Бруссуев Александр Михайлович

Не от Мира Сего 4.

Бруссуев Александр - Не от Мира Сего 4 -

Все пройдет, придет и мой черед.

И взлечу я тенью золотистой.

На коленях перед Жизнью мне придется дать отчет

И, как к матери, припасть к Земле росистой.

А. Барыкин - Все пройдет -

Сначала они тебя не замечают, потом смеются над

тобой, затем борются с тобой. А потом ты

побеждаешь.

- Махатма Ганди -

Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что

сверх этого, то от лукавого.

От Матфея гл 5, стих 37.

Вступление.

Все люди смертны. Если кто-то по какой-то причине - не возрастной - этого не знает, что же, пусть так оно и остается для него маленькой человеческой тайной. Вот подивится человече: жил-жил, бац - и помер! А деньги куда? А положение? А власть? А планы подмять всякие народишки, справляя для себя, любимого, Государство?

Остается память: на могильной плите, в названиях площадей и вагоностроительных депо, в учебниках истории. Какая-то нелепая память, вычурная и извращенная, искажаемая очередным болванчиком. Вот уже и не память вовсе, а пустой набор звуков.

Что же тогда - ничего от человека, был, да весь вышел? Почти, да не совсем. Людская память, особенно усугубленная державными думами уровня "кухарки" - вещь неоднозначная, а, зачастую, и вредная для окружающих. Память избирательна, особенно, если за нее выдается чья-то чужая, корыстная. Поэтому память не может быть достоянием Истории, она сугубо индивидуальна. В этой личностной памяти, пожалуй, и есть прелесть. Только вот никто и никогда не будет спешить делиться ею с окружающими.

На островах в Тихом океане современники компьютерных технологий с удивлением находят точнейшие вычислительные агрегаты, базирующиеся на пресловутом двоичном коде, но не могут их постичь, ибо натуральны они самым подлым образом, нет в них ни диодов, ни матричных плат, да и электричества тоже нету. Есть кварцевый песок и вода, а также "единицы" и "нули". Примитивные арифмометры для вычисления пропорций мегалитических глыб? Но точность подгонки многотонных камней идеальна, стало быть, и агрегаты эти - идеальны. Память об этом не сохранилась, разве что в устных преданиях "Калевалы", выложенных на бумагу собирателем Лёнротом.

"Вначале было Слово" - скажет цитату любой поп, а любой непоп подтвердит: знакомая фраза. Ну и что? Да ничего, вообще-то. Если, конечно, не считаться с тем, что только Слово может быть истинным даже в насквозь лживых устах. Слово - это кладезь информации, это путь к истине, это память наших не самых отсталых и неразумных предков. На каких бы членораздельных языках оно ни было произнесено, всегда можно добраться до сути: какой же смысл Слово несет, что Господь разумел, вкладывая его в уста наших прародителей.

Не случайно, что захлестнувшая Мир подмена понятий коверкает и искажает именно языковые ценности, под благовидным предлогом сдаются в утиль старые словари, а новые не печатаются, отданные на откуп поганенькой толерантности и псевдорыночному стадному хозяйствованию древние языки вымирают вместе с их носителями, объявленными академиками от истории дикарями "по жизни".

Ну, да что же поделать - надо жить, надо оставаться самим собой, быть не от Мира сего, верить, что все - не напрасно, да просто - Верить.

Были люди, прошедшие сквозь камень, их нетленные тела (окаменевшие, как говаривал народ) разыскиваются и оберегаются парнями в черных одеяниях, разрезаются на кусочки и развозятся с благородной "лечебной" целью для сбора средств по городкам и весям. Средства для этих парней, в общем-то, а точнее - способы их добычи - не имеют значения. Чем больше, тем лучше, чем чаще, тем прелестнее. Эффективность и оптимизация.

Камень - это застывшее время, которое, как известно некоторым людям, подвластно одному лишь Господу. Камень - это ворота, кои не каждому позволительно открыть. Вполне вероятно, что такая избранность осуществлялась сама по себе, без ведущего и руководящего перста, положим, государственного учреждения "церкви". Не случайно все святые места этот перст прикрыл собой и сделал "для служебного пользования". Или просто вычеркнул из памяти народной, былинной и исторической. Что поделать - люди смертны, и чаще всего - внезапно смертны. А вместе с ними и Истина смертна.

Так, да не так. Истина - она сама по себе, никуда она не девается. Вероятно, поэтому в некоторых древних языках и слова-то такого нет. За ненадобностью - не иначе. Зато развелось людей, кои преднамеренно ее пытаются скрыть, извратить и подменить. И самое неприятное, что они всеми силами заставляют верить себе, себе подобным и даже платят за это деньги. А кто не согласен, тот подлейший человек и даже враг.

Но Илейко Нурманин, как и Добрыша Никитич, не говоря уже про Алешу Поповича, тем запомнились народу, что любой власти могли противопоставить свою силу богатырскую, свою удаль молодецкую, свое дело правое. Вот и оказались в Былинах. Независимость - это их достоинство. Ну, а недостатки...

Все они умерли, умерли по-разному, и, казалось бы, обессмертили имя свое, вроде бы сами того не желая. Но к сегодняшнему дню мало кто вспомнит нетленное "тело с кукишем" в Киевско-Печорской лавре и тленные тела, опустившиеся в свое время на дно Чудского озера. Так ли важно, по какой причине они ушли на тот свет, гораздо патетичней вышибать слезу умиления "за святую Русь". А духовенство и державное "управленство" в этом деле помогут, им это, в общем-то - раз плюнуть. Лубочные богатыри - самые безопасные богатыри в мире.

А то, что я написал - вероятнее всего, лишь фантазии, вольное толкование народных преданий. Однако каждому придет свой черед, когда станет ясно: насколько далеки мы от Истины, или же, как близко к ней мы подобрались. Лишь бы было желание узнать, а все остальное уже в божьей воле, либо в воле Господа. Кто не верит, сможет убедиться сам, надо только жизнь пережить.

1. Добром это дело не кончится.

Добрыша Никитич не всегда был главным среди главных. В Пряже, где считалось вполне уместным наряжаться не только по праздникам, но и во вполне рядовые дни, а, точнее - вечера, манерность ничуть не являлась поводом для насмешек. Так у них было принято. Так у них завелось. Даже несмотря на то, что не была Пряжа огорожена крепостной стеной, как, положим Олонец, либо Кемь, но местных жителей это нисколько не смущало. Пусть их, городских, а их и в селе неплохо кормят.

Люди, конечно, были тут самые разные: и злые, и не очень злые, и даже вполне добрые - но каким-то образом они выделялись среди подобных им: тех, что из других населенных пунктов. Вероятно, под влиянием окружающей среды. Природа была вокруг та же самая, что и везде: лес, кристально чистые озера, звери, опять же, бегают, птички всяко-разно перекликаются, рыба молча плавает по своим делам.

Но самые мудрые пряжинцы, которые не обязательно - самые старые, разъясняли случившимся пришельцам: "Степень ощущения счастья у нас - один из самых высоких в районе". Они имели в виду, конечно, район Земного шара, прозванный "Ливонией". Пришельцы с важным видом кивали головами, то ли в согласии, то ли в восхищении, про себя оценивая: стоит ли вербально сомневаться, получится ли драка, будет ли ущерб. И молчали, как правило.

Да и что можно возразить, если местные краеведы подкрепляли свои слова простыми выдержками из санскрита. Пряжа - это pra, что в переводе придает усиление значению последующего слова, и ja - жизнь, ни больше, ни меньше. "Супержизнь" - вот и весь сказ.

Слэйвины, конечно, морды кривили, но тайно - не хотелось им по этим самым мордам получить. Людики и ливвики с некоторым количеством вепсов, впрочем, как и все коренные жители Ливонии, характеризовались буйством нравов. Проще от них убежать, чем их усмирить. А еще проще - убить. Но до этого пока не доходило. Князьев из слэйвинов сюда не набилось, стало быть, подобных распоряжений никто отдавать не торопился.

Мест вокруг Пряжи, где человек мог, вдруг, почувствовать себя частью Мира, ощутить свое единение с Природой и возрадоваться от этого, имелось довольно много. Некоторые из них были известны людям, некоторые обнаруживались самым случайным образом.

Оказавшись поблизости, человека неминуемо полнило чувство, что он - всего лишь песчинка мироздания. Так бывает и среди океана, когда вокруг, куда ни кинь взгляд, одни лишь гигантские водяные горы, а до ближайшей земли - полдня пути и все время вглубь. Но в воде никчемность человеческого существа вызывает страх, перерастая в панику и сумасшествие. На суше же - совсем наоборот. Душа испытывает трепет, граничащий с восторгом, и хочется отчего-то петь. А некоторым и вовсе - плясать. Но больше всего хочется Верить.

Верить, что как бы ни был мал человек, как бы ни было слабо его тело, но душа его сильна той мощью, кою вложил в нее единый Господь. Вложить-то, конечно, вложил, вот учиться пользовать душу каждый должен был самостоятельно.

И тут-то подоспела поповская братия. Без лишних слов и пропаганды они принялись занимать чудесные места. Выстроенные храмы располагались не абы где, а там, где "трепет душевный", где волнуется человек и пытается вопрошать участия Создателя. Здесь-то как раз и появилась возможность направить людей на путь верный и, несомненно, правый. Ну, а те из соотечественников, что заимели пагубную привычку в лесах задумчиво бродить, прикосновением к деревьям касательство к Миру ощущать, мысли выстраивать так, как самому хочется - они все "левые", да и неверные в придачу. В лесах часовен не настроишь, запустеют они быстро и раскатятся по бревнышку.

В Пряже церквей было немного. По крайней мере, в сравнении с Олонцом, либо Ладогой, либо вовсе Новгородом. Глухим краем была Пряжа, обзываемая, порой, как Para-ja (para - "далекий в пространстве", "другой", на руническом санскрите, ja - известное уже слово, примечание автора). Вот здесь и родился Добрыша, прозванный Никитичем.

Близ чудесных мест рождаются чудесные личности, да и вообще, творятся, порой, форменные чудеса.

Крестили Добрышу по старинке, как завелось, то есть в живой воде, которая, как известно, бывает только в реках и ручьях. Редко, когда ручьи имеют свои названия, они журчат себе и в ус не дуют, добираясь до реки, либо озера. Вот к такому-то почти безымянному источнику принесли малого Добрышу. Тот пучил глаза и хватался ручонками за все, что ни попадя. Радостно ему было. Да и как же иначе, если место это было заповедным, сердце человеческое заставляло стучаться в унисон с пульсом Земли.

Ручей бурлил до небольшого бочажка, где вода, успокоившись, образовала малую купель. Взрослому в нее забраться было как-то несподручно - невелика слишком, а вот ребенка в нее запихать - в самый раз. Не насовсем, конечно, а для крещения. В канун праздника Juhannus (Ивана Купала, как принято теперь считать, примечание автора) это было самым правильным и естественным занятием. Потом уже, когда ребенок подрастет, придет его черед креститься огнем: прыгать через Juhannuskokko (костер на Иванов день, примечание автора), пролетая сквозь пламя в один краткий миг. Ну, а позднее кое для кого и третий этап крещения придет - так сказать, мечом. Это уже не для всех, это уже для ограниченного круга. Женщинам припадать к кресту, образованному рукоятью меча, вовсе необязательно. Miekko (меч, в переводе, примечание автора) только для мужчин, но не для всех, пожалуй. Ritari (рыцарь, в переводе, примечание автора) и умереть без своего "креста" побаивается. А у женщин имеется свой puukko (финский нож, в переводе, примечание автора), они ими управляются гораздо искусней, нежели с мечами. Такая вот диалектика.

Место, облюбованное людьми для своих духовных надобностей, было мило и всякому зверью, надобности у которого были вполне приземленные: полакать водицы. Так и считалось, что, коль собрался кто к Pöhöttää (от слова "пучить", примечание автора), сначала нужно было оглядеться. Не то вывалишься к купели, а там место занято: сидит какой-нибудь медведь и напивается в свое удовольствие. Чего дальше делать? Кто быстрее медвежью болезнь схватит?

Добрышу принесли со всеми предосторожностями. Пошумели деликатно, подождали чуть-чуть, да и спустились к воде - пусто, зверь весь вышел. Ручей, как ему положено, журчал, пучился пузыриками в бочажке, и в центре купели отражалось небо.

Крестный отец уложил младенца у воды и проговорил причитающиеся по такому случаю фразы, суть которых в произвольной форме была одна: вот, Господь, новый человек, ему жить и развиваться, не отврати лика своего от него, и пусть будет все, как должно быть.

- Omena (яблоко, в переводе с финского, примечание автора), - сказали папа и мама, а Добрыша промолчал, потому что еще не научился разговаривать. Но руками и ногами он владел, будь здоров.

Когда-то давным-давно Змей-искуситель пожалел несчастных болванов Адама и Еву, уговорил последнюю куснуть яблочка, отчего та сразу поняла, что она нага, помимо несчастья обрела краткие миги счастья, и вообще, выбрались они с мужем своим из Эдемского сада, как не оправдавшие доверия. Гад, либо God открыл им глаза путем нехитрой манипуляции с плодом, который всякий уважающий себя человече поминает в особо торжественных случаях.

Может быть, вследствие этого слова, либо по старой генетической памяти, но без змей и тут не обошлось. Правда, узнали об этом взрослые не сразу.

Крестный отец подхватил малого Добрышу в рубашонке и, торжественно оглянувшись на его родителей, ловко и непринужденно макнул ребенка в купель.

- Ой, - сказал папа.

- Авой-вой, - добавила побелевшая мама (почему-то ее в народных пересказах именуют Омельфой Тимофеевной, но это не так, ибо Омельфа Тимофеевна - мать Буслаева, примечание автора).

Если бы младенца окунали без одежды, то ситуация бы стала ясной и очевидной сразу же. Но в святую ручейную воду без одеяний опускаться нельзя, поэтому никто сразу и не заметил, что поверх рубашки Добрыши извивалась змея. Когда же взрослые пригляделись, то отметили про себя, что змей - две, и все они - гадюки. Они извивались кольцами, но как-то все более вяло.

И не мудрено такое дело, потому что ребенок каждой ручонкой сжимал головы у возникших из ниоткуда гадов. Вскоре гадюки вывалили языки и бросили шевелиться - кончился запас воздуха, они и впали в спячку.

Все это время крестный отец держал младенца на вытянутых руках, не зная, что и делать: прерывать крещение - нельзя, но гадюки имеют обыкновение ядовито кусаться. Когда же змеи повисли безжизненными шнурками, он скоренько макнул Добрышу еще два раза.

- Во имя Отца, и Сына, и святаго Духа, - сказал креститель и повернулся к отцу.

Тот двумя резкими рывками вырвал обвисших гадов из рук своего сына и швырнул их далеко в лес. Но далеко те не улетели, зацепились за березовый сук, завязались узлами и поникли.

Только после этого мокрый Добрыша заплакал. Мать осмотрела свое чадо, но следов укусов не заметила.

- Прямо, как Herra Koleus в молодости, - прошептал крестный.

Да, был такой подвиг у Господина Холода (таков перевод с финского упомянутого имени, примечание автора) в младенчестве. Геркулес, северный богатырь, известный позднее, как Санта Клаус, Дед Мороз, начал свою одиссею (напомню, что это означает - путь Одина, примечание автора), задушив змей в своей колыбели.

- Отправится, того гляди, к Рипейским горам, когда подрастет, - вздохнул отец, а мать на него шикнула с негодованием.

- Чего блажишь! Незачем ему туда идти: сам ведь знаешь, никто уже на горе не висит! Некого освобождать.

Действительно, минуло уже то время, когда висел на скале прикованный Праметар (pra - усиление слова "metar" - созидатель, на руническом санскрите, примечание автора), от этого-то и пошло название у всех гор (ripustaa - подвесить, в переводе с финского, riputan - в переводе с ливвиковского, примечание автора). Расплачивался он за свой проступок печенью (maksa - в переводе с ливвиковского, примечание автора), которую клевал орел, каждый день прилетающий, как верили в Пряже, с недалекого от них Коткозера (kotka - орел, в переводе с ливвиковского, примечание автора). С той поры-то и повелось поминать всуе печенку, когда выяснялось людьми, сколько же придется заплатить (maksaa - заплатить, в переводе с финского, примечание автора).

Но от освобожденного Праметара, иногда прозываемого Прометеем, осталась лишь гигантская тень, раскинувшая руки на самой северной скале возле бездонного озера, куда люди и приближаться-то побаиваются (см также мою книгу "Не от мира сего 1" про ковчег и Ловозеро, примечание автора).

Так и начали Добрышу звать в Пряже "Геркулесом" но потом это прозвище само по себе от него отклеилось. Уж больно небогатырская внешность у него оказалась в детстве, ни намека на мужественность:

...не провелик детинушка, оцень крепко толст,

А ише оци-то у Добрыни да как у сокола,

А ише брови-то у Добрыни да как у соболя,

А ресници у Добрыни да два цисти бобра,

А ягодници бутто ёго макоф цвет,

А лицо бело у Добрыни да ровно белой снек (из онежской былины, примечание автора).

Воспитанием Добрыши занималась мать, потому что отец, Никита, по прозвищу Ромахдус (romahdus - гром, треск, в переводе с финского, примечание автора), погиб при невыясненных обстоятельствах, едва сын начал ходить. Кто-то говорил, что отравили его в Новгороде, куда он наведывался к Олафу по каким-то своим делам. Знатный был человек Ромахдус, заметный, а его принадлежность к династии Инглингов, может быть, являлась вовсе не пустым звуком. Стало быть, и недоброжелатели не сидели, сложа руки. Тот же слэйвинский князь Ярицслэйв никогда не упускал случая расширить свое влияние в Ливонии всеми позволительными ему методами. А яд - самый позволительный для людей, не очень обремененных моральными устоями.

Но это были всего лишь досужие разговоры, которые очень быстро прекратились. Нет человека - и нет проблем. Осталась память и истина. Память - голос мертвых, истина - голос Господа.

Добрыша сызмальства читал и писал, умиляя мать и вызывая раздражение случившихся в Пряже богатых слэйвинов - им самим отчего-то это дело не очень, чтобы давалась. Лень, наверно, мешала, либо строение черепа (шутка). Читал он почему-то Септугианту (перевод иудейской Библии на греческий язык, примечание автора), а писать любил некоторые интересные фразы, типа "Или, Или, лама савахфани!" ("Боже мой, Боже мой, для чего ты меня оставил" - последняя фраза Иисуса на кресте на арамейском языке, примечание автора). Впрочем, и канонический Ветхий и Новые Заветы тоже были ему интересны вполне. А, если их сравнивать с взявшейся неизвестно откуда "Антитезой" Маркиона (Маркион редактировал Евангелия и послания Апостолов всего через три сотни лет после казни Христа, пытаясь убрать из них политические вставки и заурядные враки, за что был бит, изгнан и потом, умер, примечание автора), то забывал об обедах и ужинах.

Но никогда Добрыша не забывал об увлечении: игре в тавлеи, как ее называли слэйвины. Сами они с парнями обзывали ее иначе, по старинке - "tavoitella" (пытаться, стараться, в переводе с финского, примечание автора). Шесть квадратов - поле, мечут по ним белые и черные камушки, пытаясь получить нужный счет, вот и вся игра. Но руку нужно было иметь верную, а глаз - острый. Если добавить варианты, когда следует "заморозиться", когда даже "сдать кон", то пустоголовому игроку не хватит везения, чтобы уповать на счастье. Мозги в игре следовало включать на полную нагрузку, если, конечно, мозгов хватало.

Еще резались в грюхи (такая ливонская предыстория "городков", примечание автора) и даже в "попа". Это не значило, что брали биты и метали их во всех случившихся поблизости попов - к церковнослужителям эта игра не имела никакого касательства.

Выражение "ставить на попа" означало всего лишь подъем какого-то предмета из состояния устойчивого лежания в состояние неустойчивого стояния. Даже сами попы, что помоложе, подобрав рясы, играли в "попа".

Кто раньше сбивал битой кусок жерди, великим трудами установленной на попа, тот и побеждал. Если, конечно, удавалось отбиться от прочих игроков, намеренных эту жердь любыми способами присвоить себе. Методы допускались всякие, однако в случае касания потенциального победителя претендентом по туловищу, либо по зубам своей битой, тот выходил в аут. Сражались до победного конца, не считаясь с выбитыми молочными зубами и разбитыми руками-ногами.

После таких упражнений вопрос, как парни так ловко осваивают стрельбу из лука, владение мечом, палицей - становился неуместным.

Добрыша, несмотря на свою внешность и комплекцию, достиг во всех своих подростковых играх уверенного мастерства. Вскорости обязательно кто-нибудь должен был, вспомнив былую его кличку "Геркулес", додуматься до нового прозвища "Гермес" (Herra Mies - господин человек, мужчина, в переводе с финского, примечание автора), да пришлось парню покинуть родимые пенаты.

Мать понимала, что сын ее должен развиваться, чтобы стать таким же, как и его покойный отец. В тихой и умиротворенной Пряже, медвежьем углу, как бы ни жилось в довольстве и сытости, но ничего нового не постичь. Получать знания можно только в столицах.

Добрыша отправился в Новгород, не приобретя даже минимального опыта адаптации к большому количеству незнакомых людей вокруг. У него просто не было таких возможностей. В Олонце подаваться было не к кому, в Ладоге - тоже. А в одном из самых крупных городов Ливонии - Олаф и сын его Магнус - всегда готовы были принять потомка замечательного Никиты Ромахдуса, туда его и выслали.

Добрыша уехал не очень охотно, но, зато, чуть погодя, гораздо охотнее вернулся обратно. В возрасте двенадцать лет всегда трудно начать самостоятельную жизнь, будь ты хоть семи пядей во лбу.

У Никитича семь пядей было, может быть, даже чуточку больше. Но в Новгороде они выставлялись на всеобщее обозрение достаточно редко - в крупных городах самыми видными достоинствами являлись наглость и наличие денег в кошеле. Деньги у Пряжанского парня были, вот только распоряжаться ими он не умел. То есть, скорее, не хотел - тратить их на пустяки было жалко. Поэтому он не стал переводить ни одного артига, чтобы обряжаться в модное платье, нацеплять на шею побрякушки и облачаться ногами в сафьянные сапожки.

Олаф определил его при своей дружине в подученики, так что на еду можно было не тратиться - все питание за казенный счет. Только выпивка - за свой, но Добрыша не пил алкоголь, даже бражку и пыво. Не было еще в его жизни стрессов, чтоб тонизировать их пьянкой. Какие стрессы в двенадцать мальчишеских лет? Только тоска по дому.

Добрыша в первый же день пересекся с сыном Ярицслэйва Сашей и прочими юными слэйвинскими княжичами. Их отчего-то было много, и все они походили друг на друга: разодетые павлинами, кривоногие и горбоносые с непонятного цвета глазами. У них в Пряже таких называли "чернью", ибо среди очей местных жителей только оттенки синего цвета были куда как распространены. Черные же наблюдались только у пришлых, они и слыли "чернью". Ничего обидного, только определение.

Княжич Саша верховодил и был самым важным. Прочие тоже важничали, но с оглядкой на лидера. Они заметили новичка, осторожно прохаживающегося возле конюшни, и, не сговариваясь, всей стайкой двинулись к нему. Говорят, что в океане так же может поступать косяк селедки - плыл себе прямо, вдруг резко взял и развернулся в обратную сторону. Причем никто не налетел на соседа. Вот, что значит коллектив.

Добрыша не питал ложных иллюзий, что парни идут к нему, чтобы предложить дружбу и взаимовыручку. Скорее, наоборот: предложат вражду и скопом нападут.

- Как, насчет, чтобы сразиться? - спросил он, обращаясь к Александру.

- Мы с конюхами не сражаемся, - ответил тот машинально, тем самым, исключая возможность поспешной драчки. Слово вылетело, не воротишь.

Добрыша чуть усмехнулся, добившись своей цели.

- Не, я предлагаю в грюхи, либо в попа, или тавлеи.

- А нам с того - что? - поинтересовался княжич Вова Мстислэйвович.

- На щелбаны, - пожал плечами Добрыша.

- Только на деньгу, - возразил Вова.

- С лука будем бить, - решил Саша. - А если у тебя денег нет, укради, но верни.

- Если проиграю, - согласился пряжанец. - Если выиграю, то с вас причитается.

Вечером того же дня Добрыша был одет, обут по местной моде, да еще и мыслями про Иринея поделился вслух: "Безрассудны также эбиониты, которые не принимают в свою душу веру в соединение Бога и человека, но пребывают в старой закваске рождения (плотского)". Проповедовал, так сказать.

Днем позднее княжичи опять пришли, на их лицах читалась мрачная решительность.

- Что за Иринеи, Эвионы, Тертуллианы? - спросил княжич Дима и метко высморкался на стену конюшни.

- Не что, - ответил Добрыша, отступая назад, - а кто?

- Ну, и кто?

- Парни, жившие давным-давно. Они проповеди Павла не принимали, искали истоки евангелий. Пытались разобраться в церковных пристрастиях.

- А тебе-то это зачем? - спросил Саша и почесал свой кулак о подбородок.

- Так интересно, - пожал плечами Добрыша. - Пока запоминается, может, потом, когда подрасту, пойму что-нибудь. Чем больше читаешь, тем больше знаешь. Знание - сила.

- Да ты отступник! - обрадовался Вова. - Ересь распространяешь, потому что сам еретик!

- Братья! - тонким голосом прокричал Александр. - Постоим за Веру нашу святорусскую! Бей гаденыша!

"Ого!" - удивился пряжанец. - "Так они в русов играют. А драться собираются всерьез".

За время вчерашнего общения он выяснил, кто из княжичей во что горазд, кто на что способен.

- Мочи козлов! - ответил он и ударом ноги под живот Вовы вывел того, самого юркого и прыткого княжича, из состояния равновесия.

Драться в подростковом возрасте не страшно - страшно это дело начать и ударить человека. У Добрыши все получилось как-то само по себе, без участия разума. Может быть, к лучшему, потому что дальше думать и анализировать сделалось некогда. Началась беспорядочная свалка, кто-то кого-то совал кулаком, кто-то кусал чей-то подвернувшийся зад, кто-то пытался отползти в сторону.

Свидетелей потасовки не было, но через некоторое время по городу пошли рассказы, что "ноги-ти и у их веть он повыставил", "руки-ти у их из плець повыхватил". Добрыша о досужих слухах ничего уже не знал, на следующее утро, простившись с Олафом через его соратников, с первой же попутной лошадью уехал из города прочь.

Не прошло и недели, как он вновь оказался в знакомых и родных местах, представ перед глазами обеспокоенной матери с трофеями в виде богатых одежд, уже желтеющих синяков на лице и ссадин на кулаках. Не утаивая ничего, он поведал, как дело было. Мать только руками всплеснула, а Добрыша лег спать, потому что ни на йоту не сомневался в праведности своих поступков.

Дома, да еще и со спокойной совестью, сладость сна воспринимается с радостью. Молодой Никитич не просыпался двое суток, пока его не разбудил примчавшийся в Пряжу гонец. То ли Олаф его отправил, то ли Ярицслэйв, а то ли они вместе.

А умывался тут Добрыня клюцевой водой;

А он шитым полотенцём да утираицьсе,

А во козловы-ти сапошки да обуваицьсе,

А ишше кунью-ту шубу одеваицьсе,

А ишше сам он говорит да таковы слова:

"А поедем мы с тобой, гонець, доброй молодець,

А ише мать моя, старуха, нонь пешком прыдёт" (Былина, примечание автора).

Выставило народное творчество Добрышу полным болваном. Но на самом-то деле всеми переговорами с посланцем занималась мать. Сын ее только глазами хлопал спросонок, да одевал на себя, что под руку попадалось, то есть, конечно же, трофейный гардероб.

- Во, красавец! - всплеснула руками мать, когда он вышел из своей опочивальни.

Гонец засмеялся:

- "Он востро ищэ читат, не запинаитце, научилса он писать пером орлинскиим" - это понятно, но чтоб с такой кротостью во взгляде - и всех княжичей искалечить - это непонятно.

- Да и нам в диковинку, - вздохнула мать. - Только я его одного не пущу. Меня не возьмете - пешком дойду. Уж Олаф сироту в обиду не даст, так и знай.

- Да, ладно, ладно, - успокоил ее вестник. - Не на суд его призывают, а для пользы. Грех такому парню в Пряже сидеть. Может, это и есть защитник всей земли нашей?

- Или нападающий, - подал голос Добрыша.

Гонец, он же Василий Казимирович, брат названный княжича Владимира Мстислэйвовича, снова рассмеялся. Сам Ярицслэйв наказал ему доставить парнишку к их двору, чтоб не набрался тот лихого искусства у викингов. Чтоб волкодав не порвал тебе зад, нужно быть хозяином этого волкодава. А в Добрыше князь заинтересовался.

На этот раз мать сопровождала сына до самой столицы, оставив хозяйство на старших дочерей. И только убедившись, что Добрышу пристроили с повышением от конюхов к приворотникам, отправилась обратно.

Беспокоило ее внимание к своему отпрыску, как со стороны людей Олафа, так и слэйвинов. Ну, да на все воля Господа.

"Добром это дело не кончится", - подумала она, тяжко вздыхая, въезжая в родное село. - "Бедный Добрыша!"

- За-бей! - сказала ей веселая птица пеночка. - За-бей! За-бей!

"Делать нечего", - еще раз вздохнула мать. - "Забью".

2. Нравы.

Учился Добрыша, конечно же, весьма охотно. Ушел в учебу, так сказать с головой. Однажды в учебных целях, с группой отобранных им самим дружинников по молчаливому согласию и одобрению Олафа добрался до самой Сигтуны, бывшей в то время столицей Свеи.

Окопавшиеся в Сигтуне знатные купчины слэйвинского происхождения, перебравшиеся туда из Любека, замутили свою продовольственную программу, в результате которой их тайный соратник Ярицслэйв получал в Ливонии полный контроль над зерном и иными продуктами, а, самое главное - солью, назрел бы кризис по причине голода, и народ бы зароптал.

Пока в самой Ливонии возмущенный такими перспективами Микула Селянинович, увлеченный ливонским ловкачом Вольгой Сеславичем, рушил на Орешке продовольственные склады (об этом в моей книге "Не от мира сего 1", примечание автора), Добрыша сотоварищи добрался до Свеи. Парни у него были отчаянные, взять хотя бы Ваську Буслаева (об этом в моей книге "Не от мира сего 3", примечание автора), но числом их было, конечно же, недостаточно, чтобы взять целый город.

Однако Добрыша придумал хитрый план, вспомнив о прочитанных им книгах про "Дикую Охоту" с фрау Хольдой и про кольцо Нибелунгов. Каждую ночь они повадились скакать вдоль стен города, не произнося ни единого звука, только лошади храпели и фыркали. В руках Добрышино воинство держали зажженные факелы.

Лазутчики на следующий день слушали россказни на торговых площадях, что "явилась из ужаса огненная змея", послабее народишко в штаны валит - стирать не успевают, а самый слабый народ - вовсе помирает от разрыва сердца. Отцы города должны собраться и принять решение, как это дело прекратить.

Когда же те удосужились-таки собраться в ратуше, то Добрыша и его команда были тут, как тут, просочившись внутрь городских стен. Сигтуна сделалась обезглавленной, по крайней мере, на некоторое время. Отловленные все разом городские отцы очень здорово поскучнели, ибо они прекрасно понимали, что свято место пусто не бывает.

"Что нужно киръяле?" - вопросили они, невольным образом вызывая восхищение действиями ливонских дружинников (kirja - книга, в переводе с финского, дань начитанности захватчикам, примечание автора).

Им тотчас же предоставили список барыг, причастных к продовольственной афере.

"Всего-то!" - обрадовались папы. - "Забирайте!"

Но без кровопролития, понятное дело, не обошлось. Любекские тороватые слэйвины уже начали самым поспешным образом собирать свои личные армии, чтобы взять власть в городе в свои потные руки. Каждый из них успел заключить союз друг с другом против всех остальных. Это они называли "дипломатией", на деле же - обычное шкурничество и подлость. Все по ССП (общечеловеческих) - Своду Сволочных Правил. Этот устав почему-то генетически передается из поколения в поколение слэйвинов, особенно тех, кто мнит себя радетелем народных масс. Массы же бывают только самые неприятные, видимо, каковы и радетели.

Начали любекские торговцы исподволь уничтожать друг друга. Конечно, это дело нельзя было пускать на самотек.

И Добрыша с коллективом устроили образцово показательные рубки с применением холодного колюще-режущего оружия. Горожане в панике прятались по домам, перешептываясь друг с другом: "Новгородцы пришли, власть взяли". "Хана всем нам" (ghana - яма в переводе с рунического санскрита, примечание автора).

Парни из городской стражи повсеместно примыкали к барыгам по причине известной коррупционной зависимости, пытая себе выгоду. Но их Буслай резал в первую очередь - у него всегда были свои счеты с державными псами. Ну, а те, в свою очередь, резаться кем-то не хотели, поэтому дрались смертным боем. Некоторые, конечно, скрылись в неизвестных направлениях, но таких было не очень много.

Если бы слэйвины объединились, то воинству Добрыши пришлось бы очень туго. Но в силу понятных причин этого не произошло, поэтому новгородцам было просто туго. Местные жители очень резво оценили сложившуюся обстановку и на помощь к избиваемым любекским купчинам не спешили. Как раз наоборот. Под шумок они помяли бока жидам-ростовщикам и уже начинали решать свои личные проблемы. Как правило, все эти проблемы упирались в городскую стражу.

Двое суток Добрыша с дружинниками отчаянно сражался, потом, наконец, понял, что победил. Потери их были невелики в сравнении с вырезанными поголовно спекулянтами и аферистами: два человека погибли и двадцать два получили ранения. Городские головы торжественно объявили примирение с ливонцами, лично проконтролировали восстановление продовольственного товарооборота с Ладогой и Новгородом и даже выделили какие-то отступные деньги.

