Тами Олдхэм-Эшкрафт

при участии Саси Макгерхарт

Во власти стихии. Реальная история любви, суровых испытаний и выживания в открытом океане

Tami Oldham Ashcraft with Susea McGearhart

ADRIFT: A True Story of Love, Loss, and Survival at Sea

Copyright © 2018 by Tami Oldham Ashcraft

New afterword copyright © 2018 by Tami Oldham Ashcraft

All rights reserved

Originally published as Red Sky in Mourning in 2002 hy Hyperion.

This edition is published hy arrangement with Jill Grinberg Literary Management and The Van Lear Agency LLC.

Консультанты в области яхтенной и морской терминологии Сергей Соловьев, Екатерина Соловьева

© Е. Королева, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Памяти моего деда Уолли Дж. Олдхэма, моей надежной опоры.

Памяти Ричарда Шарпа… который будет жить в моем сердце вечно

Глава первая

На линии огня

Веретено якоря звякнуло, ударившись о носовой роульс, и я сосредоточила все свое внимание на Ричарде. Он величественным жестом махнул: «Вперед!» – и я включила передний ход. После того как я немного передвинула дроссель, «Хазана» добавила скорости, и мы направились к выходу из гавани Папеэте на Таити. Это было двадцать второго сентября 1983 года, в половине второго дня. Через месяц мы должны были вернуться в Сан-Диего, Калифорния. Но я почему-то не испытывала особой радости по этому поводу. Мне страшно не хотелось покидать южную часть Тихого океана. Не то чтобы я не мечтала увидеться с родными и друзьями, просто слишком уж недолго мы здесь пробыли. Мы вышли из Калифорнии всего полгода назад и, прежде чем отправляться в обратный путь, изначально собирались совершить круиз по южным островам Тихого океана и Новой Зеландии. Перемена планов вызывала у меня смешанные чувства. Но, как заметил Ричард, эта работа – перегонка яхты – просто воплощение мечты, она слишком хороша, чтобы отказываться.

Мое внимание привлекли крики с берега. Обернувшись, я увидела, как несколько наших друзей машут на прощанье. Я вскочила на сиденье рулевого и замахала обеими руками, придерживая штурвал босой левой ногой. Мимоходом ущипнув меня за большой палец, Ричард взялся одной рукой за штурвал, а другой – обхватил меня за талию. Сверху вниз я заглянула в его небесно-голубые глаза. В них светилась радость. Он притянул меня к себе и через парео поцеловал в живот. Я невольно улыбнулась его мальчишескому восторгу.

– Якорь на борту, милая!

– Ага, якорь на борту! – ответила я ему в тон.

На глаза навернулись слезы, когда я в последний раз махнула друзьям, которых теперь уже было не отличить от фонарных столбов на набережной. Привычный комок в горле напомнил, как тяжело всегда дается отъезд и как болезненна мысль, что можно никогда больше не увидеться снова. Даже если скоро мы вернемся назад, напомнила я себе, друзей здесь может и не оказаться. Моряки не засиживаются подолгу на одном месте – они путешествуют.

Пока Ричард поднимал грот, я взяла штурвал и, глубоко вздохнув, принялась осматривать горизонт. На северо-западе поднимался остров Муреа. Как же я любила море! Я привела судно к ветру, Ричард поднял грот, и парус скрипнул и хлопнул, поднимаясь по ликпазу. Разворачивая судно под ветер, стаксель сошел с закрутки плавно, как дождевая капля стекает по стеклу. «Хазана» мягко накренилась на борт. Какая классная яхта эта «Тринтелла», думала я. Сорок четыре фута качества. Просто роскошная, по сравнению с нашей «Майялугой».

Мы с Ричардом на борту «Майялуги»

Глядя на Ричарда, управлявшегося с парусами «Хазаны», я думала о том, как тяжело ему было попрощаться с «Майялугой». Он построил ее в Южной Африке и назвал словом из языка свази, означавшим «тот, кто уходит за горизонт». Много лет яхта из армоцемента была для него домом, на этом одномачтовом паруснике длиной в тридцать шесть футов он обошел полмира. Контуры «Майялуги» были гладкие, приятные для глаза, а интерьер – просто мечта, палубные бимсы из ламинированного красного дерева, сверкавшие слоями матового лака, тиковое дерево, пайол из падуба.

Стараясь поменьше думать о том, что покидаем, в последние дни мы оба загрузили себя работой на борту «Майялуги». Я занялась упаковкой одежды и всех прочих вещей, которые должны были пригодиться нам в двух полушариях, через которые предстояло пройти, а также нарядов для походов по гостям в следующие четыре месяца. Футболки – чтобы носить осенью в Сан-Диего. Куртки – для рождественских каникул в Англии. Толстовки – то, что нужно для зимы в Сан-Диего. Парео и шорты – их черед настанет, когда мы вернемся на Таити в конце января. Ричард сосредоточился на том, чтобы как следует подготовить «Майялугу» к нескольким месяцам, которые яхте предстояло провести без нас.

Ей будет хорошо в бухте Матайэ. Наш друг Хейпед, который жил там с женой Антуанеттой и тремя детьми, пообещал раз в неделю заводить мотор. Мы с особенным тщанием приподняли все подушки, крышки всех люков, чтобы влажный воздух Таити циркулировал беспрепятственно. Мы растянули большой тент, чтобы защитить полированные детали от палящего солнца, и чуть приоткрыли люк под тентом.

«Майялуга» осталась позади. Я сидела в лодке спиной к яхте, пока Ричард вез нас к берегу. За солнечными очками я не видела его глаз, но знала, что они затуманены.

– Я знаю, что Хейпед хорошо о ней позаботится, – уверила я Ричарда.

– Да, позаботится. В этой бухте безопасно.

– Кроме того, мы скоро вернемся. Так ведь?

– Так ведь. – Он улыбнулся моей попытке изобразить его британский акцент.

И вот теперь мы на борту «Хазаны». Ветер переменился, и я подправила наш курс на десять градусов. Ричард остановился передо мной, закрыв обзор.

– Ты как?

– Отлично.

Зайдя мне за спину, он снял фал с утки, чтобы поднять бизань.

– Разве это не великолепно?

Все складывалось просто великолепно. Великолепная погода, великолепный ветер, великолепная компания. Оптимизм Ричарда передался мне. Разве паруса придуманы не для этого, подумала я. Приключение. Отдайся ему. Какого черта – время летит быстро.

Запись, оставленная в бортовом журнале в первый день, гласит: «Идеальный день. Тетиароа на траверзе. Полная луна. Море спокойное, делаем пять морских узлов на полных парусах».

На второй день мы делали шесть морских узлов на гроте и двух передних парусах. В тот же день, несколько позже, нам пришлось выбрать втугую все паруса, для того чтобы бороться с северо-северо-восточным ветром.

На третий день нас все еще трепал ветер. «Хазана» держалась хорошо, но мы ощущали усталость. Позже в тот же день налетел шквал в тридцать пять узлов. Мы убрали геную и грот и пошли на стакселе и бизани.

Яхта «Хазана», «Тринтелла 44’»

От удара волны в левый борт «Хазаны» я вздрогнула. Чтобы защититься от брызг, пришлось пригнуть голову. Нам никак нельзя ослабить паруса – вытряхнуть из парусов ветер, чтобы идти с большим комфортом, – мы же подписались доставить «Хазану», значит либо Сан-Диего, либо крах.

Я наблюдала, как аквамарин и бирюза океанской волны смешиваются и вовсе растворяются в полночной синеве глубоких вод. Сан-Диего или крах, размышляла я. Я всегда возвращаюсь в Сан-Диего – дом, милый дом. Казалось, прошла вечность с тех пор, когда я работала в магазине здорового питания и доучивалась в школе Пойнт-Лома. Помню, как не могла дождаться окончания школы, чтобы разорвать – разрубить – все нити, державшие меня на месте. Все, чего мне хотелось, – пересечь границу с Мексикой и серфить по тамошним фантастическим волнам. Тогда тоже было: Мексика или крах. Я улыбнулась, вспоминая, как важно было для меня стать свободной, самостоятельной. Я купила микроавтобус «фольксваген» 1969 года выпуска, назвала его «Буэла» и уговорила подругу Мишель отправиться со мной. Мы забросили доски для серфинга в багажник на крыше, с легкостью миновали таможню и понеслись к Тодос-Сантос, где ждали обещанные шикарные волны и приключения. Была осень 1978 года.

Мы с Мишель устроились в лагере на берегу Тодос-Сантос с другими американскими серферами. Целый месяц мы только и делали, что носились по волнам, ели, устраивали вечеринки и спали. Но когда Мишель не смогла больше отлынивать от обязанностей, ждавших ее дома, она с большой неохотой отправилась ловить попутку на север.

Я сдружилась с местным семейством по фамилии Хименес. Моего испанского хватало, чтобы кое-как общаться, и я развлекалась, обучая английскому пятерых их детей. Они жили и трудились на взятой в аренду земле. Я помогала им собирать томаты и кориандр, а они за это отдавали мне перезревшие помидоры, из которых я делала сальсу и продавала ее гринго на пляже. Мой крошечный бизнес приносил достаточно, чтобы жить, и мне не приходилось залезать в заначку.

Так много американцев приезжало и уезжало, что я ни разу не ощутила себя одинокой и даже не задумывалась о том, что могу остаться одна. Примерно раз в неделю я отправлялась за продуктами в Кабо-Сан-Лукас или в Ла-Пас. В Кабо имелась небольшая придорожная забегаловка, где подавали роскошный мексиканский завтрак. Здесь всегда было полно гринго с круизных яхт. Ресторанчик представлял собой современное здание из шлакобетона с окном раздачи в боковой стене. Все столики стояли на улице. Возле окна висело меню, рядом стояла огромная доска объявлений – целый фанерный лист с пришпиленными к нему всевозможными объявлениями и информацией.

Как-то утром я заметила листок, привлекший мое внимание:

«Набираю команду. Опыт хождения под парусом необязателен. Умение готовить приветствуется. Отправляюсь во Французскую Полинезию в конце месяца».

Я даже не имела понятия, где находится эта Французская Полинезия, но само звучание этих слов зачаровало меня.

«Спросить Фреда, п/с „Тангароа“».

– Эй! – окликнула я Дрю, яхтсмена, с которым успела познакомиться. – А что значит «пэ», косая черта, «эс»?

– «Пэ», косая черта, «эс»? Это значит «парусное судно», детка.

– Спасибо, детка.

Так, значит, эта «Тангароа» парусное судно! У меня не было радиостанции, чтобы связаться с «Тангароа», поэтому я пошла на пляж и принялась рассматривать яхты, стоявшие на рейде. Они покачивались на волнах, а я читала их названия и вскоре углядела «Тангароа». К корме был привязан тузик, значит хозяин сейчас на борту. Я развалилась на теплом песочке и принялась ждать, когда кто-нибудь соберется на берег. Прошло немного времени, я увидела, как пожилой мужчина спустился в шлюпку и взялся за весла.

Как только он вытащил свой тузик на берег, я подошла:

– Это вы Фред?

– Да, – ответил он, окидывая меня взглядом с головы до ног.

– Я прочитала объявление, что вы набираете команду, и я хочу.

Он пригласил меня пропустить по пиву в баре «Muy Hambre»[1]. За кружкой cervesa[2] я рассказала Фреду, что единственный парусник, на котором мне довелось бывать, – это катамаран моего отца в Сан-Диего, я ничего не знаю о хождении под парусом, не говоря уже о хождении под парусом через океан в заграничный порт. Фред же мне признался, что его яхта – «Дредноут-32» собственноручной постройки. Мы обсудили мои обязанности на борту, которые будут состоять из готовки и несения вахты. Я сказала, что если на самом деле он ищет себе «партнера», то это не для меня. Он сказал, что как раз приходит в себя после кошмарнейшего развода и последнее, чего он хочет и в чем нуждается, так это в партнере. От меня требуется только готовить еду и стоять вахты.

Выложив на стол все карты, мы договорились о пробном круизе – короткой поездке, чтобы посмотреть, насколько я подхожу Фреду в команду. Мы отправились в Ла-Пас, находившийся в ста семидесяти милях.

То была сказочно прекрасная двухдневная поездка. Фред, как и обещал, держался настоящим джентльменом, я же ощущала себя под парусами как рыба в воде. Я записалась в команду «Тангароа». Маму новость о том, что я отправляюсь на яхте бог знает куда, напугала гораздо сильнее, чем отца, однако она понимала, что не в силах меня удержать, точно так же она не смогла удержать меня от поездки в Мексику за девять месяцев до того.

Когда я вернулась в Тодос-Сантос, Хименесы сказали, что я могу оставить у них свой автобус. Через несколько лет я узнала, что его превратили в кормушку для свиней. Они засыпа́ли корм в люк на крыше, а потом открывали двери, чтобы он понемногу высыпался по мере необходимости.

Мы с Фредом покинули Кабо в марте 1979 года. Путь до Маркизских островов стал для меня отличной школой. Я провела много часов у штурвала, учась чувствовать маневры, какие судно совершает в открытом море. Единственной неприятностью было то, что мы с Фредом оказались несовместимы, словно масло и вода. Он в свои пятьдесят с хвостиком любил классическую музыку. Я, девятнадцатилетняя девчонка, обожала рок-н-ролл. Он любил изысканную кухню. Меня тянуло на вегетарианские блюда. Он был дисциплинированным. Я была разгильдяйкой. Он был импозантный мужчина: безупречная осанка, безупречное тело, безупречный загар. Но все это было слишком уж безупречно для меня.

В один прекрасный день горизонт ощетинился вулканическими пиками. После тридцати двух дней, проведенных между синим морем и синим небом, при виде суши у меня перехватило дыхание. Частокол горных пиков изрезал монотонную линию горизонта. От этой мистической картины на глаза навернулись слезы. Я подумала: наверное, Христофор Колумб чувствовал то же самое, заметив на горизонте землю. К тому времени мы с Фредом уже едва разговаривали друг с другом. Я не могла дождаться, когда уже сойду с «Тангароа», хотя и понимала, что желание ходить под парусом и открывать новые земли только-только созрело во мне.

Фред заранее предупредил, что нам нужно будет отправить залог в восемьсот пятьдесят долларов для таможенной регистрации на Нуку-Хива, одном из Маркизских островов во Французской Полинезии. Вот только, будучи новичком в этом деле, я и не подумала, что мои деньги – песо – на Маркизских островах вовсе не считаются деньгами. Фред внес залог за меня, но это означало, что мне и дальше придется готовить и работать на него. Я отправила все свои песо маме в Сан-Диего, и она сказала по телефону, что обменяет их на американские доллары и вышлет мне перевод до востребования в Папеэте на Таити.

За это время я успела познакомиться с Дарлой и Джоуи, которые также состояли в кманде парусной яхты. Мы быстро сдружились. Следом еще несколько человек из команды других яхт, все примерно одного возраста, буквально побратались, и, чтобы избежать бунта на корабле, наши капитаны решили отправиться в путешествие по Маркизским островам вместе.

Наша с Фредом яхта первой из группы покинула Маркизы и направилась на архипелаг Туамоту. Предполагалось, что путь займет трое суток, идти было решено в полнолуние – в этом случае, если вдруг мы отстанем от запланированного графика, нам не пришлось бы маневрировать среди атоллов в темноте. Атоллы – это низкие коралловые острова, которые кольцом охватывают лагуну. Потому-то атоллы, которые нелегко разглядеть и которые окружены подводными коралловыми рифами, так опасны для мореходов. Стоит напороться на такой риф – и запросто проломишь корпус судна и затопишь его за минуты. Самую верхнюю точку атолла обозначают сорокафутовые пальмы, раскачиваясь под пассатами. Из-за кривизны земной поверхности и движения судна вместе с морем эти сорок футов вовсе не так заметны, как четырехэтажный дом на суше. Но пальмы первыми дают знать моряку, что где-то рядом твердая почва.

Предполагалось, что мы с Фредом будем высматривать яхты и корабли, погибшие на мелях вокруг атоллов, и использовать их остовы как навигационные знаки. Проходя мимо этих обломков на рифах, я осознала, насколько важно, чтобы каждый на борту понимал всю степень опасности и умел прокладывать курс в трудных местах. И я думала, что Фред это знает.

Нашим первым портом на пути должен был стать атолл Манихи. Фред рассчитал, что атолл мы увидим ранним утром и у нас будет полно времени и прекрасное освещение, чтобы отыскать вход в лагуну. Когда было уже позднее утро, а никакого атолла не было и в помине, я начала беспокоиться. Только к часу дня мы заметили, как вдалеке трепещут верхушки пальм, и я наконец-то облегченно выдохнула. Подойдя ближе, мы попытались найти пролив, обозначенный на карте. Мы высматривали тихое место в кипящей белой воде, но все, что видели, – один нескончаемый бурун. Фред пояснил, что зачастую волны разбиваются на обоих концах пролива, ведущего в лагуну, и поэтому трудно заметить разрыв в кольце коралловых полипов.

Мы с Фредом по очереди брали бинокль, жадно всматриваясь в белые барашки вдоль береговой линии. Наконец я забралась по ступеням на мачту до самой краспицы – поперечной распорки между мачтой и вантами – и, обхватив мачту ногами и одной рукой, принялась изучать тропический остров в окуляры бинокля. Риф, кажется, тянулся без перерыва. Мы полностью обогнули атолл, но так и не нашли входа в лагуну. У меня стали сдавать нервы, а Фред отказывался признать, что мы промахнулись. Солнце быстро садилось.

Переругиваясь, мы оба с раздражением заключили, что нас, наверное, отнесло на запад и мы обогнули атолл Ахе вместо Манихи. И мы решили прямо ночью отправиться к Рангироа.

Оба мы в ту ночь были на грани. Мы не ложились, всматриваясь и вслушиваясь, надеясь, что шум волн, разбивающихся о рифы, укажет нам близость атолла. В ту ночь, переполненная страхами, я поняла, что не хочу еще раз оказаться в подобном положении. Мне необходимо изучать навигацию.

Едва забрезжил рассвет, мы увидели пункт нашего назначения. Пальмы колыхались, будто приветствуя лично меня. В разгар утра мы нашли проход. На этот раз было нетрудно заметить место, где белая вода исчезала и вскипала снова несколько дальше. Другой оттенок волн вдоль береговой линии четко указывал, где вход. Мы увидели яхту под американским флагом, пришвартованную у грузового причала деревни. С помощью супружеской пары с этой яхты мы тоже пришвартовались. Я спрыгнула на причал и в изнеможении выдохнула, обращаясь к женщине:

– Боже, как же я рада оказаться наконец на Рангироа!

– Рангироа? Так вы не на Рангироа. Вы на Апатаки!

Я была потрясена. Взбежав обратно на борт «Тангароа» и спустившись в каюту, я взглянула на карту. Нас отнесло на сотню миль на юго-восток. То, что мы принимали за атолл Ахе, на самом деле был атолл Такапото, один из атоллов, не имеющих входа в лагуну.

Теперь я потеряла к Фреду всякое доверие. Кипя от злости, я едва выносила его во время нашего пятидневного перехода до Таити. Мои сумки стояли уложенные за два дня до конца пути. Мне не терпелось сойти на сушу и расстаться с «Тангароа» навсегда.

На Таити мой приятель Джои сказал, что нанялся на шхуну «София» коком. Я расспросила его о «Софии». Он сказал, что это, по всем статьям, вовсе не роскошный лайнер, поскольку шхуна построена в 1921 году, но все-таки судно впечатляющее: трехмачтовая шхуна в сто двадцать три фута длиной[3] в совместном владении. Он добавил, что условия там спартанские. Например, туалетом служит металлическая посудина, установленная на корме, опорожняемая прямо за борт. На камбузе имеется четыре керосиновые горелки, большая дизельная плита и раковина, в которую накачивается исключительно морская вода. Пресную воду используют только для питья и готовки и не тратят впустую на такие глупости, как споласкивание тарелок от соли.

Вступительный взнос в этот мореходный кооператив составляет три тысячи долларов. И только кок платит полторы тысячи. Джои подцепил меня на крючок, упомянув, что команда «Софии» ищет сменщика для второго кока. На следующий день я отправилась на шхуну, вступила в кооператив и получила работу, став полноправным членом команды.

Несмотря на незатейливость конструкции, «София» была совсем не проста. В ее команде в разное время состояло от десяти до шестнадцати человек. Скрип ее шпангоутов напоминал о прожитых годах и пережитых приключениях. Она шла в Новую Зеландию, минуя все островные группы Тихого океана. Те дни на «Софии» были немыслимо прекрасны. Ощущение свободы, царившее на борту этого судна с прямыми парусами, окруженного кристально-голубой водой и залитого ярким солнцем, было волшебным. И дух товарищества в команде тоже присутствовал. Я смогла обучаться морскому делу и осваивать азы навигации, а заодно готовить, помогать управлять судном и делиться с другими собственными познаниями в мореходстве. Это было все равно как попасть в один из прославленных университетов Калифорнии – наш назывался университет «София».

Оказавшись в Новой Зеландии, мы направились в маленький городок Нельсон, расположенный на северной оконечности Южного острова в проливе Кука.

Пока наша «София» устраивалась на стоянку, собираясь задержаться в Нельсоне на целый год для ремонта, мне предложили порыбачить на судне под названием «Пандора». Им владел и управлял один из бывших матросов «Софии», пришедший к кораблю, чтобы набрать себе команду. Я заключила контракт на один сезон ловли длинноперого тунца, а закончилось все двумя сезонами тунца и одним – морского окуня. Деньги были хорошие, и мне нравилась полная испытаний жизнь рыбаков, сети, вспухающие от рыбы, словно попкорн на сковородке.

Пока я рыбачила, «Софии» предложили сняться в кино, и продюсер хотел, чтобы шхуна прибыла в Окленд для съемок. Я оставила почти все свои вещи – фотоаппараты, письма, одежду – на борту, собираясь вернуться на «Софию» в Окленде, когда закончится сезон тунца.

Но «София» так и не дошла. Она затонула в сильный шторм у северной оконечности Северного острова Новой Зеландии, на мысе Реинга. Когда корабль пошел ко дну, вместе с ним утонула одна молодая женщина. Шестнадцать выживших моряков пять дней болтались по морю на спасательных плотах. Наконец их подобрало проходившее неподалеку русское судно, заметившее жертв кораблекрушения благодаря последней сигнальной ракете.

Новость настигла меня в море, на рыбалке. Рыболовецкое судно высадило меня на берег, и я полетела в Веллингтон встречать команду «Софии». Все мои планы в одночасье пошли ко дну, вместе с молодой, никому не причинившей зла женщиной и прекрасным кораблем. Я не знала, что делать дальше. Моя виза, вместе с визами других членов команды «Софии», истекла. У меня ничего не осталось, кроме одежды, в которой я выходила на рыбалку, и нескольких мелочей.

Вот тогда меня потянуло домой, в Сан-Диего. Но ведь в тот раз я пропутешествовала три года, а не жалкие шесть месяцев, как сейчас.

Ричард высунул голову из люка и сказал:

– Расчетное время прибытия – тридцать дней, милая.

Я широко улыбнулась, ведь после тех первых, не особенно вдохновляющих опытов в качестве профессионального моряка меня так утешала вера в Ричарда. С Ричардом хорошо везде, хоть бы и посреди бурлящего океана.

На пятый день после того, как мы покинули Таити, «Хазана» бороздила волны на генуе и бизани, делая шесть узлов. Крепления дельных вещей разболтались, и соленая вода лизнула однополосную радиостанцию, закоротив ее. Неослабевающий северо-восточный ветер не давал возможности поспать. Все тело находилось в постоянном напряжении, потому что палубные принадлежности гремели, паруса хлопали, судно трясло.

Следующий день принес передышку. Ветер задул с траверза, толкая нас на восток, а именно это и было нам нужно. Ричард записал в судовом журнале: «Благодать». Мы решили потравить паруса и немного ускориться.

Нежась в солнечных лучах, я повертела на пальце кольцо с кельтским «узлом любви», которое сплел для меня Ричард. Глядя на Ричарда через кокпит, я невольно залюбовалась его мускулистым телом. Меня восхищал янтарный оттенок его волос, волнистых, словно море, и коротко подстриженная густая борода, в которой играли солнечные блики.

На следующий день Ричард записал в судовом журнале: «Теперь у меня не осталось никаких иллюзий относительно того, что юго-восточные пассаты хоть сколько-нибудь лучше восточного ветра! Под дважды зарифленным гротом, на стакселе и генуе (убрана наполовину) плюс бизань – летим шесть узлов».

Анемометр от фирмы «Брукс энд Гейтхаус» вышел из строя на восьмой день.

