он поднялся наверх и через несколько минут подошёл к дому, в котором после войны проживал полковник со своим семейством. Будучи тогда совсем новым, теперь дом заметно обветшал. Фигурки по краям крыши. Комсомолки и молодые рабочие выглядели уже не так задорно и боевито, как в далёком сорок шестом году.

Купив в будке цветочницы букет из пяти алых роз, Воронцов вошёл в подъезд и поднялся на нужный этаж. Нажав кнопку звонка, Сергей услышал за дверью гортанный женский голос. Щёлкнул замок, на пороге стояла огромная нацменка с копной густых чёрных волос.

— Ты кто? — женщина упёрлась в Сергея широко посаженными тёмными глазами. — Ты от Аслана, или от Ашота?

— Язёвы здесь живут? — спросил Воронцов, заранее уверенный, что нацменка купила квартиру недавно, и понятия не имеет о предыдущих хозяевах жилья.

Его опасения подтвердились.

— Какие Язевы — мазёвы? — женщина упёрла унизанные браслетами руки в могучие бока. — Не знаю я никаких язёвых — мазёвых. Иди отсюда, пока милицию не вызвала! Ходят тут, хулиганьё!

Мощная металлическая дверь с грохотом захлопнулась. Сергей повернулся, собираясь уходить.

— Молодой человек, — тонкая обшарпанная дверь соседней квартиры приоткрылась, оттуда выглянула маленькая аккуратненькая старушка, — Иваном Ивановичем Язёвым интересуетесь?

— Точно, — кивнул Сергей, — а что с ним приключилось?

— Ничего, — старушка пожала плечами, — уехали они, давно ещё. До перестройки. Квартиру обменяли и уехали. Я тут родилась, всю жизнь прожила и состарилась. В этом доме всех, кроме новых, жильцов знаю. Язёв с женой через год после войны вдруг пропали. Говорили, будто его арестовать хотели. Вот он и сбежал от греха подальше. Он ведь чекистом был.

— А потом, что было? — с интересом спросил Сергей.

— А потом, после того, как Берию расстреляли, и Иван Иванович с женой появились, — старушка засмеялась, вытирая губы кончиком чистого носового платочка, — Их из квартиры этой выписали, как без вести пропавших. Но Язёв такую бучу поднял, в общем, квартиру им обратно возвратили. А потом и сын их, Миша, вернулся. Мы думали, что он на войне погиб. А жена Ивана Ивановича объяснила, что он в госпитале где-то далеко лежал, болел много. А я мыслю, что он в плену у немцев был.

— А невестка язёвская с внуком куда делись? — поинтересовался Сергей.

— Невестка с внучком, когда Язёв с женой исчезли, тоже съехали отсюда, — старушка развела худенькими ручками, — Она ведь тут прописана не была. Вроде, к матери своей, в Питер, уезжала и сынишку с собой брала. А потом, полковник с женой вернулись, сына Язёв разыскал, невестка с мальчонкой приехали. Воссоединилась семья, жилплощадь мала, видать, стала. Вот они и уехали. Иван Иванович, люди говорили, до генерала дослужился. Вот так, молодой человек, всё вам рассказала.

Старушка замолчала и выжидательно посмотрела на Сергея.

— Большое вам спасибо! — Воронцов вручил старушке букет роз. — Очень вы мне помогли. Возьмите цветы, пожалуйста!

— Ох, — старушка зарделась, — как муж помер, мне цветов никто не дарил.

* * *

«Ну, полковник, ну и жук, — думал Сергей, шагая обратно к метро, — всё сделал, как надо! Ну, что же, молодец, рад за него!»

Доехав до своей станции и поднявшись из подземки наверх, Воронцов не стал ждать троллейбуса и побрёл домой пешком. Войдя в квартиру, Сергей вспомнил, что ничего не купил к ужину. Он бросил взгляд на часы. Старый, ещё советского производства, будильник, громко тикая, показывал половину десятого вечера. Идти в магазин было лень. Открыв холодильник, Сергей обнаружил не начатую банку шпрот, которую покупал ещё к новогодним праздникам. Порывшись в полке, нашёл початую пачку земляничного печенья и кулёк с сухофруктами, не понятно, как попавший в его кухонные закрома.

«Сгодится, — вяло подумал Воронцов, открывая банку со шпротами и заваривая чай, — Завтра, прямо с утра нужно купить продукты, потом сделать влажную уборку в квартире».

Наметив планы на завтрашний выходной, Воронцов успокоился и включил телевизор. Поедая шпроты и запивая их чаем с печеньем и сухофруктами, Сергей посмотрел порцию сериального «мыла», повествующего о нелёгких буднях российской милиции. Не успел он вникнуть в незамысловатые перипетии сюжета, как фильм закончился, и началась новостная программа.