Когда к Сигтуне начали стягиваться войска, не получившие вовремя никаких приказов и распоряжений, воинство Добрыши ускакало по направлению к ожидавшим их в порту ладьям. С лошадьми далеко плыть они не решались, но перебраться на ту сторону Ботнического залива было вполне реально. А там - до крепости Саво рукой подать.

Однако не все воины, воодушевленные успехом, решили вернуться на родину. Василий Буслаев дал себя уговорить каким-то молодчикам и отправился пытать удачу на чужбину, на Британские острова. Добрыше это не очень понравилось. Точнее, очень не понравилось.

Вообще, взрослея, характер у Никитича менялся: он все реже улыбался, все строже становилось выражение его лица. От некой былой женственности не осталось ни намека. Брутальность, побочное явление мужественности, чувствовалось в нем везде - и в манере слушать собеседника, и в способе общения с народным хуралом. Лишних слов он не тратил, но, если считал это необходимым, говорил очень убедительно и складно. Его уверенность в своих решениях зачастую пугала, но правильность их, выявленная позднее, настораживала: а не пророк ли он? Женщины, особенно одинокие, краснели и смущались при встрече с ним, мужчины кашляли в кулак и старались, сохраняя лицо, уйти куда-нибудь в сторонку.

Сто раз была права матушка, добра из того, что он выучился при дворе, точнее - при двух дворах, не вышло. Все прочитанные в детстве книги не забылись, полученные знания всплывали, вдруг, помогая видеть картину в ее естественных красках. И, черт побери, палитра обнаруживалась самая мрачная.

Погиб заступник новгородский Олаф, после успешного похода Добрыши получивший в свою жизнь заряд отравленной ностальгии. Свея предложила ему помощь и содействие в возвращении на родину в качестве владетеля престола. Сигтунцы не обманули, но мир изменился. Изменился настолько, что места среди викингов опальному монарху, отстаивающему старые идеалы, не нашлось. Конечно, Олаф все это чувствовал, но не видел он другого пути.

Новая вера находила объяснения совсем неприемлемым ранее понятиям. Исчезали древнейшие праздники, на их месте взрастали другие, непонятные и кажущиеся бессмысленными и лживыми. То же самое, в принципе, исподволь происходило и в Ливонии, но степень мутирования массового людского сознания Олафом оценена не была.

Разыгранная в самый канун праздника Juhannus (Ивана Купалы) битва при Стикластадире против наместника Кнуда 1 - Свена - окончилась крахом. Свен со стороны отца Кнуда 1, был, безусловно, знать, но по материнской линии - наложницы Альвивы - смерд. Кровь его, конечно, бурлила, но все как-то вяло - для того, чтобы выжить любой ценой, да еще и остаться при этом наместником, этого оказалось достаточно. Варианты развития событий Свеном были продуманы тщательнее, и каждый из них содержал один сценарий: сначала завалить Олафа, а потом договариваться со свеями.

Если имеется настроение убить человека, обладая при этом достаточно большими возможностями, то это рано или поздно произойдет. За Олафом была устроена настоящая охота с того самого момента, как он ступил с дракара на норвежскую землю.

Покушения следовали одно за другим, и это не могло не удручать. Опальный конунг не ожидал, что на родной земле эта самая земля будет буквально гореть под его ногами. Поэтому в самом начале битвы совсем неслучайная стрела нашла брешь в его защите, и было непонятно, откуда она прилетела. Олаф ухватился за меч, но тот сделался неподъемным для поединка. Он усмехнулся, непослушными пальцами перехватил клинок, как делали все его предки в момент кончины, и вытянулся на земле. Знаменосец, случившийся рядом с Олафом, услышал последнее слово своего полководца, но не смог его понять. Он-то надеялся, вероятно, разобрать что-то типа "вся власть - советам", поэтому единственное слово ушло мимо его понимания. "Ингегерда", - прошептали губы конунга (об Ингегерде см также мою книгу "Не от мира сего 3", примечание автора).

Для порядка противники немного побились, но уже без всякого рвения. Весь боевой задор куда-то делся. Вести о кончине Олафа и вовсе заставили опустить оружие. Бонды и норвежская родовая знать помычали немного свеям, те поблеяли что-то в ответ, но смертельную обиду не ощутили ни те, ни другие. Свен не решился предпринимать что-то сверх нынешнего противостояния, развернул свою бригаду и ушел. Бонды засеменили за ними вослед.

"Торстейн Корабельный Мастер нанес Олафу удар секирой. Удар пришелся по левой ноге выше колена. Финн сын Арни тотчас сразил Торстейна. Получив эту рану, конунг оперся о камень, выпустил меч и обратился к Богу с мольбой о помощи. Тогда Торир Собака нанес ему удар копьем, удар пришелся ниже кольчуги, и копье вонзилось в живот. Тут Кальв нанес конунгу удар мечом, удар пришелся с левой стороны шеи. От этих трех ран конунг умер. После его гибели пали почти все, кто сражался рядом с ним", - так записал священник Ари Мудрый в своих свидетельских показаниях. Для кого он старался? Перед кем отчитывался? Во всяком случае, ни сын Олафа Магнус, ни дочь Ульфильда так никогда с этим Ари и не встретились. Вероятно, не просто так слыл он мудрым, раз избегал любых контактов с родственниками павшего героя, чтобы не запутаться в ответах на вопросы. Неужели каждый из воинов Свена имел на спине полоску ткани с указанием фамилии? Или, быть может, он ориентировался в номерах, присвоенных всем ратоборцам перед сражением?

Для Ярицслэйва это было неважно, для него смерть Олафа, какая бы она ни была, отражала перспективу увеличения княжеского влияния в Ливонии. А было ли солнечное затмение перед смертью героя, либо вовсе нет - это уже детали (считается, что затмение на самом деле имело место быть, примечание автора). В самом деле, не Иисус же Навин этот Олаф!

Ярицслэйв был тоже Мудрым, но не мог он сравниться в этом деле с Ари. Тело поверженного героя - это тоже ценность, да еще какая! Обученный одобренными Батиханством евангелиями, имеющий понятия о неодобренных - апокрифах - поп придумал чудо.

Некто Торгильс сын Хальмы и его сын Грим позаботились о похоронах: они обмыли тело, завернули его в льняную плащаницу и почему-то припрятали в заброшенной хижине. Видимо, победитель Свен вспомнил, что по обычаям викингов надо над покойником поизгаляться. Если таких обычаев не было, то он их легко изобрел - искал с соратниками тело, но не нашел. Опросил Кальва и второго парня, Торира Собакина, но те ничего не помнили. Даже место, где они завалили бойца под номером 12 (шутка, просто 12 - священная цифра, в том числе и у иудеев, примечание автора) толком указать не могли. Уже пьяные были.

Но один слепой прохожий чудом эту заброшенную хижину нашел, забрался в нее и измазал себя влагой с головы до ног, а влага та - с тела Олафа. Надо думать вода после обмывания. Или кровь без обмывания. Слепой измазался нечаянно, он все спать хотел пристроиться, но ощутил определенный дискомфорт. Вылез обратно и увидел свои руки, ноги, а потом в зеркало и лицо. Когда его вывели из обморока, он долго умолял о пластическом хирурге, но потом признался, как дело было. Свен с Собакиным и Кальвой бросились в хижину, но от тела и след простыл, а влага высохла.

Торгильс и Грим уже об этом позаботились. Они создали два гроба, и давай эти гробы таскать по окрестностям. Потом один утопили, потому что там лежали камни весом в сто восемнадцать килограммов, а другой закопали в тайном месте. Тайное место называлось тоже тайно - Грязный склон. Там, на песчаном холме, они и похоронили тело Олафа. Землю старательно заровняли и сели ждать, что будет.

Из холма забил родник с чистой колодезной водой, народ стал омываться и лечить свои застарелые болячки, а склон переименовали в Чистый, то есть, в Склон Олафа. Самого героя через год выкопали, чтобы похоронить в церкви Клеменса под надзор местному епископу. Покойник за двенадцать месяцев и пять дней ничуть не изменился, только ногти выросли, как когти, да еще и борода до колен и волосы до зада. Кнут, король, и жена его, наложница Альвива, попросили привести тело в надлежащий вид. Иначе говоря, волосы - остричь, ногти - отрезать. И в огонь! Не тело, конечно, а отрезанные части. Так они и не сгорели! Ладан обуглился, а волосам - хоть бы хны.

Так и завелось потом у друзей епископа: ходить с тела Олафа лишнее остригать, потому что росло оно все, как не на покойнике.

Вот такое вот чудо придумал Ари, даром, что был Мудрым. Чтобы извлечь для себя определенную прибыль, надо постараться возглавить дело, пускай оно даже не совсем соответствует намеченной партией программе. Олафа спешно объявили христианским святым, канонизировали, а поверенным сделался епископ церкви Клеменса. Народ, конечно, в церковь повалил валом. А им попы: "Не желаете, часом, в католицизм или в православие перекинуться?" "А Олаф там?" - спросил народ. "Спрашиваете!" - возмутились попы. - "Он у нас - святой, и мы с него мощи делать будем". "Ну, тогда ладно", - соглашался народ. - "Записывайте нас в свое Батиханство".

Слухи летают быстрее стрел и ранят, пожалуй, точнее. И Магнус, сын Олафа, и Ярицслэйв, ставший его опекуном, не стали проводить расследование, как обстояло дело с гибелью отца и коллеги по новгородской верхушке. Парню было не до того, а князю было до другого: месть, власть и влияние. Надо было как-нибудь в удобный момент отправить наследника конунга на родину, чтоб он там всем отомстил, забрал власть, и одновременно попал под влияние. И в Новгороде руки развяжутся.

Магнус, впитавший в себя все слухи, подкрепленные литературным произведением "О гибели святого Олафа" от Ари Мудрого, не стал ждать долго, едва почувствовал в себе силу, так сразу же и свалил на далекую Родину.

Конунг Кнут к тому времени преставился, а Свеном все бонды и небонды сделались ужасно недовольны. Ярицслэйв тут, как тут. "А не сделать ли королем одного молодого человека, а то ему силы некуда приложить?" - спросил он через почтовых голубей. "Кто таков?" - вопросили голуби, прилетев обратно. "Да это же сын святого Олафа, Магнус Олафович!" - сразу же догадался мудрый Ари Мудрый. Тут и Хардекунд, датский монарх, приказал долго жить, причем резко, даже наследники сориентироваться не успели.

Спешно собравшись, Магнус примчался на попутных лошадях в Данию, но по пути встретился с племянником Кнуда - Свеном Эстридсеном. Тому в Норвегии ничего не светило, потому что тезка себя зарекомендовал не самым лучшим образом, и против него вовсю зрел заговор, зато на Данию кое-какие виды имелись.

Магнус был настроен решительно, но у Свена - дубль два - людей оказалось в несколько штыков поболе. Рядились и так и этак, но сошлись на том, что Олафович - конунг, а Эстридсен - ярл и наместник. Хлопнули по рукам, и конунг отправился в Норвегию.

Однако время было упущено, и к разделу норвежского имущества успел прибыть родной дядя Магнуса со стороны отца Харальд Хардрад. Дядя был крут, проведя несколько лет в Византии в качестве специального агента варяжской гвардии. Свен Кнудович, видя такое дело, решил уйти от дел и поселиться в тихом месте, выращивать цветы и ездить на рыбалку. Кто он? Всего лишь наместник, а с наместников и взятки гладки. Его, конечно же, убили прямо на клумбах, где он копал червей для рыбалки.

Дядя и племянник спорили долго, почти год, поэтому как-то незаметно сделались соправителями. Но тут же Свен, тот, что в Дании, самопровозгласился конунгом и выбросил к чертям собачьим ярлык ярла. Харальд показал своему юному родственнику все приемы рукопашной борьбы и отправил его наводить неконституционный порядок через проливы Каттегат и Скагеррак. Наверно, он надеялся, что эта задача будет тому не по плечу.

Но ошибся - Магнус с войском молниеносным блицкригом оккупировал Данию, а Свен бежал. Юный конунг бросился вдогонку и напоролся на легендарную "мекку викингов" - крепость Йомсборг, у закладки фундамента которой в недалеком прошлом стояли всего два человека.

Жил-был такой Пална-токи, рыжий, ражий и одержимый идеей, что можно собрать вместе крутых бородатых парней, обучиться слаженности в действиях, выявить и развить индивидуальность каждого и сделаться от этого непобедимыми. На заповедном острове в устье реки Двины он наметил место для будущей крепости (тогда рек с таким названием было много, примечание автора). Наметил - мало сказано: он ограничил свой город идеальным кругом, окопав внешние стены рвом и укрепив их валом, устроил четыре входа по сторонам света, соединив их крест-накрест дорогами из мощенных в накат бревен.

Соратников у него на тот момент было не так уж и много, но никто из них не пожалел средств, дабы принять участие в созидании города викингской мечты. Лес охотно поставляли обитавшие по берегам реки и соседствующих озер суоми - им соседство с викингами сулило помимо некоторого беспокойства вполне реальную прибыль.

К тому же Пална-токи был почти что сродственник, земляк, да еще и не лишенный способности к чуду. Только настоящий кудесник мог создать крепость в идеальных геометрических пропорциях, предполагая, что именно такое устройство и должно быть у Валгаллы. Руки, что и говорить, у Пална-токи были золотые, таким в праздник "рук" - Вербное воскресенье (об этом в моей книге "Не от мира сего 3", примечание автора) - всеобщий почет и уважение (paju - верба, в переводе с финского, toki - все же, примечание автора).

Внутри крепости они поставили в каждом образованном диагональными дорогами секторе по три дома, отчего все двенадцать строений отражали полную симметрию и тоже формировали крест.

Говорили, что ремеслу строителя викинг обучился в Уэльсе, где он провел достаточно много времени, однажды даже присутствуя на кельтской церемонии, которая проходит раз в девятнадцать лет. В Стоунхендже тогда он почерпнул для себя столько опыта, что на некоторое время подзапустил свое ремесло, как воина, а освоил новое - строителя и архитектора.

Друг и кореш Бьерн по прозванию "Валлиец" воодушевился идеей товарища и согласился участвовать в проекте. Он же и предложил Нейтский (Валлийский) крест, как образец, по которому следует устраивать городище.

Еще несколько человек разделили созидательные взгляды двух энтузиастов, только жены выказали, не сговариваясь, свои отрицательные настроения по этому поводу. Поэтому потом, когда отстроенный город-крепость уже зажил своей жизнью, в него вход женщинам был закрыт, а открылся он только тогда, когда Магнус поставил в истории с Йомсборгом точку.

После открытия островной крепости к ней начали стекаться группы викингов. В первую очередь полюбопытствовать. Многие пожелали остаться, но брали не всех. Бьерн и Пална-токи установили возрастной ценз от 18 до 50 лет, и сформировали Устав, суть которого была предельно проста: полноправное братство на момент нахождения в крепости. Так и назвали устроенное городище Йомсборг (jämi - братский в переводе с финского, примечание автора).

Запрещалось иметь свои личные материальные резервы, добытые в походах - все сдавалось в общую казну, в "котел", как говорили викинги. Запрещалось бояться. "Опасность - реальный факт, страх - всего лишь твой выбор" (цитата Уилла Смита из фильма "Earth after", примечание автора). Ну, и женщины в стенах крепости были под табу.

Готовили пищу йомсвикинги себе сами, а пили родниковую воду. Всю жизнь, конечно, в Йомсборге прожить было сложно, но, если, вдруг, намечался где-то поход, то попасть в крепость перед участием в нем стремились все. Считалось, что только йомсвики (так сократили их название в народе) неуязвимы и могут сражаться даже с берсеркерами.

Парни, прошедшие школу Пална-токи и Бьерна, становились грозным оружием. Они, бывало, сообща выдвигались на дела ратные, своей слаженностью и удачей, принося в общий котел много всякого добра. Без этого было никак нельзя: Йомсборг - дорогое удовольствие, занимавшийся продажей самой ценной вещи в истории - знаний.

Пока народ в островной крепости жил по давнему Уставу, они были непобедимы. Вокруг города, конечно, пристроилось много всяких заведений, где усталым от дисциплины йомсвикам предлагалось расслабиться и телом и душой, но на боевой дух это не влияло.

Вот сюда и прибыл опальный самоназванный конунг Дании Свен. Да выбрал, вероятно, не самый удачный момент. Впрочем, может быть, просто время Йомсборга вышло. Спеклись йомсвики, а Магнус в этом им помог.

Он, конечно, был наслышан о чудном городе, но окрестности крепости его удивили и разочаровали: девки какие-то черноглазые визжат, парни бородатые ходят-бродят, грусть наводят, не выпуская из рук кубков с бражкой. "Это йомсвики?" - спросил он у неба. "Это члены нашей общины", - вместо неба ответил поп новой веры из ближайшей к Йомсборгу церкви. "Они щедры и приходят исповедоваться регулярно", - добавил он, зевнул и перекрестил рот. "Да", - удручился Магнус. - "Действительно, Йуомсборг" (juoma - питье, в переводе с финского, примечание автора).

Когда же он узнал, что в стенах крепости укрылся беглый Свен, да не один, а со всей своей челядью и сродственниками, удручился еще больше. Он изловил и заключил в кандалы всех обнаруженных поблизости пьяных викингов и содрал с них одежду, несмотря на угрозы и проклятья. Потом то же самое проделал с девками-чернавками, только их не вязал, а заставил скрыть срам, облачившись в воинское одеяние. Девкам это мероприятие показалось забавным.

Еще забавнее им стало, когда Магнус отправил их со всех четырех сторон в крепость. Им надлежало молча пройти к воротам, попытаться просочиться внутрь и только там сбросить с себя одежды викингов. Знакомые парни, караульной службой запертые внутри, должны были оценить находчивость былых подруг и слегка размякнуть.

Шок от того, что в святая святых доблести викингов пробралось столько голых девок одновременно, был настолько сильным, что Магнус и его войско без всяких потерь прошествовали через восточные ворота к единственному перекрестку внутри крепости. Главный йомсвик от стыда и в явном помешательстве запалил бревенчатый дом, а сам попытался устроить себе "красного орла", но только порезался сильно и махнул рукой: гори оно все синим пламенем!

Пожар разыгрался, Свен попался, народ покинул город.

Магнус обрел авторитет, как покоритель Йомсборга и повелитель йомсвиков. На этой волне он вернулся в Данию и тут же в союзе со своим шурином герцогом Саксонии Ордульфом наголову разгромил войско сбившихся в коллектив слэйвинов - вендов. Венды возомнили себя "русами" (rus - убивать, ранить, в переводе с рунического санскрита, примечание автора), почти все обозвались "князьями" и славили языческий обычай распинать пленников на крестах. Битва произошла на Люрском Хеде, куда также был доставлен плененный в Йомсборге Свен. Вероятно, в воспитательных целях.

"Ну, и много там собралось этих venäjä?" - лениво поинтересовался пленник, но его вопрос оказался понятным не сразу: видимо, Свен объединил в названии оба слова - рус и венд. Магнус не стал отвечать, он заботился о резерве, который должен был вступить в битву. Но этого не понадобилось - удалой наскок Ордульфа располовинил слэйвинов, причем правящая их когорта оказалась под угрозой удара с тыла. Они торопливо слезли с холма и потеряли контроль над битвой.

Авангард воинов Магнуса устремился по устроенному саксами проходу, не давая противникам опомниться. Когда-то в детстве сын Олафа читал о походе Ксенофонта сквозь врага, но не очень в это писание поверил. И сейчас он помянул грека недобрым словом, сам бросившись в схватку. Отрезанная от руководства, часть вендов дрогнула и обратилась в бегство, бросая заготовленные для казней кресты.

Резервные части воинства опомнились и, словно боясь оказаться вне битвы, навалились на руководство вендов с его окружением. Те отчего-то сдаваться не решились, бежать им было некуда по вине свалившегося к ним на голову резерва, поэтому принялись биться со всем остервенением обреченных на смерть. Свен взволновался и кинулся в самую гущу битвы, размахивая своим смешным оружием - оставленном при нем скрамасаксе.

За этот поступок после окончательной победы Магнус сотоварищи решили простить былого ярла и отпустить его на все четыре стороны. Но тот выбрал только одну из них: позднее Свен трижды бился с конунгом на море, никак не мирясь со своим положением изгнанника. Но и у острова Рэ, и у Ароса, и у мыса Хельганес удача была не на его стороне. Се ля ви.

После очередного поражения Свен скрылся в Свее, но на этот раз Магнус не стал его преследовать. Многие были удивлены, но скальд Сигват объяснил всем через свое рунопевчество: великий конунг сначала был жестоким и грозным, потому что мстил за изгнание своего отца, а в особенности норвежской знати. А потом он порвал на части вторгшихся в Ютландию слэйвинов-вендов, сжег их кресты и призадумался. Враг-Свен сражался против вендов бок о бок с ним, то есть, цели у них с отступником - одинаковые, просто способы решения - разные. Стоит ли зверствовать?

Магнус умер неожиданно для всех в самом рассвете своих сил и карьеры. Кто-то говорил, что его укусила незнакомая лошадь, кто-то - что она его лягнула копытом в самую болевую точку, а кто-то - что он с нее неудачно упал. Ну, во-первых, это был конь, а во-вторых, если случается непонятная монаршая смерть, то причины ее следует искать в Батиханстве.

Магнус действительно упал с коня, полученного им в подарок от изгнанного в очередной раз из Новгорода слэйвинского князя Александра, животное успело и лягнуть, и хватануть зубами, но от этого конунг умирать не собрался. Он почувствовал себя плохо от сопровождавшего строптивого жеребца конюха, удачно совмещавшего эту работу с другой - рус под прикрытием. Рус был обученным и искусным убийцей, поэтому никаких следов на теле конунга не нашли, разве что от лошадиного копыта и зубов.

Сразу же подняли завещание, которое молодой, но прозорливый монарх оставил в виде созданных им записок о жизни, как таковой. Записки сразу же, конечно, утерялись, но последняя воля была исполнена: в Данию был приглашен опальный Свен, а вся Норвегия доставалась дяде Харальду. Последний в память о рано ушедших родственниках назвал сыновей своих Магнусом и Олафом.

Александр далеко в Ливонии порадовался, потому что правителями сильных северных стран сделались люди, не имевшие тесных связей с Ливонией. Стало быть, можно было начинать дробление непокорной Батиханству страны, можно было готовиться к предательскому Ледовому побоищу.

3. Вира.

Добрыша, вернувшись с Сигтуны, наслышался рассказов о пахаре из Сельги Мике Селяниновиче. Деревня, где жил силач, находилась не совсем далеко от родной Пряжи, поэтому он решил после посещения материнского дома на обратном пути съездить в нее. С неофициальным визитом, так сказать.

В некогда родном поселении Добрыше было неуютно - на него смотрели, как на икону, забывая при этом закрывать рты. Хорошо было только в лесу, особенно возле источника, где его когда-то крестили, и он задавил руками двух случившихся змеенышей. Думалось ладно, но мысли одолевали, подчас, самые разные. Настроение от этого делалось не самое правильное.

- Жениться тебе надо, сынок, - сказала мама.

Добрыша в ответ только тяжко вздохнул: где же ее найти-то - ту, на которой можно жениться, да при том согласной на такой поступок? Он даже позавидовал отчаянной лихости и беззаботности Васьки Буслаева, удравшего в Англию на вольные хлеба. Ни забот, ни хлопот, только жизнь пытайся уберечь, да при этом не покалечиться сильно.

Когда он внезапно объявился у двора Миколы Селяниновича, то удивленными сделались все: и хозяева, и он сам. Мика поразился визиту известного новгородского воеводы, а Добрыша - дочке пахаря, Настеньке. Никак не удавалось ему подобрать сравнение, на кого она похожа. В голову лезла лишь словесная форма taruni (девушка, молодая женщина, в переводе с рунического санскрита, примечание автора).

- Ты, как suotar (болотная дева, в переводе с ливвиковского, примечание автора), - внезапно сказал Добрыша.

- Кикимора? - засмеялась Настенька.

- Волосы у тебя синие, - смутился он.

Мика деликатно закашлял и предложил гостю войти в дом.

Они беседовали долго, ибо не столь уж часто единомышленники находят друг друга в этом суетном мире. Мрачность Добрыши сама по себе уходила куда-то, уступая место его природной веселости и остроумию. Не хватало ему в этой жизни очень многого, но одним из самых главных недостатков, как оказалось, было отеческое внимание. С кем можно поговорить, отбросив предубеждения о неискренности, корысти и зависти? Только родители, а еще вернее - только отец в отношении сына не позволит себе ему соврать, своим советом не выкажет тайную выгоду, лишь только возрадуется сыновьему успеху. Если, это, конечно, любящий сына отец, родной человек, а не проходимец.

Давно у Добрыши не было подобного разговора по душам. Хоть он и не раскрыл перед Микой своих чувств и терзаний, не упал к нему на грудь, содрогаясь от рыданий и пуская розовые сопли, но мог сказать самому себе: мне такая встреча была крайне необходима. С того самого времени, как он выучился читать. И с того самого времени, как погиб отец.

Селянинович не пытался учить более молодого Добрышу уму-разуму, не давал оценки его поступкам, слушал, не перебивая, порой переводил серьезные вещи в шутки. Его взгляд на события, отвлеченный и не искаженный влиянием псевдо-этикета, давал возможность Никитичу самому смотреть на разные вещи под другим углом. Оказалось, что некоторые проблемы, мучающие его - просто шелуха, пустое место. Выбросил из головы и забыл за ненадобностью.

Например, так называемая "дань". Слэйвинские князья всегда были обеспокоены ею. Надо платить Батиханству. Зачем? А пес его знает. Утвердившись в Ливонии, они приволокли с собою эту мифическую "дань". И теперь каждый ливонец подспудно этой данью облагался. За исключением, правда, попов. Церковь от всяких оброков волшебным образом освобождалась. У них - льгота.

Если это vero ("дань" в переводе на финский, примечание автора), или, как называли ее слэйвины "вира", то это был всего лишь налог. Неприятная вещь, но достаточно откровенная. Служили ливонцы на страну "верой и правдой". То есть, выплачивали какую-то подать для поддержания неких устоев, регулирующихся отнюдь не частным образом. Чтоб доктор (а не врач), чтоб книга (а не идейный ее трактователь), чтоб ополчение (а не стража). Вот поэтому vero всегда сопутствовал правде. Налог неизменно был прозрачен, да и оставался он здесь же, на родной земле.

Но слэйвинские князья во все времена платили "дань" непонятную, будучи среди ливонцев, эту самую дань разделяя и на них. Да не просто собирали, а еще и куда-то тайно ее вывозили. Странное дело, но вполне объяснимое (dana - уплата, подкуп, в переводе с рунического санскрита, примечание автора). Давали взятки кому-то, чтоб самим оставаться князьями и фельдмаршалами. А если никому дань не вывозили, то распределяли ее между собой: князь Вова отдал дань князю Саше, тот - Диме и так далее. Будто без этого жить уже и невозможно.

И все они отдавали дань церкви. Так, наверно, дистанция к их Богу сокращалась: больше дань - ближе в очереди.

Князь Владимир, это который Мстислэйвович, все упрашивал Добрышу, чтобы тот помог ему подати собрать, путая его изо всех сил своими разговорами. Никитич никак не мог взять в толк, что тому надо: виру, либо дань.

- Так, а ты вызовись эту самую дань отвезти, - предложил ему Мика.

- Куда отвезти? - удивился Добрыша.

- Вот сам и увидишь, - пожал плечами пахарь. - Может, на Кудыкину гору.

Действительно, чтобы понять дело, надо в нем поучаствовать. Хотя бы разок. Как это раньше пряжинцу в голову не приходило!

Были они в тот вечер в замечательной Микулиной бане, где Добрыша совсем расслабился. Не в плане желудка и прочего организма, конечно, а душевно.

Уезжал он из Сельги совсем другим человеком.

- Если не против, то заеду к вам еще раз, - сказал Никитич на прощанье.

- Ты не против? - спросил Мика у Настеньки.

- Нет, - ответила та и покраснела.

- Ну, тогда и мы все - за! - усмехнулся Селянинович.

Добрыша вернулся в Новгород, словно сияя изнутри. Просветление словил в кратком отпуске. Князь Вова тут, как тут:

- Так, как насчет дани?

- Ладно, отвезу ее, куда тебе надобно, - ответил Добрыша.

- Куда? - несколько растерялся князь.

- Хочешь - на Кудыкину гору, - улыбнулся Никитич. - А хочешь, в Батиханство.

Владимир в удивлении поднял брови.

- А потом подумаю, стоит ли тебе помогать ее собирать, либо - нет.

Князь почесал заросший редким волосом подбородок, прикинул что-то свое и махнул рукой:

- А и ладно! Вместе с Василием Казимировичем отправитесь.

Добрыша помнил улыбчивого гонца из своего детства, поэтому возражать не стал. Василий, конечно, изрядно заматерел, заважничал, но казался не самым плохим попутчиком: ножиком ткнуть в спину он был, вроде бы, не способный.

Как и предполагал Никитич, ехать нужно было в Батиханство, к самому Бате-хану с поклоном, чтоб передать с подвод на руки все богатство, скопленное Володей и некоторыми иными князьями за целый год. А скопили они изрядно: и "сорок тысяч чиста серебра", и "сорок тысяч красна золота", и "сорок тысяч скатна жемчуга", и "сорок сороков черных соболей", и даже "сорок сивых жеребцов".

- Это как мы с таким табуном, интересно знать, поедем по Европам? - в задумчивости пробормотал Добрыша.

- По Латинскому тракту, - сказал подошедший Василий. - Галопом по Европам.

Они поздоровались, оценивая перемены, произошедшие друг в друге. Былой гонец сделался очень кряжистым, а от этого казался малоподвижным. Мощная, как ствол дуба шея вливалась в широченные покатые плечищи, каждая рука его была толщиной с Добрышину ногу, а ноги, в свою очередь, были, как руки. Это не значило, что Василий Казимирович теперь мог, уподобившись обезьяне, хватать бананы и руками, и ногами, и даже хвостом, просто на фоне верхней половины туловища нижняя выглядела как-то хило. Да и бананы в Ливонии не были очень доступны.

- Эк, тебя, братец, раздуло, - не смог скрыть то ли восхищения, то ли недоумения Добрыша.

- Так я потомственный кожемяка, да еще камешками люблю побаловаться, - пожал плечами Василий, оборотившись к нему всем своим телом.

Шея, вероятно, не могла поворачиваться отдельно от туловища. Прямо, как волк. Только волков таких не бывает, их, как известно, ноги кормят. Ну а с такими ногами много не побегаешь. Камни выковыривать и пуляться ими на дальность - это, пожалуйста, богатырская стать. А вот пробежать десять верст, или пять, да, хоть полверсты - это уже не то, не по понятиям. Вон, кони имеются - пусть они и бегают. И прыгают, да хоть летают.

Вот только, случись безобразие какое: война там, грабители, таможенные заморочки - сумеет ли он не стать большой мишенью?

Василий Казимирович даже расстроился:

- А ты думаешь, что везти эту чертову взятку Бате-хану меня тоже за взятку определили? Эх, если бы ты не был ветераном похода к Сигтуне, то моя сноровка, сила и экипировка...

- Что? - не дождавшись продолжения речи, осторожно поинтересовался Добрыша.

- Что - что? - строго переспросил Василий, а потом, вдруг, рассмеялся, снова став похожим на того молодого и стройного гонца, прискакавшего однажды в Пряжу. - Да не боись, дружище! Все у меня в наличии: и сила, и сноровка, и даже экипировка. С вами бы пошел в Свею, коль вовремя узнал. Чертова тайна.

- Ну, так если бы не держали в секрете, не взяли бы Сигтуну.

- Верно, - согласился Вася. - И теперь - тайна. Князи сведения об этом обозе даже друг от друга скрывают. Так что надо придумать, когда нам выдвинуться, чтоб ни одна собака не пронюхала.

- Ага, - согласился Добрыша. - Особенно с лошадями нам это удастся соблюсти.

- Ты вот про всяких там Иринеев, Эвионов, Тертуллианов распространяться любил, а того не знаешь, что ничего в денежных делах делать сразу нельзя - риск огромнейший. Надо потихоньку, частями - тогда, глядишь, и получится. А в случае форс-мажора лишишься не всего, а только части. В общем, собирайся, выезжаем через шесть дней.

Но выехали они тем же вечером. Вася появился из ниоткуда перед возвращающимся на ночлег Добрышей, потряс перед ним удочками и скрылся к реке. Тот пожал плечами, но, в свою очередь, тоже взял снасти и отправился вслед.

Ловить рыбу они, конечно, не стали - укрыли удочки в лодочном сарае, а сами на маленькой лодке поплыли по Волхову в сторону Ладоги.

- А я думал, что нам на Ярицслэйвово дворище нужно, - в полголоса сказал Добрыша. Он догадался, что столь загадочная "рыбалка" имеет связь с пресловутым обозом.

- Поживем - увидим, - ответил Вася и подмигнул.

Они причалили к ничем непримечательному берегу, разве что какая-то грузовая лодка, на которой обычно камни перевозят, покачивалась возле него, привязанная к пригнанному откуда-то плоту.

- Ну, а теперь мы посмотрим на твою сноровку, проверим твою силушку, - сказал Василий. - Полезли!

К удивлению Добрыши, скрытый от всех глаз камнями, вроде бы беспорядочно наваленными со всех сторон, обнаружился ход, ведущий под землю. Княжий посланник запалил фитиль в масляном светильнике, заботливо припрятанном в специальной нише, и мотнул головой, как лошадь: следуй за мной.

Ход, узкий изначально, оказался далее достаточно просторным - можно было идти, и даже не пригибаясь. Он был древним, укрепленный камнями, уже покрытыми мхами. И, если судить по направлению, шел как раз в сторону Гостиного двора.