– Надеюсь, больше ничего из этого паршивого оборудования не поломается, – в сердцах сказал мне Ричард.

– Может, это коррозия или…

– Какая, к черту, коррозия! Паршивое барахло вся эта высокотехнологичная электроника. Солнце хоть и не каждый день светит, зато уж когда светит, ты хотя бы точно знаешь, где находишься.

– Ну, тогда конечно, к черту высокотехнологичную электронику! – засмеялась я, похлопывая ладонью по рундуку.

Следующие три дня «Хазана» летела. Наполненные ветром паруса окрасились в нежно-розовый, отражая солнечный свет, и мы наслаждались, читая, отдыхая и добирая столь необходимые часы сна.

Воскресенье, второе октября, одиннадцатый день на «Хазане», стало особенным днем для Ричарда и меня. В сумерках фосфоресцировало бирюзовое море. Мы открыли бутылку вина и провозгласили тост за пересечение экватора и за возвращение в Северное полушарие.

Впереди взлетел фонтан серебристой воды с полупрозрачными зеленоватыми брызгами – большая стая китов-пилотов решила поиграть с «Хазаной». Мы подключили авторулевого и перешли на нос – посмотреть, как они выпрыгивают из воды, приветствуя нас своими пронзительными голосами. Схватившись за носовой релинг, Ричард прижался к моей спине, и его бородатая щека касалась моей, пока киты перед нами расчерчивали зеленую поверхность моря аккуратными крестиками.

– Разве они не волшебные существа, любовь моя? – спросил он, завороженный. – Посмотри, как они выныривают и снова ныряют под воду, – сказал он, медленно вжимаясь мне в спину. Когда «Хазана» поднялась на очередной волне, он прошептал мне на ухо: – Выныривают… – А когда нос упал между волнами, он сказал: – Ныряют…

– Из тебя бы получился кит, Ричард, – поддразнила я.

– А я уже кит, милая. Смотри, вот я выныриваю… – Он легонько толкнул меня вперед – фонтаны брызг, ритмично поднимаемые китами-пилотами, настроили его на игривый лад, – а вот теперь ныряю.

Когда «Хазана» скользнула в провал между волнами, Ричард протянул руку и развязал на мне парео, удерживая меня коленями. Завязав ткань на релинге морским узлом, он обхватил теплыми ладонями мою грудь. Я отпустила релинг и широко раскинула руки – у «Хазаны» появилась носовая фигура.

– Ммм, – промурлыкала я.

– Хочу нырять вместе с тобой, Тами, – зашептал мне на ухо Ричард. – Хочу выныривать и нырять, как эти дикие млекопитающие.

Я протянула руку за спину и расстегнула на нем шорты. Они упали на тиковую палубу.

Со все нарастающей силой мы выныривали и ныряли, выныривали и ныряли, дикие и свободные, как киты, перед Богом и под небесами. «Хазана», китовый вожак, задавала ритм, а мы соответствовали.

Позже я написала в судовом журнале: «БЛАГОДАТЬ!»

На двенадцатый день нас наконец-то подхватили юго-восточные пассаты, мы поставили МЦП, очень легкий многоцелевой парус, и шли со скоростью четыре узла. Пассаты сопровождали нас несколько дней, толкая на восток. Мы по-прежнему часто видели китов, а теперь и дельфины начали показывать свои улыбчивые морды.

Рассвет восьмого октября был серый, дождливый, тоскливый. Ветры вели себя непредсказуемо. Направление менялось с юго-восточного до юго-западного и обратно через север. Мы стояли на носу, проверяя оснастку, когда на палубу рухнула маленькая сухопутная птица. Несчастное создание тяжело дышало, покачиваясь на коротких и тоненьких, словно спички, ногах. Ричард схватил полотенце и набросил на птицу. Взяв ее в ладони, он отнес птицу в кокпит, подальше от дождя и ветра. Она сидела на крыше каюты за ветровым стеклом, нахохлившись и взъерошив мокрые перья, чтобы согреть усталое тело. Я раскрошила кусок хлеба, но птица была слишком напугана, чтобы клевать. Должно быть, эти безумные ветра унесли крошечную птичку далеко от берега. Позже Ричард записал в судовом журнале: «ЦИКЛОНИЧЕСКИЙ ВИХРЬ?»

Прочитав эти слова – «Циклонический вихрь?», – я задумалась: что Ричард имеет в виду? Может быть, мы идем через какой-то убийственный ураган? Возможно ли такое? Вдруг маленькая птичка попала в смерч, откуда у нее не было ни сил, ни возможности вырваться? Может быть, Ричард опасается, что нас тоже затягивает в него? За прошедшие несколько лет я не раз бывала в ураганах, но никогда не считала их циклоническими вихрями. Ричард не казался слишком уж озабоченным, и я тоже отнеслась к этому спокойно.

На следующий день погодный канал wwv сообщил нам, что шторм, который они упустили из виду на берегах Центральной Америки, был теперь переквалифицирован в тропическую депрессию «Соня». Они сказали, что ее центр находился примерно на тринадцати градусах северной широты и ста тридцати шести градусах западной долготы, а сейчас она движется на запад со скоростью в семь узлов. Значит, «Соня» западнее нас на сто миль с лишним.

Еще wwv предупредил о новом тропическом шторме, зародившемся на побережье Центральной Америки. Они называли его «Реймонд». Сравнивая наше местоположение на одиннадцати градусах северной широты и ста двадцати девяти градусах западной долготы с местоположением «Реймонда» на двенадцати градусах северной широты и ста семи градусах западной долготы, идущего на запад со скоростью в двенадцать узлов, Ричард записал: «ПРОНАБЛЮДАТЬ ЗА НИМ».

«Пронаблюдать за ним»? Шторма приходят и уходят, подумала я, и обычно выдыхаются довольно быстро. Все это я усвоила, занимаясь рыбной ловлей в Новой Зеландии. Для Ричарда подобные заметки были его способом оставаться в курсе событий. Я совершенно безмятежно продолжала заниматься разной повседневной ерундой: готовка, уборка, часы за штурвалом, чтение. Особенной радостью была возможность посидеть в кокпите и написать друзьям, оставшимся на Таити, пару писем, которые я собиралась отправить позже, из Сан-Диего.

Около полуночи ветер затих. А потом задул снова, переменив направление на восток-северо-восток и спровоцировав ярость «Реймонда». На нас обрушился шквал с дождем.

В понедельник десятого октября ветер сменился северным. В пять утра мы поменяли курс на северо-северо-запад, чтобы добавить скорости. Наша цель состояла в том, чтобы убраться с пути «Реймонда», увести яхту как можно дальше на север.

Ветер упал до одного-двух узлов, и в итоге нам пришлось четыре часа идти на двигателе. Однако к полудню, когда ветер начал завывать, мы заглушили мотор и взяли два рифа на гроте. Это было самое большее, что мы могли сделать, не задействуя всю площадь паруса, а нам была необходима вся скорость, какую можно было выжать. Стаксель был поднят, генуя зарифлена. Мы уносились от тропического шторма на северо-северо-запад на пяти узлах. «Реймонд» был теперь на двенадцати градусах северной широты и ста одиннадцати градусах западной долготы, двигаясь строго на запад. Птицы не было – сдуло из кокпита.

Мы решили поставить еще парусов, пытаясь уйти на север от наступающего шторма. Туго натянутые тросы, также известные как штормтросы, протянулись вдоль бортов судна от носа до кормы. Теперь было к чему крепить страховочные пояса, работая на палубе. Мы выжимали из «Хазаны» максимум. Выбора не было – нужно было срочно убраться с пути шторма. Он тем временем стремительно разрастался и уже превосходил те два кошмарных шторма, которые мне пришлось пережить на Тихом океане еще до знакомства с Ричардом. Я знала, что Ричарда как следует потрепало, пока он шел от мексиканского залива Теуантепек до Сан-Диего. Однако нынешний шторм быстро превращался в нечто такое, что было гораздо страшнее всего нашего предыдущего опыта, вместе взятого.

Мы с Ричардом спешно очищали палубу, на случай если погода еще ухудшится: последнее, что нам было нужно, – летающие вокруг тяжелые предметы. Мы перетащили вниз запасные пятигаллонные канистры с дизельным топливом и закрепили их на носу. Ворочать тяжелые канистры посреди бушующего океана было трудно.

Ночью, в два часа, лопнула генуя. Обрывки ткани бешено трепались по ветру, их трескучее стаккато и хлопки оглушали. Запустив мотор и подключив авторулевого, мы с Ричардом осторожно добрались до грот-мачты, пристегнув карабины страховочных поясов к тонкому тросу, закрепленному вдоль палубы, и двигаясь вдоль него.

– Трави…

– ЧТО? – прокричала я сквозь завывания ветра.

– ТРАВИ ФАЛ, КОГДА Я ПОДОЙДУ, И Я СПУЩУ ПАРУС.

– ХОРОШО, – прокричала я, ослабляя линь.

Ричард с трудом перебрался на нос. Я с ужасом наблюдала, как он поскользнулся и упал вперед. Гигантский вал, разбившись о нос яхты, с головы до ног окатил Ричарда холодной водой и обрызгал меня. «Хазана» вставала на дыбы на яростно вздымающихся волнах. Порванный парус неистово и опасно хлестал на ветру.

Ричард не смог его спустить. В конце концов он вернулся ко мне:

– НЕ ДВИГАЕТСЯ. ОТДАЙ ФАЛ И ПОШЛИ СО МНОЙ, ПОМОЖЕШЬ МНЕ СПУСТИТЬ ПАРУС.

Я сделала, как он просил, и медленно двинулась вперед на четвереньках, пригибая голову каждый раз, когда на меня обрушивался очередной поток соленой воды. Мы дергали и тянули парус, который безумно трепался на ветру. Наконец, когда у меня на пальцах уже вздулись волдыри от трения о мокрую ткань, парус с глухим хлопком опустился, наполовину придавив нас. Мы быстро подобрали его и кое-как принайтовили к палубе. Затем мы заправили стаксель номер один в ликпаз, и я закрепила шкот – трос – за фаловый угол паруса. Пробравшись затем обратно в кокпит, я убедилась, что трос не заедает.

Ричард пошел к грот-мачте, намотал фал на лебедку и поднял вручную столько паруса, сколько смог. Я тоже доползла до грот-мачты и принялась подтягивать избыточный конец, пока он крутил рукоять лебедки, поднимая оставшуюся часть паруса. Парус бешено хлопал, словно выстиранная простыня, забытая на веревке под внезапно налетевшей летней грозой. Мы боялись, что и он тоже порвется. Когда парус почти полностью встал на место, я поползла в кокпит со всей быстротой, на какую была способна, а Ричард остался закреплять фал. Я как проклятая вращала рукоять лебедки, натягивая снасть. Ричард вернулся в кокпит и помог мне как следует натянуть парус. Вся эта возня со сменой паруса заняла почти два часа. Мы с Ричардом были вымотаны, мы промокли и проголодались. В паузе между двумя валами я приоткрыла крышку люка и быстро нырнула в каюту, пока холодные океанские брызги не успели последовать за мной.

Внутри «Хазаны» со всеми задраенными люками было жарко. Яхту подбрасывало, как надувной плот на порогах. Что проще всего приготовить, спросила я себя, растворимый куриный суп? Поставив кастрюлю с водой на плиту, я закрепила крышку зажимами. С трудом содрав с себя насквозь промокшее штормовое обмундирование, я села на койку в «гробу», совсем изможденная.

Спустя семь часов после кошмарной замены паруса «Реймонд» все еще двигался на запад по двенадцатому градусу северной широты. Ричард накорябал в судовом журнале: «МЫ В ПОРЯДКЕ». Очевидно, наш бросок на север позволил нам разминуться с «Реймондом», двигавшимся на запад, сметая все на своем пути, так что нам вроде бы ничего не грозило.

Весь оставшийся день ветер только усиливался, а волны становились все выше. Пена, кипящая на верхушках волн, непрерывно обдавала нас соленым душем. Казалось, океан припорошен белыми перьями, выбитыми из пухового одеяла. Тропический шторм «Реймонд» был уже переклассифицирован в ураган – ураган «Реймонд».

В половине десятого утра одиннадцатого октября в прогнозе погоды сообщили, что ураган «Реймонд» переместился к двенадцатому градусу северной широты и теперь скатывается на запад-северо-запад. Ричард орал на радио:

– КАКОГО ЧЕРТА ТЕБЯ НЕСЕТ НА СЕВЕР! ОТВЯЖИСЬ УЖЕ ОТ НАС.

Он явно пал духом, и эта вспышка была не просто вспышкой гнева – это был страх, неприкрытый животный страх. Грудную клетку стиснуло – инстинктивная реакция для защиты сердца и души. Ричард спешно записал: «МЫ НА ЛИНИИ ОГНЯ». Мы раскрыли паруса до максимума. Я мысленно оплакивала бесполезную порванную геную – этот парус сейчас бы нам по-настоящему пригодился, потому что он был больше стакселя номер один. Ричард велел мне менять курс на юго-западный. Если мы не можем обогнать «Реймонд», может, удастся проскользнуть у него под брюхом и в следующие двадцать четыре часа оказаться в пригодной для навигации полусфере урагана. Особенно выбирать не приходилось, нам нужно было что-то делать. Запускать мотор было бессмысленно, поскольку и на парусах мы превышали предельную скорость судна. Ричард нервничал и явно чувствовал страх. Я никогда не видела его таким. Он постоянно что-то бормотал себе под нос, а когда я переспрашивала, лишь мотал головой и отмахивался: «Ничего, милая, ничего».

Но разве я могла не замечать, как он всматривается в море на востоке и постоянно поправляет паруса, отчаянно стараясь выиграть хотя бы мгновение у наступающего «Реймонда»? Волны адреналина захлестывали меня: бейся или беги. Бежать из этой бури невозможно, значит оставалось только биться. Биться, биться, биться.

В три часа пополудни обновленный прогноз сообщил нам, что «Реймонд» сменил направление с западно-северо-западного на западное, разогнавшись до ста сорока узлов. Взяв после полудня высоту солнца, мы окончательно осознали, в каком положении оказались: двигаясь на юго-запад и дальше, наша яхта неизбежно столкнется с ураганом. Мы тут же снова развернулись на северо-восток, стараясь как можно быстрее удрать от «Реймонда». Ситуация и теперь уже была хуже не придумаешь. Однако, если нас еще потреплет ураганом, мы можем остаться без рангоута и такелажа и тогда уже точно не сумеем спастись. Мы не боялись за свои жизни, поскольку знали, что «Тринтеллы» строят с расчетом на самые суровые условия, однако мысль, что кто-нибудь из нас может серьезно пострадать, занозой засела в мозгу у обоих. Трясущейся рукой Ричард сделал запись: «Все, что нам осталось, – молиться».

Позже, в тот же вечер, верхнее крепление спинакер-гика разболталось и выскочило из грот-мачты, гик начал падать набок, заваливаясь в воду. Мы с Ричардом добрались до грот-мачты, пытаясь спасти спинакер-гик. Ричард перехватил его раньше, чем сила воды вырвала и нижнее крепление тоже, и втащил гик на палубу. Потребовались наши совместные усилия, чтобы принайтовить к палубе все пятнадцать футов гика. Пробираясь обратно к кокпиту, мы заметили, что часть бизань-паруса вылезла из пазов и теперь бешено полощется на ветру.

– ГОСПОДИ, ЧТО там еще?! – проревел Ричард. Он отошел от кокпита, пристегнул страховочный пояс к бизань-мачте и потравил фал бизани. Когда парус опустился, он принайтовил его к бизань-гику.

Когда Ричард вернулся к штурвалу, я заметила, какие темные тени залегли у него под глазами. Стараясь говорить без сарказма, он произнес:

– Ломаться уже почти нечему.

– У нас все будет хорошо, все будет хорошо, милый. – Я произнесла это, стараясь убедить и себя тоже.

Темный океан был подсвечен плотными шапками белой пены – настоящий кипящий котел. Барометр продолжал падать, ветер завывал все сильнее, море делалось все страшнее, злее, агрессивнее. Мы были в ужасе от того, что «Реймонд» нагоняет нас, однако ровным счетом ничего не могли поделать, только выжимать из мотора и парусов все возможное.

Мы несли вахты, по очереди спускаясь вниз, чтобы хоть немного отдохнуть. Мышцы болели от борьбы со штурвалом и попыток противостоять неистовым волнам. Никогда еще ночь не тянулась так долго.

Следующее утро было пепельно-серым, с пятнами солнечного света, рассыпанными по угрюмой поверхности кипящего моря. Соленые брызги непрерывно хлестали по лицу. Ветер, не ослабевая, дул со скоростью сорок узлов. Мы зарифили все паруса и неслись галопом, сократив до размеров носового платка стаксель и грот. Это хотя бы помогло выровнять ход яхты.

Примерно к десяти утра волны превратились в небоскребы, вздымавшиеся по обоим бортам нашего судна. Анемометр показывал уже стабильные шестьдесят узлов, и нам пришлось убрать все паруса, двигаясь дальше с голыми мачтами и только на моторе. К полудню ветер разогнался до ста узлов. Взвихренная водяная пыль не кончалась. Ричард пришел на палубу и, забрав у меня штурвал, протянул мне АРБ, аварийный радиобуй.

– ВОЗЬМИ, ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ НАДЕЛА НА СЕБЯ.

– А ТЫ?

– ТАМИ, ЕСЛИ БЫ У НАС БЫЛО ДВА, Я БЫ ТОЖЕ НАДЕЛ. ПРОСТО УСПОКОЙ МЕНЯ, НАДЕНЬ ЭТУ ШТУКОВИНУ.

И я надела. Я пристегнула страховочный пояс к нактоузу и держала штурвал, а Ричард спустился вниз, чтобы попытаться определить наше текущее местоположение и узнать, где сейчас ураган. Все, что ему удалось услышать между грохотом и воем ветра, – сплошные помехи. Он не мог рисковать, поднимая радио на палубу, которую постоянно заливали потоки соленой воды.

Ричард вернулся на палубу, пристегнул страховочный пояс и взял у меня штурвал. Я, съежившись, присела на комингс кокпита, изо всех сил цепляясь за утку, к которой был прикреплен трос моего страховочного пояса. Мы были беспомощны, наблюдая ярящееся море вокруг. Вой ветра доводил до исступления. Наше судно взлетало на головокружительную высоту, а потом проваливалось в бездну. Сможет ли море поглотить нас? Когда яхта поднималась на чудовищных волнах, ее корпус на какое-то время оказывался в свободном падении, а потом, содрогаясь, со страшной силой врезался в воду. Я с ужасом ждала, что «Хазана» разлетится на куски. Наконец я прокричала Ричарду:

– ЭТО УЖЕ ОНО? ХУЖЕ МОЖЕТ БЫТЬ?

– НЕТ, ДЕРЖИСЬ, МИЛАЯ, БУДЬ ХРАБРОЙ ДЕВОЧКОЙ, ОДНАЖДЫ МЫ БУДЕМ РАССКАЗЫВАТЬ ВНУКАМ, КАК ПЕРЕЖИЛИ УРАГАН «РЕЙМОНД».

– ЕСЛИ ПЕРЕЖИВЕМ, – крикнула я в ответ.

– МЫ ПЕРЕЖИВЕМ, СТУПАЙ ВНИЗ, ПОПРОБУЙ ОТДОХНУТЬ.

– А ЧТО, ЕСЛИ МЫ ПЕРЕВЕРНЕМСЯ? НЕ ХОЧУ ОСТАВЛЯТЬ ТЕБЯ ОДНОГО.

– СУДНО САМО ВЫПРАВИТСЯ. СМОТРИ, Я ПРИСТЕГНУТ, – сказал он, резко дернув за крепление страховочного пояса. – Я БУДУ ЗДЕСЬ.

Я посмотрела на его страховочный трос, пристегнутый к утке на комингсе кокпита.

– ИДИ ВНИЗ, – поторопил он. – СЛЕДИ ЗА БАРОМЕТРОМ. ДАЙ ЗНАТЬ, КАК ТОЛЬКО ОН НАЧНЕТ РАСТИ.

Я с неохотой поднялась, подалась к нему и сжала запястье Ричарда. Ветер ревел, словно реактивные двигатели. Я посмотрела на ветромер и ахнула, увидев на нем сто сорок узлов. С разинутым ртом я уставилась на Ричарда и, проследив за его взглядом, устремленным на грот-мачту, успела увидеть, как датчик анемометра уносится в пространство.

– ДЕРЖИСЬ, – прокричал он, поворачивая штурвал. Меня опрокинуло набок, когда в корпус судна ударила волна. Я упала, привалившись к комингсу кокпита. На нас обрушилась лавина белесой воды. Судно угрожающе содрогнулось от носа до кормы.

Ричард с тревогой посмотрел на меня, вода стекала у него по лицу, страх отражался в пронзительно-голубых глазах. Позади него поднимались настоящие утесы из белой воды, верхушки которых бешеный ветер сдувал, превращая в фонтаны брызг. Я вопросительно глядела на него, не в силах скрыть собственный ужас. Ричард замешкался, но потом подмигнул, вздернул подбородок – знак мне, чтобы шла вниз. Его вымученная улыбка и долгий взгляд провожали меня до тех пор, пока я не захлопнула крышку люка.

Цепляясь за поручень, я спустилась в каюту под кокпитом. Безумные коленца, какие выделывала «Хазана», не позволяли ничем заняться, оставалось лишь рухнуть в маленький гамак. Я машинально пристегнула крепление страховочного пояса к ножке стола. Взглянула на судовые часы. Было 13:00. Перевела взгляд на барометр. Он упал ужасно низко, ниже двадцати восьми дюймов. Страх захлестывал меня. Я прижала к груди отсыревшее одеяло, болтаясь в гамаке от стенки к стенке. Не успела я закрыть глаза, как всякое движение замерло. Появилось ощущение чего-то совершенно неправильного – слишком уж тихо стало, слишком глубоко мы опустились.

– О ГОСПОДИ! – услышала я крик Ричарда.

Мои глаза расширились от ужаса.

БАХ!

Проваливаясь в беспамятство, я успела закрыть голову.

Глава вторая

С часу до четырех пополудни

ВУ-У, ВУ-У…

– Дебби, перестань уже мучить этот станок, ты его спалишь.

– Тами, он не шлифует.

– Ну так смени диск, мисс Лентяйка.

– Лентяйка? Это тяжелая работа, а я, между прочим, умираю с голоду.

– Ладно. Сделаем перерыв на ланч.

День был теплый, как и большинство летних дней в Сан-Диего. На время ланча все звуки на верфи затихали и опускалось умиротворение, каким стоило насладиться. Я тряпкой стерла пыль с рундуков в кокпите, и мы с Деб уселись под тентом в прохладной тени. С моря тянул легкий бриз, щекоча разгоряченную загорелую кожу. Я вынула из коробки для ланча сэндвич с тунцом и красное яблоко.

– Опять тунец? – протянула Дебби.

– Ага, альбакор. В нем полно протеина. Ты как-нибудь попробуй. А у тебя опять арахисовое масло?

– Да, и в нем тоже полно протеина. Ты как-нибудь попробуй. – Дебби откусила огромный кусок и принялась жевать с набитым ртом, чтобы позлить меня. Вдруг она проговорила, едва не подавившись:

– Кстати, о протеине: посмотри-ка на того парня.

Я обернулась и увидела, как к докам приближается молодой лев с медовой гривой. Мне понравилась его пружинистая походка, понравилось, как целеустремленно движутся в такт шагам его сильные прямые плечи. Он был в шортах, футболке, в туфлях-топсайдерах на босу ногу. Золотые искры поблескивали в завитках выбеленных солнцем волосков на длинных мускулистых ногах. Когда он подошел ближе, я увидела, что его густая, аккуратно подстриженная борода янтарного цвета зрелой пшеницы и очень ему к лицу. Мне понравилась его внешность, и я быстро сказала Дебби:

– Только ничего не говори, ладно?

– Ну ты просто параноик. Что я должна сказать, «эй, красавчик»?

– Просто молчи…

Мы с Дебби были старинными подругами, и я знала, что это будет просто чудо, если она сумеет удержать свой болтливый рот на замке. Но разговор начал он, и ей не пришлось стараться.

– Прекрасная работа, леди. – Меня удивил его британский акцент.

– Спасибо. – Дебби широко улыбнулась и кокетливо прибавила: – Детали от Тами. За что ни возьмемся – все выходит прекрасно. Я Дебби, а это Тами. Мы берем заказы.

– Значит, Дебби. – Он смущенно улыбнулся. – Я запомню, что вы можете украсить лодку разными способами.

– Так и есть, и это лишь один из множества наших талантов. Правда, Тами?