— Новости из регионов, — оптимистично вещала симпатичная девушка-диктор, обворожительно улыбаясь телеаудитории, — кандидат в губернаторы Красноуральского края известный бизнесмен Василий Шалов встретился сегодня с рабочими одного из самых крупных в стране горнообогатительных камбинатов.

Сергей, увлечённый трапезой, бросил взгляд на экран и чуть не подавился шпротиной.

— Я приехал к вам из столицы, — вещал Вася Борзяк, по кличке Шалый, погрузневший, одетый в дорогой отлично сшитый иностранный Костю, — я живу под Москвой, на Рублёвском шоссе, в собственном доме, в кругу своей большой и дружной семьи.

На экране появился шикарный дом кандидата в губернаторы Красноуральского края. На переднем плане возник Василий, носящий теперь фамилию Шалов. Он о чём-то беседовал с тощим, юрким журналистом, вальяжно поводя вокруг себя руками. За ним появилась Татьяна Линке. Сергей еле узнал в тётке с накаченными силиконом грудью и губами скромную девушку-библиотекаря из тульского детдома. Камера оператора переместилась на шикарную лужайку у дома. Возле огромного бассейна восседал в шезлонге поджарый старикан, отдалённо напоминавший Ивана Фридриховича Линке. Сейчас профессор был одет в белые укороченные летние брюки и жёлтую футболку с физиономией Василия. Вокруг старика чинно расположились на стульчиках трое мальчиков. Старшему было лет десять, младшему не было и пяти.

«Мой зять, Василий Шалов всегда ставит во главу угла семью, — профессор склонил красиво причёсанную седую голову, — мы живём патриархально, у нас в чести истинные ценности».

Картинку с домашними интерьерами сменила уютная телестудия. «Пресс-конференция Василия Шалова» — побежала внизу кадра фраза субтитра.

— Господин Шалов, — микрофон взял известный ведущий главной кнопки страны, — зачем вам, успешному бизнесмену, известному меценату, идти во власть? Неужели у вас мало хлопот?

— Спасибо за вопрос, — Василий продемонстрировал хорошо отрепетированную «искреннюю» улыбку, — Я не помню своих родителей, воспитывался в детском доме, но, не смотря на трудности, всегда шёл к своей цели. Я добился всего, чего хотел, стал успешным и богатым человеком. Всего достигал своим трудом. Настало время поделиться своим успехом с другими. Я сделаю Красноуральский край богатым и счастливым, создам новые рабочие места, построю школы, больницы, удобные и красивые дома. Возрожу духовное начало.

В кадре показался известный певец.

— Я поддерживаю кандидатуру господина Шалова и призываю моих поклонников, проживающих в крае, голосовать за этого прекрасного человека! — певец отбросил со лба длинную чёлку. — Сегодня я отправляюсь в гастрольный тур по городам края. Вход на мои концерты бесплатный. Слушай меня, голосуй за Шалова!

Певца сменил знаменитый актёр и режиссёр.

— Крепкий руководитель, талантливый менеджер, интеллегентнейший человек, меценат, гражданин с большой буквы, — забубнил киношник, — спонсирует мой новый фильм о судьбах России.

Воронцов усмехнулся и выключил телевизор. Шпроты были съедены. Часть сухофруктов и пару печенюх Сергей оставил себе на завтрак. Едва он успел ополоснуть под краном чашку, как раздался телефонный звонок. Звонили по городскому, Сергей снял трубку.

— Не спишь, гвардеец? — в трубке послышался приятный баритон Фадеева.

— Никак нет, товарищ генерал, — по-военному чётко отчеканил Воронцов, — телевизор смотрел, очень интересная передача идёт.

— Это, которая? — заинтересовался генерал.

— В новостях передают, что Шалов на губернаторский пост метит. В Красноуральском крае командовать собрался.

— Шалова ты в девяносто восьмой год отпустил, — напомнил Фадеев, — вот он и приподнялся за двенадцать лет. Сейчас на дворе 2010 кончается. Его краевые чекисты проверяли, у меня друг там служит. Мы с ним виделись недавно, он в Москву по делам приезжал. Товарищ мой говорит, что за Шаловым ничего особо криминального нет, хвалит его, говорит, что он ухватистый парень.

— Что ухватистый, это точно, — согласился Сергей.

— Да хрен с ним, с Шаловым этим, лично буду за ним следить, Я по другому поводу тебе звоню, от отдыха отрываю, — генерал сделал эффектную паузу, — сообщаю, что тебе, Воронцов, присвоено очередное воинское звание. Майор ты теперь. Хотел утром звонить, а потом решил сейчас обрадовать.

— Служу России! — гаркнул Сергей.