- Ну, вот, мы и пришли, - Добрыша чуть не уткнулся в спину остановившегося товарища. - Теперь берем эти кошели и двигаем обратно.

Они погрузили по мешку на каждое плечо, ухватились с двух сторон еще за один и пошли прочь. Каждый кожаный кошель был небольшого размера, но при этом чрезвычайно тяжелый.

"Да, с шеей, как у Васи, таскать такие тяжести - раз плюнуть", - думал Добрыша, потея и пытаясь не выпустить из рук мешок, который тянул за собой Казимирович. - "Интересно, откуда у князя столько богатств? Поди, еще и для себя прихватил что-то из этой "взятки". Да, слэйвины отнюдь не бедствуют".

Когда руки готовы были либо оторваться, либо отпустить становящийся все тяжелее кошель, они вышли, наконец-то на свежий воздух.

- А кто сказал, что будет легко? - утирая пот со лба, произнес Василий. Судя по тому, что он достаточно уверенно прошел в полной темноте обратный путь - светильник остался в подземелье - дорога эта была пройдена им не раз и не два. - Только не спрашивай, куда этот подземный ход ведет.

- Так в Гостиный двор, - пожал отекшими плечами Добрыша. - Да он большой.

- Вот то-то и оно, что большой - искать примешься, за сто лет не сыщешь.

- Была нужда, - хмыкнул пряжанец. Он попытался представить, как погонят через эту нору сорок лошадей.

Они сходили еще раз, причем груз показался легче. То ли привык, то ли другое содержимое.

- Все, - сказал Василий. - Можно ехать.

- А что с лошадями?

- Какими такими лошадями? - удивился тот. - Зачем нам лошади? Нам лошади не нужны.

Добрыша решил не переспрашивать - в конце концов, за груз он не отвечает - только за то, чтобы этот груз по дороге не потерялся.

- А, лошади! - воскликнул Вася и даже ладонью себя по лбу пристукнул. У другого человека, голова бы пренепременно оторвалась. - Приобретем где-нибудь там, ближе в Батиханству. Резервов у нас хватит. Не тащить же, право слово, их с собою через поля, реки и, что характерно - через смоленские грязи. Согласен?

Добрыша согласился условным пожатием плеч.

- Дареному коню куда не заглядывают? - развеселился Василий.

- В зад, - ответил Добрыша.

- Ну, кому, как удобнее, - засмеялся Казимирович. - Возьмем коней каких-нибудь, может, прихватим боевых ишаков и беговых верблюдов. Скажем, "дар от наших попов вашим попам". Неужто не примут? Еще и спасибо скажут. А иначе - международный скандал.

Они плыли на грузовой ладье, широкой, медлительной и почти неуправляемой. По берегам горели костры, ночная птица кричала с берега непристойности, тяжело плескалась сонная рыба, вытянутая течением к поверхности воды.

- There's somethin' wrong with the world today

I don't know what it is

Something's wrong with our eyes

We're seeing things in a different way

And God knows it ain't His

It sure ain't no surprise, - внезапно запел Добрыша, и слова его песни поглощались туманной дымкой, подымающейся от реки.

- We're livin' on the edge

We're livin' on the edge

We're livin' on the edge

We're livin' on the edge, - тут же откликнулся Вася, повторяя на разные лады припев.

"С этим миром сегодня что-то не так,

Не знаю точно, что.

Странно изменился наш взгляд...

Мы видим вещи не так,

Как того хотел бы Господь,

Уверенность в этом неудивительна

Мы живем на грани" (слова и перевод песни Aerosmith "Livin" on the edge", примечание автора).

Они спустились по течению Волхова до самого города Ладоги, днем причалили к пристани, и Василий ушел по делам. Он собирался осмотреться и решить: дальше ли плыть в озеро, либо уже взять лошадей и повозку. Добрыша, конечно, отдавал предпочтение передвижению по воде, но его спутник полагал, что при неудачном развитии сюжета достать со дна добро будет невозможно. Впрочем, все поведение Казимировича говорило о том, что на сопровождении дорогих и вовсе - драгоценных - грузов он собаку съел. И, вероятно, не одну.

Вот только интересно, с каких таких щей слэйвинская знать Бате-хану взятку дает? Тот далеко, почитай, в самом Риме, у него там в свое время Павел, что считается апостолом, религию создал, которую вот уж не один век авторитетные еврейские власти поддерживают. А здесь - не то, что там. Они там придумывают, евангелия подчищают в политических целях, апокрифы всякие запрещают. А здесь не придумывают - знают. Гностицизм какой-то (гнозис означает познание, примечание автора). Чего копья ломать? Чем плохо познание? Тем, что страшно жить становится. А чем хорошо поклонение? Тем, что думать не надо, найдутся люди, которые за тебя этим делом займутся, овцу из тебя сделают. И жизнь проще.

Есть какая-то корысть в этих взятках. Неспроста былой Bhata-han ныне уже Bhatta-han, того и гляди обозначится, как Badha-han (bhata - наемник, слуга, bhatta - господин, учитель, badha - преследователь, ну, а han - означает того, кто убивает, в переводе с рунического санскрита, примечание автора). Какие могут быть причины, по которым один человек, ну, или группа людей, достаточно добровольно отдает немалые деньги другому человеку, ну, или группе людей?

Откупаются, ибо боятся. Так спорное это суждение: войну надо затеять, чтоб выяснить. Кто же пойдет на Новгород с мечами наголо? Да никто не пойдет - далеко и неудобно. Новгород не Сигтуна, врасплох его не застать. Слишком глубоко он расположен в землях ливонских, любые передвижения сгустков вражьей силы станут очевидны довольно скоро.

Откупаются, ибо жаждут для себя выгоды. Вообще, вся выгода бывает только в том, чтобы получить больше, делая меньше. Но Ливония не связана никаким торговым партнерством с Батиханством.

Батиханство - проводники новой веры. И если раньше где-то там Цельс эту религию пытался оспорить, то теперь оттуда растекаются по всей Земле проповедники, вооруженные "Словом Божьим". И в Ливонии они, конечно, имеются, но прислушивается к ним народ не очень охотно. Все-таки крепки древние обычаи и устои. Да и попы новые со своей религией все пытаются как-то подстроиться под древнюю Веру. Праздники - в одно и то же время, даже названия у них созвучные.

Чепуха какая-то, почесал Добрыша голову в затылке. Тогда - что?

Церковь от взятки освобождена, они прекрасно договариваются без всяких посредников - все-таки одно дело делают. Да и не влияет она на народ, разве что на слэйвинов. На кого, в таком случае, Батя-хан может влиять? Да на крестоносцев! Уже отсылали их под каким-то надуманным предлогом в Палестину, будто нарочно для того, чтобы не вывезти оттуда реликвии, которых там не было, а наоборот - ввезти их. Древнейший Орден Госпитальеров раскокали на несколько Орденов, взаимодействия которых сделались под большим вопросом. Ливонские рыцари еще могут как-то договариваться с Тевтонами, но на этом, пожалуй, и все.

Добрыша даже кулаки сжал: вот оно! Тевтонцы обросли епископами, не все из которых к Батиханству относятся с определенным скепсисом. С другой стороны, среди ливонцев мало рыцарей, которые бы гордились своими делами с батиханскими легатами. Но между собой у двух Орденов все еще осталась толика взаимопонимания. Случись беда с Ливонским - Тевтонский придет на помощь. И наоборот. Так нужно, чтобы не пришли! Вот для чего взятка! Чтобы Батя-хан закрыл глаза тевтонам, и те не сунулись на выручку.

Тогда что-то грядет, какой-то заговор.

- Все очень просто: сказки - обман, - протянул подошедший Вася. - Солнечный остров скрылся в туман (слова из песни "Машины времени", примечание автора).

Добрыша откашлялся, но ничего не сказал в ответ. Он все еще мысли свои ловил и сортировал их по степени здравого смысла.

- Договорился с подводой, - продолжил Василий. - Только на ней мы не поедем. Отвязываемся - и поплыли.

- Все-таки водой удобнее?! - то ли спросил, то ли подытожил Добрыша, оттолкнувшись от пристани веслом.

- На тот берег поплывем, - усмехнулся Казимирович. - Там у меня все приготовлено.

- Чего ж тогда не сразу туда приехали?

- Сразу только кошки котятся, - ответил тот. - Следы мы так запутаем, что их потом никто и разобрать не сумеет.

- Даже мы сами, - вздохнул Добрыша. Они еще только начали свой путь, а ему уже решительно опостылело играть в "тайну".

На другом берегу они зашли в какой-то ручей, сразу упрятавшись от ненужных взглядов густыми ивовыми кустами, в изобилии росших по одному берегу маленькой протоки.

- Я сейчас, - сказал Вася и опять исчез.

Добрыша вместо того, чтобы додумать свою думу, самым недисциплинированным образом уснул. Все-таки поездка в Сельгу здорово расслабила его по отношению к суровой прозе жизни. Образ Настеньки затмевал собой, оказывается, всех прочих людей, в том числе и воров, негодяев, и убийц. Казалось, что мир, в котором живет девушка с "синими" волосами не должен быть пагубным.

Да так оно и есть, на самом деле. Просто в том мире, где обитает дочь Микулы Селяниновича, нет никакой скверны человеческого бытия. Все это - в других мирах. Но, к сожалению, эти миры сталкиваются между собой порой.

4. Смоленские грязи.

Коней у них оказалось даже целых четыре. Двое шли в упряжи, таща за собой груженную добром тележку, двое других, якобы, отдыхали. Отдых коня - это не лежание в той же самой тележке с ромашкой, зажатой в зубах, и взглядом, упертым в облака. Отдыхом считались Вася и Добрыша, сидевшие на спинах у этих лошадей. Особенно здорово отдыхалось тому мерину, на котором покачивался в седле тяжелый, как шесть пудов золота в слитках, Василий.

Лошадей и телегу подогнали меря с той же Ладоги, только выгуливающие своих жеребцов ближе к устью. Этот народ был знаменит не только своими мореходными качествами, но и передававшемуся по наследству искусству выращивания коней, сивых меринов. Иными словами, они были прирожденными транспортниками, обеспечивающими соотечественников средствами передвижения.

Сначала парни ехали по каким-то малозаметным дорогам через малознакомые населенные пункты, но потом вышли на Латинский тракт. Он отличался от прочих только тем, что на нем не так уж и редко встречались постоялые дворы. Это было достаточно для того, чтобы кто-нибудь из соратников мог провести ночь в кровати, в то время как другой караулил телегу, будучи где-то в определенной близости, например, под ней.

Они спокойно добрались до Смоленских грязей, потом начались беспокойства.

Сначала напали разбойнички. Были те злодеи откормленными, то есть, сытыми, ухоженными, то есть, в чистых одеждах, с защитными панцирями на груди и окантованными железом шапками. Полянами они считались, либо - не очень, но назывались "шляхтой" и шлялись, где попало.

- Кто такие? - спросили они, обходя обоз со всех сторон.

- Тахкодай и кожемяка, - ответил Вася, норовя не оказаться окруженным.

- Уу, - сказала шляхта. - А что везете?

- Тяжести разные, - признался Казимирович.

- Пшш, - зашипела шляхта. - Платите за провоз, мы будем сейчас вас мало-мало пых-пых.

Они подняли над головами кривые ножики и покололи ими воздух: "пых-пых".

Добрыша, внимательно следивший за наскочившими на них людьми, выделил главаря и подъехал к нему ближе. Тот тоже был на коне, впрочем, как и остальные разбойнички. Никитич подмигнул Васе, дождался от него кивка и молниеносным движением выдернул главного шляхтича из седла, бросил его на своего коня поперек и ускакал в лес. Лишенная седока лошадь, радостно взбрыкивая копытами, помчалась следом.

- Куда это они? - удивились лихие люди.

- В самую грязь поскакали, - пожал плечами Василий. - Сейчас топить будут вашего атамана.

- Так мы тебя на куски разорвем! - обиделись шляхтичи, но Вася развел руки в стороны, а когда свел их обратно, то в каждой висело по человеку. Он ими тряхнул и бросил парочку в дуб, раскинувший громадную крону возле самой дороги. Несчастные разбойники полетели, махая руками и ногами, прилетели к широкому стволу и, не предприняв никакой попытки облететь, смачно приложились о шершавую кору. Дуб вздрогнул и осыпался желудями. Вместе с желудями осыпались и двое шляхтичей.

Не успел крик поверженных разбойников затихнуть, как прочие их товарищи во мгновение ока перестроились свиньей, и собрались мчаться в атаку, потрясая ножами. Василий выхватил свой меч из-за спины и всем своим видом изобразил, что намерен оказать отпор.

Тут из леса прилетела стрела, пробила панцирь самого ретивого шляхтича и сбросила того с коня. Все это произошло так быстро, что эхо крика поверженных разбойников все еще кувыркалось где-то между стволов деревьев.

- А ну - стой! - заорал во всю глотку Вася. Дуб зашумел листвой и уронил наземь еще одну порцию желудей вместе с рухнувшей в обморок белкой.

- Стой! - сразу же откликнулись разбойники и смешали строй. - Что, собственно говоря, происходит?

- Мой товарищ сейчас держит вас на прицеле, - грозно взревел Василий. - Кто рыпнется - получит стрелу в самое уязвимое место.

Шляхтичи скривились, и каждый из них прикрыл рукой свое самое уязвимое место. Почему-то оно у всех было одинаковым, под панцирем между ног.

"Слабы на передок", - усмехнулся ливонец.

- Постой! - возразил, вдруг, один из нападавших. - Так твой товарищ сейчас должен в грязи топить нашего атамана.

- Значит, передумал, - сказал Вася. - Но обязательно утопит после того, как перестреляет самых шустрых.

Самые шустрые тотчас же спрятались за наиболее медлительных.

- Эй, командир, может, договоримся? - предложили шляхтичи.

- Ну? - свел брови к переносице Казимирович.

- Ты нам свой обоз оставляешь - и иди своей дорогой.

Из леса прилетела еще одна стрела и выбила кривой нож из руки говорившего.

- Ну? - повторил Вася.

- Ты нам свой обоз не оставляешь - и идешь своей дорогой.

- Мне надо подумать, - не меняясь в лице, заметил Василий.

Он оглядел с головы до ног сгрудившуюся невеселую толпу шляхтичей.

- Предлагаю, - сказал, наконец, ливонец. - Мы оставляем вам обоз, а взамен берем двух человек из вашей банды к нам в услужение. На пять лет без права выкупа. Идет?

Шляхтичи, шипя и чертыхаясь, начали переговариваться между собой.

- Командир! - сказали они, вдоволь нашипевшись. - Может, просто разойдемся краями? Будто ничего и не было? Ну, его в пень, этот ваш груз, возитесь сами.

- Тогда берем вашего атамана провожатым, а вы нас не преследуете. Иначе утопим его в грязи.

- А точно, ничего с ним не сделаете?

- Слово шляхты, - серьезно ответил Вася.

Разбойнички погрустнели.

- Ладно, ладно, - успокоил их ливонец. - Пошутил. Просто честное слово. А если обману - подайте на меня в суд и в розыск. Международный.

Взоры шляхтичей окончательно потухли. Знают, поди, не понаслышке, что есть суд, где бы и когда бы его ни собирали.

- Да ладно тебе, Вася, стращать народ! - сказал Добрыша и вышел из чащи. На плече он нес связанного по рукам и ногам атамана. - Не причиним никакого вреда вашему главарю. Оставим в целости и сохранности на первом же постоялом дворе.

- А лошади где? - поинтересовался Василий. - В грязи не барахтаются?

Кони, словно подслушав, дисциплинированно плечом к плечу вышли следом за ливом. Расчехленный лук покачивался в такт шагам, приспособленный к луке седла.

- Поехали, что ли? - предложил Добрыша и сгрузил атамана на повозку.

Тот глубоко вздохнул и прошипел своим товарищам несколько слов. Те в ответ согласно закивали головами.

Ливонцы тронули повозку, а сами пустили коней следом.

- Погоди! - закричали вслед шляхтичи. - Звать-то вас как?

- Илейко Нурманин, - ответил Василий через плечо. - Тахкодай (точильщик, в переводе с ливвиковского, примечание автора). И я - Василий-кожемяка.

Они молча проехали почти версту, пока не убедились, что шляхтичи их действительно не преследуют.

- Почему: Илейко, да еще и Нурманин? - поинтересовался, наконец, Добрыша.

- Потому что он точильщик, да еще и Господом отмеченный (об этом в моей книге "Не от мира сего 1", примечание автора). Неужто, забыл про свершившееся чудо?

Добрыша отрицательно замотал головой, зато атаман с шипением признался со своего места:

- Я слыхал. Он еще Соловья Разбойника приволок на ваш народный хурал.

- Не он, а - он, - Василий подбородком указал на Никитича. - Так?

- Так, - вздохнул Добрыша, который в действительности как-то пропустил мимо ушей народные байки.

- Скромничает, - объяснил шляхтичу Вася. - Бывает у простых и честных людей.

У того даже морщинки на лбу разгладились. Вероятно, очень понравилось упоминание о честном человеке. Опасался, видать, что не сохранят ему здоровье.

Василий несколько раз бросался с коня наземь, вызывая удивление не только у разбойника, но и у товарища по смоленскому этапу. Опытный сопроводитель ценных грузов слушал, припадая ухом к дороге, не мчит ли кавалерия по их следам, чтобы лихим наскоком отбить атамана, а их самих обезглавить. Но ничего подозрительного расслышать не удавалось.

Где-то по пути был разбит город - не город, село - не село, а городище, именуемое "Гнездом". Там можно было не только вполне безопасно отдохнуть, сдав весь свой товар под надежную охрану, развлечься в развлекательных заведениях, но и нанять себе в дальнейшую дорогу охрану, сменить лошадей, подправить амуницию. С оружием ходить внутри городища запрещалось, поэтому считалось, что в "Гнезде" безопасно.

Однако похороны на местном погосте были не столь уж и редки. Умирал народ от полученных в дороге ран, от внезапных сердечных ударов при развлечениях, от вкусной, но нездоровой пищи. Словом, если атмосфера "Гнезда" сопутствовала потере бдительности и осторожности, то человек запросто становился трупом, а все его имущество девалось куда-то на вполне законных основаниях.

Атаман шляхтичей не хотел ехать в городище, ибо там можно было встретиться со знакомыми по прежним встречам людьми, которые этими встречами остались недовольны. Но и Василий имел сомнения по поводу посещения "Гнезда" - специфика его работы не нуждалась в нежелательных контактах. Только наивный идиот мог считать, что сборище самых разнообразных людей - это общность. В первую очередь - это стадо, которым можно манипулировать по чьему-то усмотрению. А способы манипуляции - всегда одни и те же: кнут и пряник.

Поэтому, исходя из соображений безопасности и ценности груза, Василий решил не заезжать в "Гнездо", а остановиться на ночевку где-нибудь в стороне, на ближайшем хуторе. Так было, конечно, рациональней, но предусмотреть всех случайностей все же было нельзя. Даже такой незначительной, как атаманово стойбище. Ведь должен был он жить где-то здесь поблизости, а не мчаться откуда-нибудь с Варшавы каждый раз, когда возникает потребность пограбить на дороге.

Вася, руководствуясь осмотром примыкающих к Латинскому тракту дорог, выбрал одну из них, не очень заезженную, и свернул обоз на нее.

- Илье-то без разницы - он человек в этих местах новый, а вот у меня в "Гнезде" репутация подпорченная, - объяснил он разбойнику. - Так что заночуем на хуторе: должна же эта дорога куда-нибудь к жилью привести.

Атаман странно блеснул черными глазами, но ничего не ответил.

Зато Добрыша заметил, кивнув головой назад, в сторону пройденной развилки:

- А, может, там и камень, какой вестовой стоял? Прямо пойдешь - коня потеряешь, направо - добро, налево - жизнь.

- Так там не перекресток, а развилка, - возразил Василий, которому не очень понравились дурацкие сравнения товарища.

- Ну, значит, что направо, что налево - одна ерунда, - хмыкнул он. - Впрочем, баловство все это. От судьбы не убежишь. Точно, Марек?

Атаман встрепенулся:

- Откуда знаешь, как меня зовут?

- Так самое бандитское имя - вот и знаю, - ответил Добрыша, который на самом деле назвал имя наобум, по наитию, так сказать.

- А женское имя какое? - спросил Василий и, заметив недопонимание, пояснил. - Ну, женское, бандитское.

- Так, Морена, конечно же, - пожал плечами Никитич.

- Ах, ну, да, - согласился Вася и почесал затылок. - Чего-то я подзабыл.

Тем временем начало смеркаться, и дорога уперлась в дом. Вообще-то, она огибала его, но в сгущающейся тьме это уже плохо различалось. Тем более что в дверях дома стояла женщина, скрестившая на груди руки. Грудь была высокой, руки - белые, женщина - чертовски красивая. Добрыша вздохнул, а Василий заулыбался так широко, что все зубы его оказались на виду. Всех зубов у него было не один и не два, а в полном достатке, поэтому улыбка получилась доброй и приветливой.

- Здравствуй, хозяйка! - сказал он.

Женщина присмотрелась к подъехавшим людям и вздрогнула, остановившись взглядом на атамане. Поэтому она не поздоровалась в ответ. Отвлеклась, наверно.

- А, это ничего, - продолжал улыбаться Василий. - Это наш товарищ, он слегка буйный, но неопасный. Мы его чуть-чуть связали. Так что беспокоиться не стоит.

Неопасный товарищ в повозке пошевелился и что-то прошипел. Женщина после этого слегка склонила голову и жестом пригласила странников во двор. Она не выказывала ни опасений, ни радости. Будто каждый день, точнее - вечер, к ней случаются гости. Могут приплутать, так сказать, а она ко всему готова.

Добрыша, спешившись, проследовал за ней с конем под уздцы, а Василий отчего-то задержался. Он просто вытащил из повозки атамана, усадил его на коня, развязав предварительно ноги, и пустил лошадь вскачь, задав импульс звонким шлепком по крупу. Ноги, конечно, Вася развязал у шляхтича, а по крупу ударил по конскому. А надо было - по женскому. Да, кто же знал, как дело-то обернется!

Атаман умчался прочь, не прошипев на прощанье ни одного благодарственного слова. Только звук конских копыт растаял в обрушившейся ночи.

- Ну, хозяйка, не серчай на гостей-полуночников. Мы отплатим тебе звонкой монетой. Или под честное слово нас примешь? - спросил Вася, резво подбежав к женщине.

- Оно, конечно, можно под честное слово, - согласилась она. - Но деньги вперед.

Добрыша понял, что сегодня, несмотря на устоявшуюся очередность, под телегой ночевать придется опять ему. Да и ладно: хозяйка была, без всякого сомнения, красавицей писаной, вот только Микина Настенька на этот момент являла для него самое совершенство.

- Как звать тебя, прелестная женщина прелестной усадьбы? - распалялся Вася.

- Маришка, - ответила та. - Маришка Мнишек (вообще-то так звали спутницу Лжедмитрия, распутницу и колдовщицу, если верить слухам, удравшую от стрельцов, обернувшись сорокой, примечание автора).

"Ну, да, конечно же - Маришка - Моришка (от "Морена", примечание автора)", - подумалось Добрыше, и он совсем расхотел ночевать здесь, даже, в общем-то, не входя в дом (mar - умирать, maraka - мор, mara - смерть, в переводе с рунического санскрита, примечание автора). Но Василий его настроений не разделял, даже, если бы Никитич ему что-то предостерегающее и попытался сказать. Но Добрыша промолчал.

- А мы - Илейко Нурманин, - представился Василий и уже открыл рот, чтобы назвать себя, как, вдруг, откуда-то из-под земли раздался глухой удар, потрясший, казалось, весь дом до самого основания. И сразу же - приглушенный толщей земли крик, яростный и дикий. Так человек голосить не может. Так может орать только какой-нибудь неупокоенный покойник, в котором и при жизни-то не было ничего человеческого.

- Добрыша! - встревожившись, обратился к товарищу Вася.

Но тот не успел никак прореагировать, потому что Маришка заговорила, ничуть, вроде бы не обеспокоившись.

- Это газы, - сказала она и двумя ладонями расправила под своей роскошной грудью оборки юбки.

"Это что же нужно такое сожрать, чтоб такие газы образовались!", - слегка сконфузившись, подумал Добрыша, а вслух нечаянно выдавил:

- Метеоризм?

Василий изменился в лице, словно подсмотрел что-то постыдное у другого человека.

- Подземные газы прорываются через грязь, которой так богаты Смоленские грязи! - произнесла Маришка, а Добрыша покраснел, как рак, только что покинувший чан с кипятком. Хорошо, хоть темнота скрыла вокруг все краски, оставив одну - серую.

- Милая панночка, - пытаясь скрыть неловкость, заговорил Василий. - Мой товарищ порой позволяет себе некоторые высказывания, не отражающие действительное положение вещей. Это от усталости.

И показал Добрыше кулак, величиной с одну грудь Маришки. Тот в ответ поднял руки кверху, словно сдаваясь в плен. А хозяйка, фривольно вильнув бедрами, подошла к двери в дом и чуть приоткрыла ее.

Вася, как мотылек на огонек, упорхнул внутрь, пропустив, однако, панночку перед собой. И сразу же захлопнул за собой дверь, чтоб у Добрыши не оставалось никаких сомнений насчет места для своей сегодняшней ночевки.

Ну, да тот и не возражал, развлек себя обустройством лошадей, распрягая одних и расседлывая других. А тут и Вася прибежал, с лицом, похожим на морду, какая бывает у кота, обнаружившего хозяйскую сметану.

- Ты, это, располагайся тут, - сказал он, перебирая ногами, как ретивый конь. - Еды я тебе прихватил, отужинай без меня, а завтра с рассветом - в путь. Шляхтичей в такую темень, вероятно, опасаться не стоит. Ну, я пошел?

- Иди, - вздохнул Добрыша.

- И еще, - отчего-то не уходил Василий, вероятно, чувствуя некую неловкость перед товарищем. - Я Маришке сказал, что мы тоже грязь в подводе везем. То есть, грязь с примесями руды. Изучать примемся. Будем потом мечи делать. Улфберхты и скандальные (торговые марки мечей, примечание автора). Так я пошел?

Никитич махнул рукой, и коллега умчался, словно его и не было. Еды, кстати, обнаружить не удалось, сколько ни рыскал Добрыша в близости от дома. Забыл, наверно, Вася. В горячке летней ночи. Проникать внутрь лив не отважился, довольствуясь сухим пайком и водой из дорожных запасов.

Он, устроившись под повозкой, укрылся попоной и, посмотрев на звезды у горизонта, провалился в сон. И сразу же вывалился из него, потому что какая-то темная личность принялась ожесточенно тащить его из-под телеги за ноги.

Добрыша удивился и позволил темной личности вытащить его под не успевшие померкнуть звезды. Возмущаться такой манерой он пока не стал: хотелось выяснить цель, преследуемую незнакомцем.

А темная личность вполголоса прошипела что-то другим темным личностям, которых обнаружилось поблизости целых три. Одна из них склонилась над ливом, словно присматриваясь, но Добрыша сохранил в тайне свое пробужденное состояние. Интересно, с чего это с ним обращаются, как с усопшим?

Додумать он не успел, потому что осматривающий его человек воздел руки с зажатым в них мечом, явно намереваясь проколоть Добрышу, как тыкву. Вот так новость! Никитич крутанулся в сторону, сбивая с ног человека, нависшего над ним. Меч воткнулся в землю рядом. Но ненадолго.

Лив в мгновение ока схватил его за рукоять и резким движением полоснул ближайшую фигуру по тулову. Голова у той сразу же отделилась от тела и укатилась с глухим стуком под колесо повозки, а руки принялись лихорадочно шарить в воздухе вокруг себя, в то время как кровь толчками извергалась из перерубленной шеи. Даже скупого света звезд хватило, чтоб разглядеть все это великолепие.

Но наблюдать за тем, как обезглавленный человек ищет потерянную голову, не было времени. Добрыша мощным пинком отбросил со своего пути былого обладателя меча, попытавшегося встать на ноги, и отбил выпад кривого ножа, которым еще одна темная личность пыталась достать до его сердца. Сразу же бросил меч в четвертую фигуру, которая вознамерилась его атаковать с какой-то пикой. Они встретились: меч проткнул человека насквозь, ударив рукоятью о ребра так, что фигура только взмахнула ногами, сбитая наземь мощным ударом.

Лив тотчас же пнул человека с ножом под колено, а когда тот начал заваливаться, ударил, коротко замахнувшись, локтем под основание черепа. Тот хрустнул, выронил нож и завалился на обезглавленного коллегу.

Больше никакого движения в темноте не угадывалось, разве что хрипло дышал ушибленный хозяин меча. Добрыша не стал его добивать, наоборот - связал ему руки и ноги веревкой, доселе служившей путами у атамана шляхтичей. Впрочем, приглядевшись, он понял, что все вернулось на круги своя.

- Неужели успел соскучиться? - спросил Добрыша у снова связанного главаря разбойников.

Тот не произнес ни слова в ответ, только застонал, перемежая стоны с шипением.

- Сколько вас здесь? - спросил Никитич. - Где прочая банда?

- Не знаю, - шляхтич все же нашел в себе силы пробормотать фразу.

Такой ответ нисколько не удовлетворил лива.

- Подумай хорошенько, стоит ли таиться? - сказал он. - Сказано же в Писаниях: "Все тайное станет явным".

- Да нас было всего четверо! - загорячился атаман. - Я и эти местные прислужники.

К своим соучастникам он относился с нескрываемым презрением. Вероятно, они организовались самым случайным образом, и в состав банды шляхтичей не входили. Так, временные подельники, поэтому и оружия толкового они не имели.

"Придется Василия будить, если он спит, конечно", - подумал Добрыша. - "А если не спит, то чем же он таким занят, что не услышал всю эту возню во дворе?" Почему-то встречаться с Маришкой не хотелось до безобразия. Но, похоже, безобразий избежать не удастся. Что делать со вновь плененным атаманом, он не представлял совершенно. Отпустишь - все равно прибежит обратно для какой-нибудь пакости. Бывают такие люди, которые созданы для того, чтобы всегда быть связанными.

Грустный атаман лежал возле мертвых тел молча, не выражая никаких недовольств, не выказывая никаких жалоб и просьб. Добрыша вздохнул, смерил взглядом пленного и пошел к крыльцу.

- Идиоты! - вдруг сказал шляхтич. - Вы даже не понимаете, куда вас занесло.

Лив пожал плечами, уловив что-то предостерегающее в словах пленника, и не стал стучаться в дверь, как, по врожденной деликатности, хотел, было, сделать.

Ни одна половица не скрипнула, когда он вошел внутрь, петли тоже были смазаны, поэтому не произвели никаких ненужных для маскировки звуков. Вообще-то, правильнее было сказать - Добрыша просочился внутрь, держа трофейный клинок наготове. Почему-то чем дальше он пробирался по коридору, тем более опасным ему казалось свое пребывание здесь.

Если крадешься ночью по дому, то обязательно под ноги попадется либо пустое ведро, либо недовольная кошка. Ливу повезло - на пути ничего этого не встретилось. Зато обнаружилось огромное зеркало, мимо которого он решил не проходить: оно давало обзор в разные комнаты, темные и, вроде бы, пустынные. Но никто не давал гарантии, что там никого не было. Может, как раз у порога сидит какая-нибудь вредная бабка, держащая наготове сковороду средних размеров. Выждет момент и зарядит, как в бубен. Только звон в ушах и искры в глазах останутся.

Добрыша присел на корточки, а потом и вовсе встал на четвереньки. Двигаться сложнее, но из поля отражения зеркала выпадаешь. Едва он начал перемещаться, как почувствовал, что он в коридоре не один. Удалось вовремя замереть, потому что мимо него прошла совсем голая хозяйка дома, отсвечивая белизной своей кожи в самых интересных женских композициях. Распущенные волосы лишь подчеркивали ее красоту.

Маришка была хороша, да что и говорить - она была чудовищно хороша. Добрыша прекратил дышать, когда хозяйка практически бесшумно прошла мимо него, не бросив даже мимолетного взгляда, кто это распростерся ниц в тени возле стенки. Если бы он не был на карачках, то упрятаться бы не получилось. Зато получилось бы распахнуть свои объятия странной красавице, и, может быть, даже не получить от нее в ответ удар ногой ниже пояса. Если она без одежды, значит, по какому-то делу такой натурализм понадобился. Предположив, что некто Вася приложил к разоблачению свою руку - имеется в виду разоблачению от лишних по ночной поре предметов женского туалета - можно этого самого Васю найти в неге и дреме. Вот почему он развесил уши и не слышал, что творится возле вверенного ему имущества.

Впрочем, может быть, панночка просто нудистка, или вообще - эксгибиционистка, любит болтаться нагишом и смущать случайных свидетелей.

Добрыша, дождавшись, когда Маришка удалится из непосредственной к нему близости, попытался проследить за ней через зеркало, но безуспешно. Тогда он пошагал дальше, как маленький конь, намереваясь таким образом достичь места, где по его предположению должен был находиться умиротворенный Вася.

Что-то его смущало в нынешнем положении вещей, и это не был способ его передвижения. Свидетель! Вот что. Он был свидетелем, как его товарищ ускакал за панночкой. Поэтому его и хотели прикончить те прислужники, как их обозвал атаман, ну - и он сам. Про ценности в обозе, скорее всего, никто из них не догадывался.

И было еще что-то, что не вписывалось в картину сегодняшней ночи. Он не видел Маришку в зеркале. Волосы на голове у Добрыши пошевелились от нехорошего предчувствия, во рту сделалось сухо.

Он вошел в покои, которые легко можно было назвать "опочивальней". В густом полумраке отчетливо белела разобранная постель, занимавшая изрядно места возле стены. Да, на такой можно спать, хоть вдоль, хоть поперек. Вот только Васи на кровати не было. А одежда его, беспорядочно разбросанная возле, была.