Я почувствовала, что краснею, как мое яблоко, и пробурчала:

– Именно так, Дебби.

Я поняла, что он заметил мое смущение, по тому, как он наклонил голову и улыбнулся мне.

– Множество талантов? Звучит интригующе.

Я была не в силах и дальше выдерживать этот тет-а-тет. Дебби вечно учудит что-нибудь. Он, наверное, подумал, что мы две любительницы яхтсменов. Придушить ее мало. Не зная, как потактичнее сменить тему, я выпалила:

– Нам пора за работу.

– Э… – запротестовала Дебби, посмотрев на часы.

– Мы должны уложиться в срок, – пробормотала я, заталкивая остатки сэндвича обратно в бумажный пакет.

– Что ж, не хочу вам мешать, леди. Поговорить с вами – настоящее удовольствие, и я надеюсь, что еще буду иметь возможность насладиться им снова – когда вы не будете так заняты. Пока, Дебби. Пока, Тами.

Я обернулась, чтобы посмотреть на него, и натолкнулась на широкую, открытую улыбку. Сердце у меня дрогнуло. Его детские светло-голубые глаза очаровали меня.

– Эй, приятель, а как тебя зовут? – прогнала наваждение Дебби.

– Ричард. Ричард Шарп – к вашим услугам. Меня можно найти на «Джипси», в доке «Д».

– Что ж, и тебе пока, Ричард из дока «Д», – засмеялась Дебби.

Он тепло ей улыбнулся и сказал, обращаясь ко мне:

– Увидимся… – как будто задавая вопрос. Я снова зарделась и, словно подросток, расплылась в смущенной улыбке, усилием воли заставив себя отвернуться. Его шаги гулко прозвучали по дощатому настилу длинного причала.

– Ты видела, как он на тебя смотрел? – затараторила Дебби. – Да он влюблен.

– Слушай, дай передохнуть. Ты меня чуть не убила этим своим «один из множества наших талантов»! Мы профессионалы, а не какие-то портовые красотки. Я вся горю от стыда и тебя могу поджечь!

– Ой, только не надо все сначала. – Дебби вздохнула, отправляя пластиковый пакет от своего сэндвича в пятигаллонное ведро, которое мы использовали для мусора. – Это был не настоящий перерыв на ланч, и сегодня я заслуживаю платы за сверхурочные. – Она всегда оставляла последнее слово за собой.

Весь остаток дня я думала о Ричарде. Я ходила на свидания с двумя парнями, но они были просто добрые приятели. Он, должно быть, талантливый, если его взяли работать на «Джипси». Я думала о его британском акценте, таком необычном. Я не могла ничего с собой поделать – его лицо отражалось во всех стальных лебедках, которые я натирала. Я знала, что хочу снова увидеть его, вот только я не обладала умением заарканивать – цеплять на крючок – парней, как умела Дебби и некоторые другие мои подружки. Встреча с ним заставила меня почувствовать себя такой живой. Я надеялась, что скоро снова его увижу. Интересно, какой бы инструмент позаимствовать в доке «Д»?

Вечером я отправилась домой в состоянии, близком к эйфории. Как только я переступила порог, зазвонил телефон.

– Тами, это Бриджит, у меня для тебя халтурка.

– Отлично, Бридждек[4], давай, – сказала я в трубку. – Куда на этот раз? – Я знала, о какой работе идет речь: Бриджит всегда в первую очередь вспоминала обо мне, если не могла сама перегнать судно. Однако на сей раз я не горела энтузиазмом, потому что перед глазами у меня стоял образ Ричарда, и я понимала, что если возьмусь перегонять яхту, то увижу его не скоро.

– В этот раз поездка будет веселая, – продолжала Бриджит. – Шикарный гоночный шлюп, идет на регату Big Boat Series в яхт-клуб Сан-Франциско. Жалко, что я сама не смогу его взять.

– Спасибо, что снова вспомнила обо мне.

– Шкипер – южноафриканец по имени Эрик. Он высокий, чернявый и симпатичный, но холодный – никаких шашней, если, конечно, ты сама не начнешь.

– Только не я, только не на работе.

– Умная девочка. Он бы хотел встретиться с тобой завтра, в полвосьмого утра, в ресторане гостиницы «Алые паруса», чтобы обсудить подробности. Сможешь быть?

– Само собой, Бридждек, спасибо за наводку.

– Будут еще и помощники. Подойдут позже.

Когда я вошла в ресторан, то сразу узнала Эрика по описанию Бриджит. С Эриком, спиной ко мне, сидели еще два парня. Я подошла и представилась. Они, похоже, сидели здесь уже довольно давно и почти доели свой завтрак.

Эрик представил меня Дэну, американцу, и Ричарду, британцу.

Мне показалось, я совершила поворот оверкиль. Кровь прилила к щекам. О, только не эта предательская краска, подумала я. Но ничего не могла поделать, чтобы это прекратить. Ричард понимающе улыбнулся и привстал, пока я усаживалась напротив него. Оказавшись так близко к нему и не на палящем солнце, я заметила, что его глаза на самом деле не младенчески-голубые, а более темного оттенка – ляпис-лазури. Мне пришлось отвернуться, иначе если бы я посмотрела в них еще немного, то лишилась бы чувств и о работе пришлось бы забыть. Меня явно тянуло к нему так, как ни к кому прежде.

Эрик спросил о моем опыте хождения под парусом.

– Ходила от Калифорнии через южный Тихий океан до Новой Зеландии, – ответила я.

Когда Ричард отправил в рот последний кусочек своего омлета, я заметила, что руки у него загрубевшие, в мозолях. Он ел по-европейски: вилка зубцами вниз в левой руке, в правой – нож. Он оказался старше, чем я подумала сперва, около тридцати. До чего же хорош!

Команда, вызвавшаяся перегнать яхту, должна была состоять из Эрика, Дэна и меня, если я соглашусь присоединиться. Я была разочарована, когда услышала, что Ричард не участвует. У него срочная работа на «Джипси».

Пока мы обсуждали, как будем перегонять яхту, мои зеленые глаза смотрели в голубые глаза Ричарда и не раз встречали ответные взгляды. Но когда разговор подходил к концу, в ресторан вошла миниатюрная блондинка лет тридцати. Она подошла к Ричарду сзади и положила руку ему на спину. Я была потрясена. Я могла поклясться, что его влечет ко мне, но он же явно занят. Неужели он просто флиртовал со мной? Черт, ненавижу, когда меня водят за нос.

Ее звали Лиззи, и у нее тоже был британский акцент. Она пришла сказать Ричарду что-то по работе. Я смотрела, как Ричард и Лиззи уходят вместе, надеясь, что мое разочарование не отражается на лице. Эрик, Дэн и я составили план отправления, назначенного через пять дней.

Работа оказалась сущими пустяками. Даже когда мы огибали снискавший дурную славу мыс Консепшн, вода была как зеркало. Я была несколько расстроена, потому что сгорала от желания опробовать этот шикарный гоночный шлюп – мне еще никогда не случалось ходить на парусном судне с гидравликой, не говоря уже об убирающемся в мачту гроте. Дэн с Эриком были очаровательны: Дэн, с его чувством юмора, постоянно нас смешил, а суровость Эрика и его навыки яхтсмена не позволяли отвлечься от цели.

Элитный яхт-клуб «Святой Франциск» располагался прямо на пляже в центре Сан-Франциско. Место было фантастическое, а вот атмосфера – недоброжелательная: я прочувствовала на себе. Клуб был переполнен красотками, одетыми по последней яхтенной моде. Из подслушанных разговоров и нескольких бесед, в которых мне удалось поучаствовать, быстро выяснилось, что у меня за плечами больше морских миль в открытом океане, чем у семидесяти пяти процентов здешних мореходов. Я пыталась прикинуть, сколько денег у этих людей ушло на безделицы вроде бриллиантовых сережек, колец и подвесок. Вычурные золотые украшения на морскую тематику, должно быть, стоили состояние. «Ролексы» болтались почти на каждом запястье. Удивительно, что зеркало в женском туалете не треснуло от всех ревнивых взглядов, отражавшихся в нем. Было очевидно, что соревнования проходят здесь не только на воде. Я быстро убедилась, что эти яхты типа «морские сани» и прилагающийся к ним стиль жизнь совершенно не мое.

За неделю, ушедшую на перегонку яхты, я так и не смогла выбросить Ричарда из головы. Я осторожно расспрашивала Дэна о Ричарде и выяснила, что ему тридцать четыре года и что его отношения с Лиззи на грани разрыва. Дэн рассказал, что Ричард построил собственный парусник в Южной Африке и совершал кругосветное плавание, когда решил сделать короткую остановку в Сан-Диего, чтобы кое-что подремонтировать и заработать несколько баксов. Эти сведения снова подогрели мой интерес.

Когда яхта прибыла на место, мы с Дэном полетели домой. У Дэна как раз была пауза между двумя заказами, и я предложила ему помочь нам с Деб с полировкой металла и шлифовкой дерева. После круиза по южному Тихому океану я выяснила, что у меня талант придавать блеск деталям. Вернувшись из Новой Зеландии домой, я поняла, что спрос на отделочников велик, и организовала успешный бизнес.

Примерно через неделю после нашего возвращения зашел Ричард и пригласил меня с Дэном на ланч, у Деб в тот день был выходной. Я украдкой припрятала свой бумажный пакет и согласилась как можно непринужденнее. Спускаясь по трапу, я чувствовала на себе его взгляд. Он протянул руку и поддержал меня под локоть, чтоб помочь сойти. Какой джентльмен. Мое сердце попалось: крючок, леска, грузило.

Как-то днем Ричард проходил мимо яхты, где я наводила блеск, и пригласил меня вечером на ужин. Я засомневалась и потом сказала ему, что мне было бы неловко проводить с ним время, ведь он с Лиззи. Он сказал, что приглашает меня на ужин, чтобы мы могли поговорить и он объяснил бы, в каких они отношениях. И еще мы могли бы поговорить о южном Тихом океане. Он отправляется туда в следующем году, без Лиззи, и он был бы рад, если бы я согласилась поподробнее рассказать ему о моем опыте – в спокойной обстановке, например в тихом ресторанчике. Я подумывала отказать, но, в конце концов, я же действительно знакома с южной частью Тихого океана. Да и как мне сказать «нет», когда сердце отбивает морзянкой «Д-А»! Я согласилась поужинать с ним в тот вечер.

Я едва могла дождаться. Весь день я мечтала о Ричарде, думала о том, как он привлекателен, какое у него мускулистое тело. Решила, что надену новое платье персикового цвета. Оно было простое, но я знала, что узкие бретельки выставляют в самом выгодном свете мои точеные плечи и руки – ими я гордилась.

Тем вечером за ужином Ричард объяснил, что они с Лиззи расстались и, хотя пока она живет на его яхте, она уже решила вернуться в Англию. Он сказал, что, встретив меня, понял: хватит уже держать на привязи свои чувства, надеясь таким образом сохранить покой. После того как днем я приняла его приглашение, он сообщил об этом Лиззи. Это, как он признался, ей не понравилось, но он объяснил ей, что принял решение жить дальше своей жизнью, а ей следует жить своей. Еще он извинился за ее недавнее появление, он надеется, что оно меня не смутило. Думаю, вспыхнувшей между нами искрой можно было осветить каждый уголок ресторана.

После всего услышанного я почувствовала себя гораздо лучше, да что там – испытала громадное облегчение от того, что скоро он будет свободен. Мы провели чудный вечер и многое узнали друг о друге. У него есть единокровная сестра Сюзи, на тринадцать лет старше. Я рассказала ему о своей семье, о том, что была единственным ребенком до двадцати двух лет, когда у моего отца родился сын Дэйн. Но, кроме того, и это гораздо важнее, мы выяснили, что оба питаем великую страсть к морю.

Ричард родился в Англии в 1949 году в семье, принадлежавшей к верхушке среднего класса. Его отец был уволенный в запас военный моряк, который неплохо устроился после войны. Мать, к несчастью, совершила самоубийство, когда Ричарду было семь лет. Отец вскоре снова женился, и Ричард относился к своей мачехе как к родной маме.

Ричард был зачислен в Военно-морскую академию под Лондоном: ему прочили карьеру морского офицера. Однако, став старше, он пошел наперекор желанию отца и добился того, что его отчислили. Образование он завершил в другом учебном заведении, чувствуя, что отец так и не простил ему того бунта.

Окончив обучение, Ричард устроился на работу в компанию «Оливетти», занимавшуюся производством и продажей электроники для офисов. Дела шли хорошо, и в итоге он смог купить квартиру в Лондоне. Он завел себе неплохой гардероб, сменил несколько дорогих автомобилей. (И, я уверена, несколько дорогих девушек.) Но, признался Ричард, задумчиво глядя вдаль, несмотря на все это, он не был удовлетворен своей жизнью. И когда в компании открылась вакансия в Южной Африке, Ричард ухватился за представившуюся возможность. Он быстро привык к Южной Африке и очень недурно жил среди ее экзотических красот. Однако ему был омерзителен апартеид и то, как он ущемляет права людей.

Работая в «Оливетти», на верфи Ричард познакомился с одним человеком, который строил яхты из армоцемента. Они быстро сдружились, и вскоре новый знакомый предложил Ричарду стать партнером. Он с готовностью согласился, без сожалений покинув «Оливетти». Ему очень нравилось заниматься постройкой яхт от тридцати до пятидесяти футов длиной. Тогда же он познакомился с Эриком, тем шкипером, который нанял меня перегонять гоночную яхту в Сан-Франциско.

Я поинтересовалась, когда на сцене появилась Лиззи. Ричард сказал, что познакомился с ней на Карибах, пережидая сезон ураганов. Они сошлись, и Лиззи решила отправиться в Сан-Диего вместе с ним. Сан-Диего Ричард выбрал, получив письмо от Эрика, в котором тот рассказывал, какое это отличное место для зимовки. Еще Ричарду сказали, что здесь можно подготовить яхту к путешествию через Тихий океан, а с его квалификацией он запросто найдет работу на верфи.

Если бы Ричард умел читать мысли, то узнал бы, что в тот момент я подумала: «Ты оказался здесь, потому что тебе было суждено найти меня».

И когда вслед за тем Ричард заглянул в мои глаза своими голубыми глазами цвета электрик и признался, что Лиззи вовсе не та самая, что они сделаны из разного теста, – на свете не было ничего, что я выслушала бы с большим вниманием. Он рожден, чтобы увидеть мир, и ничто – никто – не остановит его. Было ясно: он хочет, чтобы я знала об этом с самого начала.

Мне было интересно, что он собирается делать после того, как обогнет мир. Или так и будет нарезать один круг за другим? Мне удалось деликатно сформулировать свой вопрос, и он ответил, что точно не знает, но, скорее всего, в один прекрасный день ему захочется создать семью. Может, он даже купит небольшую верфь, которую присмотрел на юге Англии, если ее, конечно, продадут. Но сначала – Тихий океан. И он спросил, несколько бесцеремонно, не хочу ли я отправиться с ним.

Я рассмеялась, но глубоко в душе затрепетала: «Неужели он серьезно?»

– Уже поздно, нам пора закругляться, – сказала я вслух, хотя часть меня желала запрыгнуть на борт его яхты и отправиться на юг Тихого океана этим же вечером.

Когда мы дошли до моей машины, он наклонился и легонько поцеловал меня, желая спокойной ночи. Я была словно в раю, но и в аду одновременно. Я умирала от желания послать куда подальше весь свод правил «хорошей девочки», обнять его и никогда не отпускать. Однако, как ни странно, и на этот раз мне тоже удалось призвать к порядку свою чувственную сторону. Нужно, чтобы Лиззи окончательно ушла из его жизни, прежде чем я позволю себе войти.

Возвращаясь домой, я улыбалась во весь рот. Никогда раньше я не чувствовала ничего подобного ни к одному мужчине. Я уже знала тогда, что возвращаюсь в Тихий океан.

– Маурууру, маурууру, маурууру роа, атуа![5] Спасибо, спасибо, большое спасибо, Господи!

Примерно через неделю Ричард сказал, что в Англии скончалась его бабушка и ему необходимо лететь домой на похороны. Лиззи полетит этим же рейсом. Видимо, таким образом он дает понять, что между нами все кончено, подумала я. Сжав кулаки, я вежливо выразила свое сочувствие, развернулась и пошла прочь. Но он догнал меня и пояснил, что Лиззи возвращается домой, в Англию, и в Америку больше не вернется, а вот он скоро прилетит обратно. Прощаясь со мной, Ричард сказал:

– Тами, теперь, когда я тебя нашел, я ни за что тебя не отпущу.

Глава третья

Возвращение в сознание

Я открыла глаза и увидела голубое небо с кисейными облачками. Голова гудела. Я попыталась протянуть руку, чтобы дотронуться до лба, но мне помешали какие-то вещи – даже не знаю какие, которые лежали на мне кучей, мешая дышать, давя на меня неимоверной тяжестью. Что происходит? Думать я не могла, вспомнить не получалось. Где это я? Гамак подо мной перекосило. Я болталась над самым полом. Баллон с «WD-40» звякал о ножку стола. Я пошевелилась, и какая-то книга шлепнулась в воду.

Я забарахталась, силясь освободиться. Из-за чудовищного веса придавившей меня кучи вещей сделать это оказалось непросто. Когда я попыталась сесть, с меня посыпались консервные банки, книги, подушки, одежда, дверь и отделочные панели салона. Я запаниковала, увидев, что залита кровью. На левой голени горел глубокий порез.

Где это я? Что случилось? Я была в смятении. И совершенно не понимала, где нахожусь. Часы на стене звякнули. Четыре часа дня? Что-то здесь неправильно… Мне мешало крепление страховочного пояса, по-прежнему пристегнутое к столу. Я совершенно точно на яхте, но что это за яхта? Ослабевшие руки лихорадочно пытались отстегнуть карабин.

Отстегнувшись, я с усилием осмотрелась. Зрение было затуманено, голова раскалывалась от невыносимой боли. Тронув лоб рукой, я вздрогнула. Посмотрев на руку, увидела, что ладонь стала алой. Все тело невольно затрясло, будто в ознобе.

С трудом, но мне удалось выползти из лабиринта обломков и пошатываясь подняться. Вся спина была мокрая, – встав на ноги, я оказалась в воде по колено. В полуобморочном состоянии, медленно – один осторожный шаг за другим – я побрела, пробираясь между предметами, плававшими в воде, которая покрывала пол двухфутовым слоем. Безумие какое-то. Внутри яхты царил хаос. Боже мой, что же случилось? Книги, карты, подушки, столовые приборы, крышки инспекционных люков, чашки, одежда, банки с консервами, какие-то детали, фасоль, мука, овсяные хлопья – все либо плавало, либо прибилось к потолку, к переборкам, к корпусу. Духовку оторвало от правого борта, и теперь она торчала из книжной полки в штурманском уголке. Да что это за яхта? Где я?

Я направилась к носовой каюте.

– Есть кто живой? – прокричала я.

Голос прозвучал как-то странно. Я с изумлением созерцала хаос, царивший в каждом уголке, в каждой щели. Осторожными шагами перейдя в носовую часть, я заглянула в каюту. И там, в зеркале, увидела какое-то истерзанное существо с залитым кровью лицом, с широким порезом на лбу и торчащими во все стороны взлохмаченными космами, слипшимися от крови. Я в ужасе закрыла рот руками. Закричала. А потом закричала еще раз. Это жуткое создание – я сама.

– Нет! – прокричала я и врезалась в переборку, пытаясь убежать.

Я рухнула на койку в носовой каюте. Здесь тоже все было вверх дном. Повсюду была разбросана одежда, вывалившаяся из гамаков с вещами, висевших по бокам от койки. Книги в мягких обложках попа́дали с полок. Длинный матрас соскользнул с койки и сложился пополам. Вокруг валялись банки с консервами и даже разбитые тарелки. Я помотала головой, удивляясь, как это еда и тарелки оказались вдруг в носовой части судна. Не веря своим глазам, побрела обратно в салон.

– Рей? – предчувствуя недоброе, позвала я.

«Рей»? Откуда вообще взялось это имя? Нет никакого Рея. Рей – это ураган. Ураган? Ураган «Рей» – «Реймонд». Где Ричард? Ричард…

– О Господи…

Нет, это как раз он сказал…

От ужаса ноги подкосились, и я рухнула на колени. Меня вырвало. Трюмная вода плеснула на щеку. Ричард ведь не спустился вместе со мной.

– РИЧАРД? – прокричала я. – РИИИЧАААРД!

Я вскочила на ноги, но не успела сделать и шагу, как поскользнулась в своих штормовых сапогах и ударилась о стол в салоне. Меня снова вырвало. Я еще раз посмотрела на корабельные часы, отчаянно стараясь сосредоточиться на движениях секундной стрелки: один, сто двадцать, два, сто двадцать[6]. На часах значилось 16:00, четыре часа дня. Стоп, что за чушь, – внезапно поразившая меня мысль прервала мучительные попытки осознать происходящее – был ведь час, час дня!

– Боже мой… Ричард. РИИИЧАААРД?! – вопила я, ползком добираясь до трапа, шлепая руками по воде и то и дело отшвыривая в стороны еду, подушки, книги и всякую всячину.

– РИЧАРД? РИЧАРД? – выкрикивала я снова и снова, давясь словами.

Трап был выломан из пазов – торчал в стороне, привалившись к креслу шкиперского стола. Я сбросила его на пол, убирая с дороги, и забралась на спинку дивана, продолжая выкрикивать имя Ричарда. Люка над входом в каюту не было. Поднимаясь в кокпит, я ударилась головой о гик, перегородивший вход.

– ДА ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ! – выругалась я, с болезненным оханьем перелезая через него.

Потом я увидела страховочный трос Ричарда, закрепленный на утке комингса кокпита. Трос перевешивался за борт. Боже мой, неужели он на другом конце?

Я кинулась к страховочному тросу, взялась покрепче и дернула изо всех сил. Трос влетел в кокпит, металл звучно ударился о стеклопластик. Карабин на конце троса был разомкнут…

Я в отчаянии озиралась по сторонам. Где же воющий ветер? Где хлещущий дождь? Куда все подевалось? Волны поднимались не более чем на десять футов – вовсе не похожие на тех монстров, какими были.

Я обезумела. Распахивая рундуки, я вышвыривала подушки и все, что способно плавать, за борт. Он где-то там, снаружи. Может быть, еще жив. Боже, прошу тебя…

– Это сгодится. И это… И вот это еще… ДЕРЖИСЬ, РИЧАРД, Я ТЕБЯ НАЙДУ.

Я сползла вниз и прихватила еще подушек, выталкивая их через люк над салоном. Выбравшись снова наверх, я спихнула их за борт. Они заколыхались посреди пустынного моря. Волна адреналина прошла через все тело, и сердце бешено заколотилось.

Заметив спасательную веху, привязанную к искореженному кормовому релингу, я кинулась туда. Пытаясь отвязать, принялась отчаянно дергать веху, после чего зашвырнула ее в море как можно дальше. Как я ослабела. Оранжевый флажок заплясал на волнах.

Он может быть жив, прошло всего три часа.

Его последние слова: «О Господи» – рокотали в голове. Должно быть, это была большая волна. Больше, чем те чудовища в сорок пять футов. Волна-убийца. Была бортовая качка, и Ричард… Любимый… Господи, ты же не… ты не мог…

– РИЧАРД? РИЧАРД, ГДЕ ТЫ? – Я всматривалась в океан, раскинувшийся вокруг меня до самого подернутого дымкой горизонта. Ничто не нарушало монотонность серой, словно боевой корабль, водной поверхности, ложбины между волнами казались не глубже суповой тарелки. – ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА. – Ричарда нигде не было видно.

«Хазана» была растерзана. Грот-мачты не было, остался обломок в четыре фута, до сих пор соединенный с гиком. Табернакль, металлический башмак, который используется для установки и спуска грот-мачты, лежал на боку, а за ним тянулся огромный пятифутовый кусок дерева, вырванный из палубы. Большой двухдюймовый нагель, удерживавший ногу мачты в табернакле, валялся на палубе, перегнутый пополам.

– Боже мой, – завыла я, увидев сквозь зияющую дыру в палубе гамак, в котором недавно лежала, и покрывающий пол каюты толстый слой воды с плавающими в ней вещами. Бизань-мачта была в воде, билась о корпус судна, зацепившись вантами штирборта. Такелаж и закрутка генуи свешивались за борт, рядом полоскался в воде парус стакселя. Пара стальных дюймовых стоек леера была смята, словно жестяные банки. Оставшиеся были обломаны наполовину, словно зубочистки. Крышка палубного рундука для хранения пропана исчезла, не было и самих баллонов с пропаном.