— Слушай, Сергей, — голос Фадеева стал озабоченным, — завтрашний выходной я тебе отменяю. У нас совещание будет. Я тщательно изучил твой рапорт. В общем, есть мнение, привлекать к нашим операциям некоторых офицеров из прошлого. Вот ты о Семёне Бородине хорошо пишешь, полковник Язёв тоже нам подошёл бы. Этот деятель ещё тот, хотел его личное дело в архиве посмотреть. Папку даже с его фамилией нашёл.

— И что? — поинтересовался Воронцов.

— А папка-то пустая, — захохотал Фадеев, — вот как следы подчистил за собой старый лис. Даже фото своего не оставил. Я думаю, что людей типа Бородина и Язёва можно в наше время переправить и использовать их. А что, кристаллов времени у нас теперь хватает, научная часть на зависть, работы, хоть отбавляй! Наших обычных офицеров поберечь можно, а Бородиных и Язёвых на самые опасные операции посылать будем. Опыта им не занимать. Подучим маленько, и пусть державе повторно послужат. Как ты думаешь?

— Не думал пока об этом, товарищ генерал, — Сергей вдруг почувствовал, что смертельно устал и еле подавил зевок, — идея неплохая….

— Ну ладно, ты спать уже хочешь, устал ты смертельно, отдыхай, майор. Завтра ровно в девять утра Валов за тобой заедет, — Фадеев отключился.

Сергей прошёл в комнату и лёг на диван, как был в майке и спортивных брюках. Он заснул сразу, ему снился улыбающийся Семён Бородин и полковник Язёв, сидящий с удочкой на берегу озера в деревне Большие Борщи.

«Мы ещё повоюем, всё только начинается», — говорил им Воронцов голосом генерала Фадеева.

Примечания

1

МГБ — Министерство государственной безопасности. МГБ являлось правопреемником НКВД.

Content

Сергей Ванин
СТРАЖИ ВРЕМЕНИ
Детективный роман с элементами фэнтези

Глава 1. «ХРОНОС»

Глава 2. СЕМЕН БОРОДИН

Глава 3. ВАСИЛИЙ БОРЗЯК

Глава 4. ВАХТАНГ ДАДУА

Глава 5. ОТТО ФОН ШЛЁСС

Глава 6. ПОБЕГ

Глава 7. АНТОН ЗУБАРЕВ

Глава 8. ОПЕРАЦИЯ «УХОД»

Глава 9. ОТРЯД СТОЖКОВА

Глава 10. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ОТРЯДА СТОЖКОВА

Глава 11. ДОШЛИ

Глава 12. ВВОДНЫЙ ИНСТРУКТАЖ

Глава 13. ПЕРВЫЙ ОПЫТ

Глава 14. ТЕНИ ПРОШЛОГО

Глава 15. СТАС КНЯЗЕВ

Глава 16. В МОСКВЕ — 2010

Глава 17. ВЫСТРЕЛЫ ИЗ СОРОКОВЫХ

Глава 18. АДА СТАНСКАЯ

Глава 19. В МОСКВЕ — 1946

Глава 20. НИКОЛАЙ КОНЯЕВ. МАДИНА. НЕДОЛГОЕ СЧАСТЬЕ ВАХТАНГА ДАДУА

Глава 21. АДА СТАНСКАЯ. ТАНЕЦ ДЛЯ НАРКОМА

Глава 22. ИНТУИЦИЯ ПОЛКОВНИКА КОНЯЕВА

Глава 23. СМЕРТЬ ВАХТАНГА ДАДУА И ПОСЛЕДУЩИЕ СОБЫТИЯ

Глава 24. СЕМЕН БОРОДИН. ПОЖАР В ЗДАНИИ НА ЛУБЯНКЕ

Глава 25. МУКИ СОВЕСТИ АНТОНА ЗУБАРЕВА

Глава 26. ЛЖЕ ГУСТАВ ЛЕНЦ. ДОКЛАД АГЕНТА «ЖИЗЕЛЬ». ПОЛКОВНИК ЯЗЕВ

Глава 27. ТАТЬЯНА ЛИНКЕ

Глава 28. ВСТРЕЧА

Глава 29. МОСКВА. 3 МАЯ 1939 ГОДА

Глава 30. АРЕСТ

Глава 31. ИВАН ЯЗЁВ

Глава 32. ПЛАН ПОЛКОВНИКА ЯЗЁВА

Глава 33. ОПЕРАЦИЯ «ВАХТАНГ»

Глава 34. И СНОВА КОНЯЕВ

Глава 35. МОСКВА — 1998

Глава 36. «КРИСТАЛЛЫ ВРЕМЕНИ». ВОЗВРАЩЕНИЕ

Примечания