Это что же получается? Василий тоже где-то по дому бродит, отсвечивая голой задницей?

- А я не ждала тебя, - вдруг раздался сзади глубокий грудной женский голос. От такого голоса мужчины имеют обыкновение впадать в ступор, в частичный ступор.

Добрыша повернулся к ней, пытаясь спрятать за спину меч, словно букет цветов на первом свидании.

- Ну, что же, рыцарь, ты оказался искусным воином, мне с такими, как ты, интересно, - продолжала Маришка, подходя практически вплотную. Теоретически же - между ее грудью и Добрышей совсем скоро не должно было остаться никакого пространства. Так и произошло: красавица подталкивала его к постели.

Какая-то неловкая ситуация: еще не успела постель остыть от Васиного тепла, а уже другой человек влечется на ложе.

- Дамочка, ты толкаешь меня на панель, - чуть овладел собой Добрыша.

- Разве ты против?

Он, в некотором роде был, конечно, "за", вот только почему же ему нужно было возлечь на кровать в одежде, на отворотах которой вполне могли остаться следы чужой крови? Простыня на постели туго натянута, как кожа на барабане, а подушки настолько аккуратно размещены, будто их приклеили. Странно.

Добрыша свободной рукой притянул к себе красавицу, одновременно разворачиваясь лицом к кровати. Он толкнул панночку на ложе, а сам начал дергать за все декоративные веревки, которые свисали с прикроватного балдахина. Какая из них сработала - он не зафиксировал, но постель практически бесшумно перевернулась вокруг своей оси, а Маришка с коротким негодующим криком провалилась куда-то, будто ее и не было. Только роскошная грудь упруго колыхнулась перед самим лицом Никитича. Абгемахт.

5. Гидра.

Добрыша, уже не таясь, принялся исследовать дом на предмет наличия отсутствия прочих лиц, как мужского, так и женского пола. Он зажег плавающий в масляной плошке фитиль и, стараясь это делать методично, осмотрел все имеющиеся комнаты, чуланы и прочие закутки.

Или Маришка в большей степени справлялась по хозяйству сама, или ее челядь ушла в отпуск и разъехалась по курортам. Хотя не исключен и тот факт, что троих работничков, выполняющих при усадьбе все, что связано с физическим трудом, он самолично отправил в бессрочный отпуск без сохранения содержания, то есть, лишил жизни нахрен.

Пусто было в доме, зато не пусто должно было быть под домом.

В подвал, однако, попасть, не выходя на улицу, не представлялось возможным. Добрыша самым тщательным образом рассмотрел все половые доски, но никаких намеков на тайный, или явный спуск под дом не обнаружил.

Но куда-то ведь должны были подеваться с кровати два голых человека! Не провалились же они сквозь землю! И не вылетели в открытое пространство так, что это никто не заметил! И не разбежались по окрестностям, хохоча и приплясывая!

Сидят в подполье и наслаждаются обществом друг друга, перейдя в underground, так сказать. Целью похищения людей всегда было получение денег, или иной прибыли. Другими словами за Васину голову кто-то должен заплатить, чтоб потом извлечь из нее прибыль при дальнейшей перепродаже. То, что вся эта возня устроилась из-за их груза, казалось Добрыше маловероятным. Только случай свел их посреди Смоленских грязей с Маришкой.

Он вышел из дома и предстал перед глазами очень удивленного шляхтича. Тот был по-прежнему связан, рядом с ним по-прежнему лежали тела без признаков жизни.

- Не ждал? - поинтересовался у него Добрыша.

- Ты убил ведьму? - почему-то перейдя на шепот, вопросом на вопрос ответил он.

Ну вот, значит, Маришка слывет в округе ведьмой. Такое бывает, если красивая женщина живет посреди леса одна. На самом деле это неправда, просто отказалась в свое время от навязчивого внимания каких-нибудь настырных соседей. Вот они и озлобились.

Точнее, то, что она ведьма - не совсем правда. Поневоле нахватаешься ведьминых замашек, проживая в глуши.

- Сам-то, поди, с ведьмой связался и в ус не дул, - укорил шляхтича Добрыша. - Подевалась она в подвал, теперь выбраться не может. Ты, часом, не знаешь, где тут имеется волшебная дверь в подземелье?

Услышав про подвал, атаман как-то нервно зашевелился. Он, подлец, что-то знал, но по врожденной привычке делиться информацией не спешил. Привычка - вторая натура, а шляхтич искренне верил, что из любой информации следует извлекать для себя прибыль. Однако опасливо посмотрел в сторону стоявшего на отшибе сарайчика.

Вот уж Добрыша никогда бы не додумался, что вход в подвал - где-то вне дома. Он отправился к тому строению, отметив про себя, что совсем скоро рассветет: темнота разбавлялась обычной предутренней хмарью.

- Она путается со Змеем! - все тем же шепотом предупредил атаман. - Это Маринкин переулок татарской слободы, она "отравшица", "зельница", "кореньщица", "чародейница". Она изготавливает приворотные зелья, срезает следы с земли и сжигает их для вреда.

- Эк, тебя прорвало! - не поворачиваясь, хмыкнул Добрыша.

- Глупец! - даже взвизгнул шляхтич. - Развяжи меня, я тебе пригожусь.

Оно, конечно, верно: атаман - это тот человек, на которого можно всегда положиться. Однако нездоровая репутация у хозяйки, если бы могли местные жители - убили бы давно, а дом сожгли. Значит, не могут, не по зубам Маришка полянам и жемойтам с литами.

- Что за Змей? - подойдя к маленькому сарайчику, решил уточнить Добрыша. - Горыныч, что ли?

- Сам ты Горыныч! - обиделся шляхтич. - Тугарин, конечно же!

Ах, ну да, Добрыша даже головой кивнул. Если Змей - то Тугарин (tuhooja - вредитель, в переводе с финского, примечание автора). Если Маришка - то значит смерть (mrti - смерть, на руническом санскрите, примечание автора). Никаких предрассудков, касательно предстоящего похода в подземелье у лива не осталось. Василия и саму Маришку надо выручать. Этот шляхтич, да и вся его сытая банда - вот, кто на самом деле Тугарины.

Больше не слушая шипенье и причитанья атамана, Добрыша, отбросив щеколду, шагнул в дверь, согнувшись в три погибели.

Вниз вели деревянные ступени, весь подземный ход был укреплен переплетенными стволами ив, так что суглинок сверху не грозил обвалом. Вообще, весь ход, достаточно просторный, чтоб в нем можно было выпрямиться в полный рост, казался норой, прорытой гигантским червем. Освещался он какими-то мелкими грибами, целыми колониями покрывавшими отдельные участки стен. Свет был слабый и зеленоватый, но для того, чтобы двигаться вперед, его было вполне достаточно.

Совсем скоро ход расширился до небольшой пещеры, или грота, также освещенный призрачным огнем гнилушек.

- Добрыша! - раздался голос Василия. - Ты бы факел распалил, что ли! Ходишь тут с зеленой мордой - штаны можно обмочить от страха.

- Твои штаны остались наверху, - ответил лив, пытаясь разглядеть, откуда доносится голос. - А твоя подружка тоже тут?

- Ну-ка отзовись, - сказал Вася.

- Я тоже здесь, - вздохнула Маришка.

Наконец, Добрыше удалось разглядеть, где же сидят двое с кровати-перевертыша. А сидели они в небольшой клети, причем, сидели тесно и даже в обнимку. Никакой дверцы, чтобы эта обрешеченная клеть открывалась, не существовало. Никитич обнаружил возле стены изготовленный пучок лучин, извлек из кармана огниво и сделал свет.

- А как же вытаскивают людей из-за решетки? - спросил он, озадаченно ощупывая прочные стальные прутья, имеющие, впрочем, некие зазубрины, словно их кто-то пытался перебить. Или перекусить.

- Да никак, - ответила Маришка и еще теснее прижалась к Васе. - Люди отсюда сами не выходят.

Добрыша недоверчиво оглядел пол в клети: ни костей, вообще никаких намеков на заточении здесь человека. Будто эти двое - первые посетители.

- Сами-то, конечно, отсюда не выбираются, - согласился Добрыша. - Но когда у них на воле остается товарищ, то шанс их надолго оставаться взаперти становится равным другому.

- Какому? - спросил Василий.

- Эх, ты, царедворец, - заметил лив. - По-моему у нас осталось незаконченным кое-какое дело, так что пора бы нам в дорогу собираться. К тому же занимается рассвет.

Маришка, услышав про рассвет вздрогнула. Причем, получилось у нее довольно ощутимо - вместе с домом. Панночка посмотрела в глаза Василия. В них, без всякого сомнения, отражались страх и мольба.

- Так, Добрыша, действительно, чего-то я поглупел, - Вася перевел свой взор на товарища. - Оставляй мне меч, а сам - насколько быстро можешь, мчись, переворачивай кровать, расклинь ее и спускай нам что-нибудь, например, веревку.

Никитич не стал переспрашивать. По тону он понял, что его товарищ всерьез обеспокоен, поэтому протянул тому трофейный меч, с которым так и продолжал ходить, а сам, насколько позволял полумрак и стесненность, поспешно двинулся прочь.

Он выбежал из сарая и, полностью игнорируя стенания и просьбы о помощи шляхтича, заспешил в дом. Выбраться из ловушки всегда можно, если использовать тот же путь, что и привел в западню. Конечно, без посторонней помощи зачастую не обойтись.

До рассвета оставалось совсем немного времени, поэтому контуры всех предметов в доме сделались видимы. В том числе и большое зеркало, в коем ночью Добрыша не заметил отражения Маришки. Теперь в нем не отражался он сам. Он не успел удивиться, как дом опять потряс мощный толчок. "Панночка снова вздрогнула", - бросаясь к кровати, подумал лив.

Он лихорадочно задергал за веревки балдахина, но кровать отчего-то не шевельнулась. Добрыша не расстроился: к этому делу он подошел явно неподготовленным. Во-первых, необходим какой-нибудь мощный клин, который способен удержать чертову постель-перевертыш, в открытом положении. Во-вторых, нужна длинная и, желательно, прочная веревка. Шнурки из балдахина для того, чтобы по ним выбрался человек комплекции кожемяки, даже в переплетенном состоянии, не годятся. Разве что ими Вася сможет удавить свою подружку. Но отношения у них, как показалось Добрыше, до такого развития еще не дошли.

Он бросился обратно, рискуя потерей нескольких мгновений, но точно зная, где можно взять из повозки нужную прочную веревку. В противном случае можно долго лихорадочно рыскать в доме в поисках того, чего может и не быть.

Уже пробегая мимо повизгивающего атамана, Добрыша отметил, что какая-то неприятная двуногая тварь пытается перегрызть пленнику горло, а тот, вжимая голову в плечи, пытается этого избежать. Тварь оскалилась на нового человека, но Никитич, не снижая скорости, пнул со всей мощи ей по голове. Она, голова, улетела к повозке, не оторвавшись, впрочем, от прочего туловища.

Некогда было разводить сантименты, поэтому лив еще одним ударом ноги все-таки заставил злобную голову отделиться от туловища, а сам выхватил из повозки веревку и свой меч, заботливо уложенный на время сна в специальную нишу.

Еще один мощный толчок, на этот раз, сопровожденный очень коротким, но совершенно диким воплем, какой, по объяснениям некоторых дам, исторгают газы Смоленских грязей, застал Добрышу, когда он методом естественного отбора заставил-таки кровать вращаться вдоль оси. Уже подкладывая под нее мощный секретер, к нему снизу из открывающегося зева донесся женский крик, исполненный ужаса и отчаянья. Добрыша, озабоченный тем, чтобы получившийся проход не закрылся, про себя отметил, что либо это кричит обезумевший Вася, либо его подружка не умеет держать себя в руках.

Вместе с легким сквозняком из дыры под кроватью донеслись звуки возни, какое-то чавканье и удары, вязкие, словно там выбивают подушку. Лив, привязав веревку за ножку кровати, метнул в зев веревку, а сам бросился со всех ног к сарайчику. В самом деле: не прыгать же в узкое пространство клети, якобы для помощи. Люди там, хочется верить, делами занимаются. По крайней мере, кричать перестали.

Зато шляхтич снова повизгивал, потому что его опять трепал за шею еще один неприятный зверь. Добрыша подумал, было, что оклемался тот - первый, но он смирно лежал возле повозки с почти оторванной головой. Никитич пробежал мимо и, походя, смахнул мечом голову с плеч второй твари. "Ну, если их тут целая свора, то придется тебе загрызться, атаман", - мелькнула мысль. - "Не обессудь. Некогда мне".

Он вбежал в подземный ход и, выставив вперед клинок, очень осторожно начал продвигаться вперед, готовый к любым неприятностям. Они, конечно, не заставили себя ждать.

Сначала пришел запах мокрой земли и чего-то отвратительно приторного. Так может пахнуть, если заставить, например, жида-ростовщика за большую деньгу копать большую яму. Жадные, они потеют, и от этого неприятно пахнут. Или испугать опять же того же жида. В общем, пробивает жидов-ростовщиков на запах при любом удобном случае. Потому-то и говорили, что они смердят. Смерды, одним словом, от слова - "mrad" (терять, умирать, на руническом санскрите, примечание автора), потому что это ее запах - запах тлена и разложения. Orjamaa - аромат, что и говорить (orja - невольник, maa - земля, в переводе с финского, примечание автора). Вот поэтому и придумали ростовщики благовония (от black - черный, примечание автора), чтоб скрыть свой естественный аромат.

Мысли имеют свойства проноситься в голове с такой скоростью, что их потом приходится выражать полдня. Если, конечно, вспомнятся. Когда все тело напряжено, в ожидании нападения, то голова легко освобождается от навязчивых соображений и думает сама по себе, что ей, голове, в голову взбредет.

Добрыша прокрался до самой пещеры, типа грота, не понимая природу доносившихся до него звуков и запахов. То, что он увидел в неверном свете гнилушек и колеблющемся пламени лучин, не вызвало у него удивления. Да вообще: ни страха, ни омерзения, ни опасений за себя - ничего не было. Был только долг, который в данный момент заключался в помощи отчаянно размахивающему мечом Василию.

На его плече сидела прекрасная округлая женская задница и дрыгала ногами, верхняя же женская часть скрывалась где-то в своде клети. "Наверно, это Маришка" - догадался Добрыша. - "Вытягивает себя за веревку". Он был недалек от истины, при условии, что в узилище не просочилась еще одна женщина.

Но то, что пыталось проникнуть в огороженное решеткой малое помещение, вряд ли можно было спутать с дамой. Да и с недамой - тоже. Это был гигантский червь, который, к тому же, имел рот, усаженный чем-то, напоминающим острые когти. Скорее, даже - клыки, только тонкие, несоразмерные с его пастью. Василий со всей возможной частотой ударов отбивался, не позволяя вломившемуся из земляной стены в зарешеченную келью безглазому отростку, дотянуться до себя и почти скрывшейся в ходе панночки.

Добрыша не стал тратить время на пустые разговоры, полагая, что непрошеный гость все равно глух к человеческому голосу. Поэтому он принялся также ожесточенно, как и его товарищ, колоть голову червя мечом. Тому это явно не понравилось: он замотал своим отростком из стороны в сторону и повернулся "лицом" к новой угрозе.

- Кто сказал, что это голова? - звеня клинком о прутья решетки, говорил Никитич. - По мне так, как раз наоборот.

Клыки червя скрежетали о железное ограждение, делая на нем заусеницы и вмятины. Некоторые даже ломались и теперь болтались в зеве монстра, как сломанные зубья у расчески. Решетка была сделана с запасом прочности, но и этого запаса могло не хватить: некоторые прутья начали прогибаться, уступая чудовищному напору червя.

Добрыша понимал, что его шанс только лишь в том, чтобы эта тварь не смогла высунуться еще больше из проделанной ею дыры в стене. Иначе возрастала свобода ее движений, а, следовательно, и сила. Он орудовал мечом, сколько хватало мощи, чередуя удары с колющими движениями.

Не было у червя ни глаз, ни носа, один лишь круглый зубастый рот, поэтому все выпады мечом, ограниченные решеткой, ощущались так, словно бьешься с тестом. На месте глубоких порезов выступала белое вещество сродни со студнем, да ломались иной раз тонкие клыки. Никитич в очередной раз подумал про себя, что это, может быть, и не голова вовсе. Но даже если вся битва протекала через зад, легче от этого не становилось.

Он совсем выпустил из своего внимания Васю, также орудующего мечом в клетке, но тот скоро напомнил о себе. Оказывается, пришедший на помощь Добрыша принял на себя всю ярость монстра, что позволило Казимировичу протиснуться по ходу наверх. Даже Маришка подала ему руку, помогая выбраться. Хотя могла сбить секретер и оставить ливонца погибать. Что-то, видать, изменилось в порядке вещей. То, что дрогнуло девичье сердце - пожалуй, не факт. Может быть, клин в виде тумбы оказался слишком тяжел?

Василий не стал терять время на галантные поклоны перед нагой красавицей, одеваться тоже решил повременить, он побежал на улицу, размахивая мечом. Около их повозки какое-то неприятное существо пыталось терзать пленного атамана, Вася поддел его - не шляхтича - на меч и тут же сбросил к воротам. Выхватил готовый для использования факел из обоза и грозно спросил у разбойника, пускающего из носа розовые пузыри.

- Куда мой друг подевался?

- Туда, - хнычущим голосом сказал атаман и подбородком указал на сарайку. Голый Вася с мечом в руке и факелом под мышкой показался шляхтичу удачным предлогом, чтоб упасть в обморок. Но он решил перетерпеть, опасаясь за свою жизнь - мало ли кто еще позарится на нее.

Василий вбежал в грот, где пыхтела тварь, и ругался увлеченный боем Добрыша. Вдвоем тыкать мечами в червя показалось Казимировичу не с руки, поэтому он подпалил от догорающих лучин факел, дождался, когда огонь наберет силу, и ткнул им через плечо Никитича в раззявленную пасть.

Червь резко отпрянул, издал звук, похожий на "газы в Смоленских грязях", и замотал, насколько это у него получалось, своим отростком из стороны в сторону. Но Вася, слегка отступив от клети, чтоб нечаянно не выронить факел при недовольных движениях твари, снова ткнул его огнем.

- Добрыша, а ты руби его, целясь в одно и то же место, - воодушевил товарища Василий.

- А ты не прижимайся ко мне одним и тем же местом, - не разнимая зубов, процедил Никитич. Попасть всегда в один и тот же удар иногда и при колке дров тяжело, хотя полено, вроде, никуда не шевелится. А тут совсем другие условия. Но Добрыша старался, и у него иногда получалось.

Червь, конечно, соображает туго, но и у него имеются какие-то инстинкты самосохранения. Утолщившись возле стены в гармошку, он принялся выдавливать себя обратно, что ему удалось проделать достаточно ловко. Совсем скоро дотянуться до него мечом и факелом сделалось решительно невозможно. А последним аккордом в противостоянии людей и монстра было то, что червь начал изрыгать из себя мокрую и какую-то клейкую землю, которая в считанные мгновения заделала дыру, где только что извивался отросток.

- Надрали ему задницу, - сплюнул, поморщившись Добрыша.

- Но не убили, - вздохнул Вася. - Но, с другой стороны, и он нас не убил.

- Ничья, - согласился лив.

Они вышли из сарайки перед самим восходом солнца. Пленного опять трепала какая-то неприятная тварь. Ливонцы, не очень ускоряя шаг, подошли поближе: Василий ткнул факелом в бок существа, а Добрыша смахнул окровавленную морду с плеч одним ударом меча.

- Ууу, - плакал атаман. - Вы бы хоть развязали меня! Закусали меня насмерть подлые волколаки! А вы тут без портков ходите!

Сразу же красным глазом взошло солнце, и пришла Маришка. Она протянула Васе его одежду. Сама же, к великому огорчению обоих мужчин, была уже одета строго и торжественно, отчего сделалась еще красивее. Атаман не огорчался - весь изорванный, он плакал, слабо всхлипывая.

- А чего вы его не развяжете? - спросила панночка, внимательным взглядом проследив, как Василий облачается.

- А кто это его грыз тут все время? - спросил вместо ответа Добрыша и сосчитал мертвые нелюдские тела. - Четыре штуки. Целая стая. Не набегут?

- Рассвело уже, - пожала плечами Маришка. - "Заклятые" (см также мою книгу "Не от мира сего 2", примечание автора) только ночами нападают, но они редко собираются в стаи. Я, честно говоря, удивлена, что их тут столько оказалось. Несчастные люди.

- Люди? - удивился Добрыша.

- Когда-то были людьми, - вздохнула Маришка.

Никитич пожал плечами: уж больно мало человеческого оставалось в этих "заклятых" - с вытянутыми мордами они больше напоминали каких-то лесных хищников, неведомым образом вставших на задние ноги. Да и появление их здесь, не являющееся такой неожиданностью, как для панночки, так и для атамана, тоже побуждало к вопросам. Например, не является ли оно связанным с приходом этого загадочного гигантского червя?

- Ну, а монстр этот в клетке - зачем? - спросил Добрыша и сам, вдруг, догадался.

Издревле о гигантских червях, отличающихся неразборчивостью в еде, народ помнил, но не слишком часто говорил о них вслух. Появилась внезапно круглая дыра в земле - водой промыло. А ближайшая река метров десять ниже уровня этой промоины. И колодцы поблизости, хоть окопай все вокруг - сухие. Откуда вода взялась? Дождевые стоки вряд ли однажды соберутся в поток, а потом также разберутся, оставляя после себя отличный сухой ход. Люди с лопатами постарались? Ну, да, каждый, кто берет в руки лопату, сразу же в укромном месте нору копает вглубь Земли.

Эти ходы-норы существовали всегда, только в одних землях их больше, в других меньше. В одной далекой стране, что за Индией (имеется ввиду, конечно же, Вьетнам, примечание автора), народ даже приспособился по ним ползать по своим делам. Утром уползет, а через месяц вернется, сытый, довольный и нос в земле. Где был? Да мало-мало бандитствовал, а прятался под землей - поди, излови. Вся страна в ходах.

Загадочный червь редко кому попадается на глаза, а уж если попался, то некому об этой встрече потом рассказывать. Разве что мифическому Гераклу, схватившемуся однажды с таким не на жизнь, а насмерть. Его поединок с Лернейской Гидрой, где древнему герою удалось порубить ее в капусту - хороший повод, чтобы восхититься Геракловой силой и отвагой. Добрыша раньше в глубине души полагал, что Змей Горыныч и Гидра - это одно и то же, теперь же он в этом усомнился.

Хоть, зачастую и называют их одинаково - käärme (змей, в переводе с финского, примечание автора) - но суть у них разная. Рожденный ползать - летать не может. Змей Горыныч - и на земле удалец, и в воде пловец и даже в небе молодец, а Гидра - в небо подняться не в состоянии, зато прекрасно чувствует себя под землей. С такими-то жвалами на своих отростках, любую почву прогрызть сумеет! Но ничто змеево ей не чуждо: плавает, падла, как угорь. Поди разбери, что за Морской Змей обрушился на какое-нибудь беззащитное суденышко с грузом голых женщин на борту - Горыныч, либо Гидра? Merihirviö (морское чудовище, в переводе с финского, общее название для обоих Змеев, примечание автора). Еще один хитрый парень с ним сражался, уравнивая, так сказать, в правах Змея и Человека (Tasaja - уравнитель, в переводе с финского, примечание автора). Он еще в лабиринтах бегал, мотая нить, словно собираясь что-то штопать (Parsija - штопальщик, в переводе с финского, примечание автора). Или это разные люди? Добрыша слегка утомился после этой веселенькой ночки (на самом деле, конечно, Персей - победитель Гидры в Йоппе, а Тесей - Минотавра на Крите, примечание автора).

Об одном он догадался, даже не пытая Маришку лишними вопросами. Червь, с которым им пришлось сражаться, забился когда-то под Смоленские грязи, и начал своим традиционным промыслом заниматься: ему голых красавиц подавай. Кушает их и звереет.

А Маришка - не просто колдовщица-поляница. Каким образом она вступила в преступную связь с Гидрой - одному Богу известно. Скорее всего, не по собственной воле, подставил ее кто-то. Причем этот кто-то был мужского пола и большой любитель барышень: заманит новую - и под кровать. А там уже червь копытом землю роет, деликатес ему надобен. Но Маришке удалось перехитрить этого мужчину с явной патологией в психике, он сам угодил в "лапы" своего земного друга. И оказывается, что в голом виде, да с общим набором плотских запахов - червь разницы не чувствует, лопает и не морщится. Разве что мужчины слегка козлом отдают, но только чуть-чуть, Гидра на это "глаза закрывает".

- Ну, а что взамен давал Змей? - спросил все-таки Добрыша. - Неужели всего лишь золото и бриллианты? Или еще чего?

- Ничего, - вздохнула Маришка в ответ. - Только камни.

- Рубины и алмазы? - деловито поинтересовался Вася и получил утвердительный кивок головой.

Добрыша с Василием отошли к своей повозке, якобы, чтобы проверить ее целостность.

- И чего теперь делать? - спросил Казимирович.

- "Свет и тьма, жизнь и смерть, правое и левое - братья друг другу. Их нельзя отделить друг от друга. Поэтому и хорошие - не хороши, и плохие - не плохи, и жизнь - не жизнь, и смерть - не смерть. Поэтому каждый будет разорван в своей основе от начала. Но те, кто выше мира, - неразорванные, вечные" - ответил Добрыша. И пояснил. - Евангелие от Филиппа, десятый стих.

- Так это же апокриф! - сбившись на укоризненный шепот, заметил Василий.

- Но слова - не хуже, чем в евангелиях, - пожал плечами лив. - Мы не вправе судить Маришку. Предлагаю нам просто уехать. Пусть все будет так, ка должно быть.

- Да, ситуация! - Вася даже поджал губы. - И девка-то она правильная, оставлять жалко, но и с собою брать - никак. Гидру эту поганую сдерживала, не позволила ей самой поиском пропитания заниматься. А то, представь, сколько лишних жертв могло бы образоваться! Ведь не всякого-якого она кушать может, ей только с феромонами подавай! Задавила бы десяток, а съела только одну.

- Не каждая ведьма - сука, - согласился Добрыша.

Они вернулись к Маришке, которая стояла, развернув плечи, и глядела на подымающееся солнце.

- И что с Гидрой теперь? - без обиняков спросил Василий. Он хотел приобнять женщину за плечи, но отчего-то не решился.

- Так ушел червь. Больше сюда не вернется, - не отрывая взгляд от пока еще красного светила, ответила она. И добавила, предваряя следующий вопрос. - В зеркале увидела.

- Вий сказал? - чуть ли не с ехидцей в голосе поинтересовался Вася.

- Вий никому ничего не говорит. Я сама увидела.

- Так как же ты теперь жить будешь? Может, с нами?

Маришка повернулась к ливонцу и внимательно посмотрела на него. Добрыша попытался отойти, но споткнулся об атамана.

- Развяжите меня! - жалобным голосом сказал тот. - Мне в туалет надо.

Он рывком поставил шляхтича на ноги, которые у того сразу же подогнулись в коленях, перерезал ножом путы и погрозил перед носом пальцем:

- Смотри у меня! В третий раз не пощажу. А если узнаю, что Маришке что-то дурное сделал - приду и кожу сдеру с живого. Понял? Кстати, сдается мне, что в туалет тебе уже не надо.

- Третьего раза не будет, - растирая запястья, проблеял атаман. - Уж не извольте беспокоиться, Илейко Нурманин и кожемяка! Ноги моей в этих местах больше не будет.

- А руки? - спросил Добрыша, которому очень не понравилось, что его величали другим именем. - Руки в этих местах будут?

Шляхтич окинул лива странным взглядом и пошел со двора прочь, стараясь убраться побыстрее, отчего отчаянно семенил ногами.

6. Дипломатия.

Дальнейший поход к Риму прошел без эксцессов. Казалось, потрясения и испытания, выдержанные в Смоленских грязях, исчерпали меру приключений, выделенные им. Лихие люди им больше по пути не попадались, нелюди держались от них подальше, разве что ступица колеса телеги однажды потребовала ремонта - вот и вся незадача.

- А я, честно говоря, полагал, что эта самая Маришка - и есть настоящая ведьма, - сказал однажды Добрыша.

- Разве бывают ненастоящие? - вздохнул Василий. Встреча с панночкой здорово потрясла его. Можно даже сказать, сначала возвысила над всем этим суетным миром, а потом прибила, как муравья внезапно рухнувшим на него деревом: жить можно, но куда ни дернись - везде тяжесть. Затосковал он, чего раньше с ним не случалось.

То ли склад характера, то ли специфическая профессия - быть всегда в разъездах - привели к тому, что семейная жизнь у него не задалась. Никто не хотел связывать себя с ним, как и с его тезкой Васькой Буслаевым.

Но Буслай был человеком с распахнутой душой, даже, чересчур распахнутой, что делало его присутствие несколько неуместным среди людей подверженных эгоизму, в большей или меньшей степени. Вот Буслаев и метался по жизни, как пес на привязи: то в одну сторону, то в другую, но убежать совсем - цепь не позволяет. Привязью для него были честность и доброта.

А Василий Казимирович редко испытывал терзания от каких-то моральных травм: ну, надул кого-то - эка беда, издержки профессии. Главное - довести дело до конца. А потом - забыл, и хоть трава не расти.

Но Маришку забыть не удавалось.

- Ну, будет она красивой еще десять лет, двадцать лет, может, тридцать, - пробормотал вслух Вася, словно что-то кому-то доказывая. - Потом все равно постареет.

- А ты останешься вечно молодым, - хмыкнул Добрыша.

- Да не в этом дело, - махнул рукой Казимирович.

- А в чем?

- Да ни в чем. За другого она меня принимает, понимаешь ты?

- Конечно, понимаю, - пожал плечами лив.

- Эх, что ты понимаешь! - вздохнул Вася. - Для нее я - Илейко Нурманин.

- С чего это, вдруг? - удивился Никитич.

- Так уж вышло: представлял тебя, как тогда - с шляхтичами. А получилось, что - себя.

Добрыша ничего на это не сказал. Маришка, конечно, была великолепна. Но в этом великолепии было для него что-то чужеродное, с чем бы ему ни хотелось мириться. Вот Настенька Миколы Селяниновича - это другое дело, она, пожалуй, даже гораздо желаннее, чем гордая поляница.

- Знаешь, Вася, - Добрыше захотелось сменить тему разговора. - Те твари, что грызли атамана - он их еще волколаками обозвал - вероятно, пришли вслед за червем. Никакие они не оборотни, ни, тем более, "заклятые". Землей они пахли, будто сами норы копали.

- А кто же они тогда?

- Говорят, есть такие "дивьи люди", - охотно заговорил Добрыша. - На Валааме их видят, порой, вблизи Ловозера, словом, где древность.

- И норы, - добавил Вася.

- Точно. Где живут все великие Змеи - доподлинно неизвестно. Наверно, в Нави. Так не одни они там обитают-то, наверно. Вырвется, положим, Гидра на свободу, то есть, к нам - а за ней еще кто-нибудь устремится. Побаловаться в другой жизни, сожрать кого-нибудь, или помучить. Норы-то черви, либо змии за собой не заделывают, разве что в особых случаях. Нет препятствий для перемещения.

Ливонец вспомнил о Тугарине-змее, как называли на Латынской дороге то ли Гидру, то ли еще кого. Скорее всего, шляхтичей. Они и шипят, и вредят, но к настоящим Гадам отношение не имеют. Зато Маришкино зеркало - имеет.

Свойство у него такое - не показывать то, что ожидаешь увидеть. Иногда оно выпуклое, иногда - вогнутое, в зависимости от погодных условий. Да и сделано оно без всяких стекол и амальгамы - тонкий полированный лист неизвестного сплава железа. Маришка обмолвилась, что именно лицезрение зеркала позволяет предугадывать, когда появится Гидра. Тогда надо выходить на банду шляхтичей, потому что, в основном, они занимались поставкой упитанных, живых и невредимых внешне привлекательных мужчин.

Насмотрится панночка в зеркало, налюбуется собой, и ну, голову терять. Муж-то сгинул, подлец этакий. Ходил с синей бородой и беззащитных девушек манерами и содержанием их семей охмурял. Доохмурялся: в пылу межполовой полемики перевернулся вместе с кроватью, только его и видели. Зато вместо себя оставил в тайном подвале в специальной клети некоторое количество алых, как кровь, рубинов.

С той поры и завелся порядок: сраженный чарами чуть помятый шляхтичами кавалер, внезапно вспыхивающая любовь, кровать, переворачивающаяся в некоторый момент, время для того, чтобы прийти в себя, а не болтаться в голом виде по ночному дому, утренний поход в подвал, где в огороженной нише лежит, посверкивая, горка алмазов, или иных драгоценных камней, а иногда и кусок золота величиной с кулак.

Шляхтичи от денег никогда не отказывались, но также никогда они не отказывали себе в удовольствии распускать в родных имениях слухи о ведьминой усадьбе. Того и гляди, прибежит воинственная голытьба, подстрекаемая жадными смердами, запалит запалку - и поминай, как звали. Ничего не останется, только смрад и разрушение.

Нечасто приползала Гидра, но за сутки до этого обязательно разносился по дому глухой удар, сопровождающий выход твари в наш мир. И звук этот, с каждым посещением все отчетливей и ясней, пугал слуг. Оно и понятно: нора становилась все ровней, есть, где эху родиться. А слуги, конечно же, разбежались. Остались только самые ущербные, озверевшие, готовые на любой поступок. Но прирезал их добрый Добрыша. А потом совместно с голым Васей прищучили и Гидру. Закрылся подземный ход, иссяк источник драгоценностей, потускнело зеркало. Только кошки теперь в нем отражаются.

- Вернусь я, пожалуй, к Маришке! - сказал Василий. - Управимся с этим делом, и завяжу с поездками. Она обещала ждать.