– БОЖЕ МОЙ… РИЧАРД? РИЧАРД? – выкрикивала я.

Я смотрела во все стороны:

– Ричард? Ричард?

Прошу тебя, Господи, умоляю. Ноги подкосились, я повисла на гике, и меня снова вырвало.

Не мог он исчезнуть. Меня душили пустые рвотные позывы. Охваченная страхом, я вцепилась в гик и в смятении прижалась щекой к прохладному алюминию.

– ХВАТИТ. ШЕВЕЛИСЬ ДАВАЙ. – Это внутренний голос ворвался в мои мысли.

Громко рыдая, я проползла вдоль искореженного гика, добралась до входа в каюту, зашарила руками, отыскивая бинокль. Каким-то чудом он остался висеть на своем месте.

Прошла вдоль гика обратно, привалилась к нему, мысленно повторяя: «Я могу его спасти, могу его спасти», и принялась осматривать океан в бинокль. Я никак не могла унять дрожь: окуляры бинокля больно прижимались к глазам, били по надбровным дугам.

Я посмотрела во все стороны. Все, что я увидела, – бескрайний пустынный океан с вздымающимися на десять футов волнами. Ничего, ничегошеньки там не было.

– Попробуй завести мотор! – рявкнул внутренний голос.

Я оттянула воздушную заслонку, отрегулировала дроссель и нажала на кнопку пуска. Ничего. Ни хрюка, ни чиха. Я и не представляла, что возлагаю такие огромные надежды на то, что мотор заведется. Нервы были взвинчены до предела, желудок сжался. Схватившись за живот, я почувствовала, что к моему поясу до сих пор прикреплен аварийный радиобуй. Я принялась неуклюже отстегивать его. И никак не могла сосредоточиться. Да как эта штуковина работает?

Снять крышку переключателя. Нажать на переключатель. Ничего. Я встала и подняла передатчик повыше. Ничего. Я покрутила его так и сяк. Ничего. Я села и начала все сначала.

Трясущимися руками я поставила крышку на место, потом снова сняла. Нажала на переключатель, подняла АРБ повыше. Неловко вытряхнула батарейки. Дрожащими пальцами протерла контакты, потом вставила все обратно. Ничего. Да черт бы его побрал!

Вода. АРБ нужна вода. Я рывком открыла рундук, глубоко на дне увидела ведро. Из этого ведра мы с Ричардом поливали друг друга морской водой, чтобы охладиться. Потянувшись всем телом, я схватила линь, привязанный к ведру.

Держась за кормовой релинг, бросила ведро в воду, зачерпнула столько, сколько смогла поднять, оттащила ведро в кокпит. Бросила в него аварийный радиобуй. Поднялись пузыри, но больше ничего не произошло. Никаких огоньков, никаких звуков. Я выловила АРБ из ведра и встряхнула. Ничего. Я с негодованием швырнула его обратно в ведро. Соленая вода выплеснулась, обожгла глубокий порез на лодыжке.

Мысли путались. Голова гудела, тело болело от каждого движения. Я не могла сообразить, что делать дальше, разве что прыгнуть за борт и покончить с этим кошмаром. Стоило Ричарду позвать меня, я бы прыгнула не раздумывая.

– Нет, он может быть жив.

– Какого черта, как это он может быть жив? Он жив? Где же он? – прокричала я, исступленно озираясь по сторонам. – Он что, внизу? ОН ВНИЗУ? – Наверное, я ждала ответа от Бога.

ГДЕ ЖЕ ОН? НЕУЖЕЛИ ВНИЗУ? – Я рванулась вниз со всей быстротой, на какую была способна.

Глава четвертая

Погружение

Я упала в глубокую лужу: пол трюма покрывали добрые двадцать дюймов воды.

– РИЧАРД, РИЧАРД, – отчаянно вопила я. – ГДЕ ТЫ?

Зная, что на носу его нет – там я уже побывала, – я повернула на корму. Расшвыривая дрейфующие обломки, мимо камбуза я с трудом пробралась к кормовой каюте, дверь которой была наполовину сорвана с петель и перекошена. Я толкала, пинала, колотила эту дверь, преградившую мне путь, и не переставая кричала:

– РИЧАРД, РИЧАРД, Я ИДУ. Я ТЕБЕ ПОМОГУ. ТЫ ТОЛЬКО ПОДОЖДИ. ПОДОЖДИ…

Проклятая дверь застряла намертво. Я билась в нее, всем своим весом пытаясь сдвинуть с места. Наконец дверь поддалась и провалилась внутрь каюты, обдав меня подобием приливной волны. Я перелезла через нее, с отчаянием высматривая Ричарда, умоляя его появиться – отказываясь поверить, что его здесь нет. Я тщательно осмотрела каюту, заглянув под каждый валявшийся там предмет: подняла даже упавшую дверь и пошарила руками в воде – в надежде, что Ричард может оказаться там.

– Ну почему, почему, почему ты не сошел вниз? – В полном отчаянии я опустилась на колени, погрузившись в воду до пояса. Ахнула и подумала: боже мой, яхта же тонет, надо убираться отсюда.

С трудом подняв свое промокшее, израненное тело, я доковыляла до входа в каюту и выбралась наружу. Ценой неимоверных усилий мне удалось сдвинуть тяжелый спасательный плот к борту, после чего я привязала его к поручню на крыше каюты. Рука на автомате потянулась за такелажным ножом, висевшим на поясе; подсунув острое лезвие под один из ремешков, удерживавших плот в закрытом состоянии, я принялась резать его снизу вверх. Но ремешок был натянут туго, а я слишком слаба. Окончательно выбившись из сил, я стала кромсать ремешки как попало.

Когда был перерезан последний, спасательный плот начал надуваться, раскрываясь. В нем обнаружились рыболовные снасти, фальшфейеры, мини-аптечка, полдюжины жестяных банок с водой и губка. Что-то было неправильно, чего-то не хватало. Я старалась думать: удочки, фальшфейеры, аптечка, губка, еда и вода. Еда? Нет никакой еды. Банки с водой есть, но нет консервного ножа. Как это на спасательном плоту нет еды и невозможно открыть воду?

Обходя гик, я ударилась раненой левой голенью. Порез снова начал сочиться кровью. Мне было все равно. Это пустяки по сравнению с…

Я сошла вниз, чтобы взять еду. Бредя по колено в воде, отшвыривая ногами все, что преграждало путь, я нашла вещмешок и стала бросать в него галеты, банки с фасолью, тунцом и персиками. Туда же отправились портативный радиоприемник и консервный нож. Схватив подушку и одеяло, через люк я вытолкнула их в кокпит.

Вода. Я должна взять больше воды.

Я огляделась по сторонам и увидела свисающий с полки мешок от походного душа. В него влезает два с половиной галлона воды.

– Ричард будет обезвожен, когда я его найду, – произнесла я вслух.

Схватив мешок, я потащила его на камбуз, чтобы наполнить из опреснительной установки. Но не успел мешок заполниться, струя воды начала понемногу слабеть, а потом, с шипением разбрызгав последние капли, иссякла.

– Боже мой, у меня нет воды!

Стоп, есть же емкость фильтра пресной воды, там должно быть как минимум полгаллона.

Я заткнула мешок от походного душа, кое-как протолкнула эту тяжесть в люк и скатилась обратно в каюту. Теперь нужно было вытащить наверх набитый вещмешок. Он весил целую тонну, и, чтобы справиться с ним, пришлось собрать все свои силы.

Я погрузила вещмешок и постельные принадлежности в спасательный плот. Но пока я ходила за походным душем, волна ударила в борт «Хазаны», заставив яхту накрениться. Все, что было в спасательном плоту, попадало за борт.

– ТОЛЬКО НЕ ПРИЕМНИК! – закричала я, видя, как тонет вещмешок и уплывают постельные принадлежности.

Это было последней каплей. Словно буйно помешанная, я топала ногами и пинала спасательный плот.

– КАКАЯ ГЛУПОСТЬ, ГЛУПОСТЬ! КАКАЯ Я ДУРА! РИЧАРД, ГДЕ ЖЕ ТЫ? ВЕРНИСЬ И ЗАБЕРИ МЕНЯ! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? ВЕРНИСЬ И ЗАБЕРИ! ГОСПОДИ, ТЫ ДОЛЖЕН МНЕ ПОМОЧЬ!

Воя от отчаяния, я подхватила мешок с водой и заползла внутрь плота, дрожа от страха и беспомощности.

– Ричард, мне со всем этим не справиться, не справиться ни за что, – бормотала я себе под нос. – Почему ты не забрал меня с собой? Ты же говорил: «Капитан идет ко дну со своим кораблем». Помнишь? Ты же сам говорил! Ты мне солгал. Корабль не пошел ко дну. И где ты? Как я могу жить дальше без тебя? Что мне делать? Я не знаю, что делать. Боже, что же мне делать?..

– Ни за что не покидай судно, – прошептал успокаивающий голос Ричарда. Он мягко повторял это у меня в голове снова и снова. Прижимая мешок с водой к груди, я закрыла глаза и зарыдала:

– Но ты же покинул судно, ты покинул.

Я плакала, пока не заснула в резиновом плоту, ни капли не беспокоясь о том, что могу утонуть вместе с яхтой.

Глава пятая

Течения и дрейф

Я проснулась в слезах и дрожа от холода. Попыталась открыть запекшиеся коркой глаза. Шея да и все тело одеревенели. Мне отчаянно хотелось заснуть снова или же умереть, чтобы не участвовать больше в этом кошмаре. Рассвет был в грязных, черных потеках, оставшихся от ночи. Кожу лизал сырой бриз, и я чувствовала, что промерзла до костей. Несмотря на оцепенение, в котором я пребывала, звяканье сломанного такелажа и плеск воды в корпус яхты снова пробудили вчерашние страхи. Я попыталась пошевелиться, но все тело немилосердно болело. От каждой вспышки боли перехватывало дыханье. Глотать было больно, надорванное отчаянными криками горло саднило. Переполненная гневом и острым ощущением постигшего меня краха, я прихватила из спасательного плота одну банку с водой и спустилась вниз. Понимая, что воду из банок пить еще рано, я подставила руку под тонкую струйку воды в раковине, сделала жадный глоток, а потом лизнула ладонь:

– Фу, соленая.

Я сплюнула остатки соленой жидкости. Все еще страдая от жажды, я открыла банку с водой – какого черта, все равно на спасение надежды нет – и осушила ее до дна. Мало того что от выпитого у меня закружилась голова, да еще и вкус у воды был кошмарный. Мне хотелось только одного: лечь, и заснуть, и спать до тех пор, пока весь этот ужас не закончится.

Вернувшись в каюту на корме, я отшвырнула с дороги книги и одежду и, дрожа, упала на койку. Зарывшись в какие-то тряпки – полотенце, футболки, – я свернулась в клубок и обняла сломанную гитару Ричарда. В ней была большая дыра. Он бы расстроился.

Позже я проснулась, как мне показалось, от стука в дверь. Мне снилось, что я на викторианском балу, на мне красивое колышущееся платье, как и на всех остальных женщинах. Мужчины тоже были в потрясающих костюмах. Музыка эпохи Возрождения, длинные столы с угощениями, протянувшиеся через комнату. Свет был желтым, как от свечей, но только ярче. Все вокруг были счастливы и веселы, танцевали, ели, пили. Было чудесно.

В дверь снова постучали. Я крикнула:

– РИЧАРД, ОТКРОЙ.

Проснулась, и сердце сковало льдом. О, Ричард, вернись, умоляю, вернись. Ричард…

Я лежала и плакала, плакала без конца. Как такое могло произойти? За что? Мы были так счастливы… Я закашлялась и выплюнула сгусток крови. Господи, откуда кровь? Не в силах противостоять мучительной тоске и одиночеству, я представила, что Ричард рядом со мной, на койке, и крепче обняла гитару. Закрыла глаза. «Хазана» вздымалась и падала на волнах, вспомнилось, как я каталась на скате манта. Проваливаясь обратно в сон, я позволила себе отдаться воспоминаниям о хороших временах.

Скаты манта, какое это было хорошее время…

Наша «Майялуга» стояла на якоре в заливе Хакахетау, на Уа-Пу, одном из Маркизских островов. Местный житель по имени Лак пригласил нас на дайвинг с акулами, на который они с друзьями собирались отправиться вечером. При одной мысли об этом меня бросало в дрожь, но оставаться одной тоже не хотелось. Я решила присоединиться – просто посижу в каноэ, пока остальные будут нырять.

Нас было пять человек на двух каноэ с балансиром. Парни не планировали погружаться надолго и глубоко, поэтому из снаряжения взяли с собой только маски с трубками, никаких аквалангов. Лак сделал знак Ричарду, и они нырнули одновременно. Вдруг я увидела, как их фонарики быстро промелькнули под днищем каноэ и стремительно унеслись вдаль. Через несколько секунд свет фонариков приблизился к поверхности, после чего Ричард, а затем и Лак как ошпаренные выскочили из воды. Я решила, что за ними гонится огромная белая акула. Подплыв ко мне, Ричард прокричал:

– Милая, ты должна попробовать. Мы только что катались на морском дьяволе!

Ричард на борту «Майялуги»

Мне было вполне уютно на моем каноэ, где я чувствовала себя в безопасности, и перспектива лезть в воду, кишевшую акулами, вовсе не выглядела такой уж заманчивой. Но, понаблюдав с полчасика, как веселятся парни, я подумала: почему бы нет? Я позвала Ричарда и сказала, что готова рискнуть.

Желудок подскочил куда-то к горлу, когда я соскользнула в теплую воду. Ричард с Лаком плавали рядом, и Лак жестом велел мне держаться ближе к нему. Лак нырнул, и я нырнула вслед за ним. Под нами проплывал гигантский черный скат манта. Лак схватился за его плавник, я схватилась за ногу Лака, и мы понеслись вперед.

Мне перестало хватать воздуха, и я разжала руки, глядя, как скользит вперед луч фонарика Лака и морской дьявол уносит своего пассажира. Оставшись на короткий миг в одиночестве, я развернула фонарик вниз, в сторону океанского дня. Не увидев ничего, кроме собственных ног, подняла голову к небу. Ярко сверкали звезды. Чей-то оклик и свет, упавший на лицо, привлекли мое внимание.

– Правда здорово? – спросил Ричард.

– Просто невероятно. Давай еще раз!

Вернувшись в реальность из сна, в котором каталась на скате, я осознала, что по-прежнему нахожусь в кормовой каюте «Хазаны», а все мое тело покрыто испариной. Мокрая штормовая одежда липла к коже. Воздух в каюте был влажный. По стенам стекал конденсат. Вода на полу плескалась в такт движениям покачивающейся на волнах «Хазаны»; то и дело раздавались какие-то ритмичные стуки и скрип… Наконец я заставила себя подняться.

Прошлепала по воде в салон – никаких перемен. Беспорядок, кажется, только усилился. Кошмар продолжался. Ощущая боль во всех затекших мышцах, я выбралась из каюты и остановилась в кокпите. Океан был спокоен, будто гигантское озеро, волны колыхались едва заметно. Я ощутила ненависть к этому покою – почему же, когда мы с Ричардом попытались пересечь этот самый океан, он превратился в беснующегося монстра? Теперь он лежал передо мной притихший, словно побитая собака, а его воды мирно огибали себе земной шар. Я натужно кашлянула, попытавшись сплюнуть сухим ртом, и, взяв в руки бинокль, снова принялась высматривать любимого. Вокруг не было ничего, вообще ничего, кроме проклятого солнечного света, игравшего на воде яркими бликами. Опустив бинокль, я не выдержала и села, позволив теплым лучам ласкать тело. Я не заслуживала такого удовольствия, но мне так хотелось тепла. С немалыми усилиями я содрала с себя сырую одежду. С каждой новой сброшенной тряпкой солнце пригревало все ласковее, растапливая пробиравший меня до костей могильный холод. Как мне может быть так хорошо, когда мне так плохо? Чушь какая-то.

Я задремала, а потом, разбуженная свежим бризом, долго вглядывалась в морской простор. Сверкающий океан, казалось, пытался убедить меня снова стать друзьями. «Ненавижу тебя», – пронеслось в моем мозгу.

Оглядевшись вокруг, я не увидела ничего, кроме бескрайней бирюзовой водной глади, перетекающей на горизонте в бескрайнюю кобальтовую синеву неба. Ни тебе нависших облаков, ни белой пены на гребнях чудовищных валов, ни Ричарда. Только море и я.

Надо шевелиться. Нельзя вот так просто сидеть. Столько всего предстояло сделать. Почему я осталась жива? Чего ради жила? Ради вот этого? Что же это в таком случае? Проверка? Проверка на что? На прочность? Наказание? Может, я слишком жадничала, желая получить от жизни все, что она может дать? Получить Ричарда? Нет. Здесь что-то другое. Что же? Я не знала. Боже, что же это? И за что?

От волнения меня снова начала бить дрожь. Дыши глубже, велела я себе. Почувствуй солнечное тепло. Я легла и позволила солнцу нагревать обнаженное тело во всю мочь. Я задремала, а когда очнулась, поняла, что перестаралась: все тело было покрыто потом, а голова болела так, словно череп сжимали тисками.

– Нужно вычерпать воду из яхты. – Мысль не вспыхнула у меня в голове, она медленно вплыла, дожидаясь, пока я приму ее. Я приняла. Я встала и отправилась вниз.

Там воняло. Прекрасное парео, васильковое и мандариново-оранжевое, – его Ричард купил мне на Таити – обмоталось вокруг сетки гамака; я высвободила его и повязала. Я стояла посреди каюты и озиралась, не зная, за что хвататься.

– Нужно вычерпать воду из яхты, – снова повторил голос в голове. Я подчинилась. Подойдя к приборной панели, я повернула переключатель, запускающий трюмную помпу. Ничего не произошло. Я опустилась на колени и пошарила руками под водой, надеясь, что смогу понять, если в поплавковый выключатель набился какой-нибудь мусор. Коснувшись выключателя, я ощутила удар током.

– ОЙ! – Я отдернула руку.

Но если электричество есть… я опасливо коснулась выключателя еще раз, и меня снова тряхнуло.

Я взялась за ручную помпу, но при таком количестве разного хлама в воде фильтр моментально засорялся. У меня не было сил бороться с ним, и я бросила это дело. Привалившись к дивану, чтобы передохнуть, я с тревогой размышляла о предстоящей мне огромной работе: необходимо было выкачать из яхты всю воду. Вроде бы воды в «Хазане» больше не становится. Я могу не торопиться, убеждала я себя, буду работать понемногу, с перерывами.

Я вдруг заметила, что потолок каюты ободран до стеклопластика. Покрытые винилом фанерные листы, под которыми он был скрыт раньше, валялись внизу. Я встала и дошла до носовой каюты. Покопавшись в рюкзаке, выудила так редко использовавшуюся губную помаду. Вернувшись в салон и собрав разбросанные листы фанеры, со своей ношей я выбралась в кокпит и написала на каждом листе:

ПОМОГИТЕ! Я БЕЗ МАЧТЫ НА 15° СШ

Подписанные фанерки по очереди отправлялись за борт и, покачиваясь на волнах, уплывали вдаль. Наконец все пять табличек скрылись в океане, отправившись искать моего спасителя. Я потеряла их из виду, лишь изредка на далеком гребне можно было заметить поблескивающий на солнце белый винил, посылавший в небеса мою мольбу цвета спелой сливы.

– А смысл? Черт побери, есть в этом хоть какой-то смысл? – спросила я себя.

Но потом незнакомый тихий голос у меня в голове – голос, становившийся моим другом, моим спасителем, – таинственным образом вмешался в мои размышления и произнес:

– Не сдавайся, милая. Не сдавайся.

Был ли это Ричард? Голос не был похож на голос Ричарда.

– Тебе надо привести эту лодку в движение, – мягко намекнул голос.

– Отвяжись от меня.

– Почему бы тебе не поесть?

– Сам ешь.

– Ладно, и поем.

Незримые руки деликатно подхватили меня под мышки. Я спустилась в каюту. Беспорядок здесь царил просто тошнотворный.

– Наплевать, – сказала я вслух, удивившись звуку собственного голоса.

Ослабшая и измученная, я остановилась у кухонного стола на камбузе.

– ЕШЬ!

Я вздрогнула и настороженно огляделась. Никого не было. В раковине я увидела банку с арахисовым маслом. Хотя голода я не ощущала, я взяла банку и попыталась ее открыть. Мне не удалось открутить крышку. Я знала, что голос будет кричать на меня, если я не попытаюсь еще раз, поэтому я ударила банку о стол. Грохот эхом отдался в ушах. Крышка поддалась. Я нашла среди разгрома ложку и выковырнула кусок арахисовой пасты, поставив открытую банку на кухонный стол.

– Ну, давай, падай, мне плевать. – Я обращалась к ни в чем не повинной стеклянной емкости с арахисовым маслом. – Почему ты вообще не разбилась?

Но банка оставалась на месте, и я сосредоточила свое внимание на ручной трюмной помпе. Пару раз качнула, напрягая все силы, потом сунула в рот ложку с маслом. Сладкая масса прилипла к языку, словно улитка к бетону. Стараясь отклеить ее, я представляла себе, как лишенного панциря слизня раздавливает насмерть, словно волной, которая…

– Прекрати!

Снаружи раздался резкий скрежет.

– ЭТО ТЫ ПРЕКРАТИ! – Я орала как ненормальная. – СЕЙЧАС ТЫ У МЕНЯ ПОЛУЧИШЬ! – Как бульдозер я вломилась в каюту на корме, принялась рыться в вещах, пока не нашла здоровенные кусачки-тросорез. С ложкой во рту и тросорезом в руке я выбралась в кокпит.

Наверху мне пришлось сделать передышку: беготня вниз-вверх с тяжелым инструментом в руках лишила меня сил. Я вынула изо рта ложку и вышвырнула ее за борт, рявкнув:

– И ты отправляйся туда же!

Комок арахиса, оставшийся во рту, был плотным и липким, не вкусным, но и не противным. Я знала, что, если поем, голос замолкнет. Ричард любил арахисовое масло, – вспомнив об этом, я застонала. Оставалось только надеяться, что он уже тоже нашел что-нибудь съедобное.

Мерзкий звук, грохот со скрежетом, раздался снова, заставив меня затрястись от ярости.

– ПРЕКРАТИ! УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! – заорала я на корму и угрожающе защелкала тросорезом. Мне потребовалось успокоиться и понять, в каком порядке лучше избавляться от нержавеющей проволоки и такелажа, плескавшегося в воде и державшего бизань-мачту, заставляя ее колотиться о борт со скрежетом, доводившим меня до исступления. К тому же это было опасно для корпуса «Хазаны». Одного сильного удара хватило бы, чтобы оставить в борту яхты дыру.

Я перешла на корму и принялась за бизань-мачту. Попытки перерезать и отцепить стальные ванты в три восьмых дюйма толщиной отняли кучу времени и сил. Мышцы казались одновременно ослабевшими и напряженными до предела – я ощущала полный упадок сил и отчаянно хотела бросить это дело. Но кто его сделает, если не я? Со скрежетом смыкая огромные тросорезы, я резала, и пилила, и изгибала, пытаясь переломить стальные проволоки. Работа шла медленно, стальные пряди, из которых был свит трос, раскручивались и разрывались одна за другой. Последнее усилие – и мачта канула в воду. Освободившись от нее, «Хазана» до какой-то степени вновь обрела равновесие. Чего нельзя было сказать обо мне: оставалось надеяться, что я приняла верное решение. Если позже я вдруг пойму, что мне требуется оснастка, взять ее будет неоткуда…

– Это было правильное решение. Ты бы не смогла поднять такую тяжесть на борт. А бить по корпусу мачтой опасно, – подтвердил голос.

У меня осталось два передних паруса, до сих пор полощущихся за бортом на носу. Паруса! Если бы только мне хватило сил втащить их на борт. Я перешла на нос и поглядела на паруса. Спасти геную не было никакой возможности, – чтобы поднять ее на яхту, потребовалось бы двадцать дюжих мужиков. Потому я вытащила удерживавший ее нагель и долго наблюдала, как полотнище генуи отлепляется от стакселя и медленно уменьшается в размерах по мере того, как «Хазану» относит течением.

Терять было нечего, – возможно, пришло время приобретать. Я попыталась вытянуть стаксель, но он промок насквозь и набрал, наверное, тонну воды. Я еле-еле смогла приподнять его на дюйм.

– Это бессмысленно. Просто бессмысленно. – В отсутствие лебедки и стальных мускулов мне оставалось только махнуть рукой на это дело. И я вытащила нагель, а потом сидела на палубе, рыдая и глядя вслед уплывающему стакселю. Оставалось лишь надеяться, что это поможет мне добраться до суши.

«Хазане» понравилось, что ей больше не мешает искореженный такелаж, а мне понравился крепчающий ветер. Слезами горю не поможешь.

Поднявшись на ноги, я добрела до кокпита и спустилась вниз. В штурманском уголке царил хаос, везде валялись книги и осколки стекла. Смахнув осколки с сиденья, я присела, взяла микрофон УКВ-радиостанции и позвала на помощь:

– «Мэйдэй», «мэйдэй», «мэйдэй»[7]. Кто-нибудь меня слышит?

Тишина.

– Черт! – Я выпустила из рук микрофон, и он тут же отлетел назад, притянутый пружиной спирального кабеля. Какой смысл вешать его на место? Он сломан, как и все остальное.

Тронув лоб рукой, я ощутила, как горит порез.

– Ты бы лучше осмотрела его, – шепотом посоветовал голос.

– Не хочу! – Но я все-таки встала и дошла до носа яхты. В зеркале вместо себя я увидела какого-то урода. Через порез на лбу можно было изучать строение кожи.

– О, мозги вытекают. Отлично, – произнесла я без особой, впрочем, уверенности в голосе.

Выудив аптечку из недр шкафчика, я поставила ее на крышку унитаза и принялась искать что-нибудь, чтобы обработать рану. Случайно в руке оказалась ампула с морфином – я уставилась на нее словно зачарованная. Потом поглядела на уродца в зеркале.

– Нет, Тами. Даже не думай об этом, – послышался голос.

– Почему нет? – с вызовом поинтересовалась я.

– Потому что, если бы тебе было суждено умереть, ты бы уже умерла.

– Жаль, что не умерла.

– Понимаю.

Самоубийство противоречило всему, что я усвоила за жизнь. Если Ричард утонул, значит так ему было суждено – я понемногу начала впускать в сознание эту мысль. По крайней мере, Ричард умер отличной смертью, занимаясь любимым делом, и шансов, что он до сих пор жив, почти нет. Это его «О Господи» могло относиться и к Всемогущему Богу, которого он увидел в волнах. Может ли такое быть? Вероятно, я неверно истолковала возглас. Это могло быть благоговение, а не ужас – благоговение.

Я осторожно положила ампулу обратно в аптечку, поставила ее на место, в шкафчик, и захлопнула дверцу. Откупорив взятый из аптечки медицинский спирт, я смочила тряпочку и прижала ко лбу, а потом завопила: «ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕРТ!» – потому что антисептик жегся как проклятый.

– ГОСПОДИ, – взмолилась я. – Забери меня к себе, прошу, забери меня к Ричарду.

На борту были хирургические нитки, но я не смогла заставить себя зашивать собственный лоб. Вместо того я стянула края раны как можно ближе друг к другу, сколько могла вытерпеть, и закрепила в нескольких местах пластырем-бабочкой. Из пореза сочились кровь и сукровица. Гадость! Чтобы вернуть себе хотя бы какое-то подобие чистоты, я тщательно промокнула раны на руках и ногах тряпкой с обжигающим спиртом. Было больно, но и вполовину не так больно, как при мысли о том, как, должно быть, было больно Ричарду.

В каюте на носу я нашла бандану и завязала всклокоченные волосы на макушке, обмотав ткань вокруг головы. Я привалилась спиной к койке, ненавидя себя за то, что не в силах совершить самоубийство. Я не знала, что делать, а сделать нужно было так много.

– Сверься с картой. Составь план, как добраться до суши.

С неохотой поднявшись на ноги, я направилась к штурманскому уголку. Если уж я раздумала умирать, надо возвращаться к жизни. И возможно – оставалось лишь надеяться, что это возможно, – Ричард станет моей наградой в конце.

В ящике штурманского стола я отыскала карту, на которой были отмечены последние точные координаты, и судовой журнал. Я сощурилась, с усилием разбирая последние слова, записанные Ричардом: «Проклятый „Реймонд“ теперь снова дует на ЗАПАД. Сто сорок узлов. Все, что нам осталось, – молиться».

– Ну почему же наши молитвы не были услышаны? – простонала я. – Почему? Лучше просто выпрыгнуть за борт и…

– Лучше завершить начатое: составь план, как добраться до суши.

Я пошарила в ящике штурманского стола в поисках ручки и размашисто написала в судовом журнале: «Потрепана ураганом „Реймонд“». И снова залилась слезами.

– Ну все… все, хватит уже, – сказала я себе в конце концов и, дотянувшись до полотенца для рук, небрежно свисавшего с духовки, воткнувшейся в ящик книжного шкафа у меня над головой, насухо вытерла лицо. Вдохнув поглубже, я заставила себя сосредоточиться, насколько это было возможно, и принялась снова и снова изучать курс, каким мы с Ричардом шли с Таити. Но как же трудно было сосредоточиться.

Не могло же меня далеко отнести от места катастрофы, так ведь? Я взглянула на часы: так, посмотрим, здесь мы были два или три дня назад? Два, решила я. Глядя на карту, я взяла прокладочные инструменты и принялась высчитывать. Решила, что Кабо-Сан-Лукас должен быть примерно в тысяче двухстах милях на северо-востоке, а Хило, город на Гавайях, примерно в полутора тысячах миль на северо-западе. Я перепроверила вычисления несколько раз, снова и снова выписывая цифры и градусы. Пожалуй, лучше всего будет двигаться с пассатами и течениями до Гавайев. Это значит примерно триста градусов на компасе.

Зато Кабо ближе к дому.

Без Ричарда у меня нет дома.

– У тебя много домов. Есть дом мамы и дом папы. Есть дом бабушки и дедушки.

– И дом Ричарда?

– Да, твой дом там, где Ричард. А теперь ты отправишься домой через Гавайи, так будет разумнее всего.

– Что значит «там, где Ричард»?

Тишина. Единственным звуком, оставшимся в голове, был ток крови в ушах.

– ЧТО ЗНАЧИТ «ТАМ, ГДЕ РИЧАРД»? – прокричала я.

Голос не отвечал.

– НУ ЛАДНО, В ТАКОМ СЛУЧАЕ ИДИ К ЧЕРТУ, ГОЛОС! – выкрикнула я.

Чтобы досадить голосу, я подошла к раковине, подставила чашку под кран, дождалась, пока кончатся шипящие брызги и чашка наполнится водой. Жадно проглотив воду, я вылизала последние капли.

– Ты уже выпила четыре унции.

– УМОЛКНИ! – выпалила я, но, взглянув на указатель уровня воды, обнаружила, что он замер на отметке «Пусто». Переполненная чувством вины, я опустила чашку. Прихватив с койки спальный мешок, цветастую рубашку Ричарда и его гитару, я потащила все наверх, торопясь покинуть это мрачное подземелье.

Поклявшись, что больше никогда туда не спущусь, я устроила себе постель в кокпите и принайтовила штурвал, чтобы руль стоял прямо. Это поможет «Хазане» двигаться по течению с максимальной скоростью.

Я принялась раскачиваться вперед-назад, вперед-назад. В какой-то момент в моих руках оказалась гитара Ричарда, и я даже стала что-то напевать, пощипывая струны.

Отложив гитару, я забралась в спальник и плотно затянула шнурок.

– Спокойной ночи, любимый, – сказала я усеянному звездами небосклону.

– Спокойной ночи, милая, – едва различимо прошептал в ответ голос.

Глава шестая

Временное парусное вооружение

Лицо горело. Я открыла глаза и тут же закрыла их снова, ослепленная ярким солнцем.

– Только не новый день, – простонала я.

– Пошевеливайся, Тами. Вставай. Съешь что-нибудь. И заставь эту посудину двигаться.

Голос пугал меня, но в то же время его присутствие как-то успокаивало. Он, кажется, всегда знал, что делать, точнее, что нужно делать мне. На самом деле голосов было много. Иногда это был голос мамы, или отца, или Ричарда. Но чаще всего это был мой собственный голос.

Я спустилась в каюту, нашла новую ложку и зачерпнула арахисового масла – это было проще всего. Вернувшись обратно на солнце, я села, время от времени облизывая ложку и силясь понять, как же заставить «Хазану» двигаться. На глаза попался гик спинакера. Если поставить его вертикально, получится мачта. Он был по-прежнему принайтовлен к палубе на носу. Когда переломилась и упала грот-мачта, он укоротился примерно на шесть футов.

Я отправилась на нос и заглянула в якорный рундук. Он был около трех футов глубиной. Вернулась обратно, отвязала девятифутовый гик спинакера и поставила его в рундук.

Задача спинакер-гика – удерживать спинакер – один из самых больших парусов, какие только может нести яхта, когда судно идет по ветру. Всего шесть футов спинакер-гика торчало над палубой. Слишком маленькая высота; я помотала головой и сказала:

– Это просто смешно.

– Это не смешно.

– Как же парус наполнится ветром, когда высота мачты всего шесть футов?

– Заполни чем-нибудь якорный рундук, и гик поднимется выше.

– Сам заполняй.

– Ладно, с радостью.

Когда я положила гик на палубу, собираясь пойти вниз, таинственная сила опять проявила себя, молча велев мне снова принайтовить гик, на случай если волна попытается перекатить его за борт. Интересно, может ли этот голос быть чем-то вроде ангела-хранителя? Какая странная мысль.

– Что в ней такого странного?

– Не знаю…

Я открыла люк в носовой каюте и вытолкнула на палубу все подушки и одеяла, прихватив и другие вещи, какими можно было набить якорный рундук. Затем сама выбралась на палубу и закрыла люк.

Засунув всю свою добычу в якорный рундук и тщательно утрамбовав ее, я отвязала спинакер-гик, а затем вставила его в рундук. Теперь гик возвышался над палубой на целых девять футов. Первый раз за все время я почувствовала, что жизнь налаживается. Наконец-то что-то получилось. Отправляясь обратно в кокпит, я снова закрепила гик на палубе.

– Ты мой последний парус, – сообщила я штормовому стакселю. – Ты чудесный парус. Как это ты не ускользнул за борт? Баллоны с пропаном повыскакивали из своих рундуков, с палубы все смело подчистую, а ты остался в кокпите, хотя даже не был привязан. Почему же Ричарду не так повезло? Почему не ТЫ вывалился за борт вместо него, почему не ты лишился жизни?

Я выронила стаксель и схватилась за живот, перегнувшись пополам от боли.

– Не думай об этом. ТАМИ, не думай об этом. Все позади. Теперь все уже позади. С тобой все будет хорошо. Ты справишься. Ричард обрел покой.

– Ричард умер. Я знаю, что он умер. Я никогда больше его не увижу.

– Все случилось быстро. Быстро.

Да что он знает, этот глупый голос? Я сердито спросила:

– Быстрее, чем то, что ждет меня?

Не дожидаясь и не желая ответа, я подхватила парус и перетащила на нос, закрепив его под спинакер-гиком.

Спустилась в каюту на корме, чтобы взять такелажные блоки, найденные под койкой.

Снова оказавшись на носу, я минутку отдохнула, мысленно припоминая схему оснащения грот-мачты. У нее есть форштаг и бакштаг. Они удерживают мачту вертикально, протянутые на нос и на корму соответственно. Еще есть ванты. Они тянутся с топа мачты к бортам по обеим сторонам судна. Весь этот такелаж, ванты и штаги, должны надежно удерживать мачту в вертикальном положении.

– Хорошо, все верно, – пробормотала я себе под нос, раздраженная, что мне приходится с таким огромным трудом сосредотачиваться на том, что раньше было столь очевидно.

Я соображала, как передняя шкаторина паруса в нормальной ситуации крепится к мачте. Только вот моя мачта – спинакер-гик – была короткой, всего девять футов в высоту. Я взяла парус и туго закрепила его более короткой стороной на гике спинакера. Затем я привязала к парусу еще два шкота, чтобы можно было притягивать его к любому нужному мне борту лодки и ловить ветер. Выглядело все это черт-те как, но, судя по всему, должно было работать.

Я продолжала воплощать свой план. Привязав линь к верхушке вертикально стоящего гика, второй его конец я закрепила на носу. Другой линь, также привязанный к верхушке гика, я привязала к киповой планке на палубе. Так гик оказался закреплен в плоскости нос – корма. Следующим шагом было натянуть ванты, чтобы гик не заваливался в стороны.

Вытащив штормовой стаксель из кисы, я развернула его. Я боялась, что его может сдуть за борт, хотя ветра почти не было, поэтому прижала к палубе и закрепила, прежде чем действовать дальше. Когда парус был разложен, я протянула линь от того, что в нормальной ситуации было бы фаловым углом паруса, но теперь стало шкотовым, через блок до лебедки в кокпите. Будет служить шкотом. Я смогу сидеть в кокпите и брать и отпускать рифы, в зависимости от капризов матушки-природы и силы ветра, какая будет соответствовать ее настроению.

Я установила блок на верхушке спинакер-гика, затем пропустила через блок линь, прикрепила один конец к тому, что в нормальных условиях было бы шкотовым углом, а теперь стало фаловым. Другой конец я протянула к брашпилю. Получился фал для моего временного парусного вооружения, который позволит опускать и ставить снаряженный парус. Брашпиль я использовала как лебедку, чтобы сохранять переднюю шкаторину – переднюю кромку паруса – натянутой.

Весь день я создавала такелаж и примеряла лини, которые будут служить вантами и штагами. Затем я принялась настраивать блоки и петли, выискивая подходящий угол, способный обеспечить оптимальную площадь паруса. Наконец я подняла парус по гику и закрепила фал. Отошла к кокпиту и подправила шкот. Парус наполнялся воздухом медленно, но все же наполнялся. Площадь паруса получилась всего сорок пять квадратных футов, однако это было на сорок пять квадратных футов больше, чем было у меня двумя днями раньше. Наконец-то я испытала какое-то чувство, отличное от боли и ужаса. Я ощутила надежду.

– Да мы летим, «Хазана». Могу поспорить, мы делаем два узла. В добрый путь, девочка!

– Отличная работа, Тами.

– Спасибо тебе. Спасибо, спасибо, спасибо, – повторила я в необъятную пустоту. Когда голос не ответил, мой энтузиазм поутих. Мне нужен был этот голос, для меня он превратился уже в Голос, единственный, с кем я могла пообщаться. Это было нечто значительно большее, чем разговаривать с собой, Голос был где-то за пределами меня, хотя и во мне. И я нуждалась в его одобрении.

Даже если скорость «Хазаны» с новым парусом составляла всего один или два узла в час, я чувствовала себя окрыленной. Так или иначе, я не только двигалась вперед, но и имела возможность хотя бы немного контролировать направление. Кроме того, я знала, что, если не вернусь домой, моя мама никогда, ни за что на свете не перестанет меня искать. С тех пор как мои родители развелись, когда я была маленькой, совсем младенцем, – я была для нее всем. Чувствовала ли она себя так же одиноко, когда ушел отец? Вряд ли, ведь их решение о разводе было обоюдным. А мне выбора не предлагали. Никто не спросил у меня, можно ли Ричарду уйти, – он просто ушел, исчез. С тем же успехом это мог бы быть развод. Но он ведь не хотел меня бросать. Он меня любил, и я любила его.

– О Господи, как же я любила его! Я не справлюсь.

– Ты справишься со всем, чего действительно захочешь, – возразил Голос.

Он говорил в точности как моя мама. Она тоже утверждала, что я смогу все. Все, за что у меня хватит духу взяться. Как насчет этого, мам? Ты когда-нибудь думала, что мне хватит духу попробовать выжить в полном одиночестве где-то на задворках вселенной? Не получив от ветра ответа, я глубоко вздохнула и взялась за линь, чтобы натянуть мой только что обретенный такелаж. Посмотрела на компас и чуть повернула штурвал, держа курс на триста градусов, где, как я надеялась, меня ждут Гавайи. А потом я уронила голову и заплакала, потому что не было никого, ни единой живой души в этом обширном водном пространстве, в этом огромном мире, кроме меня.

Глава седьмая

Время в руке

– «Мэйдэй». «Мэйдэй». «Мэйдэй». Говорит парусное судно «Хазана». Есть хоть кто-нибудь в эфире? – произнесла я, гипнотизируя взглядом микрофон в руке.

Треск помех доводил до исступления. Я попыталась еще раз:

– «Мэйдэй». «Мэйдэй». «Мэйдэй». Говорит парусная яхта «Хазана». Слышит меня кто-нибудь? Конец связи.

Антенна была установлена на верхушке грот-мачты. Когда сломалась мачта, пропала и антенна. Я видела, что коаксиальный кабель, протянутый по потолку каюты, уходит туда, где стояла грот-мачта. Я вытянула все, что осталось от порванного кабеля и вывела через люк на одну из уцелевших леерных стоек. Срезав коротенькую антенну с аварийного радиобуя, изолентой прикрутила проволоку из середины к зачищенному концу коаксиального кабеля и принялась твердить свой «мэйдэй», по-прежнему слыша в ответ только треск. Я подсчитала, что ураган был пять дней назад, значит сегодня семнадцатое октября. Поставив дату, я записала в судовом журнале: «Умоляю, скажите мне хоть кто-нибудь, что все это дурной сон».

Чтобы не сойти с ума, время от времени я принималась выкачивать воду ручной трюмной помпой. Примерно раз в час произносила в микрофон сигнал бедствия. Прошло уже так много часов пустоты, столько часов одиночества и страха, что, несмотря на мучительное желание, я не могла спать. Сидя у штурвала, я правила судном, держала курс «Хазаны». И все думала, думала, думала. Снова думала о родителях, о бабушке с дедушкой, о младшем брате. О том, что если бы пошла по стопам матери, то забеременела бы еще в школе и не вляпалась бы во все это. Сидела бы себе спокойно дома.

– Да, и никогда не познакомилась бы с Ричардом.

– Я все равно могла бы познакомиться с Ричардом. И он все равно любил бы меня, даже с ребенком.

– Но разве ты забрала бы ребенка из школы, чтобы отправиться в путешествие?

Я могла бы заниматься с ним на борту. Или моя мама присматривала бы за ребенком, как мои бабушка с дедушкой присматривали за мной.

– И ты думаешь, ребенок не скучал бы по тебе?

– С чего бы? Я совершенно точно не скучала по маме, когда она на несколько лет оставила меня у бабушки с дедушкой. Они меня баловали. Они меня любили до́ смерти.

– Странная какая-то фраза «любили до́ смерти». Попробуй вспомнить, как сильно они любили тебя, Тами, – они любили тебя больше жизни.

– Они любили меня больше жизни. – Да, и они, конечно же, поощряли меня стремиться к воплощению мечты. Ох, если бы они видели меня сейчас. Вот уж мечта! Долбаный кошмар!

Мои мысли, как и обычно, вернулись к Ричарду. У нас было столько планов, как все могло закончиться вот этим? Это же просто бессмысленно. А как же «Господь милосерден» и прочее? Что здесь милосердного? Ричард был хороший человек. И я была хорошей. Я просто не понимаю. А поговорить не с кем, некому помочь мне понять. Не с кем разделить мое горе. Нет плеча, в которое можно выплакаться, только изгиб Ричардовой гитары. Я легонько провела по струнам. Этот звук хотя бы отличался от плеска волн, бьющих о корпус яхты, и шороха неуклюже поставленного паруса. Я смотрела на воду и чувствовала присутствие Ричарда повсюду вокруг меня. Если бы он только появился и обнял меня, исправил бы все – как всегда исправлял в прошлом.

Я схватила цветастую рубашку Ричарда, которая так мне нравилась на нем, и прижала к груди. Раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы заснуть, я думала о том, что знаю, где Ричард: он в моем сердце, вот только где же я сама? Может быть, завтра, при свете утра, я узнаю это. Первый дневной свет часто приносит добрые знамения – что-нибудь хорошее случится.

День занялся ясный и теплый, «Хазана» шла очень медленно, двигаясь как лошадка-качалка. Если погода не изменится, будет отличный день, чтобы взять высоту солнца. Секстан чудом уцелел в катаклизме. Он лежал в своем ящике, прикрученном к полке в шкиперском уголке. Хотя секстан – инструмент хрупкий, от него зависит многое: он помогает моряку определять местоположение, используя два объекта, чтобы измерить высоту над уровнем моря. Моими двумя объектами были линия горизонта и солнце. Глядя в зрительную трубу на горизонт и двигая регулировочную рукоятку алидады, нужно увидеть солнце, отраженное через систему зеркал. Если зеркало отрегулировано правильно, солнце как бы касается линии горизонта. Время тут же отмечается вместе с градусами, соответствующими разметке секстана. Затем моряк должен справиться с астрономическим ежегодником, чтобы определить свое местоположение.

При вычислении высоты солнца очень важно знать точное время. Мой хронометр погиб в катастрофе, и я понятия не имела, что случилось с моими наручными часами. Лишь часы в каюте, закрепленные на переборке, оставались мне в помощь, чтобы отметить момент, когда отраженное солнце коснется горизонта. Но часы на переборке слишком далеко, чтобы зафиксировать точное время. Значит, я смогу определить только свою широту в Тихом океане. Но если я обрету хотя бы это знание, мне будет к чему стремиться. Выяснить свою широту было бы здорово, хотя и страшновато – вдруг я во всем ошиблась и уже на полпути в Китай?

Вычисление высоты солнца обещало быть непростым делом. Сломанный гик грот-мачты, перегородивший вход в каюту, отнимет несколько секунд, необходимых, чтобы узнать точное время. Мне предстояло смотреть в зрительную трубу секстана, аккуратно установив хрупкий секстан на палубе, потом быстро перегнуться через гик так, чтобы мне стали видны часы, закрепленные на переборке каюты, и заметить время как можно точнее.

Изучая навигацию, некоторые факты я усвоила навсегда. Я устроилась в нагретом кокпите, припоминая основы навигации и с нетерпением дожидаясь полудня.

Я знала, что поймать солнце в ту самую секунду, когда оно достигнет наивысшей точки, зенита, не так уж важно, потому что светило задерживается в зените примерно на две минуты. И довольно легко предсказать эти две минуты, справившись с навигационными таблицами и вычислив время в зените математически. Вычисляя высоту в полдень, можно было попытаться определить, где я, узнать хотя бы широту. Моим самым смелым планом было добраться до девятнадцатого градуса северной широты и повернуть налево, в надежде достичь Гавайев. Крупный остров, Гавайи, лежит между девятнадцатым и двадцатым градусами северной широты, и если я буду двигаться на запад, то упрусь примерно в середину острова, где находится Хило. Полдень приближался, и я волновалась все сильнее. Я сидела верхом на гике, поглядывая на часы внизу, дожидаясь, когда секундная стрелка упадет на двенадцать. В то мгновение, когда это случилось, я поймала солнце через секстан и сделала первую запись. Осторожно опустив секстан в обитую мягкой тканью коробку, держась за гик, я свесилась вниз головой, чтобы посмотреть на часы. Они показывали 12:01.

Спускаясь с гика и направляясь вниз к шкиперскому уголку, я повторяла: «Двенадцать ноль одна, двенадцать ноль одна». Добравшись до цели, я раскрыла «Морской навигационный ежегодник» – справочник, который должен был снабдить меня всей необходимой информацией, чтобы узнать местоположение и произвести расчеты. Было восемнадцатое октября, шестой день после урагана. Согласно моим измерениям, я находилась на восемнадцати градусах северной широты. Эта новость ошеломила меня. Я оказалась гораздо севернее, чем предполагала. Я посмотрела на часы. Секундная стрелка была в порядке, двигалась размеренно: один, сто двадцать, два, сто двадцать, три, сто двадцать. Но я была полна сомнений. А вдруг часы на какое-то время останавливались, а потом снова пошли? Как я могу быть уверена, что действительно нахожусь на восемнадцати градусах?

– Если часы врут, все расчеты псу под хвост. Если я заберу слишком далеко на юг, рискую пропустить все Гавайские острова и оказаться в Китае или в порту какой-нибудь другой далекой восточной страны, – произнесла я вслух. – Что толку об этом думать. Надо довериться вычислениям и держать на девятнадцатый градус северной широты, а потом повернуть налево и надеяться, что не пропущу Гавайи.

Встревоженная, я подняла микрофон и снова затянула свой «мэйдэй». Тишина. Я обернулась и посмотрела в сторону раковины и камбуза – ужасно хотелось пить. Я умирала от жажды, но убеждала себя соблюдать норму. Еще рано пить. Но в следующий миг я уже схватила кружку, наполнила водой из ручного насоса и жадно проглотила.

– Ты воруешь сама у себя, девочка.

Охваченная раскаянием, я прокричала:

– А МНЕ ПЛЕВАТЬ! МНЕ НУЖНО ХОТЬ ЧТО-ТО!