- Сколько ждать-то? - поинтересовался Добрыша.

- Ну, полгода, может, чуть побольше.

- Вот тебе на! - удивился Никитич. - Это что же: нам полгода вашу взятку Бате-хану придется втюхивать? У меня, честно говоря, другие планы.

Вася успокоил товарища, что дело-то, в сущности, пустяковое. Батя, конечно, любит покривляться - первый после бога, как же без кривляния? Но и мзду он любит. У него как раз время оргий подходит (было такое развлекалово в Батиханстве, примечание автора), а это, знаешь ли, затратное занятие. Может быть, месяц уйдет, но никак не больше. Просто Василий решил немного подстраховаться, проверить себя, так сказать, на реальность чувств. Все-таки не домашних животных в хозяйство берешь - сам к жене с поклоном просишься.

Следует отметить, что ни через месяц, ни через полгода, ни, даже, через пару лет не вернется Василий к своей полянице. Погибнет он по возвращению в Новгород, не сможет выжить, обороняясь от восставшей черни, бьющей земляков за Веру. За новую Веру, за новых богов! Опоздает Добрыша на выручку, не сможет прийти на помощь, как когда-то с Гидрой.

И Маришку он никак не известит. Останется она ждать своего "лыцаря", но так и не дождется. Ни она, ни ее родившийся сынишка.

Но пока они добрались до гигантских зарослей колючих кустов, обрамляющих "вечный город", пробились через тучи мошки, сорвавшейся с листьев этих растений и еще больше с заболоченных берегов Тибра. К Бате-хану попасть, конечно же, сразу было невозможно. Существовал регламент: запись к секретарю, подача заявки, потом запись к Бате-хану, подача ему челобитной и только затем, при условии полного согласования - встреча и решение всех дел.

Добрыша поскучнел, но Вася обнадежил:

- Если имеются средства, то любой чиновник повернется к тебе лицом. Смотря, конечно, какую часть тела он так привык называть.

- Все-то ты знал, везде побывал, - попытался сострить лив, но шутка явно не удалась. Василий не улыбнулся, он придумывал, как записаться к секретарю, так называемому camerlingo (управляющий светскими административными делами, собственностью и доходами, примечание автора), чтоб он тотчас же обратил внимание на заявку, воодушевился и поскакал ретивым жеребцом к самому Бате-хану. Еще нужно было раздобыть лошадей, обещанных в дар, так что забот хватало. Это Добрыша привык, что дипломатия хороша в очень умеренных количествах, которые, безусловно, определял он сам.

Взятка, которую от имени князя Владимира и по поручению князя Александра они привезли в Батиханство, должна была сыграть роль буфера между этим самым Батиханством и Ливонией. Не очень у них пока складывались отношения на всех уровнях, даже несмотря на то, что попы новой веры активно и красноречиво проповедовали, учили жить в покорности и смирении, предлагая посмертное блаженство. Но ни Владимиру, который был всего лишь слэйвинским князем средней руки, ни Александру, наследнику великого Ярицслэйва, не хотелось, чтобы Батя-хан взял под контроль столь впечатляющие по древнему наследию знаний территории. Пусть батиханство приручает тевтонов, как до этого другие Ордена, а они сами справятся. Или не справятся.

Дача взятки - всегда очень унизительное занятие. Тут специальное умение нужно, навык, которого у Добрыши не было. Василий не воспринимал это, как нечто неестественное. Установились у князей такие правила отношений - да, пожалуйста. Батиханство эти правила поддерживает - два раза, пожалуйста. Пытаются они между собой какие-то отношения, обозванные "взаимовыгодными", выстроить - да и пес с ними. И те обманывают, и другие. А что взамен? Кто пойдет в новые церкви, даже несмотря на то, что выстраивают их на чудесных местах? Подумаешь, золотом купола облили, на каждой ступе (фрагмент архитектуры, примечание автора) по кресту установили, а глаз замазали, старинные иконы перерисовывают - весь народ прекрасно знает, что это всего лишь баловство. Господь-то один, он-то все видит, хоть и одно у него всевидящее око. Попы песни поют, слух радуют - так какой же от этого вред?

Василий искренне считал, что так навсегда и останется: извечная Вера и безобидные поповские штучки, предлагающие на эту Веру взглянуть, как через кривое зеркало. Поэтому привезенная дань - всего лишь работа, а не попытка что-то менять.

Первым делом он отправился к чиганам, стоявшим за семи холмами целым лагерем, а, точнее - табором. У князей в последнее время было модно приглашать к себе на попойки чумазых парней с бубнами, которые гнусавыми голосами выводят рулады-здравницы, а несчастный медведь, не достигший взрослого возраста, прыгает на задних лапах, устремив взгляд куда-то в небеса. Вася это увлечение не разделял. Чигане ему нужны были по чисто коммерческим делам.

Коммерция всегда замешена на надувательстве, а большая коммерция - на большом надувательстве. Чигане - все коммерсанты. Им можно заказать лошадей, причем, в любом количестве, причем, даже если у них нет ни одной кобылы поблизости. Но так не бывает: где конь - там обязательно появится чиган. Такая уж у них манера, они за версту чувствуют четвероногих скакунов. А двуногих скакунов не бывает - разве, что зайцы. Но мчаться в упряжке из зайцев - как-то не прижилось.

- Чего надо? - спросили чигане, окружая и протягивая вперед жадные грязные руки.

- Мне зайцы нужны, - отмахиваясь от рук, сказал Василий.

- Сколько? - спросили без всякого удивления жители табора.

- Сорок, - ответил Вася. - Чтоб гарцевать могли и хорошо подкованные.

- Денег сколько дашь? - замотали головами чигане.

- Не обижу, - ответил ливонец, брезгливо вытаскивая из кармана заползшего туда чиганенка. - Задаток сейчас. Остальное - по факту. Сорок - и не меньше.

- Куда доставить?

Василий задумался: сорок голов - это целый табун. Пригнать к ним на постоялый двор - создать неудобства и себе, и прочим жильцам. Он знал, где располагались батиханские конюшни, но хотелось бы, чтобы это не было просто передачей скакунов из одних рук в другие. Нужно было, чтоб принимающая сторона оценила масштабность подарка.

Судя по полученным разведданным, у этого camerlingo в помощниках ходил один тип, ранее занимавший в войске немалый пост, да вот решивший на старости лет удариться в религию. Атавизмом прошлой жизни была скромная усадьба и конюшня с ней. Вася решил, что это наиболее подходящее место, поэтому выдал наседающим чиганам адрес и тут же ретировался.

Ливонец понимал, что в лучшем случае придется ждать дня три, никак не меньше. Конечно, что-то в стойле у чиганов было, но вот остальное количество голов, по всей видимости, придется воровать у несчастных римлян. Впрочем, чигане не такие уж безголовые, чтобы заниматься кражами поблизости. Найдут животных без особых опознавательных примет.

Каково же было его удивление, что уже на следующий день посыльный чиганенок прибежал к Василию и потребовал всех денег за заказ. Ливонец, конечно, дал мальчишке волшебного пендаля, а сам под охраной Добрыши отправился в конюшни экс-военно начальника.

Уже на подходе он заподозрил что-то неладное: из двора этого столпа батиханской веры доносился многоголосый хохот, к нему спешили люди, радостно блестя глазами предвкушением веселья. Тут же стояли чигане и потирали свои носы.

- Дэньги давай, дэньги, - сказали они Василию.

Казимирович несколько смутился и остановился в замешательстве. А Добрыша вошел в ворота и сразу же принялся хохотать. Так над взяткой в виде лошадей не смеются. Он сам осторожно высунул голову во двор и замер в полном недоумении: везде, куда ни брось взгляд, сидели и стригли ушами, запряженные грязными веревками попарно и по тройкам зайцы. К ногам каждого из них были привязаны подковы, от которых те тщетно пытались избавиться, дрыгая ногами. Отчего казалось, что все зайцы танцуют под слышимую только им музыку.

- Почему зайцы? - спросил Вася у Добрыши.

- Почему зайцы? - эхом отозвался веселящийся Никитич.

- Сам заказал сорок человек зайцев в упряжках. Подкованных, - чигане решили, что вопрос адресован именно им. - Дэньги давай!

Подошел хозяин имения, вытирая с глаз слезы, проступившие от смеха. Давно уже у него в конюшне не слышалось конского ржания, запустело все, заросло. А тут - получите: целое стадо зайцев. Ржать, конечно, и они не могут, зато танцуют очень даже душевно. И от нервного стресса, наверно, подъедают все вокруг себя - и бурьян, и мусор, и прочие окаменелости.

- Просто уборка Авгиевых конюшен какая-то, - сказал он Василию.

Тот, все еще слегка ошеломленный, не совсем правильно расслышал, поэтому отреагировал весьма своеобразно.

- Да, - сказал он. - Убрать aukio (площадь, поляна, в переводе с финского, примечание автора) у конюшни только зайцам по силу.

- Э, - опять подали голос чигане. - Дэньги где?

- Сколько с меня? - поинтересовался хозяин, старательно скрывая свое чрезвычайное удовлетворение от того, что и потеха случилась, и порядок образовался, и пироги с зайчатиной.

- Я с этим разберусь, - сказал Василий и отвел чиган в сторону.

- Что же вы, разлюбезнейшие конокрады, денег с меня ждете, как за лошадей? Но, сколько зайца не корми, а грива у него не вырастет, - сказал он.

- Зачем такое говоришь? - возмутились чигане. - Сам заказал, сам цену назвал, сам плати. Грива - у львов, при чем здесь зайцы?

- У меня тоже грива, - хлопнул себя по шее Вася (griva - шея, затылок, в переводе с рунического санскрита, примечание автора). - Мы - ливонцы, стало быть - львы. Так что не надо нас злить, договоримся по-хорошему, разойдемся мирно, останемся довольны сотрудничеством.

- А, - заметили чигане. - Ливы. Понятно. Ливия, Ливан - хорошие места. Тогда мы согласны на половину от той половины, что ты обещал.

- Ну, когда это было - Ливия и Ливан? Так давно, что и памяти никакой не осталось, - вздохнул Вася. - Мы - это с финнами рядом, которые колдуны и моряки. Понятно?

- Пираты, - согласились упорные чигане. - Финикийцы. Треть от обещанного.

Сошлись на четверти. Василий уплатил, поставщики зайцев мигом испарились, продолжая теребить свои носы. Обычай у них такой, либо опасались получить "по сопатке"?

Хозяин конюшни с зайцами остался доволен. Может быть, если бы он был помоложе, да пришел в лоно церкви не по зову души на старости лет, а по профессиональному набору в юношестве, табуном лошадей можно было распорядиться не менее корыстно, чем "живыми" деньгами. Но не нужны ему сейчас были ни деньги, ни лошади. Покой - вот и все, чего жаждала душа старого солдата. А зайцы для этого - самое то.

При его содействии Васино заявление без задержек миновало недра стола camerlingo и попало к самому Бате-хану.

- Ого! - сказал главный поп. - Тут-то мы и развлечемся. Кардиналы и епископы, легаты и постулаты, сейчас вы увидите, как могут низко пасть те, кто желает высоко взлететь.

- Непонятно, - ответили все вышеперечисленные хором.

- "Как сослужите вы службу, я приму казну,

Не сослужите службы - головы срублю (слова из беломорской былины, примечание автора)". Так и передайте этим ливонцам, - сказал Батя-хан и хлопнул ладонями о столешницу.

Передали, конечно, очень быстро. После удачной шутки с зайцами ливонцы обрели некоторую популярность. Видимо поэтому и взбеленился Батя-хан, обостренное чувство юмора которого состояло полностью из "чувств" и вообще не состояло из "юмора". На тот момент он полнился негодованием: как они, дикари, могут шутки шутить и зайцев за коней выдавать? Дары, конечно, дело хорошее, но смиренность - еще лучше.

Ему хотелось топать ногами и кричать: "Где мои кони?" Лошадей у него в хозяйстве хватало, но разве могут быть лишними средства для передвижения? К тому же древней северной породы?

Впрочем, не кони, так что-нибудь иное могла вызвать гнев у столпа новой веры. А холуи бы заметили, что гнев - справедливый. Так принято во все времена и у всех народов, лишь бы царь был, а услужливо им восторгаться найдется не одна дюжина прикормленных к власти людей.

Сначала и Вася, и Добрыша порадовались, что так быстро удалось пробиться на аудиенцию. Оба сразу же воспряли духом, представив, как один поедет жить к ненаглядной Маришке, а другой отправится в Сельгу, чтоб просить руки Настеньки. Обрадованные такими перспективами, они сразу и не заметили, что возле них образовалась стража из иноземных наймитов (швейцарцы в этом деле преуспели и навсегда закрепились в таком качестве, примечание автора), и возможности свободного передвижения свелись к нолю.

- Это как понимать, господин податель взятки? - поинтересовался Добрыша, когда получил очередной запрет на выход из опостылевшего постоялого двора.

- Пока думаю: никак, - ответил Василий. - Может их Батиханство не с той ноги встало, а, может, охраняют нас таким вот образом.

Их обоз с драгоценным грузом оставался на прежнем месте, причем, за охрану его Вася продолжал рассчитываться из своего кармана. То, что к подносителям мзды относятся с долей неуважения, он принимал, но вот не хотелось мириться с открытым пренебрежением, хоть тресни! Может быть, следовало послать к чертям собачьим всякие дипломатии! Это настроение он от себя гнал, понимая, что такие мысли - всего лишь влияние независимого от чьего бы то ни было расположение духа Добрыши Никитича.

Обретя союзника в виде помощника camerlingo, Вася попытался разузнать, к чему все эти телодвижения могут привести, но прояснить ситуацию толком не сумел. Тот мямлил что-то о развлечениях, соревнованиях и прочую чепуху. Какие, в пень соревнования, если они прибыли с дипломатической миссией!

- Знаешь, друг Бартоломео, - сказал он старому солдату в рясе. - В писании Иисус провозглашается Логосом, что есть Слово. Будь нашим Словом к Бате-хану, стань, как Иисус проводником мысли.

- Чьей мысли? - вздохнул Бартоломео.

- Мысли своей, конечно, - ответил Вася. - А Слово тебе Иисус в уста вложит. Сам решай, что думать и как говорить, но хотелось бы нам определиться, не дожидаясь первого воскресенья после первого полнолуния после весеннего равноденствия (в этот день в Риме празднуется Пасха, примечание автора).

Тот снова вздохнул, и ушел. Но не успел день догореть, как он вернулся с известиями.

- В общем, так, братцы, - сказал Бартоломео. - Завтра вы попадете к Бате-хану со своим прошением. Но тут такое дело, будут у вас испытания в количестве три штуки.

- Что еще за испытания? - удивился Василий.

- Тайна сия великая есть, - поднял палец к небу старый солдат в рясе. - Сначала в кости будете резаться, потом - стрельба из лука, и, наконец, вольные упражнения - борьба. Победите - возьмут ваши подаяния.

- Ну, а, положим, проиграем?

- Тогда вам секир башка, а дань все равно возьмут. Лихо, правда? - Бартоломео рассмеялся каким-то прерывистым лающим смехом.

Василий и Добрыша засмеялись в ответ, но постепенно, словно смысл слов начал до них доходить, замолкли.

- Ну, ты подумай! - возмутился Вася.

- Вот тебе и дипломатия с политикой! - ответил Добрыша.

7. Олимпийские игры при дворе.

Вооружен - значит, предупрежден. То есть, конечно, наоборот: коли знаешь о схватке, так и оружие загодя готовишь.

У ливонцев было достаточно времени, чтобы подумать, решить и приготовиться. Вася кликнул знакомых по заячьему делу чиган, те, как-то водится, обещали за деньги посодействовать в случае чего. Ну, а Добрыша, пообщавшись с Бартоломео, составил для себя схемы путей, ведущих из вечного города, узнал, где сидят в своих засадах стражники, и какова у них манера поведения.

- Ох, ты и собака, Батя-хан, - сказал перед сном Никитич.

- Какая-такая собака? - закричал главный поп, когда ему донесли эти слова, полученные от уха владельца постоялого двора. - А что еще говорят?

- Ничего больше не говорят, - сообщило то же ухо. Оно, ухо, конечно, поздно опомнилось, поэтому прозевало много событий предваряющих эту фразу. Как-то не было прямых указаний, а к косвенным не было нужды прислушиваться.

- Ухо отрезать, - сказал Батя-хан. - В воспитательных целях, так сказать. Установить наблюдение за ливонцами. В целях профилактики.

Но те уже спали и никакие шпионские разговоры не вели. По крайней мере, один из новгородцев спал, другой же, оставив вместо себя в постели свернутую в валик прикроватную циновку, всю ночь трудился, не покладая рук и не разгибая спины. Но это никто не заметил.

Поутру хозяин двора с перебинтованной головой явился к своим северным постояльцам.

- За вами там пришли, господа хорошие, - сказал он и поморщился от боли в отрезанном ухе. - Много людей, все вооружены и требуют вас немедля.

В сопровождении целого отряда наймитов, одетых легкомысленно и помпезно: перья в беретах, широкие, словно надутые на бедрах штаны, они пошли в резиденцию к Бате-хану. Добрыша чувствовал себя бодро и весело, от него самого теперь мало что зависело, так что волноваться было необязательно. Василий же выглядел несколько подавленным и вялым, будто не выспался.

Батя-хан сидел на высоком резном троне из сарайларского мрамора и хмурил брови. Тонкие усы у него от этого топорщились в стороны, а жидкая борода колыхалась, как павлинье перо на сквозняке. На голове красовался высокий белый колпак с заостренной верхушкой, натянутый по самые уши, крючковатый нос будто бы сам по себе шевелил ноздрями.

Василий произнес заранее приготовленную речь, все более упирая на ценность привезенных даров, на их полезность и крайнюю важность. Он просил не побрезговать, принять подарки в обмен на маленькую услугу, которую, без всякого сомнения, Батя-хан может оказать слэйвинским князьям, не испытывая при этом особого напряжения. Василий ожидал, что сейчас должен последовать вопрос об этой услуге, но наступила пауза.

Пауза не только наступила, но и затянулась. Стало слышно, как где-то поблизости булькают голуби.

- На что ты надеешься? - внезапно через переводчиков спросил Батя-хан.

Вася сразу же решил, что тут какой-то подвох, либо неправильное истолкование его слов.

- Я надеюсь на мать пресвятую богородицу,

Да надеюсь на родимого на брателка,

На того на братца названого,

На того Добрыню Никитича (тоже былина, примечание автора).

Добрыша с удивлением взглянул на коллегу, потом перевел взгляд на человека на троне. Что-то они все заговорили, каждый о своем. Может, и ему песню какую спеть?

- There's something right with the world today

And everybody knows it's wrong

But we can tell 'em no or we could let it go

But I would rather be a hanging on (Aerosmith - Living On The Edge - примечание автора).

"С этим миром сегодня всё так, как надо,

И все знают, что именно это неправильно.

Но мы можем сказать им "нет", а можем просто забить.

Но я бы лучше продолжал настаивать" (перевод).

Добрыша промурлыкал куплет еле внятно даже для самого себя, но все, находившиеся в зале почему-то прекрасно расслышали каждое промурлыканное слово. Откуда-то, чуть ли не из-под трона выбрался camerlingo, встрепенулся весь, приосанился и, сложив руки на пузике величиной с арбуз, подошел к ливонцам. Он обошел их вокруг, словно принюхиваясь, а потом неожиданно густым басом сказал, практически, на ухо Никитичу.

- Ну, что же, давайте посмотрим, насколько ты хорош в настольных играх.

Добрыша от неожиданности чуть не подпрыгнул на месте на полторы сажени, и с трудом удержался, чтобы не встать в какую-нибудь защитную позу.

- Мы сюда прибыли всего лишь, как посланники, никто более. Князья отправили нас с поручением, мы его выполнили, - с легким поклоном попытался ответить Василий, но пузатый Батин поверенный поднял руки в прекращающем все дальнейшие разговоры жесте.

Из толпы суровых попов вывернулся один, хлопнул в ладоши и указал пальцем прибежавшим служкам на место под витражным окном. Те во мгновение ока приволокли расчерченный квадратами низенький стол и торжественно высыпали на его середину камушки, часть из которых была окрашена в золотой цвет. Сюда же распорядитель присовокупил плетеное кресло и высокий столик с фруктами и кувшином.

Дождавшись, когда сам Батя-хан сойдет со своего трона и присядет над столом, Добрыша сказал, обращаясь к своему товарищу:

- Так это же тавлеи, это мы можем.

- Только учти, что все это не просто так, - ответил Вася и обратился к священному собранию. - На что играть будем? Что на кону?

- Жизнь ваша, - проскрипел сделавшийся чем-то недовольным Батя-хан и откинулся на спинку кресла.

Вперед опять выступил поп-организатор.

- Мы предлагаем вам показать, насколько вы разумны, - сказал он. - Коли не докажете, что нам тогда с вами время тратить? Отрубим вам головы и закроем этот вопрос. Понятно?

- А что же тогда мне князьям слэйвинским передать? - изобразил удивление Вася.

- А ничего, - пробасил со своего места camerlingo. - Мертвые ничего передавать не могут, они другим делом заняты.

Все попы дружно рассмеялись, даже Батя-хан в одобрении покачал головой.

- Ну, спасибо, друг сердечный, - заметил Добрыша, обращаясь к Василию. - Стало быть, ты меня отряжаешь нашу с тобой судьбу решать?

- Извини, так уж получилось, - пожал плечами Вася. - Я как-то подзабыл все эти детские игры. Так что на тебя надежда.

Добрышу слегка задело, что его отправили состязаться, не спросив на то его же разрешения. Впрочем, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Прощай, молодость!

Батя-хан изрядно набил себе руку в швырянии камешков, поэтому он не очень сомневался в исходе их игры. Специально выделенный для этого события хронист с готовностью взял перо и описал игру, как сумел, во всех, можно сказать, красках:

"Кликнули Добрыню Никитича,

Подернули столы белодубовые,

Выдернули тавлеи вальящаты.

Первую тавлеюшку царь ступил,

Другую тавлеюшку Добрыня Никитич млад,

Третью тавлеюшку царь ступил,

Четвертую Добрыня Никитич млад:

Больше царю ступить некуда" (былина, примечание автора).

Батя-хан был означен "царем", потому что с таким куколем на голове только цари в древности и ходили. Хронист решил передать игре образность. Когда же Батя-хан, свирепея, выбросил в окно свои золотые игральные камни, он решил от греха подальше уйти, а рукопись уничтожить. Но позднее, заливая себя по макушку вином в трактире, не сумел поднять руку на шедевр своего творчества.

Добрыша и Батя-хан сыграли еще раз, а потом еще, а затем Никитич возмутился:

- Сколько же раз ты проигрывать можешь, твое святейшество?

- Ы, - сказал тот в ответ. Вся его свита смотрела, кто куда, лишь бы не возникло подозрения, что кто-то из них был свидетелем полного триумфа лива.

- Вызвать сюда лучников, - сказал поп-распорядитель, но потом поправил себя. - Не в палаты, а во двор. Там и стреляться начнем.

Добрыша, отходя от стола, пожал плечами, а Василий ободряюще пожал ему руку. Меряться силой и меткостью с бати-ханскими стрелками решил он сам - не отвык еще от воинского ремесла. Решил соблюсти очередность, укрепляя товарищеский дух. Но к нему подошел организатор всех этих игрищ:

- Стрелять будет твой товарищ. Так соизволил Батя-хан.

Видать, не очень понравилось светлейшему проигрывать неизвестному, а стало быть, совсем обыкновенному человеку. Гордыня его заголосила, затребовала реванша.

- А от вас кто? Тоже он? - довольно язвительно отозвался Вася.

- Ну, зачем же ему самому напрягаться? - непритворно глядя в глаза ливонца, проговорил поп-организатор. - Батя-хан выбрал триста стрельцов, потом из них выбрал тридцать и уже из тридцати отобрал трех самых лучших. Они и есть наши представители. Что-то не так?

- Все так, - ответил Добрыша. - Только нам выбирать не из кого, тем более что выбор за нас уже сделан. Постреляем в белый свет, как в копеечку. Или для верности вы мне еще и глаза завяжете?

- Но-но, - не меняя интонации, ответил поп. - Не забывайтесь - ни к чему это. Все-таки вы у нас в гостях, так что соблюдайте приличия. Что Батя-хан скажет, то и будете делать.

Новгородцы отошли в сторону, якобы посовещаться. Впрочем, о чем можно было говорить? Они исподволь приглядывались к ландшафту, отмечая про себя нюансы, без которых путь к свободе может оказаться затруднительным. И козлу понятно, что не собираются их отпускать подобру-поздорову, вероятно приглянулись головы для каких-то, вполне возможно - таксидермистских, целей. А козлов-то поблизости как раз и не было.

Если бы Добрыша или Вася принесли с собою луки - это было бы подозрительно. Поэтому они заранее приготовились, что оружие выделят им на месте. Так и вышло.

Лук, предложенный Никитичу, сначала прошел через руки Василия: он взял его за рога и легко сломал, как хворостинку.

- Это что же такое? - сокрушился он. - Может, вы предложите еще и руками стрелы бросать?

Принесли другой лук, но и тот не выдержал испытания, которое устроил, на сей раз, сам Добрыша.

- Такое богатое Бати-ханство у тебя, Батя-хан, а оружие какое-то поганенькое, - вздохнул он. - Враг придет, с чем против него пойдете?

Попы и наймиты из гвардии посовещались: действительно, чепуха получается. Чтоб уж наверняка гонцы ливонские проиграли, им подсовывали порченые луки, которые с большим трудом отыскались где-то в арсенальных помойках. С одной стороны действительно, выходит, что вооружение у войска Бати хилое, поэтому, уважать его, как сильного противника не стоит. С другой стороны: дать ему нормальное, пристрелянное оружие - победит еще, не ровен час.

Вроде бы имелась уверенность в силах тройки отборных стрелков, но почему-то крепла неуверенность в слабости Добрыши. Проигрывать нельзя ни в коем случае - это означает смерть в политическом смысле, а, может быть, и в реальном. Никто не хотел на себя брать ответственность, страшно за последствия. А голосистый camerlingo вообще скрылся в неизвестном направлении, пережидает, чем дело кончится.

Ситуация вырисовывалась патовой.

- Так я схожу сейчас за своим луком, - предложил Добрыша. - Мне с ним сподручнее.

Этот вариант казался наименее опасным, поэтому организатор указал пальцем на Василия:

- Он пойдет. Только одна нога здесь - и чтоб единым духом. То есть, другая нога - там.

Он слегка запутался, даже вспотел от волнения. Такая ответственность! Проще бы было отравить этих гонцов - и дело с концом. Либо ножом ткнуть из-за угла. Либо получить взятку, наобещать с три короба, а там - трава не расти. Чего Бате удумалось корчить из себя владыку Мира? Подумал так и даже по сторонам огляделся: никто не догадался о мыслях его дерзких и крамольных?

- Почему не начинаются состязания? - тем временем поинтересовался Батя-хан. Он уже оправился от поражения, да и вообще забыл, что выигрыш сегодня не на его стороне. Очень ему не нравилась та земля, откуда прибыли гонцы, много в ней опасной ереси. Однако Орденство это ливонское, как кость в горле, тлетворно влияет на других рыцарей. Стравить их нельзя, отправиться в крестовый поход на Ливонию - тоже. И слэйвины еще голову подымают, затеивают свои игрища! Не желают ни с кем делиться, желают сами Ливонию под себя подмять.

Он вообще-то тоже думал о будущем, полагал, что мир можно перевернуть с ног на голову, ненужную память стереть, новую - возвысить. Викингскую вольницу смешать с землей, города переименовать, обряды переиначить, праздники объединить. Был город с одним названием - переименовать его в Христианию (Ojas - сила, мощь, Loka - простор, население, в переводе с рунического санскрита, Ojasloka - примерно Осло, примечание автора), был другой - разрушить до основания. Все возможно, если объединить людишек под собой, нет предела переделу. Дело времени!

Задумавшись, даже не понял, что ему сообщили верные слуги в рясах. Что-то отрывочное донеслось до сознания: "лук", "сломал", "заменить".

- Так дайте ему тот старинный, что у раки с ризами, - сказал он.

- Это, что считают усыпальницей Петра? - осторожно поинтересовался возникший из ниоткуда camerlingo.

- Почему Петра? - не сразу дошло до Бати-хана. - Ах, ну да, где внутри одеяния лежат.

В народе бытовало мнение, что апостола Петра похоронили в золотом гробу под алтарем, но там, в позолоченном ящике хранились ризы, которые Батя-хан выдавал новообразованным кардиналам.

Проблема, вроде бы решилась сама по себе. Принесли хорошо сохранившийся мощный дальнобойный лук и передали его Добрыше. Тот только присвистнул: с таким, вероятно, еще сам Уллис бегал.

- Тетиву-то тоже дайте, - потребовал он.

Посмотреть, как ливонец вооружает старинное оружие, собрались все наймиты, что были поблизости. Им казалось, что согнуть лук, чтоб одеть на него скрученные бычьи жилы, под силу, разве что, Василию с его могучими плечами и не менее впечатляющими руками. На его фоне Добрыша выглядел субтильным юношей.

Но он упер оружие одним рогом в землю, пропустил под коленом и слегка присел, так что своим весом помог правой руке, пригнувшей второй рог под петлю для тетивы. Все это произошло столь быстро, что никто и глазом моргнуть не успел.

Никитич проверил натяг, отчего лук с готовностью заскрипел, и остался им доволен.

- Хорош, - сказал он, а наймиты в полном разочаровании почесали затылки. Вот, оказывается, как оружие снаряжается. Каждый сразу же выказал желание из этого дальнобойного лука пульнуть. Среди них, конечно, затесались и трое лучших стрелков.

- Дай стрельнуть, - спросил один из них.

- Пожалуйста, - ответил Добрыша, полагая, что отказывать в этом деле бессмысленно - все равно, как они решат, так и будет.

Кто-то воткнул нож в колоду на ста шагах. Пока не начались официальные состязания, отчего же не побаловаться?

Первый стрелок, встав на рубеж, послал стрелу, но та не долетела до "мишени", упав в траву.

Второй выстрелил, но допустил перелет.

Третий, старательно выверив обслюнявленным пальцем направление ветра, сделал какую-то поправку, на взгляд лива - чересчур по-пижонски, чтобы все видели его мастерство, дернул тетиву, но попал в самый краешек лезвия. Зрители, они же батиханские подданные, усердно захлопали в ладоши. Тут же прискакал распорядитель турнира.

- Стреляем в трех дисциплинах: на меткость, на силу и на движение.

- На движение - это как? - удивился Добрыша.

- Выпустят утку, либо голубя, либо дятла какого-нибудь - и стреляй в него пока не посинеешь, - быстро проговорил третий стрелок, тот, что пижон.

А Василия все не было. Он никак не мог сыскать ни свой, ни коллеги дорожный лук. Надеясь, что провожатые не будут столь щепетильны и у него появится возможность раздобыть у кого-нибудь на постоялом дворе подходящий инструмент, Вася облажался. Его вели чуть ли не под уздцы, то есть, конечно же, под локти. В повозке ничего не было, но обвинять одноухого хозяина в недосмотре за имуществом постояльцев было никак нельзя. Вообще нельзя было подымать шум.

Но тут прибежал юный гонец и сообщил, что с луком все улажено, и вот-вот парни начнут стреляться. Василия сразу же поволокли обратно, но к первой стрельбе они все же не успели.

Добрышу поставили к барьеру в последнюю очередь. Успешные выстрелы батиханских стрелков должны были оказать психологическое воздействие на ливонца и заставить того пульнуть в "молоко". Стреляли все по тому же ножу, воткнутому в колоду, только для пущей важности лезвие развернули вдоль. Стрелы тоже по такому случаю выделили особые - без стального наконечника, с утолщенным деревянным оголовком.

Местные стрелки отстрелялись удачно, у каждого из них стрела чиркнула по ножу и срезала со своих древков по щепке. Это очень впечатляло. Батя-хан удовлетворенно кивнул головой. Все холуи в рясах сразу же принялись мотать своими головами, как лошади, и прищелкивать при этом языками, как птицы-щеглы.

Настало очередь Добрыши. Он проверил, как сбалансирована стрела, удовлетворившись испытанием, встал наизготовку. Насколько он успел заметить, стрелки, пробуя его лук, вели себя по-разному. Первый натянул тетиву до носа, второй - до уха, а третий чуть отклонил стрелу с поправкой на ветер. Поэтому Никитич довел натяг до щеки и прицелился аккуратно в нож, не отклоняя положение ни на йоту. Сделал глубокий вдох и отпустил тетиву. На всякий случай выждал некоторое время и только после этого наклонил лук. Бывает, что торопливость в опускании оружия ненароком меняет направление полета стрелы. Сейчас это было крайне нежелательно.

Он угодил точно в лезвие, древко аккуратно располовинилось, и обе половинки обвалились тут же, как на выставке.

Зрители замерли. Выстрел был хорош, что и говорить. Но как выявить победителя?

- А вы взвесьте куски стрел, у кого ровнее всего по весам - тот и есть самый меткий, - сказал подошедший Вася. Он был несказанно рад, что Добрыша нашел выход из ситуации с луком.

Впрочем, и на выпуклый стрелковый глаз было очевидно: выстрел Никитича превратил одну стрелу в две. Знай наших!

Принесли весы, и те выявили верный глаз и твердую руку у пижонистого стрелка. Василий растолкал весовщиков и сам занялся промерами. Он указал на победителя: Добрыша. Попы разгорячились, уперлись и накинулись на Казимировича с обличающими словами, по которым предмет дискуссии очень далеко удалился от стрелкового искусства.

- Сам дурак, - кричали попы.

- Ух, я вас, - отвечал им Вася.

Склока нарастала, как морской прилив в полнолуние. Под этот мирный звук Батя-хан даже задремал, но вовремя спохватился:

- Итак, - сказал он, качнувшись всем туловищем. - Кто вышел победителем?