Швырнув кружку в раковину, я ушла от занудного голоса на свежий воздух.

Судно болтало, как резиновую уточку в ванне, на горизонте было пусто, и я сидела у штурвала, грезя наяву. Вспоминала, как мы с Ричардом всегда мечтали оказаться единственной яхтой в заливе. Как в тот раз, когда мы пошли на Фату-Хива на Маркизах.

На острове Фату-Хива было всего две обозначенных на карте деревни. Обычно яхтсмены предпочитали Ханававе – называемую также Девичья бухта, потому что якорная стоянка там была лучше. Но мы с Ричардом отправились в Омоа, желая сойти с проторенного пути и познакомиться с полинезийской культурой в ее первозданном виде. В бухте Омоа нас встретили огромные остроконечные скалы, похожие на часовых, охраняющих деревню. Не успели мы бросить якорь и убрать паруса, как увидели шлюпку, груженную свежими фруктами, которая причаливала к нашему борту.

– Bonjour. Ça va?

– Pas mal. Et toi? – бодро отозвался Ричард.

– Ça va, ça va! Je m’appelle Jon. Et toi?

– Moi c’est Richard, et ça c’est mon amie, Tami[8].

Пока они болтали по-французски, из которого я знала только отдельные слова, я рассматривала деликатного Жона. Он был стройный, среднего роста, с рельефным, как стиральная доска, прессом. У него были темные, как у всех местных, глаза, темные волосы и темная кожа. Лицо лучилось дружелюбием, он широко улыбался.

Жон дал нам большой мешок pamplemousse (грейпфрутов), апельсинов и папайи. И заметил, что наш запас бананов, свисавших с сектора гика, подходит к концу.

Посреди Тихого океана на борту «Майялуги»

– Что скажешь, Тами? – спросил меня Ричард. – Не хочешь попозже заглянуть к Жону домой, познакомиться с его семьей и пополнить запас бананов?

– С удовольствием.

Ричард договорился с Жоном встретиться на пляже днем.

Хотя я не говорила на языке Маркизских островов и знала всего несколько слов по-французски, которые выучила за время последнего путешествия по Французской Полинезии, я была в курсе, что торговля здесь главный вид спорта и настоящее искусство – искусство тонкой дипломатии. Местные по природе щедры и ничего не ожидают взамен. И искусство состоит в том, чтобы научиться, оставаясь щедрым от природы, делать вид, что торгуешь не потому, что тебе приходится, а потому, что ты любишь делиться с людьми.

Чтобы торговать с местными, мы заранее закупили: рюкзаки, шлепанцы, нитки всех цветов, духи, бейсбольные кепки, цветные карандаши, книжки-раскраски и детскую одежду. Целый рундук на борту был выделен под эти товары. Мы набили рюкзаки футболками, прихватили бейсболку, духи и погребли к берегу. Встретившись с Жоном на пляже, вместе мы пошли через маленькую деревню, мимо домов и бунгало. Дома были из шлакобетона или дерева, с крышами из гофрированного алюминия. Время от времени попадались крыши, крытые тростником. Дворики при домах были не особенно ухоженными, только кусты вокруг подстрижены. За пределами этих дворов раскинулись джунгли неописуемой красоты. Все здесь, кажется, вносили свою лепту в экономику деревни. Одна семья пекла хлеб, другая – выращивала кур. А еще одна семья сделала пристройку к дому и заполнила ее самыми неожиданными консервированными продуктами, твердыми сырами и молоком в картонных пакетах. Получился местный магазин.

Крыльцо дома Жона было жизнерадостно выкрашено в белый и бирюзовый цвета. Вдоль дома бежал ручей. Бананы и фруктовые деревья во множестве росли прямо во дворе. Мы познакомились с Маревой, женой Жона, и двумя его детьми, Таупури, мальчиком пяти лет, и Ловинеей, годовалой девочкой. Марева, рослая местная женщина около тридцати, с длинными шелковистыми черными волосами и невероятными черными глазами, была просто ошеломительно хороша.

Марева пригласила нас в дом. Шуганув со стола кур и сдвинув в сторону корзины с плодами хлебного дерева и таро, мы уселись. Жон сел с нами, пока Марева разливала кофе в суповые миски.

– Таофе, – объявил Жон, указывая на миску с кофе.

По кругу пустили сгущенное молоко. Мы наблюдали за Жоном, чтобы понять, как пить это таофе. Он щедро сдобрил его молоком, пока таофе не приобрело вид подтаявшего ванильного мороженого. Островитяне, кажется, обожали сладкую сгущенку: ели ее с хлебом, добавляли в свое таофе и в бутылочки с детским питанием. К несчастью, пристрастие местных к сгущенке, а заодно к сахару и сладким фруктам, было причиной настоящей эпидемии кариеса, о чем явно свидетельствовали их широкие щербатые улыбки. Марева подала рыбу, хлеб и салат. Все было очень вкусно.

Мы покончили с едой и пошли за Жоном к ручью, протекавшему вдоль дома, чтобы вымыть руки и лицо. Ветер крепчал, и я видела, что Ричард беспокоится за «Майялугу». Я решила, что самое время открывать короба с товаром. Порывшись в рюкзаке, я достала кое-какие детские одежки. Протянула Мареве, и ее глаза округлились, увеличившись до размера блюдец. Она высоко подняла одежду и одарила меня щербатой улыбкой. Я вынула духи, платье и нитки, а еще футболку для ее сына. Когда мы гребли обратно на «Майялугу», я ощущала себя одним из эльфов Санты.

На следующее утро мы проснулись рано. Накануне Жон пообещал отвести нас на холмы, к человеку, который делает тапу[9]. Мы знали, что эту материю изготавливают из коры бумажной шелковицы, хлебного дерева или баньяна. Ее раскатывают тонким слоем, превращая в крепкую парусину, а после в одежду всех размеров и форм.

Нам пришлось предпринять достаточно длительную экскурсию, прежде чем мы оказались на поляне, где было выстроено что-то вроде домика на дереве, крытого тростником. Но когда мы подошли ближе, я увидела, что часть конструкции опирается на невысокие столбы, вкопанные в склон холма, а другая часть прикреплена к кокосовым пальмам. Стены домика были из пальмовых веток, а крыша крыта проеденным коррозией гофрированным алюминием.

На поляне, прислонившись к стволу упавшей кокосовой пальмы, сидели три женщины и отбивали кору короткими палками, по форме напоминающими бейсбольные биты. Наше появление явно было для них неожиданностью, они оставили работу и смущенно заулыбались. Жон вышел вперед и заговорил с ними на языке Маркизских островов. Во время разговора он обернулся и указал на нас. Мы закивали, улыбаясь. Старшая из женщин указала на домик на дереве и кивнула, а Жон махнул нам, приглашая следовать за ним вверх по тропинке.

Входная дверь была квадратной и всего фута четыре в высоту – нам пришлось нагнуться, чтобы войти. Внутри было темновато, хотя в хижине имелось два распахнутых настежь больших застекленных окна. Здесь сидел ссутуленный старик в драных шортах и красил тапу, разложенную на широком столе в углу комнаты двадцать на двадцать футов.

– Иа орана (добрый день), – сказал Жон, заставив старика поднять голову.

– Маэва (добро пожаловать), – отозвался ветхий старец.

Он поднялся, подошел к Жону и расцеловал его в обе щеки.

Жон представил нас Анри, после чего он расцеловал и нас тоже.

Сгорбленная спина Анри и его усталый взгляд свидетельствовали о непростой жизни, прожитой этим человеком. Он махнул рукой на свой рабочий стол, где лежал кусок тапы размером два на четыре фута. Я заметила, что эта тапа грубее и толще гибкой и пластичной тапы, из какой жители Самоа и Тонга делают одежду. Черными чернилами, сделанными из каких-то здешних корешков, Анри разрисовывал тапу символами и фигурами. Обычно такие рисунки повествуют о каком-то значимом событии или символически представляют мудрое утверждение.

Анри достал из старинного сундука много кусков тапы, чтобы мы могли выбрать. Мы отложили пять особенно понравившихся и извлекли из рюкзаков нашу валюту. Старик захотел получить рюкзак и пару шлепанцев. В конце концов мы уговорили его взять еще и немного денег.

Мы попрощались с Анри и спустились по тропинке на поляну, где женщины методично выколачивали тапу деревянными колотушками. Старшая из женщин была женой Анри, объяснил нам Жон, а две девушки – его дочерями. Девушки то и дело поглядывали на меня, хихикая. Я улыбнулась им и спросила у Ричарда, почему, как он думает, они смеются, – может, я делаю что-то не так? Ричард спросил Жона, а потом перевел мне, что младшая девушка хочет потрогать мои волосы.

– Правда? – удивилась я. – Пожалуйста. – Я жестом позвала ее.

Девушке было, наверное, лет пятнадцать, и она так смущалась, что едва осмеливалась поднять на меня глаза. Я наклонила голову, чтобы ей было легче взять прядь моих длинных светлых волос и пропустить между пальцами. Она с улыбкой поглядела на сестру. Я жестом предложила подойти и сестре.

Та живо подскочила, нежно провела по моим волосам и сказала «хенехе».

Жон перевел на французский для Ричарда: «Красавица».

– Да, красавица, – повторил Ричард, с гордостью глядя мне в глаза.

Я улыбнулась ему, а потом девушкам, подумав, какими странными, наверное, кажутся девочкам с Маркизских островов светлые волосы. Их волосы, густые и черные, тоже были длиной до пояса, и, собранные в хвост, они блестели гораздо ярче моих.

Я открыла рюкзак и вынула оттуда помаду и духи.

– Un pour vous, et un pour vous[10], – сказала я девушкам.

Прежде чем сестры приняли подарки, они умоляюще посмотрели на мать. Та согласно кивнула.

– Merci, Madame, – тихо проговорили они по очереди, перейдя на французский.

– Il n’y a pas de quoi (не за что), – ответила я, довольная, что расширяю свой словарный запас.

Улыбаясь, смотрела я на этих женщин: они казались такими экзотичными в тропических декорациях на краю света. Здесь было так мирно и безмятежно.

Закончив созерцать океанский простор я перевела взгляд на палубу «Хазаны» и царящий на ней хаос. Как было бы здорово, если бы здесь были какие-нибудь женщины, с которыми можно поговорить, – да хоть кто-нибудь… Ричард. Шестой день пути разгорелся и сделался паляще жарким, без малейшего дуновения ветерка. «Хазана» двигалась еле-еле, и я двигалась еле-еле вместе с ней.

– Голос, ты здесь? – отважилась я.

Молчание.

– Прости, что истратила воду.

– В следующий раз хорошенько подумай.

– Ладно.

Не зная, чем себя занять, я спустилась в каюту, чтобы прибраться. Уныние плескалось во мне, подступая к самому горлу. Схватив ручку, я записала в судовом журнале: «Я на грани». Закрыла глаза, чувствуя, как сердце начинает биться все быстрее и быстрее. Может, у меня сердечный приступ и я упаду замертво, подумала я.

– Отвлекись на что-нибудь, – предложил Голос. – Помнишь, ты собиралась заняться уборкой?

Оглядев салон, я поняла, что не знаю, с чего начать. Прежде здесь был такой элегантный интерьер, такая роскошная отделка – потолочные панели без единого пятнышка и полированное дерево. Я пробралась в носовую каюту, решив, что лучше начать оттуда и двигаться к корме. Просто невероятно, как много вещей из салона и с камбуза громоздились теперь на носу. Я понимала, что «Хазана» совершила переворот вверх днищем, но, судя по множеству разрушений и тому, как вещи громоздились по всей каюте, мы должны были опрокинуться через нос – перевернуться, как переворачивается гимнаст, делающий колесо.

Мне под руку попалось весло. Может, с его помощью получится привлечь внимание к яхте, только как сделать его заметным на фоне моря? Я огляделась, а потом вспомнила, что у Ричарда была красная футболка с надписью: «Бухта аквалангистов – мы доберемся до дна». Я обтянула футболкой лопасть весла. Красный, цвет любви – цвет крови.

– Красный, цвет спасения, – подсказал Голос.

Я забросила весло наверх, в кокпит.

Заставляя себя работать, я принялась энергично выгонять шваброй мусор. Наполнила ведро соленой водой и отыскала губку. Пока я орудовала шваброй, что-то заскрежетало по ободранному стеклопластику корпуса. Взяв предмет большой губкой, я рассмотрела его. Боже мой, это мои наручные часы. Какого черта они здесь делают? Нет, это дар Божий. Я окунула часы в ведро с соленой водой, губкой и указательным пальцем стерла с них грязь. Глядя на циферблат, я наблюдала, как часы отсчитывают секунды. На циферблате значилось 09:33. Я взглянула на часы на переборке: они показывали девять тридцать пять. Невероятно обрадованная, я выпалила вслух:

– Теперь я могу точно узнать свое местоположение, сверив утренние показания с полуденными.

Я уронила губку в ведро, подошла к шкиперскому столу и взяла карандаш и бумагу. Вытащив секстан из ящика, я осторожно понесла все эти спасительные средства наверх.

Усевшись на гик верхом, я поймала солнце в зрительную трубу секстана. Я медленно поворачивала алидаду за регулировочную рукоятку, и отраженное изображение солнца приблизилось к горизонту. Я запустила секундомер на часах. Потом покачала секстан из стороны в сторону, пока солнце не «село» на горизонт. Как только я увидела, что изображение солнца коснулось нижним краем линии горизонта, я остановила секундомер и записала время: девять часов, пятьдесят четыре минуты и двадцать семь секунд. После этого я посмотрела, на какое деление лимба указывает стрелка, и записала градусы. Затем я повторила весь процесс с начала, сделав в общей сложности три замера. Эти три цифры давали возможность выбрать значение, которое, по моим ощущениям, точнее всего фиксировало момент, когда солнце касалось горизонта.

Я взяла часы, секстан и свои записи, унесла вниз и вычислила с помощью «Морского навигационного ежегодника» и «Астрономических таблиц» мои ЛП – линии положения. Закончив подсчеты, я нанесла ЛП на прокладочный планшет.

– Ясно, – сказала я себе, – я где-то на этой линии.

Около полудня я с энтузиазмом проделала всю процедуру еще раз. Эти показания позволят мне «зафиксировать себя в пространстве», точно скажут, где я нахожусь.

Я оказалась на ста тридцати четырех градусах западной долготы и на восемнадцати градусах северной широты. Это была хорошая новость. Мне больше не придется гадать о своем местоположении. Я была ближе к Гавайям, чем думала.

С нетерпением я дожидалась седьмого дня, чтобы еще раз взять высоту солнца и узнать, как далеко я продвинулась за ночь.

Поскольку день начался спокойно, мне не было нужды сидеть у штурвала. Чтобы отвлечься от мыслей о Ричарде, я ушла вниз и снова принялась за уборку. К своей огромной радости, я нашла бизань-стаксель. Для легкого ветерка бизань-стаксель подходит лучше поднятого мною штормового стакселя. Мое временное парусное вооружение станет с ним еще эффективнее, надеялась я.

Та еще работа – выволакивать неподъемный бизань-стаксель через люк на носу и затаскивать на бак. Я спустилась в каюту, чтобы принести дополнительные лини, и тут судно внезапно накренилось. Нет, только не это, подумала я, стремительно выскакивая на палубу лишь для того, чтобы увидеть, как бизань-стаксель медленно погружается в море.

– НЕТ, НЕТ, НЕТ. ПРОКЛЯТЬЕ. НЕУЖЕЛИ Я НИКОГДА НЕ НАУЧУСЬ? – разразилась я гневной тирадой. А потом села и заплакала.

– Прекрати плакать, Тами.

– Заткнись.

– Тебе необходима эта жидкость, у тебя будет обезвоживание.

– ПРОСТО УМОЛКНИ. ЭТО МОИ СЛЕЗЫ, И Я ПЛАЧУ, ЕСЛИ ХОЧУ! – выкрикнула я, а потом прыснула со смеху: на ум пришла песня с этими словами, и я вспомнила, что там речь шла о вечеринке – всего лишь какой-то вечеринке[11].

Но я понимала, что Голос прав, во мне осталось так мало воды. Слезами горю не поможешь.

– Я могу пить морскую воду, – с вызовом сказала я Голосу.

– Тогда ты сойдешь с ума.

– Я уже сошла с ума.

– Может быть, но ты ведь не дура.

– Я только что упустила за борт парус, довольно глупо с моей стороны.

– Что ж, могу поспорить, второй раз ты такого не допустишь.

– Тут ты прав, потому что другого паруса у меня нет.

– Наверное, стоит порадоваться тому, что у тебя есть штормовой стаксель, и заняться утренними замерами.

Поразмыслив, я вытерла слезы с лица и слизнула с пальцев все капли до последней. Судорожно вздохнув, я уставилась на штормовой стаксель, вяло обвисший на торчавшем вертикально гике. К чему стараться? Может, просто скатиться за борт, как бизань-стаксель, да и покончить со всем. Но мне очень хотелось сделать утренние замеры. Я посмотрела на часы, было почти девять. Я спустилась в каюту и взяла там карандаш, бумагу и секстан.

Результаты первых измерений выглядели неплохо.

Однако, взяв высоту солнца в полдень, я была потрясена. Согласно моим вычислениям, я находилась на 132° з. д. и 18°11˝ с. ш. Я потеряла два градуса долготы! Это что, сто двадцать миль? Как будто я всю ночь двигалась назад. Что случилось? Я была совсем не так далеко на западе, как надеялась. Все шло наперекосяк. Я сидела у штурвала, клокоча от негодования и злости. Теперь, когда я лишилась иллюзий, тело и ум разом ощутили всю накопившуюся боль.

В два пополудни я в третий раз за день взяла высоту солнца. Да, два градуса долой. Чтобы как-то заглушить отчаяние, я открыла банку со сладкими персиками и несколько часов смаковала их, поддевая ломтики вилкой. К черту арахисовое масло.

Глава восьмая

Вода вверху, вода внизу

Похолодало. Я натянула джинсы и штормовку и снова уселась за штурвал управлять яхтой, как делала это последние пару дней. Покончив со сладкими персиками, я долго и безуспешно пыталась вспомнить, почему Ричард считал, что так важно оставаться на палубе, и не хотел спускаться за мной перед крушением. Знай я тогда, что смотрю на него в последний раз, в последний раз ощущаю прикосновение его кожи, в последний раз вижу его улыбку – последний проблеск любви, – я выскочила бы из каюты, к нему. Я бы вцепилась в него, как гигантский осьминог вцепляется в свою добычу, и унеслась бы вместе с ним на дно в последнем горячечном объятии. Мы бы умерли вместе, прославляя любовь, пока смерть не разлучила бы нас.

Шел день одиннадцатый. Ни одного корабля на горизонте. Никто не отвечал на мои сигналы бедствия. Никаких чудес. Время от времени я бралась за ручную трюмную помпу, чувствуя давление воды, которую насос высасывал со дна трюма, когда я тянула рычаг насоса вверх, и выбрасывал в море, когда я с силой опускала рычаг. Я мысленно рисовала поток грязной воды, который проносится по проложенному в корпусе трубопроводу и вырывается в бескрайнее сверкающее море. Перемешавшиеся в нем частицы боли, крови, еды и мусора наконец-то оказываются на свободе и рассеиваются в спокойном теперь Тихом океане. Как бы мне протолкнуть себя через этот шланг и оказаться на свободе?

Только когда над головой начали сгущаться тучи, мне вспомнилась поговорка настоящих морских волков: «Утром небо красно – моряку опасно»[12]. От горя небо красно…

Когда первый порыв ветра хлестнул по щеке и зловещие черные тучи плюнули дождем в лицо, меня начала бить неудержимая дрожь. Вот-вот разразится шторм. Адреналин клокотал во мне, ужас сочился из всех пор, и от отчаяния я начала лихорадочно действовать. Снова застегнула на поясе аварийный радиобуй, позабыв, что он не работает, пристегнула трос одним концом к страховочному поясу, другим – к нактоузу. Осмотрела кольцо карабина. Может, он тоже предательски разогнется, как это случилось у Ричарда? Что же делать, соображала я в панике. Но я знала, что ничего не могу сделать.

Я потравила шкоты своего временного паруса, подумала, не снять ли его совсем, но, понимая, что при таком ветре могу заметно продвинуться вперед, а у меня каждый дюйм на счету, оставила. Я лишь надеялась, что временный парус выдержит, хотя начался проливной дождь. Ощущение было такое, будто я захлебываюсь в морских брызгах и дождевых каплях, зато «Хазана» резво шла бейдевинд. Неужели начинается новый ураган? Без радиоприемника не было никакой возможности узнать, что меня ждет. При виде растущих валов я невольно испытывала ужас.

– МНЕ УЙТИ ВНИЗ? СПУСТИТЬСЯ ВНИЗ? – прокричала я Голосу.

– Не отступай. Держи курс. Борись за жизнь, – приказал он.

Я воспрянула духом и крикнула в небеса:

– Я ТЕБЯ НЕ БОЮСЬ. ТЫ – НИЧТО ПО СРАВНЕНИЮ С УРАГАНОМ «РЕЙМОНД». НИЧТО. ТЫ ПРОСТО ШКВАЛ. ДАВАЙ, ДАВАЙ, Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ПОКАЖУ! Я ЖИВАЯ. Я ЖИВАЯ И СОВСЕМ ОДНА ЗДЕСЬ, ПОСРЕДИ НЕИЗВЕСТНО ЧЕГО, ТАК ЧТО ДАВАЙ ПОПРОБУЙ, ВОЗЬМИ МЕНЯ. ПОПРОБУЙ! ПРИДИ И ВОЗЬМИ! ДАВАЙ! ЗАБЕРИ МЕНЯ К РИЧАРДУ. Я ХОЧУ К РИЧАРДУ. РИЧАРД. Я ХОЧУ К РИ…

Я съежилась в кокпите, обхватив голову руками, чтобы защититься от лавины дождя и соленых брызг. Я плакала и умоляла:

– Пожалуйста. Забери меня к Ричарду. Я так по нему скучаю. Я этого не перенесу.

Дождь хлестал по спине, вколачивая все глубже в душу чувство вины. Не надо было оставлять Ричарда наверху одного. Я должна была остаться с ним и кануть в забвение. Он нуждался во мне, а я его подвела…

– Ты его не подвела, ты помогла ему стать героем.

– Мне не хватает моего героя…

От усталости чувство вины притупилось, до меня дошло, что неплохо бы собрать дождевую воду, но я просто не могла пошевелиться. Я повалилась на спину и раскрыла рот. Та жидкость, какую удалось проглотить, оказалась соленой. Может, я глотаю слезы матери-природы?

Шквал улетучился так же быстро, как и налетел. Я была изнурена, но в некотором смысле очистилась. Я не сознавала, как много до сих пор держала в себе. Шторм вызвал взрыв в той пустой полости моего сердца, которая прежде принадлежала Ричарду. Над ней у меня не было власти. Я боялась себя.

Все пойдет на лад, сказала я себе, когда я достигну девятнадцатого градуса северной широты и смогу повернуть налево – в порт, – чтобы с пассатами дойти до Гавайев. Я сидела за штурвалом до глубокой ночи, радуясь тому, что приближаюсь к своей цели.

На следующий день я ощутила в себе свежие силы. Может быть, просто мне надоело себя жалеть. Я решила проверить под пайолом каюты емкость для пресной воды, которая соединялась с раковиной. Если я смогу добраться до крышки с индикатором уровня воды и отвинтить, ее можно будет вынуть и понять, сколько воды осталось в баке. Сколько-то ее должно было остаться. Первый датчик уровня, который мне удалось найти, оказался заблокирован днищевым шпангоутом. Порывшись среди уцелевших инструментов, я нашла молоток и стамеску, но сама мысль о том, чтобы долбить стамеской пол, пугала. Может быть, найдется иной способ. Я взяла фонарик и принялась осматривать крышку бака, надеясь отыскать другой индикатор.

Бо́льшая часть резервуара находилась под столом и диваном в салоне, рассмотреть что-либо было трудно, не говоря уже о том, чтобы дотянуться рукой. Шаря лучом света по стеклопластику резервуара, я обнаружила еще один индикатор, но до него тоже невозможно было добраться, не разбирая пол. Продолжая осматривать бак, я обнаружила проволоку со свободно болтающейся на ней соединительной муфтой. Поводив фонариком, я заметила какую-то трубку. В волнении я сунула руку в узкое пространство, схватила конец проволоки и вытянула наружу, чтобы вставить трубку в соединительную муфту. Метнувшись на камбуз, я попробовала накачать воду в кран в раковине. Ничего, кроме шипения и брызг. Возвращаясь обратно, я заметила, что водомер на переборке камбуза показывает теперь четверть бака. Очевидно, трубка, которую я только что присоединила, относится к индикатору уровня воды. У меня четверть бака воды! Охваченная радостью, я позволила крану фыркать и плеваться воздухом, а потом доверху наполнила пластиковый стаканчик самым вкусным напитком, какой только пробовала в жизни: холодная, свежая, сладкая вода. Я наполнила еще один стаканчик. О, благодарю тебя, Господи, спасибо. Маурууру.

Воодушевленная, я выскочила наверх, пританцовывая, как Рокки Бальбоа, делясь с миром радостью от спасительной находки:

– ВОДА, ВОДА, ОДНА ВОДА, ВОДОЮ ПОЛОН ЧАН; ВОДА, ВОДА, ОДНА ВОДА, ОНА ДЛЯ ЖИЗНИ НАМ![13]

Порезвившись еще немного, я прокричала:

– ТЕПЕРЬ ТЕБЕ МЕНЯ НЕ УБИТЬ. Я БУДУ ЖИТЬ, ЖИТЬ, ЖИТЬ. У МЕНЯ ЕСТЬ ВОДА! – И с этими словами я принялась исполнять все танцы, какие только знала: ватуси, джерк, свим, перейдя в итоге на зажигательный стриптиз.

Хохоча как ненормальная, я упала на гик, перевесившись через него. Эта найденная вода была для меня самым большим чудом на свете. От него кружилась голова, я даже немного впала в истерику. Никогда еще я так не страдала от жажды, как с тех пор, когда поняла, что необходимо жестоко ограничивать себя. Теперь больше не нужно запрещать себе пить, даже если придется строго распределять имеющийся запас. Эта найденная вода была великим поворотным моментом. Я знала, что буду жить, более того, я чувствовала, что хочу жить. Чудовищный груз упал с души.

В ту ночь я танцевала на палубе с Ричардом. Я смотрела на одно из самых любимых наших созвездий, на Кассиопею, на королеву. Это большая «W» посреди Млечного Пути.

– Разве она не прекрасна? – всегда мечтательно повторял Ричард.

– Прекрасна, как ты, – шептала я ему на ухо, зная, что он ответит:

– Прекрасна, как ты.

– Ричард… – позвала я, медленно вальсируя по палубе, – W – это же «вода»[14], милый. Неужели Бог и небеса тогда уже знали это? Неужели это судьба? Почему же мы не догадывались? Восторг, волшебство, вода. Неужели Кассиопея знала, что вода заберет тебя у меня? И она одобряла, поощряла это? Неужели она хотела заполучить тебя? Неужели не могла дать нам больше времени?

Я надела рубашку Ричарда и обхватила себя руками, медленно танцуя. Закрыла глаза. Мне больше не хотелось смотреть на Кассиопею. Я ревновала. Ричард, может быть, сейчас там, наверху, вальсирует по ее волшебному Млечному Пути.

Глава девятая

Корабль и вертлюг гика

Еще один долгий день. Я пыталась читать триллер в измятой бумажной обложке, который нашла в шкафчике, заодно перекусывая холодной фасолью из банки. Было трудно надолго сосредоточиться на мелком шрифте книги, скоро в глазах зарябило, заболела голова.

Полусонная, я старалась держать курс в безветренный день и видела, словно во сне, корабль, большой корабль, дым вился над его трубами, за кормой оставался пенный след.

– ПЕННЫЙ СЛЕД!

Я стряхнула с себя дремоту. Корабль?

– КОРАБЛЬ! – закричала я.

Выхватила ракетницу из водонепроницаемой сумки, которую держала в кокпите.

БАМ! От грохота я вздрогнула. Ракета взлетела в небо, и ее яркая вспышка могла поспорить с солнцем.

БАМ! Я выпустила вторую ракету.

Я внимательно смотрела на корабль. Ничего. Он даже не изменил курс.

БАМ! – улетела третья ракета.

Корабль начал уменьшаться.

Я схватила дымовую шашку, подожгла непромокаемыми спичками, лежавшими в сумке для ракетницы. Я так волновалась, что, когда шашка начала дымить, нечаянно уронила ее в кокпит. Быстро схватила, чтобы выбросить за борт, и обожгла руку.

– ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ!

Я сжала в руках весло с привязанной красной футболкой и кинулась на нос, бешено размахивая им, когда «Хазана» взмывала на очередной волне. Ничего – корабль не изменил курс ни на градус.

Бросив весло на палубу, я спешно кинулась к приемнику.

– МЭЙДЭЙ! МЭЙДЭЙ! МЭЙДЭЙ! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ? КОНЕЦ СВЯЗИ, – прокричала я в микрофон.

Ничего. Ни единого хрипа.

– МЭЙДЭЙ! МЭЙДЭЙ! МЭЙДЭЙ! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ? ПРИЕМ. – Ничего.

Выронив микрофон, я поспешила на палубу, снова взялась за весло и замахала. Корабль быстро уменьшался, удаляясь к горизонту.

Я была потрясена. Как они могли меня не заметить? Я же была совсем близко. Что же мне надо было сделать – прыгнуть за борт и плыть к чертову кораблю? Я металась по палубе, пиная все, что попадалось под ноги.

– У них же должен быть вахтенный. Что за дурацкий корабль? ИДИОТЫ! СУХОЙ ДОК ПО ВАМ ПЛАЧЕТ! – орала я на корабль. – КРЕТИН! ЧТОБ У ТЕБЯ КОМАНДА ВЗБУНТОВАЛАСЬ!

– ААААААААА! – прокричала я во всю мощь своих легких, а потом от отчаяния сунула руку в рот и укусила.

– ОЙ!

– А вот это было умно, – рявкнул Голос.

– ПРОСТО ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ. НЕНАВИЖУ ТЕБЯ И ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ ЯХТУ. НЕНАВИЖУ ВСЕ В ЭТОМ ПАРШИВОМ ПРОКЛЯТОМ МОКРОМ МИРЕ!

Даже договорив до конца свою тираду, я все равно клокотала от гнева. Адреналин прокатывался по венам, и я металась взад и вперед по баку. Я пинала четырехфутовый огрызок грот-мачты, все еще соединенный с гиком. Меня выводила из себя постоянная необходимость подлезать под сломанной мачтой или обходить ее с левого борта и перебираться через спасательный плот, до сих пор привязанный на потопчине. От обломка грот-мачты «Хазане» не было никакой пользы, однако, чтобы избавиться от него, нужно было как следует потрудиться: удалить нагель со стопорным кольцом, державший мачту в степсе. Я стояла на баке и пронзительно орала на сломанную грот-мачту:

– И ТЕБЯ. ТЕБЯ ТОЖЕ НЕНАВИЖУ. ДАЖЕ НА БАК НЕ ПОПАСТЬ ИЗ-ЗА ТЕБЯ.

Вырванный из палубы табернакль грот-мачты

Я нашла молоток и отвертку в беспорядочной куче инструментов в каюте на корме. Усевшись на палубе, принялась выбивать стальной нагель. Тот не двигался. Я обратила на эту железяку весь свой гнев. Приходилось часто останавливаться и отдыхать. Наконец я подлезла под гик и, упершись ногами, приподняла мачту на тот волосок, какой был необходим, чтобы убрать давление на нагель. Когда нагель поддался и шпор грот-мачты вышел из степса, обломок мачты упал на меня, как подрубленное дерево, придавив к палубе. Лежа на спине на самом краю, я с ужасом понимала, что могу выпасть за борт. Когда я пыталась пошевелиться, зазубренный обломок грот-мачты впивался мне в живот. Он весил тонну. Я не знала, что делать. Нельзя же оставаться в таком положении, надо освободиться. Я лежала, тяжело дыша, уставившись в небо и напрягая все оставшиеся силы, чтобы сбросить с себя массивный кусок алюминия. В тот момент я молилась:

– Дорогой Господь, пожалуйста, помоги. Мне жаль, что я злилась на Тебя, я просто ничего не понимаю. Я постараюсь стать лучше. Я… Я… убери с меня эту штуковину: раз-два-три!

Отталкиваясь руками, упираясь ногами, напрягая мышцы живота, я попыталась вырваться на свободу. Когда алюминиевая труба скатилась с меня, я успела зацепиться за край борта в самый последний момент перед тем, как сила инерции должна была выбросить меня за борт.

Задыхаясь, я лежала, прижавшись спиной к теплой палубе. Сколько еще я выдержу? Должна же я была сообразить, что обломок мачты упадет на меня. Что со мной творится? Я совсем тронулась.

Переведя дух, я закрыла глаза, и передо мной возник образ Ричарда.

– Здравствуй, солнце, – сказал он, как обычно, нежно.

Я потянулась к нему и погладила по щеке. Он улыбнулся мне. Я обхватила его рукой за шею и притянула к себе. Попыталась поцеловать, но поцеловала всего лишь собственную руку. Я резко распахнула глаза – и вновь оказалась в своем привычном кошмаре. Я лежала, рыдая. Чувствует ли он, как сильно мне его не хватает? Неужели он не может прийти ко мне хоть на минуту, на одну лишь минутку? Неужели мы никогда больше не будем сидеть, изучая карты, у шкиперского стола на борту «Майялуги»? С какой радостью я готовила бы снова его любимые блюда: энчиладас с курицей и еще вегетарианский чили. Я мечтала снова проводить часы, нарезая фрукты для сангрии и овощи для свежей сальсы. Я мечтала снова увидеть его восторг – он умел есть так, как будто завтрашнего дня уже не будет.

– Любимый, ты знал, что завтрашнего дня не будет?

Лежа на палубе, я понимала, что меня больше потрясают воспоминания о видении, в котором Ричард меня целовал, чем тот факт, что я едва не вывалилась за борт. Я смотрела в небеса, на солнце – полную луну с пламенеющим ореолом – и вспоминала, как мы целились в полную луну, ныряя с носового релинга. В полете я кричала: «Возьми меня на Луну!» В полете, прежде чем нырнуть, он кричал: «Возьми меня на Луну!»[15]

Ричард спросил меня: «С чего начнем?» – когда мы сидели в салоне «Майялуги» при мягком свете фонаря. Надо было мне ответить: «С Луны», – и он до сих пор был бы здесь. Но тогда он сказал, что хочет побывать везде, а я ответила: «Значит, туда и отправимся». Все, что я когда-либо слышала, все, что читала или видела в кино о том, что значит «настоящая любовь», проплывало перед глазами. Ричард был моим «мистером совершенство», моим рыцарем в сияющих доспехах, моим принцем, моим героем. Он был уверенным и сильным. Он был и самоуверенным, и мне это нравилось, – мне нравилось, что он знает, чего хочет, и делает все, чтобы это заполучить. Он не боялся физического труда – это было средство достижения цели. Мне нравилось, что он доверяет мне и не сходит с ума, когда со мной флиртуют другие парни. Он знал, что я свободно чувствую себя в мужской компании, столько времени проработав на яхтах и бороздя моря. Привычка мужчин к крепким выражениям и их грубые манеры нисколько не шокировали меня, как большинство женщин. Я знала, чего ждать от мужчин. Если кто-то предлагал мне сделать то, чего я делать не собиралась, я не делала этого, и точка. Ричарду нравилось это во мне. Ему нравилось, что я сильная и самодостаточная. Как любая другая женщина, я умела быть женственной и сексуальной, как любая другая женщина, если хотела, но я предпочитала жить здесь и сейчас, и если текущий момент требовал, чтобы я крутила лебедку, – так ради бога, я буду крутить, пока пот не заструится из-под мышек и работа не будет сделана. Если момент требовал, чтобы я купалась в любви, я с готовностью совершала разворот в эту сторону. Мне нравилось, что красный – это левый борт, а зеленый – правый и красный означает «стоп», тогда как зеленый предлагает двигаться[16]. Мне нравилось быть женщиной, но уметь работать как мужчина, и мне нравилось любить мужчину, способного чувствовать тонко, как женщина. Да, это мне нравилось больше всего…

Ночи, которые мы с Ричардом проводили на борту «Майялуги» в заливе Сан-Диего, были бесподобны. Мы разговаривали часами напролет о том, куда отправимся и что будем там делать. Ричарду нравилось, с каким воодушевлением я рассказывала об островах и атоллах. Я отмечала на карте места, о которых слышала, но почему-то пропустила. Он обещал, что мы отправимся туда. Я рассказывала, как сильно люди во Французской Полинезии отличаются от нас – они неторопливы и благодушны, – и рассуждала о том, насколько при этом различны культуры островов и атолла.

Он признавался, что хотел бы увидеть все это своими глазами.

– Не могу дождаться, когда мы отправимся, милая, – сказал он. – И ты снова там побываешь.

Обхватив руками его шею и притягивая его лицо к своему, я торжественно заявила:

– С тобой, Ричард, я отправлюсь куда угодно, куда угодно.

Вот тут я поцеловала его и запела: «Возьми меня на Луну» – и мы засмеялись и никак не могли остановиться, а потом вскочили, сбросили одежду и побежали на нос, чтобы нырять в море, целясь в полную луну.

Глава десятая

Ля Каскад

После пережитого ужаса, когда я чуть не выпала за борт, я решила сбросить с кормы канат толщиной в три четверти дюйма, на случай если такое все же случится. Даже при скорости в один-два узла, на какой шла «Хазана», у меня могло не хватить сил, чтобы догнать ее вплавь, и я знала об этом. А так, если вдруг свалюсь за борт, смогу хотя бы схватиться за конец. Меня пробирал ужас при мысли, что я могу просто-напросто утонуть после стольких дней борьбы за жизнь, полных одиночества и страданий.

Оборачиваясь, я видела веревку, свисавшую с кормы, и, хотя большая ее часть скрывалась под водой, меня бесконечно утешало осознание, что канат тянется за кормой «Хазаны» на двадцать пять футов.

Дни сменяли дни, чаще всего не принося ничего нового: одиночное плавание на улиточной скорости продолжалось; но я наблюдала прогресс каждый раз, когда отмечала на карте свои ЛП, линии положения. Кроме того, стало очевидно, что при рациональном подходе у меня хватит воды и еды, чтобы выжить.

Любимой моей едой стали сардины. Плоская овальная баночка настолько отличалась от остальных, что ошибиться с содержимым было невозможно, даже со смытыми этикетками. Я понимала, что есть сардины не стоит, слишком уж они были солеными – пить хотелось после каждого аппетитного кусочка, – но по временам мне просто делалось все равно. Я сдерживалась и сдерживалась, а потом, когда уже не было сил сдерживаться дальше, я насаживала открывалку на крышку баночки, глядя, как выползает желтое масло, а потом крутила, открывая деликатес. Вытаскивала прямо пальцами, держа маленькую изящную рыбку за хвост, и откусывала по крошечному кусочку. Я по часу смаковала полбанки, оставляя вторую половину на потом.

Я по-прежнему шла правым галсом, придерживаясь девятнадцатого градуса северной широты, но начала опасаться, что широту придется изменить, забравшись выше: ветер здесь был слишком переменчивый. Расстояние между соседними параллелями – то есть один градус широты – равно шестидесяти милям, что дает ветру шестьдесят миль, чтобы ослабнуть, сделаться непредсказуемым или, что еще опаснее, стихнуть полностью. В нижней части восемнадцатого градуса северной широты ветер был более устойчивым.

Я спустилась к шкиперскому уголку, нашла пару справочников, уцелевших после урагана, и вынесла их наверх. Мне хотелось изучить книги в надежде, что они помогут проанализировать ситуацию.

Я решила использовать североэкваториальное течение до тех пор, пока оно будет нести меня на запад. Сила течения поможет «Хазане» преодолевать волны и продвигаться вперед быстрее – это надежнее, чем ловить переменчивые ветра. Североэкваториальное течение протекает между десятым и двадцатым градусами северной широты. Поскольку я нашла наручные часы и смогла вычислить свою широту, я решила, что лучше всего держаться восемнадцатого градуса, пока не подойду поближе к Гавайям; тогда можно будет подняться северо-западнее и идти к пункту назначения. К тому же в тех местах проходит множество морских путей, и там уж, надеялась я, мои ракеты кто-нибудь заметит.

Когда ночь сменила день, я заключила соглашение сама с собой, что постараюсь не засыпать как можно дольше. Ночью мои ракеты будут лучше заметны, если рядом появится корабль.

Сидя под небом, полным звезд, я размышляла о том, насколько отличается ночное небо северных и южных широт. Мне показалось, что я вижу Южный Крест, но это всего лишь воспоминание всплыло в голове. Ночь обещала быть долгой, поэтому я расслабилась и отпустила сознание.

– Ричард, помнишь, как мы состязались в плавании? Как мы подзадоривали друг друга? При твоей худобе ты плавал стремительно, как морской котик. «Ты должна уметь держаться на воде час, Тами, – обычно говорил ты мне, – целый час, милая».

Я думала, ты сошел с ума. «Час! Никто не сможет продержаться на воде целый час», – возражала я. Ты помнишь? А ты говорил: «Моряк сможет». И тогда я сделала это. Потом мы сделали это вместе, целый час плавали кругами рядом, касаясь друг друга головами и ногами. Медленно плавали на спине плечом к плечу. Целый час, любимый… Если бы вернуть назад этот час. Если бы мы могли снова вот так. Если бы могли вернуться обратно на Ля Каскад и снова плыть рядом…

Мы знали, что путь до Ля Каскада неблизкий, но не думали, что настолько. Идти пришлось еще час. Тропа, по которой мы шли, была каменистой и опасной – серпантин, периодически превращавшийся в узкий карниз на склоне горы, – но в конце концов выравнивалась и убегала на запад, к морю. Сузившись, дорога стремительно спускалась на двести футов и приводила прямо к прибою, лизавшему прибрежные скалы далеко внизу. Я была не в силах даже посмотреть туда. Кружилась голова. Тропа буквально осыпалась под ногами. Ричард пошел первым. Я стояла, тихонько читая короткую молитву. Места было ровно столько, чтобы поставить на узкий карниз одну ногу. Держась левой рукой за нависавшую скалу, Ричард шагнул на уступ левой ногой. Нога соскользнула, и в прибой внизу обрушился кусок вулканической породы и пыль. Я затаила дыхание. Ричард устоял, держась рукой за трещину в скале и крепко упираясь правой ногой. Пяткой левой он постучал по узкому карнизу, выискивая надежную опору.

– Не волнуйся, милая, – сказал он мне как ни в чем не бывало. Я наблюдала, как он оценивает амплитуду своего следующего движения, а потом переносит правую ногу через острый выступ, перебираясь на твердую землю. – Пустяки. – Он лучезарно улыбнулся мне.

– Не уверена, – пробормотала я, не поднимая на него глаз.

– Когда будешь разворачиваться, протяни мне руку, и я схвачу тебя за запястье. Обещаю.

– Ну, не знаю…

– Давай, милая. Не для того же мы тащились в такую даль, чтобы теперь сдаться.

– Ненавижу высоту, – заканючила я.

– Ты же поднимаешься на мачту.

– Это другое: когда я наверху, у меня есть страховочный конец.

– Все не так страшно, как кажется, – произнес он ободряюще.

– Ладно-ладно. Просто приготовься.

– Хорошо, обещаю.

Я в точности повторила его движения, и, когда перебросила тело на другую сторону каменного выступа, он схватил меня за запястье и вытянул на тропинку.

– Д-да, не т-так уж страшно, – заикаясь, выдавила я.

– Молодец, девочка моя, – сказал он с лучезарной улыбкой.

Мы пошли дальше. Тропинка начала подниматься в гору, и нам приходилось часто останавливаться, чтобы передохнуть. Икры и бедра ныли от долгой ходьбы. Взглянув в сторону Ля Каскада, я была ошеломлена. Мощный водопад шипел и ревел, низвергаясь в каменный резервуар, где клубились водовороты небесной голубизны. Искрящиеся брызги поднимались, оседая на листву, собирались в капли и скатывались обратно, возрождаясь в природном бассейне. Панданусы, мимоза, бумажная шелковица, кокосовые пальмы, поросшие бромелиями, трепетали в облаке брызг, клубившемся над водопадом. Душистый красный жасмин, цветок страсти, и райские птицы ярко пламенели на фоне джунглей в напоенном ароматами воздухе. Листья филодендронов, похожие на машущие ладошки, покачивались от ветерка, поднятого мощным потоком воды. Никогда еще я не видела столь завораживающего зрелища.

В тихой части озера перед нами было заметно какое-то движение. Интересно, может быть, это подводный водоворот? Большая плоская скала посреди озера купалась в солнечных лучах.

Мы спрыгнули с крупного валуна, и Ричард взял меня за руку, когда мы пошли вокруг озера к ровной травянистой полянке. Идеальное место для пикника. Поглядев на воду, я снова заметила движение, которое привлекло мое внимание раньше.

– Ричард, угри! – взвизгнула я и обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как он идеально, словно профессиональный пловец, погружается в кобальтово-синие волны. Его рюкзак и шорты лежали у кромки воды. Перламутровые спины угрей блестели в солнечном свете. Одна мысль о том, что угри будут скользить вдоль моего тела, извиваться между бедрами, сосать пальцы на ногах… Брр!

Ричард вынырнул с громким воплем Тарзана, колотя себя по мускулистой бронзовой груди.

– Иди сюда, милая, водичка просто класс!

– Ричард, там угри!

– Ничего страшного, милая. Они больше боятся тебя, чем ты – их. Поверь мне, иди…

– Ни за что. – Я сняла рюкзак и достала из него полотенце.

Ричард плавал по озеру туда-сюда, отфыркиваясь и поднимая фонтаны брызг. Я сидела на солнышке на полотенце, любуясь водным каскадом, срывавшимся с высокого утеса.

Уже скоро из-под мышек и по груди потек пот. Я изнемогала от жары. Угри вроде бы не трогали Ричарда. Да какого черта, пробурчала я себе под нос. Я сбросила парео, сгруппировалась и прыгнула «бомбочкой».

Вода, захлестнувшая обожженное солнцем тело, показалась прохладной и освежающей. Вода была такой чистой и прозрачной, а еще очень податливой – в отличие от плотной морской. Я вынырнула, сделав глубокий вдох. По телу разливалось чувство легкости, будто я родилась заново. Я плавала, широко раскидывая руки, расслабленно отталкиваясь от воды то одной ногой, то другой. Плавала, не тревожась ни о чем в этом мире, глядя в небо, обрамленное пышной растительностью. Ах, если это не рай, то я не знаю, что тогда. Ричард плавал поблизости, потом подплыл ко мне. И мы дрейфовали, лежа на поверхности озера ногами в противоположные стороны, стараясь держаться щека к щеке.

– Ладно, давай осмотримся здесь, – предложил он наконец.

Мы поплыли, стремясь подобраться как можно ближе к мощному потоку водопада. Вдохнув поглубже, мы нырнули под водопад, там я попыталась открыть глаза, но не смогла. В конце концов мы оба вынырнули, жадно хватая воздух.

– Посмотри-ка, – сказал Ричард, отвлекая мое внимание от главного потока и указывая на боковые поменьше. – Давай посидим там немного, будет гидромассаж. – Мы устроились под потоками воды, позволяя ее пальцам разминать затекшие тела. Когда мои мышцы расслабились, я услышала голос Ричарда, эхом донесшийся из-за мягко падавших с уступа струй в стороне от основного потока. – Ты должна это увидеть, милая. – Я побрела к нему за завесу из водяной пыли. Он притянул меня к себе на колени, целуя ладони, плечи, шею. Наши тела сплелись, души слились в одну. Мы занимались любовью, следуя ритму могучего каскада. Мы долго лежали в объятиях друг друга, пока гулко бившиеся сердца не успокоились. Вдруг у Ричарда заурчало в животе. Мы оба захохотали.

– Проголодался, милый? – поддразнила я.

– Кажется.

– Что ж, я приготовлю для тебя пир, мой дикарь. Доставь меня на берег, и я тебя накормлю.

Ричард подхватил меня на руки и пронес сквозь завесу воды.

– Я пещерный человек, несу свою женщину домой. Ты принадлежишь мне, ты моя, вся целиком. – И он снова огласил джунгли криком Тарзана.

– И как это мне так повезло? – Я быстро поцеловала его в губы и прижалась к плечу. Он выпустил меня, и я соскользнула в воду.

– Чур, кто последний, ест тухлое яйцо! – выпалила я. Оттолкнулась ногами и поплыла как ненормальная к нашей полянке на берегу. Выбравшись, я упала на полотенце, тяжело дыша. Ричард сгреб меня в объятия, я захихикала, и он с жаром меня поцеловал.

– Боже, как же я тебя люблю, – прошептал он мне на ухо.