- Соревнования продолжаются, - ответил, поскольку можно елейно, распорядитель. - Наши, конечно, опережают ливонцев, но впереди еще две стрелковых дисциплины.

- Давай, давай, побыстрее управляйтесь - не до вечера ж нам томиться! - сказал Батя-хан и опять нахмурился.

Стреляли на силу. Мишенью служила какая-то жердь из твердых пород деревьев, вероятно - дубовая. Стрелы были с тупыми свинцовыми наконечниками. Василий тут же их всех взвесил, обнаружил подлог и показал кулак распорядителю. Тот спрятался за camerlingo.

Жердь установили на двести шагов, перед ней подвесили кольцо, свободно вращающееся из-за движения воздуха и магнитного поля Земли. Размер подвески был с кулак, который с такой дистанции очень плохо просматривался.

После каждого выстрела мишень приходилось менять, так как никто не мазал, а она, следовательно, расщеплялась. Кто круче ее повредил - тот и чемпион. В центр кольца умудрился попасть только пижон. Его выстрел наделал много опилок и щепок.

Добрыша опять решил стрелять без поправки на ветер: лук был столь резок, что скорость полета стрелы превращала отклонение от линии выстрела в мизер, которым легко можно было пренебречь. Но натягивать тетиву пришлось всерьез, до уха, даже - за ухо.

Выстрел практически совпал со звоном кольца и треском жерди. Никитич угодил стрелой прямо в обод, когда подвеска повернулась вдоль мишени, и они совместно преломили дубовый ствол, как сухой камыш.

- Ну, и кто ж теперь победитель? - свирепо обратился к распорядителю Вася.

- У нас еще один вид, - попытался оправдаться тот.

- А ну, дай сюда! - Казимирович выхватил у первого стрелка лук и колчан и принялся выпускать стрелы, одну за другой, в пролетающую в туалет стаю голубей. - Мочи козлов!

Подбитые голуби падали, но в туалет сходить успевали. Попы и воины-наймиты бросились врассыпную.

- Ну, теперь довольно? - Вася бросил чужой лук оземь.

- Теперь - борьба, - пробасил camerlingo. - Задайте-ка ему, хлопци!

На Добрышу, почему-то полностью игнорируя разухарившегося Василия, полезли с разных сторон семь человек, один, краше другого.

- Уж ты как мне прикажешь нонь боротися,

Со всема ле мне вдруг, ле по единому? (слова из Былины, примечание автора) - прокричал Никитич, обращаясь напрямик к Бате-хану.

Тот с ответом отчего-то замешкался, но выдал все-таки свое решение:

- А боритесь-ка вы нонь как нонь знаете (тоже оттуда, примечание автора).

Лив еще успел подумать, что хорошо, что все эти "олимпийские" игры проходят не на строящемся, на манер Византийского, Колизее. Там выигрыш в свободном пространстве тут же оборачивается выигрышем в количественном составе. Здесь же можно было организовать некую суматоху, отчего слегка терялось преимущество численного перевеса.

Добрыша ринулся в толпу, которая не имела особых навыков в рукопашных схватках и состояла из попов самого разного жанра, преимущественно историко-социального. Они все больше историю трактовали, как им хотелось, да народ учили, как жить дальше. Драться им по должности не разрешалось, их орудие - слово.

Вот они и произнесли его: "Бей язычника!"

Хоть Добрыша никого из них и не бил, но покалечить мог. Нечаянно толкнув, например, либо придавив к земле, если случилось кому-нибудь оказаться между ним и одним из батиханских борцов. Тут уж не до особых церемоний.

Со всеми семерыми справиться в единоборстве, конечно, невозможно. Все дело в том, что не кроткие агнцы эти борцы, каждый имеет, как навыки, так и желание побеждать. Да и долго бороться на пределе сил - значит, этот предел достичь. А потом, хоть тресни, но не справляется организм с велением души, опускаются руки и ноги. Лучший способ выжить - удрать.

Добрыша для порядка придавил самого резвого из борцов, прыгнувшего к нему. Вместе с ним под горячую руку в объятья попалась парочка попиков, но церемониться ни с кем лив не стал. Зрители, невольно сделавшиеся участниками, с готовностью выпучили глаза и впали в беспамятство. Вот борцу, все хватавшему воздух широко открытым ртом, пришлось ногой добавить прямо по голове - это подействовало.

Сразу же наступил на ступню идущего на него, как мамонта, большого и бритого наголо соперника. Да не только наступил, но еще и толкнул его двумя руками в грудь. Тот упал, а нога осталась стоять, так как Никитич с нее не сошел. Мамонт заголосил, как при вызове мамонтихи с соседнего материка, и его настроение бороться сразу же угасло.

Тут же кто-то сунул Добрыше в ухо так крепко, что он услышал громкий звон, несвойственный для этих епархий, а сам оказался на земле.

"Это уже не борьба, это драка какая-то", - подумал он и ощутил некую неловкость от лежания. Ему мешал старинный лук, все еще заброшенный через плечо на спину. В тот же момент Никитич бездумно вывернулся из оружия и использовал его, как биту при игре в "попа", либо в "грюхи". Одним махом он сбил с ног и своего обидчика, и двух некстати подвернувшихся попов.

"Все-таки, как при игре в "попа", - мелькнула мысль, одновременно вместе с кувырком куда-то вбок. Кто-то опять угрожал ему неприятными ударами по корпусу, но промахнулся - лив вскочил на ноги, а с луком пришлось расстаться: в тетиве запутался чей-то кушак, привязанный к чужеродному пузатому телу.

Зрители наконец-то разбежались, бросив Добрышу одного, окруженного со всех сторон насупившимися борцами. Их опять сделалось семь, хотя трое оставались поверженными.

"Как у Ясона - их бьешь, а они из-под земли вылезают", - подумалось ему. - "Действительно при луке я чувствовал себя лучше (Jousin - при луке, в переводе с финского, примечание автора)".

Как ни странно о Ясоне с аргонавтами подумал и Батя-хан. Те отчаянно сопротивлялись, чтобы добыть золотое руно, а эти - чтобы дать. Могучему вседержителю становилось не по себе от мысли, что упорство ливонцев - не просто упрямство. Если они что-то знают, помнят, пусть даже подсознательно, о Господней сути, сладкими словами и посулами райской жизни их не купишь. А купить надо. Потому что только так можно обеспечить новой силе действительную власть над всем сущим. Пусть власть Самозванца, но людям-то какая разница? Люди - стадо, а Батя-хан - один из пастухов. Может, отдать севера на откуп слэйвинам? Не хотелось бы, конечно, больно уж беспардонный народ, ничего святого, только страсть к власти. "Эх, как сказал один мудрый человек: есть хочется, худеть хочется - всего хочется" (Калягин в "Рабе любви", примечание автора).

Добрыша, оглядевшись по сторонам, неожиданно затянул боевую песнь йомсвиков:

"As a break of dawn came closer

All my hopes seemed so forlorn

The misty signs of laughter

And the light eluded all

My despair was caught in motion" (Secret Service "Flash in the Night", примечание автора)

"Чем ближе рассвет

Все мои надежды кажутся такими жалкими

От Неясных звуков смеха.

Однако свет спас все,

А мое уныние было развеяно" (Перевод, примечание автора).

Борцы переглянулись, но, исполненные решимости, имея за плечами трех поверженных товарищей и нескольких попов, готовы были броситься на Добрышу, чтобы задавить его со всех сторон, скрутить ему руки, переломать ему ноги. Словом, решимость надругаться над соперником была пропорциональна численному перевесу. Они совсем упустили из виду второго ливонца, будто бы он в страхе бежал и теперь плакал где-нибудь в кустах чертополоха, обильно произрастающих в окрестностях батиханской резиденции.

Но Василий и не думал убегать. Не имея под руками оружия, он схватил попавшуюся ему на глаза тележную ось, уже проросшую травой в ожидании ремонта, и начал ею размахивать, словно пробуя на вес. Он поддержал песнь Добрыши:

"A face just barely true

Shadows in blue

A flash in the night" (та же песня, примечание автора)

"Едва различимое лицо,

Тени в синих тонах.

Вспышка в ночи" (перевод, примечание автора).

Размахивая осью, как булавой, Вася смел первым же ударом половину борцов, сразу же замахнувшись на другую, но та решила отчего-то ретироваться. Они побежали прочь, но тут же прибежали к Добрыше.

Клич йомсвиков, подкрепленный поддержкой товарища, придал новый смысл противостоянию. И смысл этот был в боевом безумии берсеркера. Время для Никитича перестало существовать, он метался от одного врага к другому, от одного наймита в надутых штанах к другому, а те ничего не могли сделать в ответ. Только валились, как кули.

Мощь и натиск Добрыши поразил и Василия. Он сразу прикинул, что надо валить отсюда подобру-поздорову. Все батиханское воинство все равно не перебить, а кто-то из них опомнится, принесет луки со стрелами, станет где-нибудь в уголочке и будет себе постреливать.

Вася бросил взгляд к внешним воротам, внезапно показал два вытянутых указательных пальца, а потом изобразил руками движение, как показывают бегущих собак, крыс и прочих зверей. Он не сошел с ума, не впал в детство - он увидел заячьего владыку Бартоломео. И тот ответил ливонцу кивком головы.

А Батя-хан удрученно и несколько отрешенно глядел, как мечется среди его войска непокорный новгородец и думал, что его идея создания великого "Золотого Ордена" вряд ли сумеет воплотиться в реальность. Да так, наверно, всегда: чужая воля, чужие ценности, сколь бы заманчивы они ни были - будут держаться только благодаря силе, пока она есть. Но какая сила сможет побороть это природное неистовство? Только предательство.

Во двор бешеным галопом въехал на коне Василий, держа второго коня пода уздцы. Не сразу, но и Добрыша вскочил в седло, и они умчались сквозь шарахнувшись в разные стороны лучников.

- Дань взять, - сказал Батя-хан. - Этих гонцов-новгородцев убить.

- Яволь, - ответил camerlingo, и пошел отдавать распоряжения.

8. Возвращение из Батиханства.

Отсутствие в Новгороде Василия и Добрыши было недолгим, но по возвращению каждый из них заметил, что в городе что-то не так. Осенью всегда очевидней становятся перемены, происходящие в жизни. Вероятно, стылость и, порой, утренняя хрустальность воздуха делают мир прозрачней. Наваливающаяся потом дождливая серость добавляет в эти ощущения тоску, а неизбежная обреченность всей природы перед зимней спячкой эту тоску только усиливает. "Нам бы только дожить, нам бы только допеть до весны" (Ю. Шевчук, примечание автора).

Мир изменился, но это, скорее, относилось к духовному миру. Так бывает с маленькими детьми: играя во дворе, они постоянно чувствуют присутствие матери, либо отца, либо деда с бабкой, или сестер с братьями, которые за ними приглядывают, чтобы не допустить поступков, ведущих к совсем нежелательным последствиям. Но, вдруг, куда-то потерялся родительский, либо родственный взгляд: ушла мама в дом суп перемешивать, отец в сарай за инструментом скрылся, заснул дед, а бабка убежала за новостями к соседке, братья и сестры отлучились к друзьям-товарищам. Дети волнуются - за ними никто не наблюдает, о них никто не заботится. Что делать-то? И хорошо, если ничего страшного после этого не происходит.

Точно так чувствовали себя оба княжеских гонца. Пропал догляд. Живи, как хочешь.

Василий и Добрыша, пустившись вскачь от Батиханской резиденции, двинулись по заранее продуманному маршруту, старательно минуя всякие пикеты стражников. Чигане, за предоплату подогнавшие двух коней, если и обманули, то не смертельно - лошади могли скакать, а не падали на колени от старости или болезней после сотни-другой шагов.

Когда же они вооружились загодя перепрятанным из своей повозки оружием, то настроение у обоих улучшилось. На постоялый двор путь им был заказан. Зато теперь можно было биться не только голыми руками и всякими сомнительными осями, но и с соблюдением всех воинских приличий: стрелой с острым наконечником пульнуть в грудь, кистенем хлопнуть по голове, а мечом провести по неприятельской вые. Теперь - не забалуешь!

Их путь лежал на север, но сначала они прискакали к чистым конюшням Бартоломео. Старый солдат, даже упав в веру, сохранил в себе способность мыслить рационально. Не видел он ничего добропорядочного в поведении Бати-хана и его окружения. Никак не осуждал их, но сам поступил, как ему казалось правильным. Конечно, все это было не совсем безвозмездно. И, безусловно, акт признательности за содействие отражался не в подкованных зайцах.

Когда они подъезжали ко двору своего неожиданного союзника, у ворот уже кучковалась группа облезлых чиган с единственно верной для их сознания мольбой: "Дэньги давай, дэньги!"

- Сначала коней проверим, - строго сказал им Василий, а Добрыша сделал зверскую морду.

Чигане отступили, но тут же расселись в пыли, всем своим видом демонстрируя, что никуда без своих кровных денег не уйдут.

Войдя во двор дома, ливонцы старательно осмотрели коней, которых слуга и денщик в одном лице держал за уздечки. Тот, помня о недавнем событии с другими "конями", позволил себе высказать предположение:

- Для скачек эти жеребцы, конечно, не подойдут, но они в состоянии доставить вас вместе с поклажей до самой Англии без отдыха.

Новгородцы переглянулись: о том, что они поедут в Англию, не знал никто. Но лошади действительно выглядели замечательно. Вероятно, прежние хозяева соблюдали их со всем усердием. Да и цена была хороша.

- Жаль, что обоз наш достанется этим иродам, - сквозь зубы заметил Добрыша. - Но кто же знал, что так все выйдет?

Василий посмотрел на него веселым и слегка удивленным взглядом, но промолчал.

С чиганами рассчитались сполна, но те все равно остались недовольны. Такая уж у них порода: пока у кого-то еще, кроме них, имеются деньги, они чувствуют себя оскорбленными и готовы идти на все, чтобы эти деньги добыть. Но Добрыша опять скорчил злодейскую морду, и чигане моментально растворились в зарослях кустарника.

Когда приехал Бартоломео, ливонцы вместе с ним поспешно отобедали и принялись собираться в путь. От предложения переночевать они твердо отказались. Их, поди, уже ищут по всему городу, а после визита на постоялый двор будут искать и по всему Латинскому тракту. Василий кивнул своему спутнику, и они пошли грузить поклажу.

- Как нам с хозяином-то расплатиться за его доброту? - спросил Никитич.

- Уже расплатился, - успокоил его Вася и добавил, предваряя следующий вопрос. - Соболей отдал и жемчуга. Вполне по совести.

Добрыша в согласии кивнул головой, и вздохнул, помня, сколько всего осталось в сгинувшем обозе. Он не был жадным, но не хотелось отдавать добро, которое они столько защищали, без всякой пользы и смысла. Однако когда они начали грузить на лошадей некие тяжелые мешки, он с удивлением посмотрел на Васю.

- А ты думал, что я вот так просто со всем имуществом расстанусь? - усмехнулся тот. - Они нас без всякого уважения пытались в грязь втоптать, а мы им за это - золото-брильянты?

- А я думал, мы еду с собой возьмем, - протянул Добрыша, не находя иных слов.

- Еду мы купим, - твердо сказал Василий. - Пока ты вчера спал, я всю ночь трудился. Зато результат налицо.

Он похлопал по одному из мешков.

- А с князьями как?

- Да никак, - ответил Казимирович. - Думаю, Батя-хан войной на нас сразу же не побежит после наших показательных выступлений. Слабоваты они пока, чтобы с нами тягаться.

- А с этим потом что будем делать? - Добрыша указал на мешки, все еще не совсем овладев ситуацией.

- Много будешь знать - быстро состаришься, - хмыкнул в ответ Вася. - Для начала надо выбраться отсюда.

У Бати-хана соглядатаев везде великое множество. И явных, и тайных. Чтобы владеть миром, как ему казалось, надо владеть информацией. Поэтому все попы на местах озадачились приучить своих прихожан к тайному деянию - тайной исповеди. За символическое наказание в виде прочтения "Отче наш", либо другой молитвы десять или двадцать раз, отпускались грехи, о которых нужно было исповедоваться. Духовник, конечно, страшной клятвой обязывал себя хранить тайну, но он всегда - лишь человек, которого можно убедить поделиться информацией "благими помыслами" (выделено мной, примечание автора), принуждением, либо иной формой давления социального института, чем являлась и всегда будет являться любая церковь.

Василий с Добрышей уехали со двора Бартоломео в сторону от Латинского тракта, чтоб запутать следы. Старый солдат нарисовал им все пути, по которым можно было бы пройти целую страну и не встретить при этом ни одного серьезного войска. Словно Ксенофонт, который с десятью тысячами солдат без потерь прошел все вражеские тылы, тоже прибегал к помощи батиханского служителя.

- Да набрехал этот Ксенофонт, - скривился Бартоломео, когда Добрыша поделился с ним сравнением, внезапно пришедшем в голову. - Его марш - чистая фантазия по фантастическим странам. Нет, конечно, земли-то такие имеют место быть, только не в той последовательности и не в таких границах. Вас же всего двое, да и то я не уверен, выберетесь вы к морю, либо нет. А там - десять тысяч в полной боевой выкладке. Чепуха, да и только.

Но ливонцы выбрались. Может, конечно, им повезло, но, скорее всего, так было угодно кому-то еще свыше. Они не встретили ни разбойника Перифета с его медной палицей, ни разбойника Синиса, разрывающего прохожих с помощью наклона сосен, ни разбойника Скирона, толкающего незнакомых путников в пропасть после того, как те помоют ему ноги, ни разбойника Керкиона, предлагающего всем встречным бороться насмерть, ни даже разбойника Дамаста, который был ничем не знаменит. Пусто было на старых дорогах, бандиты большею частью разбежались, кто куда, меньшею - предпочитали не связываться с незнакомцами.

В горах лежал снег и выл ветер, в лесах с дубов падали желуди, в кустах хрюкали какие-то свиньи. Добрыша с Василием почему-то почти перестали разговаривать, хотя тем для обсуждения, вроде бы было все еще предостаточно. Устали они друг от друга.

Не один раз подмывало Никитича предложить разъехаться им по разным дорогам, хотя бы на время - но не мог придумать, как бы все это дело словесно оформить. Уж лучше бы эти подлые разбойники появились, да ноги себе омыть заставили!

Так, наверно, богатство на человека воздействует. Когда они ехали в Батиханство, то все золото в повозке было чужое, к ним никакого отношения не имеющее. Теперь же получалось, что все, что лежит в седельных мешках - их совместная добыча. А что с ней делать - ума не приложить.

Добрыша не испытывал никакого недоверия по отношению к Василию, но сама мысль, отгоняемая и запрещаемая, что трудно совладать с соблазном, отравляла, будто ржа железо. О себе-то он был мнения, что вполне может и без богатств обойтись, но решать за Васю не мог.

Нет, все-таки в боевой обстановке легче.

- Знаешь, Добрыша, - сказал однажды Василий. - Нельзя нам с грузом в Новгород явиться. Упрятать поблизости от города мы, конечно, сумеем. Но вот только дальше жить, зная, что золото лежит где-то поблизости - трудно. Мы же не будем теперь друг за другом постоянно ходить и делать вид, что так и надо.

- Что ты предлагаешь? - спросил лив, испытывая некоторое облегчение от того, что затеялся у них все-таки такой вот разговор.

- А ты? - ответил вопросом на вопрос Вася. - Ты ученый, премудростям обучен, ты и предлагай.

- Полагаю, что проще бы нам было, коли нас в дороге всякий люд разбойный донимал, - усмехнулся Добрыша. - Голова бы не была чем попало занята. Но тут появилась у меня мысль, что наше богатство останется в сохранности, если мы его укроем в земле, да оставим там отлеживаться до поры до времени.

- А ну, как пропадет?

- Знать такова его участь. Но в тягость оно мне. Не могу я про дележку думать, не могу не думать. Не хочется мне искать дело, куда бы можно было его приложить, но не могу не искать. Хоть мы и не воры, но досталось оно нам неправедно.

- Так нельзя было по-другому, - очень убежденно заявил Василий, даже чересчур убежденно.

- Нельзя, ты прав, - со вздохом ответил Добрыша.

- Люди - единственные живые существа на Земле, нуждающиеся в помощи Господа, но ведущие себя так, будто Господа нет (фраза Джонни Деппа из фильма "Ромовый дневник", примечание автора), - сказал, вдруг, Василий. - Такая вот коллизия.

Ни у одного, ни у другого гонца почему-то даже в мыслях не было, чтобы вернуть обратно слэйвинским князьям все богатство. Словно, помутнение какое-то. Либо, наоборот - озарение. Князь Владимир будет неприятно обрадован, что Батя-хан повел себя так вероломно, но, как и всякий хитрый политикан, быстренько сориентируется в ситуации. Руки у него, впрочем, как и у прочих князей, развязаны, никаких обязательств перед "Золотым орденом" больше нет. Силу они свою через гонцов своих выказали, пусть Батя-хан задумается: стоит ли вмешиваться в ливонские дела? А то, что Ливония пока ливонская - так это дело времени. Придет момент, когда о ней никто и не вспомнит, зато будут знать, что север испокон веку был слэйвинским. Ну, может быть, чуть-чуть скифским и даже сарматским.

(Маленькое отступление: конечно, ботва все это, обывательские разговоры о слэйвинах и ливонцах. Кто во что хочет, в то и верит. У кого, предположим, душа всецело с учебником истории - тому и гласное слово. У прочих - только фантазии. Например, Татищев Василий Никитич, 1686 - 1750, составил словарь сарматских наречий, приняв за основу финский и "эстляндский" говор, славяне по его исследованиям - пришлые, причем с юга пришлые, почти с Израиля. Сарматский словарь, конечно же, исчез, канул. Примечание автора.)

До самого Руана Василий и Добрыша не испытали никаких превратностей дороги, как то: покушения на жизнь, попытки кражи, просто хулиганские действия местного и примкнувшего к нему населения. Далее можно было ждать оказии и поплыть в сторону дома, но также можно было нисколько не ждать и поплыть в Англию, откуда каждый день уходили парусники в Скандинавию.

Коротко посовещавшись, они уже на следующий день бодро шествовали по земле Короля Артура. И тут задержаться не удалось - торговый когг, отправлявшийся к Удевалле, в обмен на эксплуатацию их силы, принял их на борт. Поработать, конечно, довелось изрядно, но так было даже лучше: морские превратности, будь то страхи перед пучиной, болезнь всего организма от валяния из стороны в сторону - позабылись сами собой. Некогда было отвлекаться по мелочам, когда большую часть времени нужно было помогать кормчему и таскать с борта на борт неподатливый румпель. Коням было плохо, они-то только стояли и качались вместе с волнами.

Северное море осенью редко бывает спокойным. Тем дороже и долгожданней ощущается твердая земля под ногами, когда, наконец-то удалось встать возле причальной стенки. Новгородцы не бросились, конечно, ниц, лобызая в экстазе разбуженную дождями грязь. Они еще помогли при выгрузке товара, и только потом, распростившись с хозяевами когга, нетвердыми походками удалились прочь от моря. Их лошади тоже ковыляли, старательно расставляя копыта по сторонам после каждого шага.

Вид у путешественников был, вероятно, достаточно комичный, поэтому опять никто не позарился на их свободу и передвижение. Через Ботнический залив они не поплыли - они его обошли стороной, двигаясь теперь все больше к югу.

Суомская земля богата своими суоми. А самый известный в то время суоми - Сампса Колыбанович - медлительный, с роскошной гривой волос, богатырь. Он предпочитал оседлому образу жизни в родной приладожской деревне Саримяги постоянное движение, поэтому мог быть обнаружен в самых неожиданных местах, где, казалось бы, и человеку-то быть не положено. Василий с Добрышей обнаружили его возле крепости Саво (до того, как она сделалась Олавинлинна, примечание автора). Здесь как раз народ обретался солидный и уважаемый. Выстроенная крепость грозила всем, кому ни попадя: и свеям, и ливонцам, и слэйвинам. Поднявшаяся на острове, расположенном на перепутье самых оживленных внутренних водных путей, она воплощала собой твердость духа, несгибаемость воли и природную мощь, какие свойственны строениям из дикого камня.

Говорят, что воздвигли ее те же йомсвики, не чуравшиеся общения с финскими колдунами и колдуньями. Место, конечно, было дивное. Церковь не имела ничего против, чтобы приспособить этот замок под свои нужды. Но не имела ничего и "за". Не приживались там отчего-то попы. То призраки по коридорам подземелий бродить начинали, то воздух в башнях рождал сам по себе звуки неведомых языков, то ли уже утраченных, то ли еще не родившихся.

Хозяев замка никто в Европах не признавал за королей, либо царей, да они в этом и не нуждались. Очень ограниченные в своих контактах вне пределов стен, потомки строителей Саво жили какой-то своей жизнью, загадочной и непостижимой. Где-то на островах Белого моря стояла подобная крепость, Соловецкая, на латинском тракте - Тракай, да мало ли где, символами ушедших знаний высились каменные башни, окруженные каменными стенами.

Добрыша с Василием, конечно, Саво посетили, пообщавшись с одним из управляющих людей - флегматичным дядькой, привыкшему ничему не удивляться. Пряжанского богатыря он, как ни странно, признал. Точнее, был наслышан о его Сигтунских заслугах. Василия он не знал, но был также сдержанно вежлив и с ним.

- Что же вас привело сюда? - спросил он.

- Домой направляемся, - ответил Вася.

- Мимо святых мест пройти, не заглянув, неправильно, - добавил Добрыша.

Управляющий согласно кивнул головой, но больше ничего не сказал.

- Я бы, как это лучше сказать, - начал Никитич. - Хотел кое-что сделать для Саво.

Василий с удивлением взглянул на своего товарища и тоже проговорил:

- И я.

Их собеседник пригладил бороду, скрывая, вероятно, улыбку, и ответил:

- Если вы имеете в виду пожертвования, то прошу меня не понять превратно. То, что вы везете в своих мешках, никак не сможет нам помочь. Не потому, что оно неценно, а потому что для нас оно не совсем приемлемо. Да вы уже и сами понимаете, что не все богатство приносит уверенность. Оно, само по себе неправедное, может принести только разочарование.

- И что же нам с ним делать? - вопросил Добрыша, почему-то нисколько не удивившись тому, что управляющий догадался обо всем сам, без всяких объяснений.

- Закопать в землю, - пожал плечами тот. - Так всегда делали.

- Как это? - в свою очередь, чуть ли не возмутился Василий.

- Не навсегда, конечно, - поспешил успокоить его человек из Саво. - До следующего Юхануса (День Ивана Купалы, примечание автора) пусть пролежит в укромном месте. Так оно очистится от скверны, что собрало на себя. Так и вам будет в дальнейшем легче.

Конечно, Добрыша знал, что в ночь на Юханус земля отдает свои сокровища в чистом, так сказать, виде. Для этого, всего лишь, нужно было выполнить несколько условий. Во-первых, не выпасть в осадок после потребления в неимоверных количествах всякого алкоголя, что тоже являлось одной из устоявшихся традиций. Во-вторых, найти не просто папоротник, но его аленький цветочек. А это - дар земной (saniainen - папоротник на финском языке, sani - выигрыш, подарок, в переводе с рунического санскрита, примечание автора). Ну, и в-третьих, взять сокровище себе. Охотников на него в эту ночь предостаточно. Ведь недаром одно из самых древних названий этого праздника, когда происходят второй этап людского крещения - огнем, назывался Perkele-paiva (perkele - черт, в переводе с финского, paiva - день, примечание автора). Если в земле есть сокровища, значит, их кто-то туда положил. Сами по себе они не образуются. Не тот случай.

Теперь и Добрыша понял, откуда берутся все эти клады. Что же, быть участником древнейших обычаев - это вполне по нему. Он посмотрел на Василия, тот, судя по печати мысленной работы на лице, тоже заинтересовался.

- Ну, что же, - сказал управляющий. - Если вы приняли для себя какое-то решение, то и мне остается всего лишь напутствовать вас, как это делали до меня, как это будут делать после меня.

Он жестом попросил у Добрыши его меч, достаточно критично осмотрел клинок, но, видимо, удовлетворился этим.

- На колено! - твердо и торжественно сказал он.

Никитич склонился перед ним на одно колено, про себя думая: "Вот бы по шее мне моим же оружием не саданул! Без головы я потеряю свое лицо".

Но человек из Саво, три раза коснулся мечом Добрышиного плеча, повторяя условные слова про "отца, и сына, и святого духа". Потом протянул клинок эфесом к ливу, коснувшись перекрестием его лба, и добавил, не менее торжественно:

- Ну, вот, теперь ты крещен, как муж. Теперь - ты рыцарь.

То же самое он проделал с изумленным Василием. А потом ушел, не сказав больше ни слова.

Новгородцы для приличия еще немного посидели в келье, где произошел этот обряд, но, поняв, что дело сделано, и ждать больше нечего, отправились к коням.

- Ну, рыцарь Вася, что дальше-то делать будем? - спросил Никитич по выходу.

- Пойдем ямы рыть, рыцарь Добрыша, - в тон ему ответил Казимирович.

Лив понял, что именно сегодня у них и произойдет тот процесс, которого он искренне опасался: дележка. Но почему-то испытывал теперь не некоторую боязнь и нежелание этого, а даже облегчение.

Рыть надо всегда под деревом, а не где-нибудь в чистом поле. Они достаточно отъехали от любого жилья, выбрали огромную липу в три человеческих охвата (видимо, потому что такая же произрастала во внутреннем дворе крепости Саво) и принялись, каждый со своей стороны, рыхлить землю мечами, выбрасывать щитами.

- Господь в помощь! - раздался поблизости голос, показавшийся новгородцам знакомым.

Они обернулись: возле дерева, словно спустившись с его кроны, стоял Сампса Колыбанович и поправлял сбившиеся из-под стягивающего берестяного обруча волосы.

Человек в Ливонии он был известный, не самый последний, даже, скорее, один из первых. Занимался он не очень почитаемым делом - сбором долгов. Но в отличие от обычных сборщиков дани новгородское вече (veto - спор, пари, в переводе с финского, примечание автора) нанимало его для изысканий: хитрит тот или иной человек, либо попал в беду. Как правило, в поле его зрения оказывались люди с высоким достатком, и, как следствие, не вполне ограниченные моральными нормами.

Сампсу люто ненавидели слэйвинские князья, ливонские купцы и духовное руководство новой веры. А еще лютее - коллеги по работе. С ними он не общался и открыто презирал, потому что считал, что только полная человеческая дрянь может оправдывать себя, отбирая последнее добро у сирых и неимущих. Так и получалось, что он принадлежал системе по насильственному возвращению долгов, но, с другой стороны, был над этой системой. Как ему это удавалось, не понимал никто. Даже, наверно, и он сам.

Сампса был суоми, он никогда никуда не спешил, ничего в этой жизни не боялся, и никакой корысти для себя не искал, довольствуясь тем, что имел. Он был крестным отцом Илейки Нурманина, изловил вместе с ним Соловья-разбойника (см мою книгу "Не от Мира сего 1", примечание автора), даже отвозил лиходея на Новгородскую Правду, где заправляли князья Александр совместно с Владимиром Мстислэйвовичем. Там произошел странный эпизод, потому что его по какому-то случаю нарекли Илейкой Нурманиным, бросили клич изловить, как беглого казака (kasakku - батрак, в переводе с ливвиковского, примечание автора), но никого не поймали.

Сампса был неуязвим, и в народе поговаривали, что сила его - в волосах, точнее - в космах, или гриве. Ну да, вероятно так оно и было: суоми всегда предугадывал поступки, направленные против него. Столько волос - такая связь с космосом, такие откровения, именуемые "предчувствиями", от этого и защита.

- Здорово, Сампса! - в один голос ответствовали новгородцы. - А мы тут ямы копаем.

- Достойное занятие, - ответил тот, пожав руки каждому поочередно.

Больше он вопросов не задавал, присел, опершись могучей спиной о ствол дерева, и принялся разглядывать сваленные в кучу мешки.

Ни у Василия, ни у Добрыши это не вызвало беспокойства - равнодушие к богатствам у Сампсы было известным фактом. Они продолжили копать ямы, а суоми также сидел под липой.

- Слушай, Колыбанович, - сказал, вдруг, Добрыша. - Нас тут в Саво вроде бы в рыцари приняли, но как-то без подготовки. Честно говоря, даже не особо верится.

- Так бывает? - добавил Василий.

- Коль заслужили - то бывает, - пожал плечами суоми.

- А откуда они знают, заслужили мы, либо - нет? - поинтересовался лив.

- Они как раз все знают, - для убедительности кивнул головой Сампса. - Вас крестили в меченосцев - знать, так надо. Быть ливонским рыцарем - это достойно.

- Ну, тогда по праву старшего, рассуди наши трофеи, - весьма польщенный услышанным, сказал рыцарь Вася.

Сампса не стал возражать: он выложил на холстину из мешков все богатства, собранные некогда князем Володей и его друзьями, ловко разложил на две примерно одинаковые по содержимому кучки, замешкался только с двумя маленькими предметами - кольцом и кельтским крестом из белого металла. Колечко было маленького размера, явно - женское, а крест в круге не походил на украшение, скорее - амулет.

- Белое золото, - заметил Василий. - Прими от нас в дар.

Сампса не стал возражать, упрятал вещицы (см также мою книгу "Радуга 1", примечание автора) в кожаный кошель и помог новгородцам уложить причитающиеся им доли в дорожные сумы, а потом схоронить их под землю.

- Ну, вот, - заметил Добрыша. - Новый клад.

- И новое дерево, - добавил Сампса (aarni означает "клад" и "гигантское дерево" в переводе с финского, примечание автора).

Дальше к Новгороду они поехали втроем, но через некоторое время суоми свернул к родной деревне, невзначай проверив сохранность дарованного ему колечка и креста.

"Уж не решился ли Сампса жениться?" - подумалось на прощание Добрыше.

Это был последний раз, когда он виделся с легендарным суомским богатырем Сампсой Колыбановичем. В этой жизни встретиться снова им больше не довелось.

9. Исход волхвов.

Задерживаться в Новгороде Добрыша не стал. Вокруг стояла осень, каждый день был дорог, чтобы успеть решить свои дела до долгой и студеной зимы. А у Никитича было душевное обстоятельство, откладывать которое он не мог ни на сутки.

Предоставив Василию разбираться с князьями, он поспешно отбыл в Сельгу, где жила дочка Микулы Селяниновича Настенька. Можно все на свете превозмочь: страсть к алкоголю, обжорство, клептоманию, страх высоты, чрезмерную потливость - только против любви человек бессилен. С несчастной любовью можно жить и даже временами чувствовать себя счастливым, но противиться возникшему в душе чувству - нет таких сил в природе. Рано или поздно это чувство выплеснется вон из человека, превратив его или в созидателя, или в разрушителя.

Добрыша подгонял своего жеребца, надеясь и страшась предстоящей встречи. Изменение мира осталось им непознанным, потому как другим он в то время жил, на другое он уповал. Но в этом, вероятно, и была его удача, иначе быть бы ему битым смертным боем, чего, к несчастью, не сумел избежать его былой товарищ по путешествию.

Настенька выбежала навстречу к Никитичу, будто все эти долгие недели разлуки только о нем и думала. Да так, вероятно и было. Хотя нет, не так - в первую очередь все думы были об урожае, во вторую - о всеобщем людском счастье, а в третью - об окружающей среде. Да гори оно все синим пламенем - без Добрыши и жизнь ей была не мила.

Те подарки, что пряжанец приготовил для своего сватовства, оказались дороги и уместны. Микуле он подарил дудку, на которой, случалось, играли в далекой батиханской стороне важные и помпезные дворовые музыканты. Тот не бросился сей же момент раздувать щеки и своими пальцами перекрывать маленькие дырочки вдоль инструмента - решил отложить удовольствие до иных времен.

Матери Настеньки он дал дорогущий каменный нож, которого не надо точить никогда. Был он тяжел и годился, пожалуй, для охоты на медведя. Конечно, дарить колющее-режущее не совсем уместно, но если в ответ преподнесут самую маленькую монетку, то уместнее подарка не бывает.

Всем сестрам, не особо напрягая фантазию - по серьгам. Братьям - настольную игру "тавлеи".

Пока парни бы резались в игрушку, поставив на кон сестрины украшения, Микула мог бы выманить из леса под свою новую дуду какого-нибудь упитанного медведя, а Микулина жена сразу же зарезала бы зверя своим подарочным дорогим ножом. Все довольны и все счастливы.

Привезли на смотрины и матушку Добрыши, та поплакала для приличия, но приняла выбор сына с пониманием и даже одобрением. Ну, а дальше нужно было соблюсти все пристойности и обычаи, а Никитич поскакал в Новгород. И так изрядно задержался в Сельге, следовало службу свою проверить, да распоряжения сделать.

Уже в Ладоге он понял, что в столице творится невесть что. По отрывочным слухам, передаваемым из уст в уста прохожим народом, случился там бунт-не бунт, а что-то скверное. И народ побили, и дома пожгли. А началось все, якобы со смерти волхва.

Волхвы издревле жили по берегам реки Волхов, впрочем, жили-то они, конечно, везде, вот только на берегах этой реки у них были созданы свои пажити, куда мог прийти любой человек, задать любой вопрос и получить на это ответ. Волхвы, как правило, скитались по миру, созерцали бытие и помогали в меру своих сил встречным людям. Ну, и те, в свою очередь, помогали им в свою очередь. Кто, чем мог. То есть, были волхвы люди не самые бедные, это - если они настоящие. А ненастоящих практически и не было.

С попами новых религий они уживались вполне мирно, потому как не воспринимали их всерьез. Нет, конечно, сила у попов была изрядная, вот только духа было не так уж и много, и истинно духовные лица встречались среди них совсем нечасто. Однако и у тех, и у других Господь был Один, Творец и Создатель, может быть имен у него было много, но сути это не меняло. До поры, до времени.

Волхвы не считали рождение Иисуса Христа символом Истины. Еще Вяйнямёйнен говорил по этому поводу, излишне жестко, правда:

"Так как сын в болоте найден

И от ягоды явился,

То он должен быть оставлен

На лугу, где много ягод,

Или пусть ему в болоте

Разобьют головку палкой!" (см "Калевала", руна 50, Марьятта рождает сына от брусники, примечание автора). Это не отражало никакого маниакального садистского отношения к детям, как, положим, обстояло дело у некого царя Ирода, это было всего лишь предостережением против дальнейших событий, которые повлеклись этим рождением.

Если кто-то начинает искать выгоду, то он пытается подчинить своей цели и прочих людей, чтоб ему удалось достичь успеха с меньшими затратами своих личных сил и энергии. Объединившиеся люди, одержимые идеей, своей - меркантильной, либо чужой - корыстной, начинают действовать, забыв истинные цели, подменяя их "благими". А благими помыслами выложена дорога в Ад. Потому что благо произошло от слова black(выделено мной, автором).

Сын Господа не помог людям объединиться вокруг одной идеи, воплощенной в религиозную общность. Как бы то ни было, а случилось с точностью до наоборот. И все это произошло отнюдь не потому, что так должно было быть, а потому, что суть человеческая подчинилась, как это ни странно, ССП (общечеловеческих) - Своду Сволочных Правил.

Корысть новых идейных вдохновителей нашла поддержку в мрачной и бесстрастной личине Самозванца, бога, рвущегося в этот Мир. Чем более извращенной выходила мораль, тем сильнее делался новый Пастырь человеческий. Не общечеловеческий, но уже грозный и беспощадный.

Недаром Добрыша и Василий ощутили пустоту по возвращению домой, она всего лишь отражала сдвиг того внимания, которое было Творцом уделено нам, его созданиям. Люди в Ливонии стали дальше от Истины, они всего лишь сделали первый шаг к тьме, приходящей, как известно, с востока.

Объявившийся в Новгороде очередной князь Глеб со своими людьми, довольно долго общался с маленьким и юрким Владимиром Мстислэйвовичем. Глеб горел жаждой действия, тем более, сейчас, когда влиянием батиханства можно было пренебречь самым законным образом: тот пытался убить и ограбить послов Новгорода.

- Докажи, - сказал ему осторожный князь Вова на прощанье.

- Докажу, - сверкнул черными глазами князь Глеб и отправился к реке.

На берегу Волхова беседовал с людьми волхв, беседовал, скорее, забавы ради. Тут же находились и хмурящиеся попы, всегда возникающие с обличительными речами там, где народ религиозно просвещался, либо религиозно, опять же, заблуждался.

- Хорошо, - сказал волхв, решивший не вступать в полемику с церковнослужителями. - Желаете вы чуда - я его устрою.

- Библейское чудо! - настаивали попы. - Истинное чудо! А не какое-нибудь видение!

Волхв оглянулся на текущую воду: по случаю осени она уже вся была стылой и по поверхности казалась вязкой. От берегов к середине тянулись острова "ледяного сала", как называл замерзающую воду народ. Потом он внимательно осмотрел небо, резко дернув головой в сторону далекого вороньего крика, зачем-то подул на пальцы и также тщательно их исследовал.

- Ну, вот, что, люди! - сказал он негромко. - Перейду завтра эту реку, аки посуху.

- А почему не сегодня? - сразу же подал голос один из людей Глеба.

Но волхв ему не ответил, как-то ссутулился и ушел.

Назавтра к берегам Волхова собрался, почитай, весь город. Пришел и князь Глеб со своими людьми, а также неким "епископом", неизвестно каким образом прибившимся к княжеской дружине. Новгородские попы не прислали никого из своих служителей, даже наоборот - запретили кому бы то ни было нос к реке казать.

Все дело в том, что с вечера грянул крепкий мороз, не спавший и на следующий день. Вода замерзла, через реку ночью собаки начали перебегать по своим собачьим делам, к утру ребятишки устроили катание на заводях и прудах. Так что обещание волхва теперь не казалось столь уж невыполнимым. Смысл спора утрачивался полностью.

Народ потешался, серьезными оставались только княжеские слэйвины. Они и разделились на две неравные группы: люди с волхвом с одной стороны, пришлые - с другой.

- Это обман! - сказал с большим акцентом "епископ". - Надувательство. Фуфло.

- Так любое чудо, если разобраться, обман, - пожал плечами волхв. - Просто одни знают больше о природе вещей, другие - меньше. Вот и весь сказ. Да и чудо чуду рознь.

Вперед вышел Глеб, подошел почти вплотную к "чудотворцу" и пристальным взглядом посмотрел на того снизу вверх.

- Умничаешь! - сказал он, как отрезал. - А скажи нам, что ждет тебя в будущем?

Волхв сделал шаг назад, перекрестился и обратился к народу, возвысив голос:

- Простите меня, люди, Христа ради.

А потом добавил, обращаясь на сей раз к князю:

- Сотворю я великие чудеса.

Он еще что-то хотел добавить, но Глеб выхватил из-под накидки топор и, коротко взмахнув, всадил его по самое топорище в грудь собеседника.

Народ на берегу одновременно ахнул и попятился назад. Волхв опал на колени, а потом завалился навзничь. Из-под него на мерзлую землю начала растекаться багровая лужица парящей крови.

- Он соврал! - тут же закричал "епископ". - Не предвидел своего будущего! Обманщик!

Люди отступали от места гибели волхва все дальше и дальше. Даже мысли, чтобы покарать убийцу, ни у кого не возникло. Убийство по причине убийства еще не было в Новгороде так распространено. Каждый из присутствовавших на месте казни ощутил себя повинным в смерти волхва. Это гораздо позднее для людей сделается своего рода развлечением созерцание публичных насильственных смертей. "Сегодня мы тебя убьем, а затем и нас убьют".

А потом волхвы начали уходить из города, не торопясь и не отвлекаясь на разговоры. Их молчание казалось более жутким, нежели сам факт ухода. Ни одного проклятья не произнеслось, ни одного зловещего предсказания.

Кто-то из жителей высказал предположение, что на Валаам они уходят, кто-то - в каргопольские леса, одним становилось страшно, другие же испытывали какое-то пьянящее возбуждение и нарочито громко смеялись. А совета дать было некому. Мудрый новгородский посадник Добрыша отошел от дел, Олаф - погиб, сын его, Магнус - задавлен до смерти подарочной слэйвинской лошадью.

Изгнанный Александр терзал себя раздумьями: где выгоду искать в таком положении, выгода где?

Если бы волхвы просто ушли, то можно было предположить, что они вернутся: побродят по лесам, омоются в озере-Ладоге, оплачут умершего товарища и придут обратно. Но сейчас был другой случай.

Сразу после убийства, совершенного Глебом, устоявшийся, вроде бы, мороз пошел на убыль, сменившись отчаянной оттепелью. Волхов не преминул вспучиться ледоходом, о чем старики пророчествовали: пошел лед - быть покойникам. Народ верил в приметы, но не хотел верить в плохие приметы. Однако пришлось.

Поплыл по реке рано утром деревянный идол, да под мостом застрял, уткнувшись в ледяную шугу. Пригляделись - так это же рогатая статуя, срубленная еще незапамятными предками и передаваемая из поколения в поколение в наследство.

- Перун плывет! - зашептали на мосту все. Но он не плыл, он уперся рогом и слегка покачивался на речной волне.

Новые попы всегда с долей недоверия относились к старым, как мир, идолам. Они призывали их разрушать, в то же время сами создавая точно таких же, но под другими именами. А был ли это Христос, либо какой-нибудь замученный римлянами святой, да какая разница - все равно через него пытались достучаться до небес. Перун был и наследством (Peru - вещь, передаваемая по наследству, в переводе с финского, примечание автора), и Рогатым (pedrun - олений, в переводе с ливвиковского, примечание автора) символом Господа, и был он всегда.

Кто-то из людей бросился к древнему капищу, прозванному Перынь, полагая, что там бесчинствуют попы, но каково же было удивление, когда их взору предстали последние оставшиеся волхвы. Они были заняты тем, что в вырытые ямы укладывали громоздких каменных истуканов (от istua - сидеть, в переводе с финского, примечание автора).

- Что же вы делаете? - спросил один из горожан.

- То, что и должно делать, - ответил ближайший волхв.

- Нельзя оставить на поругание, - добавил другой.

- Так мы их защитим! - горячо воскликнули сразу же несколько новгородцев.

Волхвы разом прекратили свою работу и почему-то скорбно посмотрели на прибежавших на капище людей.

- Братья! - сказал первый говоривший волхв. - Разве в вас дело? Разве бы мы сами не легли здесь костьми, защищая через этих истуканов нашу Веру?

- Время менять имена! - пропел другой (вообще-то, это слова Кинчева, примечание автора).

Обычай отправлять наиболее уважаемых соплеменников в последний свой путь в ладье, либо в дракаре по большой воде был также древен, как и сама статуя Перуна. Огнем и водой крестились люди, приходя на этот свет, огнем и водой его же и покидали. Горящие деревянные суда с усопшим уплывали на закат, чтобы достичь своего последнего (или - очередного?) пристанища.

- Так под мостом стоит наш Перун! - вспомнил один горожанин. - Не плывет без вас!

Волхвы переглянулись: нехорошее знамение. Мост бы после этого следовало разметать по бревнышку, да народ может не понять. А вообще, надо, конечно, это дело посмотреть. Ведь считается, что мосты - это руки Господни, простертые над водами, ущельями, которые тоже, в свою очередь, некогда были прорезаны реками. Стало быть, не желает Творец, чтоб хоронили статую Перуна. Но с другой стороны под мостами всегда клубилась нечисть. Тоже, безусловно, Господние твари, но уж больно вредные и даже опасные. Может, кто из этой напасти и пытается удержать Перуна?

Один из волхвов пошел к реке для прояснения ситуации. Другие все же продолжили обрядовые похороны идолов.

К рогатой скульптуре под мостом тем временем стали подкрадываться темные личности. Самой темной, безусловно, был "епископ" князя Глеба. Достать до Перуна ему не удавалось никак, чем бы он ни тянулся: и рукой, и ногой, и клюкой и даже кошкой. Руки были коротки, ноги - кривые, клюка суковата, а кошка - да что там кошка! С такими руками и ногами никакая кошка не в жилу! "Епископ" принялся ругаться, и его голос по реке долетал, пожалуй, до самого устья.

- Зачем ты хулой на Святого духа исходишь? - спросил у него свесившийся с моста волхв. - Она может и огорчиться.

- Невежа! - сразу же откликнулся "епископ". - "Дух" по-гречески среднего рода, так что оно и не огорчится.

- Но Ориген учил: "Мать моя, святой дух", - удивился волхв. - И на арамейском тоже - женского рода (ruah - по-арамейски, примечание автора). Я сейчас обращусь к ней, чтоб она снизошла до Перуна и приняла его.

Волхв, конечно же, совершил ошибку. Поспешность обещания только подчеркнула его беспомощность. Здесь можно было уповать только на случай, который и явился в виде пидьблянина - горшечника из села Питьбы - с длинным шестом в руках. Лохматый и злобный, он ткнул Перуна в бок, поднатужился и вывел из ледовой западни, прошипев при этом сквозь зубы: "Ты, Перушице, до сыти еси пил и ял, а нынеча поплови прочь".

- Зачем же так? - выдохнул волхв.

- Спаси его София, святой дух, - прошел в народе ропот.

Даже без слов удалившегося служителя культа нашлись в толпе зевак провидцы:

- Ох и бранным же будет этот мост, немало кровушки прольется на его настил.

Больше волхвов в Новгороде никто и никогда не видел. Может быть, приходили какие-нибудь косматые личности с бешено горящими глазами, начинали стращать народ всевозможными карами, но это непременно всегда были лишь проходимцы, уроды (hurja в переводе с финского, huraj - с ливвиковского, примечание автора). Юродивым всегда проще предсказывать беды, так у них выплескивается своя злость и немочь. Но ведь у каждого человека кроме горести случается и счастье. Пусть мимолетное, пусть даже замеченное позднее, но без него человек и жить-то не может. Если о счастье, вдруг, скажет волосатый-бородатый человек - он волхв, если же он возвещает только о напастях - это юродивый.

Исход из Новгорода старых служителей Перуна не ознаменовался моментальным триумфом новой церковной братии. Для них это событие было тоже из ряда вон выходящее, поэтому в поповской среде наступила некоторая растерянность: а, может, тоже надо было бежать? Вдруг случится очередной Потоп, а они не в курсе? Да и попривыкли попы к волхвам, если и существовало соперничество, то негласное, без фанатизма.

Как ни странно эта самая пауза в духовном руководстве городом пошла на пользу церкви. Зато обернулась во вред Глебову "епископу".

Выбравшись из-под моста, тот первым делом облачился в шитые золотом и перламутром ризы и устроил возле Софийской звонницы в Кремле показательные выступления. Хорошо поставленным голосом он пел песни на латинском языке, время от времени махал кадилом и проповедовал, что в голову взбредало.

- Ты кто? - спросили у него.

- Я епископ Бати-хана Аким, по прозванью Корсиканин.

- Корсунанин?

- Корсиканин! - гордо повторил тот и продолжал дивное представление.

Все по его речам было золотое: Батя-хан - золотой, Орден их - золотой, век грядущий - золотой. Не золотая только Ливония, отсталая и языческая. Стало быть - нет ей спасения, гибель и развал, тьма опустится, кровь прольется, ничего не останется.

Тут, как ни странно, Аким выдал если не всю правду, то полуправду - это точно. Многое вышло по его словам, да иначе и быть не могло. Религия не бывает без культуры, это закон. А культура у всех народов разная, как ни крути. Причем, что характерно, более высокая обязательно угнетается примитивной. Поэтому в религиозных рамках стало легче поклоняться мертвому телу, нежели живому. Если Иисус - то обязательно распятый на кресте, если святой Себастьян - то истыканный стрелами, даже если волхвы - то их мощи, вмурованные в собор в Кельне. Так, вероятно, проще, потому что мертвый уже не сделает ничего, что могло бы навредить его былым догмам. Все рано или поздно к этому состоянию придут. Но живым свойственно развитие, их взгляды могут меняться под воздействием полученных знаний.

А без знаний любая культура упрется в пошлость, любая религия укроется, как саваном, фанатизмом. Фанатикам дай в руки камень, так они не будут его обрабатывать - они им убьют кого-либо. Кстати, Себастьян после расстрела остался живым, но едва он вылечился, то тут же был забит камнями, на сей раз до смерти.

Может быть, ничего из рук вон плохого Аким не предлагал, но его акцент, манера держаться с собеседниками снисходительно, пустые слова, только путавшие слушателей, привели к тому, что народ начал расходиться, пребывая в состоянии, близком к прострации. А попов все не было.

Но свято место пустым не бывает. Уже впиталась в землю пролитая Глебом кровь волхва, уже окончательно осип "епископ", как в город вернулся Александр.

Не любили его ливонцы, но куда деться - власть, хоть и поддерживаемая слэйвинами. Изгнанный из города два раза, он вернулся в третий, чтобы уже наверняка, чтобы уже навсегда, чтобы в Историю. Он принял решение, но дабы его воплотить в жизнь требовалась своя церковь. Батя-хан - это не то, что нужно, он далеко, он высоко, он - вообще, поди знай, что. Гонцов, опять же, попытался грабануть, да слаб, видать. Пес с ней, с данью, пропала, но поделом пропала! Теперь у слэйвинов будет своя церковь, своя Вера, свое будущее! А у не слэйвинов?

Вот этот вопрос Александр сразу же поставил перед спешно собранными верховными попами. Теоретически они все были подчинены Бате-хану, тот даже от уплаты всяких поборов их освободил, но практически влияние батиханства было сильно лишь там, где это влияние принимали.

- Товарищи мои попы! - сказал Александр. - Или сейчас, или мы потеряны для общества навсегда.

- Прошу помедленней, - тут же встрял осипший "епископ". - Их бин не понимайт.

Князь насупился, повел бровью и тотчас же удивленному Акиму дал в зубы чей-то крепкий кулак, его подхватили за сверкающие ризы и поволокли прочь. Тут же, как по мановению волшебной палочки, началось избиение Глебовых людей, случившихся на собрании.

Сам князь Глеб повел носом по ветру, будучи где-то в Судейском городке, в один прыжок махнул на коня и ускакал в Ростов, где затаился и принялся вынашивать планы мести и Александру, и осмеявшим его во время скачки новгородцам, и даже затерявшемуся папскому легату - "епископу".

А поруганный, но несломленный Аким добрался до села Питьбы и там отчаянно запил вместе с угрюмым горшечником.

- Швайн, - говорил он своему собутыльнику. - Ду бист думкопф, вас всех надо пуф-пуф. Дикие и отсталые. Матка, млеко, яйки.

- Партизанен? - сокрушенно кивала головой "матка" - жена, по совместительству, горшечника.

- Партизанен, - плакал Аким, уткнувшись головой в потную подмышку хозяина дома.

- Сусанины мы, - горестно вздыхал горшечник и гладил заскорузлой ладонью "епископа" по голове.

10. Васенька Игнатьевич.

Изгнание из Новгорода князя Глеба некоторые горожане восприняли с одобрением, некоторые даже вслух принялись славить Александра. На фоне этого никто и не заметил, что погибший волхв все-таки совершил чудо, о котором он говорил.

Оставленное соратниками для погребения на Перынь-капище, тело убиенного исчезло. Уходившими волхвами было принято решение, что погибшего товарища следует упокоить здесь же, где они зарыли в землю всех истуканов. Но хоронить оказалось некого: одежды остались, домовина - тоже, а покойник, словно бы растворился. Никто не видел в окрестностях голого бородатого человека с раной в полгруди, разгуливающего в недоумении. Никто также не видел никаких подозрительных тварей, что могли бы покуситься на мертвеца. Исчез - и весь сказ.

Участь у покойного, вообще-то, может быть разной.

Тело может сделаться вовсе нетленным, "каменным", как считали предки. Пращуры, конечно, что-то об этом знали. Например, то, что у человека, хоть единожды прошедшего через каменные "врата" плоть обретает некоторые свойства, ей до этого не присущие. Время перестает быть характеристикой тлена. Оно вообще перестает быть. Зато само тело теперь становится "мощами" и с благословения духовных лиц растаскивается на части.

Также тело может исчезнуть. Словно, стаивает. Такого, конечно, не может быть, но бывает. И причина этого не известна никому, разве что самому телу.

Впрочем, живым, как правило, трудно проследить за уже неживыми, да и ненужно это, пожалуй. Прах к праху. Но волхв насчет чудес не обманул.

Одним из людей, которые узнали об этом чуде, был Василий. Как-то он оказался вблизи Перыни, поэтому не мог проехать мимо, привлеченный удивленными возгласами. Несколько человек причитали возле маленького скита, где готовилось к погребению тело волхва.

Сначала Василию показалось, что здесь кто-то кого-то соборует, но потом не обнаружил ни того, кто это дело делает, ни того, кому это делают, ни елея, вообще - ничего. Только пустой гроб, в который уложили белые одежды.

- Что это вы так убиваетесь? - спросил он всхлипывающую женщину. Она единственная не заламывала руки в отчаянье, и уже не рыдала в голос.

- Так, пропал, - сказала та и всхлипнула еще тяжелее.

- Кто? - удивился Вася.

- Покойник, - ответила женщина, и ее плечи затряслись.

Прелестная ситуация, предположил Казимирович. Волхвы уходят, мертвецы исчезают, пора и ему к своей панночке подаваться. Но изначально требовалось с князем Александром пообщаться. Тот нагрянул в город и, как говорят, изгнал кривоногого безобразника Глеба. Сидит второй день с отцами церкви и что-то решает.

Василий решил получить расчет по своей службе, сдать все свои явки-пароли с рук на руки и отправиться знакомой Латынской дорогой к Смоленским грязям, где надеялся обрести покой и семейное счастье.

Александр к тому времени уже обзавелся фамилией "Невский" по случаю каких-то своих разборок со свейскими бандюганами, этим делом гордился и всячески позиционировал свое новое имя. Василия он принял сразу же, будто только его и ждал. На самом деле он осуществил все договоренности с попами, заручился поддержкой Владимира и его подшефных русов и теперь в возбуждении ходил из угла в угол своей горницы, потирая руки. Натура его требовала деятельности, но следовало переждать до утра, чтобы начать задуманное. Приход Васи был как нельзя кстати - хоть отвлечься от дум ненадолго и скоротать время.

- Все знаю о твоей миссии, - сказал он Казимировичу. - Теперь у меня к тебе другое дело. По взаимному согласию, конечно.

- Ну, я, собственно говоря, за этим и зашел, - достаточно туманно ответил Василий.

- Скажи мне про Добрышу: наш он человек, либо не очень?

Такого вопроса Вася не ожидал. Авторитет у Добрыши Никитича в народе был, конечно, очень большим. Не потому, что он являл собой неординарную личность. Таких в Новгороде тоже хватало: Садко, Вольга, еще кое-кто, даже тот же Васька Буслай. Но никто из них не состоял на государевой городской службе, были сами по себе. А Добрыша - это власть. Причем, после похода к Сигтуне - крепкая власть.

- Добрыша - наш человек, - уверенно сказал Вася, но Александр уловил в этих словах некий двоякий смысл. "Наши" тоже бывают разные, в зависимости, к кому они относятся по жизни.

- Буду с тобой откровенен, - проговорил князь, чем несказанно удивил Казимировича. Слэйвинская откровенность - это всегда подвох. - Мы решили подвести черту под двоевластием, троевластием и, вообще, многовластием. Будет единая власть над всеми пятинами: и над Водской, и над Обонежской, и над Деревской, и над Шелонской, и над Бежецкой. Пусть и вече собирается, сколько вздумается, но главенствовать станет монарх.

- Это как? - удивился Вася. - И над Ливонией тоже монарх?

- Ну, Ливония - слишком большая земля, - задумчиво промолвил Александр. - Мне ее пока не одолеть. Но начать хотелось бы здесь.

Вопрос о том, кто должен быть тот единый князь всея ливонской земли, решился сам по себе.

- Что же - флаг тебе в руки, - пожал плечами Василий. - Попытка - не пытка. Вот только не привело бы это к бунту. Народ-то нынче нервный, всего опасается. А любые перемены всегда воспринимает с отвращением.

- Вот поэтому ты мне и нужен, - заглядывая в глаза, сказал князь. - Ты и Добрыша. Прочих "героев" в городе нет: Садко в Ладогу укатил, Вольга где-то в неметчине, Буслай, гад, тоже куда-то смылся. Но раз и Никитич отсутствует, твой пример - самый верный.

Вася ничего не ответил. Он внезапно ощутил какую-то свою тоскливую обреченность, все равно, что провалившись под хрупкий лед, пытаться на него выбраться. Но лед ломается, крошится, а вода уже сводит холодом ноги, и становится понятно: не вылезти.

Не дождавшись закономерного вопроса, Александр продолжил:

- Надо, чтобы крестили тебя.

- Так я, вроде, крещенный.

- Наши попы должны крестить, - князь поднял руку ладонью к собеседнику, словно, предупреждая его непонимание. - Чтоб народ видел и за тобою пошел.

- В батиханскую веру? - возмутился, было, Василий.

- В нашу веру, - ответил Александр. - У нас будет своя вера. Истинная. И мы сделаемся сильными, мощными, как русы. Нас нельзя будет сломить.

- А нас - можно? - ливонец не смог сдержать свой нрав. - Я крещен водой, крещен огнем, теперь и мечом крещен. Неужто этого мало? Неужто мне потребно исполнять чужие прихоти, поступаясь своей Верой, принимая чужую?

- А где ваши волхвы? - повысил голос князь. - Почему они бросили вас? Как вы к вашему богу обращаться будете? Или чудо должно свершиться, чтобы вы уразумели?

- Чудо уже свершилось, - успокаиваясь, проговорил Василий. - Убитый Глебом волхв вознесся.

На самом деле он придумал это только сейчас и, произнеся, сам себе удивился. Слишком смелые слова, не подкрепленные ничем, кроме своего внезапного озарения. Вася рассердился на себя: чего это он тут в полемику ударился со слэйвинским князем, раньше, бывало, только головой кивал, уходил от ответов, и никаких проблем не возникало. Так то раньше было! Не знал он тогда Маришки, не ведал, что жизнь князьями не ограничивается.

Василий даже забыл, зачем приходил к Александру, поэтому, что бы хоть что-то сказать, произнес:

- На самом-то деле зовусь я Василием Игнатьевичем. "Казимирович" - прозвище.

- Как это? - отвлеченно удивился князь, тоже, вероятно, погрузившись в свои мысли.

- Ну, считалка такая была в детстве: "Käsi - meri, jalka - jarvi " и дальше (рука - море, нога - озеро, в переводе с финского языка, примечание автора). Так и прозвали. Пошел я, пожалуй.

- Ну, ступай.

Василий ушел, досадуя на себя. Пустой визит! Хотел расчет получить, а вышло, что в неприятность угодил. Но креститься, какими бы выгодами это дело ни прельщало, он не собирался. Пусть, вон, слэйвинов своих крестят! Их теперь в Новгороде можно было найти вполне предостаточно. Завтра перед отъездом решит все вопросы, не дадут расчет - проживет и без него!

Он и не знал, что несколько оброненных фраз обратило его из верного служаки в опасного отступника. Государственное мышление тем и отличается от обычного людского, что оно настолько масштабно, что в нем не остается ничего человеческого. Любая, даже самая призрачная угроза, какая бы она мизерная ни была, влечет за собой принятие соответствующих мер. Крутость этих мер диктуется шкурным принципом: лучше пере.., нежели недо... Василий был обречен.

Поутру слэйвинские дружинники, мягко, но решительно оттеснив случайную ливонскую стражу, пошли по домам горожан. Они сопровождали слащаво улыбающихся церковных служек, которые приглашали всех прийти в ближайшие храмы.

Вроде бы ничего опасного в этих действиях не просматривалось, но все-таки нашлось несколько ливонцев, воспротивившихся, так сказать, из принципа. Не успели они, как следует, выразить свое несогласие, как тут же были обездвижены по рукам и ногам возникшими из ниоткуда русами Владимира.

- Это для их же блага! - успокаивали служки.

В церквах народ встречали празднично одетые попы и радостно приветствовали входивших. Горели свечи, отсвечивали позолотой оклады икон, тонкий запах ладана, словно фимиам, распространялся от кадил.

- Праздник? - задавали вопросы друг другу горожане. - Какой у них праздник?

- У нас у всех праздник! - торжественно отвечали попы. - И князья с нами празднуют!

- А что это там за дым с Неревского конца?

- Так это дом Васеньки Игнатьевича по прозванию "Казимирович" тушат. Занялся он еще с ночи, делал он что-то непотребное, Глебом и Акимом наученный.

Народ удивлялся: вот ведь батиханские происки, даже Василий, княжий гонец, продался. Так ведь он только что из самой Золотой орды вернулся. Изменился он после этой поездки-то, на себя не стал похож.

Тут служки запели, попы и княжьи люди троеперстно принялись креститься, люди последовали их примеру, но по старому обычаю - двуперстно. Никто их не поправлял.

Служба была торжественна и впечатляла тех, кто ни разу в церкви не бывал. Всех мужчин, одного за другим, провели через алтарь, женщин до алтаря не допустили. Попы завели рассказы из Святого писания, а потом начали обрызгивать всех водой из установленных возле алтаря больших серебряных чаш. Кое-кто не понял, что, собственно, происходит. Но нашлись те, кто охотно объяснил:

- Таинство крещения!

В это же самое время Василий Игнатьевич с перебитой ногой пытался отползти от жара горевшего дома.

К нему пришли перед самым рассветом: именно это время почему-то считается наиболее удачным для свершения злобных дел. Как ни странно, Казимирович не удивился, не принялся вопрошать, укоряя "за что?", вообще, повел себя так, будто ждал этого визита всю свою сознательную жизнь.

Когда дверь в его опочивальню осторожно приоткрылась, тем самым нарушая естественный устоявшийся за годы образ жизни - по ночам к нему без его воли никто никогда не входил - Вася, даже не открыв, как следует глаза, сполз с кровати на пол, увлекая за собой верный меч, который всегда находился в состоянии доступности. Единственное неудобство было то, что он покоился в ножнах, а извлечение из них породило бы шум, совсем ненужный в этом случае.

Дом его был пуст, всех работников он распустил в связи со своим грядущим отъездом. Только пара человек должна была следить за невеликим имуществом, да временами протапливать печи, чтоб уж совсем не запустить хозяйство. Да и их этой ночью не было.

Василий с самого детства знал, что однажды ночью к нему в спальню проберутся черные люди, чтобы вершить свое черное дело. Только ему казалось всегда, что это будут яйцеголовые длинноухие парни в юбках, что обитают где-то под землей. Русов он не ожидал.

То, что к нему пожаловали именно русы, он понял сразу же, потому что только они умеют передвигаться абсолютно бесшумно, временами, словно зависая в воздухе. Это его не испугало и не удивило. Вообще, все чувства у него свились в одно: чувство самосохранения. Чтобы остаться живым, нужна самая малость - чтобы пришельцы сделались мертвыми.

Василий резко наотмашь ударил из-под кровати мечом, не вытаскивая его из ножен, и достал им ногу человека, который в этот момент пронзал кинжалом его былое ложе. Тьма стояла полная, и подсознательно ливонский рыцарь Вася отметил, что русы пока в темноте видеть не научились. Ушибленный человек еще только набирал воздух, чтобы закричать, либо сдавленно зашипеть от боли, а ливонец уже рывком перевернул кровать, вскакивая на ноги.

После первого выпада ножны сами собой улетели куда-то, поэтому Василий вслепую рубанул перед собой крест-накрест. Раздался характерный звук разрубаемой плоти, сопровождаемый бульканьем. Вася ушел в сторону, к стене и весь обратился в слух. Его преимуществом было то, что битва происходила на его территории, где он знал каждый угол, каждый поворот.

Под перевернутой кроватью слабо шевелился, пытаясь выбраться, один из убийц, другой лежал недвижно на полу, распространяя вокруг дурящий аромат горячей крови, а третий - где-то затаился. Должен быть третий, его не может не быть.

Василий не двигался и старался дышать бесшумно. Так же тихо сделалось в комнате, даже раненный под опрокинутым тяжелым ложе не шевелился. Враги будто бы что-то выжидали. Не прошло и полночи, как Казимирович понял, что именно.

Сначала потянуло дымком, потом где-то поблизости стало потрескивать, а вся тьма вокруг, вдруг, принялась окрашиваться в багровые полутона. Что же такое получается? Он обрел способность видеть сквозь ночь? Вася изо всех сил сунул мечом в щель между бревнами одной из стен своего дома-пятистенка. Клинок ушел до самого эфеса и застрял.

А тьма трепетала глубоким пурпуром. Ливонец вытащил из-под руин кровати скорченного человека и выдохнул ему в лицо:

- Сколько вас, суки!

- Много, - прошипел тот и попытался маленьким ножом, какой обычно таскают за голенищем, полоснуть по Васиному горлу. И это ему бы удалось, да только теперь Василий мог видеть сквозь тьму, поэтому он просто боднул лбом угрожающую ему руку, перехватил кинжал и вогнал его в открытый в ужасе рот врага.

Он подошел к третьему русу, слабо трепыхающемуся, как бабочка на иголке, насквозь пронзенному мечом сквозь стену. Клинок вышел из середины его груди, и с острия ронялись на пол тягучие капли, одна за другой, без перерыва. В такт этому ритму открывал и закрывал рот несостоявшийся Васин убийца. Казалось, он вел подсчет мгновениям жизни, вытекавшей из него, вместе с этими каплями.

- Много вас? - подошел к умирающему рыцарь.

- Суки, - кривя губы, медленно произнес рус.

Вот беда, подумал Вася, еще и дамочек привлекли. Он не с первого раза выдернул свой меч - пригвожденное тело с обратной стороны стены тотчас же осыпалось.

Пущенный пожар разгорался. Если из дома не вышли русы, значит, те, кто снаружи, будут ждать его. А выход из горящего жилища там же, где вход. Да еще окна имеются. Проконтролировать это дело не составит большого труда. Два лучника перекроют все пути отхода и еще в носах успеют наковыряться.

Василий решил выбираться на крышу: там дым, там труба - там можно сделаться незаметным. Конечно, крыша выгорает в самую первую очередь, как факел, но, похоже, что такой стадии пожар пока не достиг. Пока разгорались стены, подпаленные со всех четырех углов.

Хорошо, что его дом на отшибе, так что угроза того, что пламя перекинется на соседние строения, мала. Также хорошо то, что можно выбраться из города незамеченным, чему способствовали навыки его былой профессии.

Василий, ступая осторожно и тихо, вышел в так и оставшуюся приоткрытой дверь. За добротной печью, стоявшей посредине всего дома, ближе к сеням имелась лестница на чердак, или "вышку", как его еще именовали в ливонских домах. Криков с улицы пока никаких не раздавалось, значит, соседи спят и не заботятся о своем имуществе. Даже собаки не воют и коровы не мычат. Странно.

Василий, поднявшись по ступенькам, одной рукой начал отворять наверх над головой люк, стараясь не произвести лишних скрипов. И это бы ему удалось, да вот только просчитался он в своих самых смелых предположениях. Русов было не трое, а четверо.

Удар по голени был настолько мощным, что бросил Васю на приступок печи, заставив его выпустить из рук меч. Тот, звякнув, улетел куда-то в сторону. Такой удар ломает напополам все на своем пути, будь то дуб в два охвата, будь то щит соперника, не говоря уже о беззащитной ноге подымающегося наверх человека.

Василий обрушился с печи на пол и едва успел выставить перед собой упавший вместе с ним ухват. Именно им он и поймал палицу, уже готовую докончить начатое разрушение со всей своей яростной мощью. С помощью этой нехитрой кухонной утвари рыцарю удалось направить удар в сторону от себя, который, достигнув пола, потряс, казалось, до основания весь умирающий в огне дом.

К палице прилагался заросший клочковатой бородой до глаз, но совершенно лысый головой субъект, оскалившийся так, словно его самого хватил какой-то приступ. Например, отчаянья.

Василий не стал ждать, когда этот припадок у лысого кончится и прыгнул на него, оттолкнувшись спиной. Так обычно прыгать нельзя, так обычно прыгать не получается. Но этим утром некоторые обычные вещи решили измениться. Рыцарь не пытался сбить с ног своего губителя, либо одним движением смахнуть его голову с плеч. Ему важно было всего лишь уцепиться за этого человека. И это ему удалось.

Рус был могучим человеком, жилистым и тертым. Он не стал тратить лишние силы и терять время, чтобы вновь пустить в дело свою палицу. В таком тесном контакте она была не нужна и, скорее, служила помехой. Поэтому он не противился вражеской хватке своего просторного рукава, даже весьма охотно упал, влекомый тяжестью чужого тела. Но упал так, что Василий оказался под ним, что еще больше ограничивало свободу движений ливонца. Лысый уже не стал обращать внимания на то, что обе руки противника вцепились в его правое запястье - левой он нашаривал на своем поясе маленький нож, что называется финский. Нащупал и совсем бы готов был пустить его в дело, да тут случилась пренеприятная вещь: поверженный Казимирович, стиснул его руку, как тисками и начал медленно вращать свои кисти в противоположных направлениях.

Это не было больно, это было очень больно. У лысого даже нога конвульсивно задергалась, горло перехватил спазм, так что ни хрипеть, ни пищать он не мог. Рус забыл про нож, но инстинкт его об этом не забыл и принялся царапать финкой грудь своего мучителя. Получалось несильно, но такова уж природа инстинкта: она управляет, но не действует. В конце концов, Василию это надоело, он перестал своей хваткой обдирать плоть с кости врага, отобрал нож и воткнул его в горло. Горло для этой цели он выбрал, конечно, не свое - чужое.

Вот тут-то даже инстинкт русу не помог, он залил кровью и без того окровавленную грудь рыцаря, откинулся на спину и задергал уже двумя ногами. Василий склонился над ним, полагая задать вопрос, но одумался - все равно ответа не будет.

Огонь разгорался, следовало поспешать, чтобы не сгореть вместе с крышей. Да вот только идти теперь Вася не мог - левая нога оказалась переломана ударом вражеской палицы. Он сломал ручку столь полезного в ближнем бою ухвата, и привязал к увечной ноге на манер шины, использовав для этого располосованные рукава нательной рубахи. Все равно ходоком он быть перестал.

Опираясь на подобранный меч, Василий все-таки забрался на вышку и ощутил подымающийся снизу жар. Не пройдет и полгода, как крытая дранкой крыша вспыхнет и пустит сноп искр в черное безучастное небо. Тогда дом уже не спасти. Да и сейчас не спасти, раз никто не спасает.

Вася мечом расковырял возле самой печной трубы лаз и вытолкнул себя, зависнув на несколько мгновений на стропилах, как облезьян, на оперативный простор. Труба была под самым коньком, так что вид открылся сразу во всех директориях.

Дыму добавилось, треск пламени тоже усилился. Но не настолько, чтобы не услышать голоса со двора. Как он и ожидал, доминирующими двумя были женские, прочие, мужские, только отвечали односложными словами: "слушаюсь" и "будет исполнено".

"Не обманули покойнички", - сказал про себя Казимирович. - "Действительно суки задействованы". Как известно, самые злобные люди - это женщины, лишенные врожденного чувства сострадания. Они или таковыми рождаются, или такими становятся, преимущественно на какой-нибудь государевой службе, отравившись вседозволенностью. Женщина у власти - явление редкое, но вот гуляла молва, что у князя Вовы имеются парочка, утратившая свое природное душевное естество. Для особых, так сказать, поручений. Суки.

С Василием, выходит, случай тоже особый. Вот поэтому и никто из соседей не прибежал на пожар, ни одна собака или корова не прокричала тревогу. Обо всем позаботились дамочки.

Казимирович, сливаясь с коньком, прополз до торца дома, туда, где пустой ныне хлев. Здесь горело сильнее, и языки пламени то и дело выплескивались к начинающему сереть небу, словно язык гадюки. Вася скатился вниз, уповая на удачу, и сквозь дым и огонь обвалился вниз. Он почувствовал, как затрещали опаленные волосы на голове, но не почувствовал, как упал на землю.

Упал, вероятно, удачно, потому что ничего больше себе не сломал, и пополз прочь от жара и копоти. Где-то в городе забили к заутренней колокола. В их перезвоне не было ничего тревожного, значит, пожар на самом деле ничему больше не угрожал. У Васи пузырями пошла кожа на спине, местами изодранная одежда воспламенилась, но он упорно двигался по запекшейся глине к своему сараю.

Только укрывшись за его стеной, он, наконец, вздохнул полной грудью и тут же сморщился от боли: горло оказалось обожжено, а принятый внутрь дым стал грызть легкие, как голодный пес. Может быть, Василий временами терял сознание, потому что он не помнил, как оказался на пятьдесят шагов ближе к лесу, чем был за сараем. Лес манил его одиночеством, в нем можно было умереть, не чувствуя близкого присутствия людей. И к Маришке он становился в лесу ближе.

Рыцаря настигли, когда застывшие в утренней хмари деревья были все так же далеко.

Одна из сук оценила ситуацию после того, как из полностью охваченного огнем дома не вышли ни четверо ее людей, ни сам хозяин дома. Была вероятность, что они все погибли после схватки между собой. Но она также равнялась возможности, что кто-то уцелел. Русы бы не стали скрытничать, вот их противник - как раз наоборот.

Когда прогорела крыша и обвалились стропила, она отправила людей на поиски, указав направление, где следует искать в первую очередь. Обуглившийся и дымящийся сарай вряд ли мог быть убежищем, поэтому русы отправились к лесу.

Обе суки с нескрываемой брезгливостью смотрели на обгорелого, всего в запекшейся крови, человека, упорно продолжавшего ползти прочь от пожарища.

- Вот тебе крещение огнем, Васенька Игнатьевич, - сказала довольная собой дамочка - та, что точно указала вероятность нахождения рыцаря. - Куда ж ты так торопишься?

Василий осознал, что враги все же добрались до него.

- Заначка, - прошелестел он, еле шевеля треснутыми губами. - Серебро.

Он продолжал лежать на животе, подобрав под себя руки.

- Он что-то сказал, - заметила другая дамочка. - Про серебро вроде бы.

- Что, Васенька, голос потерял? - усмехнулась первая. - Говори громче, здесь все свои.

Казимирович с трудом постарался поднять голову, будто силясь что-то сказать.

Прозорливая сука даже склонилась, чтобы лучше слышать, вот только прозорливость ее была ущербной. Василий резко развернулся на спину, махнув при этом рукой так быстро, что никто из врагов ничего не успел предпринять.

Русы отпрянули назад, одна дамочка - тоже. Вот вторая, наоборот, упала на колени и вытянутыми руками начала шарить вокруг себя, словно пытаясь ухватить и вернуть на прежнее место голову, отделившуюся от тела и откатившуюся на несколько шагов в сторону.

Мужчины отреагировали быстрее, нежели оставшаяся в одиночестве сука: не сговариваясь, они пригвоздили руки рыцаря копьями к земле. Василий не выпустил меча. Нельзя лишаться последней поддержки в этом мире перед еще одним путешествием. Word - sword - sworn (слово - меч - клятва, примечание автора). Он посмотрел на небо и увидел склонившегося над ним "вознесшегося" волхва. Тот улыбался и указывал пальцем вдаль, куда взгляд Василия пока не достигал.

"Над землей бушуют травы, облака плывут кудрявы.

И одно, вон то, что справа, это я.

Это я, и нам не надо славы. Мне и тем, плывущим рядом.

Нам бы жить - и вся награда. Но нельзя" (В. Егоров, "Выпускникам 41", примечание автора).

Дамочка взвизгнула и ударила своим коротким, будто разделочным, мечом в грудь рыцаря. Тот не вздрогнул, продолжая смотреть широко раскрытыми синими глазами куда-то за нависших над его телом людей. Она вонзила свой клинок в него еще и еще раз, не в состоянии утолить своей звериной ярости, потом сорвала с его шеи нательный крест и, резко развернувшись, зашагала к пожарищу.

- Серебро, крест - пусть все сгинет, пусть ничего не останется, - сказала она и бросила вписанный в круг крестик в тлеющие уголья.

Уголья ответили слабым снопом искр, еле видимых на фоне разгорающегося дня.

11. Крещение огнем и мечом.

Добрыша не знал в точности, что могло произойти за время его отсутствия в Новгороде, но полагал, что что-то скверное. Однако он не мог вообразить себе, насколько.

Собравшийся в церквях народ отнесся к происходящему действу, как к представлению. Многим было любопытно, те же, кто здесь были постоянными посетителями, умиленно вытирали проступавшие на глазах слезы. Значит, не ошиблись они в новой вере, истинна она, потому что вон, сколько народу собралось!

Когда попы одним махом начали крестить всех подряд, кое-кто этому воспротивился.

- Как же так, - начал разрастаться удивленный ропот. - Мы уже крещенные родительской верой, а нас еще какой-то батиханской мажут!

- Не батиханское это крещение, а истинное наше! - торжественно возвестил один поп.

- Стало быть, то с чем жили наши предки - ложное?

Будучи тут же княжеский посадник по кличке "Угоняй" кивнул в сторону шумевших головой, и к ним сразу же устремились несколько слэйвинских стражников.

- Чего шумите? - спросила стража.

Люди посмышленее отвернулись по сторонам, будто не с ними разговор, попроще и посмелее пытались ответствовать:

- Разве нельзя?

- Пройдемте!

- Куда?

- Вам все скажут.

Их подхватили под локотки и выволокли из церкви. Народ присмирел: дурной была известность у любой стражи, а уж у слэйвинской - куда дурнее. Попы опять запели и служки начали разносить подносы с пирожками, чтоб подкрепить тело и поддержать дух. Зреющее, вроде бы, недовольство удалось погасить.

Между тем самых рьяных недовольных приволокли к реке. Тем, кто одумался, на выходе из церкви надавали по шеям и отправили прочь. В самом деле, если стража кого-то зацепила, то просто так отпустить уже не могла. Или денег вымогала, или била, а чаще и то и другое вместе. Не умели они по другому, одна мысль была в голове: "Если власть, значит - бей".

На берегу прохаживался в окружении своих русов князь Вова.

- Против народа пошли? - спросил Угоняй всех недовольных разом, обозначая себя главным распорядителем,.

Те не успели ничего ответить, как на головы им были одеты высокие шапки из бересты. Руки каждому, будь то женщина, будь мужчина или подросток заломили назад и связали.

- Ну что же, тогда давайте заново покрестимся, - сказал посадник. - Как вы привыкли: водой и огнем.

Тотчас же бересту подожгли, не позволяя никому из несчастных мотать головой из стороны в сторону. Крики людей слились в единый вопль, который обрывался бульканьем - каждого человека друг за другом спихивали в студеную волховскую воду.

- Суда! - вскричал изрядно побитый мужчина в порванной дорогой одежде. - Требую суда.

- Я здесь суд, - ответил доселе молчавший князь Вова.

- А вот вам и "живая" вода, - не унимался Угоняй. - Пусть ваш Перун поможет тем, кто неповинен. Коль выплывет - значит оправдан.

Со связанными руками, в намокшей одежде и с обожженной головой никому не удавалось продержаться на плаву, холодные воды Волхова сомкнулись над каждым. Оправдались опасения стариков по поводу ледохода не по сезону.

Привели еще народ, а вместе с ними и поп Богомил пожаловал.

- Благослови, батюшка! - подскочил к нему Угоняй.

- Благословляю! - охотно откликнулся Богомил.

Тотчас вспыхнули новые костры на головах у несчастных.

- Да кто же поможет нам? - заголосили испуганные женщины, тем самым выведя мужчин из состояния стояния. Тупая покорность сменилась характерным для северян бешенством. Они начали лягаться, как строптивые жеребцы, кого сбивали с ног - те кусались. Женщины просто падали под ноги стражникам, чтоб лишить тех равновесия.

Князь Владимир понял, что дело - не уха. Перегнул палку Угоняй. Ну, пусть теперь сам и разбирается, решил он, скрываясь с места экзекуции. За ним поспешил Богомил, мгновенно утратив напускную торжественность, только ряса мелькнула.

А стражники дрались с пленниками. Если бы не запрет на оружие, порвали бы они людей так, что те и опомниться бы не успели. Угоняй, оскалившись, метался внутри свары, как лис, забравшийся в курятник: того ударит, этого толкнет. Преимущественно, конечно, нападал на женщин. Ну, и женщины нападали на него. Пожалуй, за всю свою жизнь он таким успехом у слабого пола не пользовался. Впрочем, это был уже не слабый пол. Они напоминали фурий с выбившимися из-под платков волосами, с порванными в кровь ртами. Кому-то удалось высвободить руки, они тотчас же бросались развязывать коллег по несчастью.

Стражникам пришлось туго. Среди них были и ливы, и слэйвины, и весь, и ингви - все неудачники по жизни прибивались к страже, словно выискивая в этой работе поддержку своей ущербности. Били они задержанных смертным боем, как всегда умели это делать в численном перевесе, да еще при относительной безответности избиваемых. Попадались им знакомые, даже соседи, но с этим они научились справляться: ничего личного, приказ такой. Поэтому никому никаких поблажек.

Но вместе с приобретенным чувством принадлежности к стае, своей избранности и безнаказанности теряли они волю, как таковую. Не могли стражники долго биться с соперниками, равными им по силе. Единственным стимулом для успеха у них был численный перевес, а также преимущество в вооружении. Когда в этих вещах наблюдалось равенство, то интерес к битве у них терялся напрочь. Поэтому некоторые из наиболее опытных стражников начали исчезать с места драки, отправившись следом за Богомилом, чей след уже успел простыть.

Совсем скоро на берегу остались стоять только окровавленные и порванные люди, чьей участью должны были быть холодные воды Волхова. У их ног лежали бездыханные тела товарищей по несчастью и самых глупых и невезучих стражников. Некоторые еще продолжали шевелиться и громко стенать.

Не сговариваясь, горожане отделили раненных и мертвых товарищей от своих палачей. Тех из стражников, кто еще был жив, тут же забили до смерти подручными средствами. Обнаружился и Угоняй. Он представился во всем своем многообразии: голова тут, рука - там, туловище в воде. Послали гонцов по домам с трагическими известиями. Хотели бить в набат, да не нашлось желающих, кто бы мог взять на себя такую ответственность.

Все это произошло так быстро, что закончилось к моменту завершения праздничного богослужения. Народ разошелся по своим делам, но разошелся ненадолго. Запричитали по покойникам в домах, родственники собрались в могучие кучки и отправились "в гости" к стражникам, участвовавшим в избиениях. Те, в свою очередь, попытались искать убежище в своих караульных помещениях, в княжеских конюшнях и своих подполах.

Их жены плакали и умоляли пощадить мужей, ссылаясь на детей малых. Но ответ всегда был один: ты знала, с кем живешь и откуда твой достаток, значит, должна знать, к чему все это приведет.

Тут же появился "сладкоречивый" парень Воробей, воспитанный при дворе Владимира, и потребовал для всех стражников "смерти лютой", а также суда, "скорого и справедливого", чтобы найти виновных в кровавых беспорядках.

- Сегодняшнее событие пускай послужит уроком для всех нас! - кричал Воробей на торжище. - Только наша единение способно усилить нашу безопасность! Погибли одни из лучших людей города, им бы жить да жить! Преступные элементы, пробравшиеся в стражу, устроили безобразную резню, испортив нам всем великий праздник Крещения Новгорода! Так покараем мясников со всей беспощадностью, на которую выведет нас строгий и беспристрастный суд!

Народ кричал в ответ, потрясая кулаками: "Казнить!" И только некоторые удивленно обращались к своим соседям: "Какое крещение?" Но им никто не отвечал, все надували ноздри, исполненные справедливой решимости.

- Где были отцы города, позволившие свершиться этому злодейству? Где Добрыша, которому Магнусом была вменена обязанность оградить нас от любой внешней угрозы? Почему его сотник Путята не помог нам?

"Где?" - возмущались люди, совсем опустив тот факт, что угроза была, вообще-то внутренняя, никоим образом не внешняя.

- Пусть суд состоится скоро и споро! - выдал свою финальную трель Воробей, а в толпе эту мысль подхватили, и все пошли к Судейскому городку.

"При чем здесь Путята?" - опять чисто риторически поинтересовался кто-то у пространства, но то, как и положено, оставило вопрос без ответа. Путята (putka - гауптвахта, в переводе с финского, примечание автора), комендант, узнал о случившемся едва ли не одним из последних, потому что его вотчина отстояла от произошедших событий совсем другим концом города. Кутузка была пуста, те, кто готовился в нее упасть (pudota, в переводе с финского, примечание автора) пребывали в сезонном отпуске, так что бросаться с бердышами наперевес в лихую атаку на стражников было попросту некому.

Кое-кто из собравшихся еще помнил отвратительное судилище над Соловьем Дихмантьевым (см также мою книгу "Не от Мира сего 1", примечание автора), но, повинуясь стадному эффекту, был не в силах противиться.

А суд был действительно скор и спор: часть обезумевших от страха стражников, что были замечены на берегу Волхова, приговорили повесить, как собак, а имущество их раздать убиенным во время Великого Крещения. На этом настаивал и князь Владимир, присутствовавший здесь же почетным гостем и поп Богомил, освещающий связь с церковью. Александр на процессе отсутствовал.

Почему-то одним из аргументов, служивших причиной свершившейся резни, посчитали исход из Новгорода волхвов. Типа, они спровоцировали безумие, оставив горожан на произвол судьбы. Стало быть, нужно срочно бежать на Перынь и надругаться там над всеми истуканами, чтобы трусливым жрецам было неповадно народ в смуту вгонять.

Конечно, нашлось несколько быстрых ног, чтобы доставить наиболее горячие головы к святилищу, но там их ждало полное разочарование: ни одного мало-мальски готового для надругания истукана не было. Вообще, все сделалось пусто и грязно той осенней грязью, по которой ходить невозможно, а можно только ездить.

Когда гонщики приехали на пятках обратно к суду, то дело там шло к завершению. На повестке дня остался только один вопрос: кто будет ответствовать перед народом за происшедшие безобразия?

Воробей снова вышел вперед, поклонился престарелым судьям, помахал рукой не престарелым судьям и попросил всеобщего внимания.

- Годы мы жили во тьме заблуждений! - сказал он. - Но едва только вспыхнул яркий и пока еще одинокий луч Истины, как его залили невинной кровью наших соотечественников, готовых открыть свои души для освящения. Мракобесы думают испугать нас, но мне бы хотелось решительно заявить им: никогда! В светлую память погибших сегодня соотечественников, отдавших свои жизни за торжество Крещения именем Господа, мы объединимся вокруг наших духовных отцов. Мы сплотимся для того, чтобы потом вкусить все прелести райского бытия. Наша добродетель - наше послушание, все мы - рабы Божьи!

Слова оратора показались кое-кому странными и непонятными, но тут же в толпе откликнулись люди, состоящие, в основном, из слэйвинской диаспоры:

- Мы - рабы твои!

Однако их никто не торопился поддержать. Разве что Воробей, снова прокричал, воздев руки к небу:

- Кто ответит перед народом? Кто согласится взять на себя ответственность за наше будущее? Кто поведет нас дальше? Кто?

- Я! - вдруг раздался не очень громкий, но решительный голос. Поп Богомил, вставший, было, со своего места, поспешно опустился назад.

- Кто? - по-дурацки осклабившись, переспросил Воробей.

- Добрыша! - из уст в уста полетело слово в толпе. - Добрыша пришел!

Оратор испуганно повернул голову к судьям, словно ища у них поддержки.

- Мы никому говорить не разрешали! - проблеял со своего места самый юный из арбитров. - Не позволительно во время тяжбы голос повышать.

- Что? - взвился другой голос, звенящий от еле сдерживаемой ярости.

- Гляди - Путята здесь же! - снова пронеслось в народе.

- Я судья! - обиделся все тот же вершитель судеб человеческих. Да не просто обиделся, а даже выдвинулся вперед, потеснив заскучавшего Воробья.

- Я тоже, - ответил комендант, схватил оппонента в охапку и бросил его в прочих судей.

- Кончай балаган, - сказал Путята и отряхнул руки, словно обо что-то испачкавшись.

Наступила такая тишина, что стало слышно, как шумит ветер в кустах, да где-то далеко истошным воем голосит какая-то женщина.

Сначала пришли в себя судьи, закряхтели и запыхтели, поднимаясь с настила, сбитые своим коллегой. Потом со всех сторон судебной площадки к Путяте и ступившему к нему Добрыше начали подходить, беря их в кольцо, мрачные типы, одетые, кто во что горазд: некоторые были в монашеских ризах, некоторые в купеческих сермяжках, некоторые под ливов, некоторые под весь.

- Русы! - ахнули в толпе, а Добрыша недобро усмехнулся.

- Ну что, Микита да Преширокие, не забыл еще выучку? - спросил он Путяту.

- А вот сейчас мы с тобой и проверим! - ответил тот и начал засучивать рукава.

- Посторонись, оторва, - отпихнув одного из русов, к двум ливам вышел Скопин Иванович, былой кузнец, ныне работающий на Садка.

- Прими в дружину, - сказал он и покрутил головой от плеча к плечу, разминая шею. - Садко нет в городе, так я за него.

- Думаю, без меня не обойтись, - к ним присоединился Василий Буслаев.

- А ты откуда? - спросил его Потаня Хроменький, увидев приятеля, и сей же момент ступивший в круг.

- Оттуда, - весело сказал Васька и кивнул куда-то в сторону.

Четверо ливонцев почему-то посмотрели по указанному направлению и увидели двух чудинов, вышедших к ним. Это были два братца-акробатца, Лука и Матвей Петровы.

- Не-не, - поспешил уточнить Буслай. - Эти парни сами по себе, без меня.

- А что - не примете? - братцы разом усмехнулись.

- Тогда и меня примите! - сказал очень жилистый высокий человек, чем-то неуловимо схожий с замершими в ожидании команды княжескими русами. - Здорово, что ли!

- Алеша! - обрадовались Петровы. - Ну, теперь мы им зададим жару!

- Без меня не справитесь, - сбиваясь от частого дыхания, словно после бега, сказал возникший в круге Вольга Сеславич. Только что его не было, в Германии где-то по слухам терся - а вот и появился.

Добрыша, Микита Преширокие, Скопин Иванович, Василий Буслаев, Потаня Хроменький, Лука и Матвей Петровы, Алеша Попович и Вольга Сеславич (о каждом из них в моих книгах "Не от Мира сего 1, 2, 3", примечание автора) повернулись к противникам. Те оставались безучастны, ни тени сомнения, ни намека на страх. Их, русов, было больше, да и выучка у них была, будь здоров! Воспитанные с младых ногтей бить, бить и еще раз бить, они ничего другого не умели.

Народ поспешно покидал судебное поле, но не так, чтобы насовсем: многим было любопытно присутствовать при большой битве, где наши будут рубиться с русами. Такого и на праздник Красной Горки не увидишь.

Но к ливонцам, готовым вступить в рукопашную, подошел князь Владимир. Он ничего не имел против хорошей драки, но, просчитав все, ничего не имел и за. Открытая конфронтация слэйвинов и прочих новгородцев пока была преждевременна, ибо не сулила обязательной победы.

- Ну чего вы расшумелись? - спросил он, стараясь держаться дружелюбно, но и покровительственно при этом.

- Они пошли против власти! - неожиданно подал голос один из судей, смертельно оскорбленный недолжным пиететом в отношении своей неприкасаемой сущности. - Взять их под стражу и приговорить к повешению, как собак!

- Рот закрыл! - рыкнул на него князь.

- Что? - возмутился судья.

- Пошел вон отсюда, урод! - заорал Владимир. - И чтоб никого из вас тут не было через шесть, нет - пять, взмахов ресниц.

Арбитры повторили трюк Вольги: только что они сидели здесь, а вот уже ничего от них не осталось, только пустые скамьи.

- Мы не будем спорить, - снова перешел на спокойный тон князь. - Произошло недоразумение. Праздник все-таки сегодня. Убиенных похороним, церковь отпоет их, бывших стражников повесим до заката. Так что все останутся счастливы.

- Счастливы? - еле слышно переспросил Добрыша. - Нет, князь. Другое у меня мнение.

Он поднялся на пустующие судейские седалища и зычным голосом обратился к толпе, опасливо жмущейся на безопасном расстоянии от поля.

- Стало быть, с праздником вас, горожане!

Ему никто не ответил.

- Хорошо! - продолжил Добрыша, не снижая тона. - Кто считает иначе, сегодня перед заходом солнца будем смывать новое крещение. Вы знаете место.

- Как же так, - опешил князь Вова. - Они же добровольно в нашу веру пришли.

- Теперь добровольно из нее уйдут, - пожал плечами Путята.

- Наша вера - такая же, как и ваша, - торопливо, словно боясь, что его прервут, заговорил Богомил. - У Бати-хана другая, а мы под Ливонию подстраиваемся. Распяли вашего Господа на древе Иггдрасиль, у нас - сына божьего на кресте. У вас - Отец, у нас человек воплотил в себе Большого Отца (Iso - большой, Isä - отец, или "дед", в переводе с финского, примечание автора). Был Йезус, стал Иисус, Иса, как говорят муслимы. Все для удобства, все для народа. Что вам не нравится?

- Это ты меня спрашиваешь? - широко и зловеще улыбнулся Вольга, который всегда и всем был, если не другом, то уж приятелем. - Я тоже тебя спрошу. Мы что - ждем отвращения от нашей Веры? Кто-то иной, нежели сущий Творец, претендует на души людские? Ответь мне, поп.

Богомил невольно скривился: ох, и пройдоха был этот Вольга! С таким умом, да на свободе!

В далеком-предалеком пространстве череп Самозванца в бешенстве заклацал челюстью. Все, что ему необходимо - подмена понятий. Иоанн-креститель обезглавлен, его голова стала кубком. Череп сделался символом Иоанна, где бы и когда бы он на самом деле ни жил. Адам, первый человек, умер, а из его головы, точнее - черепа, произросло древо, на котором распяли Христа. Да и распяли когда? На праздник Головы, праздник разума и знаний - Пасху (Pää - голова, как уже упоминалось, сха - всего лишь отражение санскрита, что есть "большая", примечание автора). Праздник омрачился смертью, "голова" сделалась мертвой.

Люди, конечно, ничего этого не знали, а подавляющее большинство из них - и не хотело знать. Поэтому на заливных лугах, где когда-то в ночь на Ивана Купалу происходило таинство крещения огнем, пришел не весь народ, что принял новый обряд в церквах. Слишком длинный был сегодня день, слишком много было крови и несправедливости, да и волхвов-то нету. Что взамен?

А справедливости - вообще не существует, это все выдумки и обида ущемленного самолюбия. Крови тоже не бывает много, потому что любая пролитая кровь - уже горе, большое ли, малое, но уже горе. Быть волхвом - состояние души, а не профессия. В ту ночь Добрыша и Путята стали волхвами.

Горюющий в Пидьбе "епископ" Аким взялся за составление писания, обозвав его без ложной скромности "Я Аким". Ему и невдомек, что увековечил он свое имя, став автором "Иоакимовской летописи", где выразил свое отношение к происходящему: "того для люди поносят новгородцев - Путята крести мечом, а Добрыня огнем".

Через костер, разожженный Добрышей, прыгал народ, их встречал с мечом Путята, который прикладывал перекрестье эфеса ко лбу каждого и дополнял словами "во имя Отца и Сына и Святаго Духа". Самые отважные бросались в студеный Волхов, словно пытаясь смыть с себя вынужденное утреннее крещение.

Казалось бы, все вернулось на круги своя. Но это только так казалось. План Александра не имел изъяна, потому что главным его сообщником было само время. Разрушать всегда легче, нежели созидать. Если извне не прикладывается энергия, пусть даже самая малая его толика, хаос неизбежен.

Слэйвины были не оригинальны в своем подсознательном стремлении к самоуничтожению. Были люди и до них, павшие под массой и духовной бессодержательностью пришлых народов. Вся Индия, некогда созидательная, поглотилась тупой толпой, ведущей полускотский образ жизни, предел мечтаний для которой - получить в руки бамбуковую палку и неограниченное право этой палкой пользоваться по прямому назначению: бить, бить и еще раз бить. Что осталось от погибшей цивилизации, кроме зарастающих лианами развалин? Гора, откуда можно было созерцать весь Мир, место Господа (Jumalan maa, в переводе с финского, примечание автора), Джомолунгма. Да язык пока остался.

Будут люди и после слэйвинов, потому что хаос - неудержим, если ему не противиться. Это противление возможно лишь при Вере, при оценке своих поступков не с точки зрения получения прощения за совершенную подлость, а в несовершении этой самой подлости.

Не все в этом мире покупается, но если внушается мысль, что - все, только за очень большие деньги, значит, мир имеет червоточину, значит, мир погибает.

12. После Крещения.

Алеша Попович впервые "вышел из тени" на судилище в Новгороде. Он это сделал намеренно, потому что понял, что скитания его закончились, он нашел все ответы на этой древней земле. Правда, каждый ответ породил еще дюжину вопросов, но это было уже диалектика: познание рождает незнание, путь его бесконечен.

Простите, что на этом оборвалось: книга закончена, так что могу выслать завершение.

Content

Бруссуев Александр Михайлович
Не от Мира Сего 4.