Я накрыла наш пиршественный стол: французский батон, сыр, печеночный паштет в банке и папайя.

– Пиво в тени под тем панданусом, – сказала я, указывая на пятно на воде в нескольких футах от нас.

Мы сидели в уютном молчании и ели, заодно вкушая и божественное чудо, окружавшее нас. Я снова подумала, на этот раз с еще большей убежденностью, что это и есть рай.

Ощущая сонливость, мы перенесли полотенца в тенек. Я улеглась, прижавшись спиной к Ричарду, и заснула. Следующее, что я запомнила, он легонько покусывает меня за ухо, нашептывая:

– Прости, милая. Пора вставать.

Уложив вещи, мы оставили недоеденный хлеб глупым крачкам, наблюдавшим за нами с деревьев.

– Никогда не забуду это место, – сказала я, окинув окрестности прощальным взглядом, прежде чем уходить.

– И я тоже, милая, никогда не забуду.

Вернувшись в деревню на закате, мы погребли к «Майялуге». Вода походила на расплавленную медь. Теплый бриз колыхал пальмовые ветви, играя в прятки с первыми звездами. Мы заметили костер на берегу и смотрели, как местные жители подносят к нему дрова.

– Видишь, как гордо восседает Лев на небе? – спросил Ричард.

– Какое из этих созвездий Лев? – Я зевнула, нарочно дразня его.

– Прямо под Большой Медведицей, он изгибается как повернутый не в ту сторону знак вопроса. Сегодня я ощущаю себя Львом.

– Хозяином джунглей или повернутым не в ту сторону знаком вопроса?

– Совершенно точно, хозяином джунглей, – со смехом ответил он.

– Ты только взгляни на это бесподобное небо. Просто огромный полог из света. Соседство с другими подчеркивает совершенство каждого созвездия, с каждым связан какой-нибудь миф. Какое из них ты любишь больше всех?

– Южный Крест.

– Точно. Но что этот простой крест значит для тебя? – спросил он.

– Я как-то никогда не задумывалась. Я просто знаю, что, когда он надо мной в небе, я в Южном полушарии. А что он означает для тебя?

– Он означает, что я уехал очень далеко от других созвездий, звезд английского неба моего детства. Он дает мне знание. Видишь, куда указывает длинная перекладина?

– Вижу.

– Она указывает на Южный полюс. Жаль, что нет «Южной звезды», такой же как Полярная. – Ричард глубоко вздохнул. – Когда мне светит Южный Крест, я чувствую себя счастливым, но еще счастливее я от того, что ты рядом со мной. Тами, это судьба. Я прошел полмира, чтобы найти тебя.

Ричард протянул мне левую руку. Я сжала ее. Рука была сильная и теплая. Я взглянула на его угловатый профиль и заметила слезинку, блеснувшую в уголке глаза. Мне хотелось пожать его руку, заставить этот полный любви взгляд снова обратиться на меня, но я понимала, что в эту минуту я случайно застала душу своего любимого совершенно беззащитной. Я не имела права вторгаться. Мы по-прежнему держались за руки, переплетенные пальцами посреди кокпита. И я присоединилась к Ричарду в созерцании небесного представления, вспомнив, как мама говорила когда-то: «Господь у себя на Небесах, и все в мире ладно».

Я чувствовала, что эта ночь останется со мной навсегда.

Ричард поднял правую руку, указывая на луну.

– Растет старушка, – сказал он.

– Как ты определяешь? – спросила я.

– Видишь, я глажу луну по правому боку правой рукой?

Я выпустила его левую руку, тоже подняла свою правую, чтобы погладить луну.

– Ага.

– Значит, луна растет, становится полной. Если сможешь обхватить лунный бок левой рукой, значит луна убывает.

– Ну, не знаю.

Это действительно работает. Я научился этому у одного морского волка в Южной Африке. Судя по форме луны, я бы сказал, что полнолуние меньше чем через неделю. Если хотим добраться до Туамоту при полной луне, наверное, скоро придется отправляться.

Глава одиннадцатая

«Хинано» и сигары

На этот раз мне было непросто смотреть на луну и соображать, растет она или убывает. Плевать, если я причалю к берегу в безлунную и беззвездную ночь. Мне бы хотелось причалить уже завтра. Я так устала видеть вокруг себя один только океан, раскинувшийся вокруг гигантским ковром, и бескрайнее полотнище небосвода.

Мои занятия сводились обычно к трем ежедневным замерам высоты солнца. По ночам, если ветер был хороший, я управляла «Хазаной» – до тех пор пока была в силах держать глаза открытыми. Тогда я закрепляла штурвал и укладывалась спать в кокпите. Утром меня будило утреннее солнце, выгоняя мокрую от пота из спального мешка.

Проснувшись, я первым делом тщательно осматривала все триста шестьдесят градусов горизонта. Но на горизонте всегда было пусто, только вода и небо.

Вторым делом было проверить временное парусное вооружение, посмотреть, не перетерлись ли какие-нибудь лини. Я следила за тем, чтобы передняя шкаторина паруса была туго натянута. Этот парус сделался моим верным товарищем: всегда на месте, дюйм за дюймом тянет лодку к твердой земле, куда я так стремлюсь.

Если ветра не было, я закрепляла штурвал и заставляла себя спуститься к штурманскому столу, где делала в судовом журнале записи вроде:

«Паранойя!»

«Успокоилась».

«До сих пор на том же месте, что и вчера».

«Боже, как я скучаю по Ричарду!»

«Когда уже кончится это дьявольское проклятье?»

О дьяволе – Сатане – думать не хотелось. Мне хватало ада, который окружал меня ежедневно. Но воображение услужливо брало это на себя. Я в ужасе озиралась по сторонам и начинала дрожать. Обхватывала себя за плечи, пытаясь унять невольную дрожь. Дьявол был здесь, рядом, приближался, чтобы схватить меня…

– Ты сама устраиваешь себе ад, – возмутился Голос.

– Этого я не устраивала!

– Следи за своими мыслями, ты сама свой ад или рай! Мысли позитивно. Действуй. Заботься о себе.

Мне хотелось заткнуть уши, однако то, что говорил Голос, нравилось мне больше, чем то, что твердило сознание. Я подняла руку, чтобы вытереть пот со лба, и сморщилась от боли, когда соль с руки попала в рану на лбу. Это напомнило мне о важном деле. Я встала и отправилась вниз, промывать и перевязывать раны. Мне не нравилось это занятие, но, когда бинты становились грязными и ходить с ними было уже негигиенично, выбора не оставалось: я жутко боялась, что раны загноятся.

Внизу пол по-прежнему был завален всяким хламом. Пайол в каюте был сорван. Я обнаружила, что легче передвигаться в обход, наступая на днищевой шпангоут и на скулу, чем пытаться определить, на какую часть пайола наступать безопасно, а на какую нет. Рассыпавшаяся фасоль дала ростки, а овсянка превратилась в труху. Время от времени какая-нибудь проржавевшая банка лопалась, начиная вонять, и тогда я вышвыривала ее за борт. В общем, для моих нервов и обоняния было полезнее оставаться наверху.

Наконец неприглядная реальность жизни в свинарнике сделалась слишком очевидна. Я больше не могла выносить грязь и вонь. И Голос подхватил:

– Здесь мерзко.

– Я знаю.

– Надо бы продолжить уборку.

– Не думаю, меня от нее тошнит.

– Тебя будет тошнить меньше, если ты все приберешь.

– Сам прибирай.

– Это твоя работа.

– Я на вахте, так что это не моя работа! – сказала я задиристо.

Постояла минуту, пытаясь понять, кто победит: Голос или я.

В итоге до меня дошло, что в этой ситуации победителя не будет. Я зачерпнула в ведра соленую воду и принялась тереть. Когда сил продолжать больше не было, я решила собрать банки с едой и сложить их горкой на камбузе. В который раз меня вывело из себя битое стекло – не стоило брать на борт столько стеклянной тары.

Занимаясь уборкой, я то и дело перешагивала через сдутую и скатанную оранжевую спасательную лодку, и это раздражало. Хотя она весила целую тонну, я поставила перед собой цель. Я тащила и толкала лодку через всю каюту, потом вышвырнула в кокпит. Как только лодка оказалась наверху, я перекатила ее на корму и прикрутила к лееру у левого борта.

Вернувшись вниз, я нашла три пластиковые бутылочки с лосьоном для рук и тела. Должно быть, это запас хозяйки яхты, Кристины, решила я. Кристина – женщина красивая. Эх, вот бы снова почувствовать себя красивой.

Я подошла к зеркалу и уставилась на свое отражение. Даже несмотря на загар, лицо выглядело бледным; черты заострились. Дополняли картину мешки под глазами, недовольная гримаса, искривившая рот, и грязная повязка на лбу. Все это великолепие венчала бандана в «индийских огурцах». Интересно, кто это я, Королева Обреченных? Я щелкнула крышкой на бутылочке и понюхала лосьон. Он пах чудесно, чем-то свежим, чистым, цитрусовым с цветочными нотками. Я выдавила немного на ладонь и втерла в щеку. Он был прохладным, успокаивающим. Я намазала другую щеку, потом веки, нос, подбородок, стараясь не прикасаться к раненому лбу.

Я попыталась улыбнуться отражению в зеркале, но безуспешно: губы пересохли и растрескались. Как следует смазав их лосьоном, я попробовала счистить сухие корки, однако это не особенно помогло. Вид у меня был такой странный, что я пугала сама себя, но не желала признавать, что вижу в зеркале человека, терзаемого мучительными страхами. Это было залогом спокойствия: стоит только углубиться в это чуть сильнее, и тут же затянет на дно.

Я отвернулась от скорбного образа в зеркале, пробралась к дивану в салоне, села и обильно намазала лосьоном обе руки сверху донизу. От холодящего прикосновения по коже тут же побежали мурашки, но нежный крем мгновенно напитал кожу, заставив их исчезнуть так же быстро, как появились. Кожа жадно впитывала лосьон. Я много времени провела, питая каждую пору тела. Намазала между пальцами ног, шею сзади, даже подмышки. И мне все было мало. Закончив наконец, я поняла, что почти опустошила бутылочку.

Защелкнув крышку, я оглядела каюту и подумала: к чему вообще переживать из-за какого-то беспорядка?

– Потому что здесь по-прежнему воняет, ты что, забыла? Ты же не закончила уборку.

Глубоко вздохнув, я подняла свои штормовые штаны, чтобы повесить в шкаф. В шкафу обнаружился какой-то тяжелый металлический предмет, втиснутый по диагонали. Предмет был завернут в полотенце, – откинув угол, я увидела дуло винтовки.

– Нет, нет-нет-нет, – сказала я и грубо оттолкнула винтовку к дальней стенке, засунула туда же штаны и захлопнула шкаф.

Я опустилась на колени и принялась вычищать рундук под диваном. Когда я залезла под сиденье поглубже, то нащупала что-то холодное и быстро отдернула руку. Взяв фонарик, я посветила в дальний угол. Жестяные коробки. Дотянувшись до них, я извлекла коробки на свет божий. Сигары! Какого черта сигары делают на борту? Я не замечала, чтобы Питер, владелец яхты, курил сигары. Может, для обмена. Я сорвала печать и подняла крышку коробки. Аромат на самом деле меня подбодрил. Раньше сигареты и сигары вызывали у меня отвращение, но сегодня я обрадовалась им, как напоминанию о привычной жизни. Их аромат дарил ощущение, что я нахожусь в реальном мире.

Я засунула руку под диван еще глубже и выудила большую жестянку с печеньем «Арнотт».

– Ух ты! – Я удивила сама себя. Должно быть, аппетит возвращался. Я сорвала крышку и съела одно печенье, смакуя каждую хрустящую крошку.

– Что еще таится в этой золотой шахте? – Зайдя сбоку, я снова нырнула под диван. Кончики пальцев заскребли по картонной коробке. Судорожно вцепившись в тяжелую коробку, я вытащила ее из-под дивана. Разорвав сверху картон, обнаружила упаковку пива «Хинано» – наше с Ричардом любимое.

– Боже, да этим можно хорошенько наклюкаться, – сообщала я в пустоту. – Могу поспорить, если выпью все, то умру от алкогольного отравления.

– А смысл?

– Смысл в том, чтобы перестать вспоминать хорошие времена, в которые я уже никогда не вернусь.

– Ты что, жалеешь, что у тебя были эти хорошие времена?

– Да я бы не отдала их ни за какие сокровища!

– Тогда наслаждайся воспоминаниями о них.

По временам я ненавидела Голос. Он лупил меня логикой при каждом удобном случае. Никакого сочувствия к моему положению. Прихватив бутылку пива, сигару, открывалку и несколько водостойких спичек с камбуза, я отправилась на палубу. Ветра не было, солнце садилось. Усевшись верхом на гик, я откусила кончик сигары в точности так, как видела в кино, и выплюнула его за борт. Сунула сигару в рот, зажав передними зубами, и поднесла к кончику зажженную спичку. Давясь дымом и кашляя, я наконец-то сумела ее раскурить. Открыла «Хинано», выбросив крышку и проследив за ее полетом. Хотя пиво было теплое, на вкус это был настоящий нектар. Ощущая себя Тутанхамоном на троне, я сидела, бездельничая, и размышляла о том, что вот прошел еще один день.

Интересно, вон та яркая звезда у самого горизонта, такая, с красным оттенком, может быть Фомальгаутом, глазом Piscis Austrinus, Южной Рыбы? Я знала, что Фомальгаут была одной из четырех самых главных звезд древней астрономии. Поблизости не было видно других ярких звезд, должно быть, и правда Фомальгаут. Позже я увидела Водолея, Aquarius, и отыскала кувшин, из которого он поливает Южную Рыбу. Когда последний свет покинул небо, в поле зрения галопом ворвался крылатый конь Пегас – Пегас, родившийся из крови горгоны Медузы со змеями вместо волос. В мифе говорится, что Персей убил Медузу в одном из своих героических деяний. Рассматривая небо дальше, я нашла Grus, Журавля, и Lacerta, Ящерицу. А если всматриваться внимательнее, не найду ли я Ричарда, пропавшего человека? Мысленно я нарисовала благородное лицо Ричарда, вписав в квадрат Пегаса. Если бы только мы могли вместе сидеть верхом на гике, курить сигары и пить теплое «Хинано». Если бы только…

Я услышала, как нижняя шкаторина паруса заскребла, туго натягиваясь вдоль левого борта. Ага, хоть какой-то ветер. Я допила пиво, затушила сигару, потом слезла с гика, отвязала штурвал и взялась за него сама. По ночам у меня хотя бы были звезды для развлечений и луна, чтобы затеряться в ее сиянии.

Глава двенадцатая

Мачете и мурены

Где-то незадолго до рассвета облачко в форме кленового листа заслонило осколок луны. Я протерла глаза, но вокруг по-прежнему было только море, «Хазана» по-прежнему шла без мачты, а Ричарда по-прежнему не было.

Вернувшись на палубу после утренних расчетов, я обнаружила на верхушке моей импровизированной мачты олушу. Известно, что олуши могут следовать за кораблем по многу дней, устраиваясь на рангоуте, так что в появлении птицы не было ничего удивительного. Птица была примерно тридцать дюймов в высоту, почти вся белая. Меня очаровали ее глазки-бусинки и бледно-голубые тени вокруг них. Перья вокруг клюва тоже были подернуты нежной голубизной. На мгновение глаза птицы открылись шире, превратившись вдруг в глаза Ричарда. Бледно-голубой сгустился до ляпис-лазури его глаз – глаз, от одного долгого взгляда которых все во мне таяло. Но как только птица шевельнулась, ее огромные тыквенно-оранжевые лапы прогнали наваждение, и это снова была всего лишь птица, явившаяся, чтобы составить мне компанию. Олуша улетела, но через пару часов вернулась и снова уселась на мачту, отдыхая. Она пронзительно вопила и много спала, а потом, как следует почистив перья, снова улетела на рыбалку. Олуша провела со мной три дня, но, когда вонь от ее помета стала невыносимой, я попробовала прогнать птицу веслом с привязанной красной футболкой. Проклятая олуша возвращалась снова и снова, а я все прогоняла ее с извинениями, повторяя, что, если бы не гуано, она могла бы остаться. Наконец я ей надоела, и она улетела насовсем. И тогда мне стало недоставать этих голубых глаз и присутствия живого существа на борту.

Тридцать первое октября. Хеллоуин. Девятнадцать дней после урагана. Согласно полуденным замерам, при ровном ветре я прошла сорок миль. Я вспоминала, как в детстве на Хеллоуин с друзьями переодевались и ходили играть в «сладость или гадость». Я вспомнила год, когда сильно заболела. Мне было семь, и дедушка с бабушкой взяли для меня напрокат платье-чарльстон. Оно ужасно мне нравилось, потому что бахрома, нашитая на атласную ткань, дрожала, а на головной повязке сверкали фальшивые драгоценные камни. На третьем доме мне стало плохо и отчаянно захотелось домой: в корзинке для сладостей у меня было всего три конфетки, и больше никто не желал выйти и посмотреть на мой чудесный костюм. Интересно, кем в этом году нарядят моего трехлетнего брата, наверное пиратом или ковбоем.

Я всегда была равнодушна к еде, но в тот вечер на «Хазане» я решила угостить себя какой-нибудь сладостью, чтобы отвлечься от той гадости, в которой жила. Я открыла небольшую баночку консервированной ветчины и вылила на нее полбанки сливового соуса. Сливовый соус был таким деликатесом – не в последнюю очередь потому, что банка уцелела во время урагана лишь чудом, – что я не могла позволить себе съесть все за один ужин. Я вкушала его с арахисовым маслом и крекерами. На десерт у меня были восхитительные консервированные груши. Из-за того что я проглотила столько еды за один присест, мне стало дурно, но остановиться я не могла.

– Тебе стоит притормозить. Надо беречь еду, у тебя остался всего один ящик консервов.

– Отлично, может, я в итоге умру с голоду.

– Вряд ли, если будешь питаться так, как сейчас.

– Слушай, сегодня ведь Хеллоуин, и это мое угощение. А что для тебя сладость, Голос, и есть ли у тебя в невидимом рукаве какая-нибудь гадость?

– Ты, Тами. Ты моя сладость.

– Гм, ничего себе…

Первого ноября я апатично осматривала море в бинокль, чем занималась обычно от тридцати до ста раз на дню. Неожиданно я заметила на горизонте что-то оранжевое. Это оказался большой буй мандаринового цвета, к которому был привязан красный флажок. Яркий буй был виден только тогда, когда поднимался на волнах.

– Ого, ты только посмотри, – сказала я, обращаясь к судовой утке, на которой болтался страховочный трос Ричарда.

Я изменила курс и примерно через час подошла к бую настолько близко, что стала видна привязанная к нему сеть. Может, стоит пришвартоваться к сети и подождать, когда вернется рыболовное судно? А что, если оно никогда не вернется? Я не знала, что мне делать.

Собравшись с мыслями и еще раз осмотрев сеть, я поняла, что она наверняка брошена. Уж слишком сильно она обросла ракушками, слишком много на ней болталось водорослей, чтобы ее поставили недавно. Возвращаться за ней никто не собирался. Надо двигаться дальше. Я уже и без того потратила два часа драгоценного времени.

За следующий день я преодолела, как ни удивительно, шестьдесят миль, и еще пятьдесят – через день. «Хазана» явно попала в североэкваториальное течение и шла на хорошей скорости. Я радовалась тому, что послушалась интуиции и спустилась обратно, решив держаться ближе к линии восемнадцатого градуса северной широты. По моим подсчетам, до Гавайев оставалось всего пятьсот девяносто миль. Всего-то! На улиточной скорости я протащилась тысячу миль по Тихому океану, в полном одиночестве, и теперь думала «всего-то». Земля близко, но все равно еще очень-очень далеко.

«Если бы мой шкипер был со мной», – написала я в судовом журнале.

Следующие два дня шел дождь, и море волновалось.

Солнечные лучи упали на закрытые веки, и яркий белый свет разбудил меня. Я вскочила, отвязала штурвал и взялась за него. Парус надулся, полный ветра. Море успокоилось, и «Хазана» шла гораздо быстрее. Она рассекала волны по меньшей мере на двух узлах. Я ощущала воодушевление, восседая на подушках, придвинутых к комингсу кокпита. Мне нравилось править ногой, обхватывая пальцами прохладную сталь штурвала. Голова гудела от готовности к действию после нескольких часов сна. И как обычно, я погрузилась в размышления – обо всем на свете.

Интересно, думала я, почему вообще зародилась жизнь? Как это земля, вода, небо, звезды, люди и животные оказались связаны друг с другом? И связаны ли мы? Я ощущала свою связь с Минкой, немецкой овчаркой, с которой я росла. Она умела читать мои мысли: она всегда знала, если мне было грустно, тоскливо, если я была не в своей тарелке. Вот если бы она сидела рядом со мной, положив свою мягкую шерстяную голову мне на колени. Я вспомнила, как часто нас с Ричардом посещали одни и те же мысли – телепатия. Возможно, мы до сих пор умеем думать об одном и том же? Может ли он почувствовать, как мне его не хватает? Если бы только Ричард снова взмахнул рукой, указывая на сушу, и мы воскликнули бы в один голос: «Вот же вход!» Казалось, что мы всегда восклицали в один голос.

– Вот же вход! – прокричали мы с Ричардом. Мы в волнении предвкушали встречу с архипелагом Туамоту, самой большой группой атоллов в мире.

Лоции предостерегали моряков, что течение в шестидесятифутовом входе в атолл Рароиа составляет восемь узлов. Мы дожидались затишья между приливом и отливом и только тогда решились войти в пролив и бросили якорь на песчаное дно рядом с маленькой деревней. Пока мы убирали паруса после четырехдневного перехода, в нашу сторону двинулась двадцатифутовая моторка. Рулевой умело причалил к «Майялуге» и заглушил мотор. Он представился как Реми и пригласил нас на ланч со своей семьей.

Высадившись на берег, мы дошли с Реми до небольшого дома, где нас встретила его семья. Он познакомил нас с женой, Люси, с дочерью Сильвией, женихом Сильвии, Кимо. Нас удобно усадили в креслах на песочке, где мы наслаждались ароматом свежего тунца, жарившегося на углях.

Вдруг я заметила в лагуне черные спинные плавники. Я выпрямилась, присмотрелась, и мы с Ричардом воскликнули вместе:

– Акулы!

Реми засмеялся и пожал плечами. Затем он что-то быстро сказал Ричарду, и Ричард объяснил мне, что местные жители не обращают внимания на рифовых акул, потому что те хоть и проявляют к людям интерес, но никогда не нападают. Однако Реми посоветовал не уплывать далеко от тузика, когда будем купаться в лагуне, чтобы быстро забраться в лодку, если акулы подплывут слишком близко.

Реми упомянул, что по воскресеньям они не собирают копру – высушенную мякоть кокосового ореха – и с удовольствием покажут нам остров Кон-Тики на другой стороне лагуны.

Утром следующего дня мы привязали их моторку к корме «Майялуги» и отправились на Кон-Тики. И Ричард, и я ощущали благоговейный трепет, оказавшись на маленьком коралловом острове, где в 1947 году окончил свой путь знаменитый плот из бальсовых бревен, на котором Тур Хейердал и его команда совершили переход из Перу за сто один день.

Мы притянули моторку Реми к «Майялуге», его семейство погрузилось в нее и отправилось на берег. Мы спустили на воду наш тузик и вскоре последовали за ними. Когда мы втащили нашу лодку на берег, они уже хлопотали, устраивая лагерь. Кимо прошелся по пляжу, обернулся и жестом позвал Ричарда за собой – они отправились рыбачить.

Мы с Сильвией пошли искать ракушки. Копаясь в обломках коралла, я нашла красивую заостренную раковину размером с мою ладонь. Я была так поглощена своим новообретенным сокровищем, что отшатнулась от неожиданности и упала назад, заметив черные, похожие на бусины глазки, уставившиеся прямо на меня. Всего в двух футах от меня обнаружились две акулы с черными плавниками. Отдышавшись, я поняла, что они не собираются выскакивать из воды, чтобы меня съесть, но все же сам факт, что они могут подкрасться вот так, совершенно незаметно, несколько пугал. Они подплыли просто из любопытства, но после этой встречи я решила: не буду подходить к воде так близко!

На следующее утро мы отправились на долгую прогулку. Было так приятно ощущать на лодыжках плеск приливной волны, я плелась позади всех, по обыкновению высматривая ракушки. Внезапно впереди что-то бешено заплескалось, поднимая фонтаны брызг, и в тот же миг Люси плавно взмахнула своим мачете и отсекла голову мурене.

– Господи, – проговорила я, ошеломленная.

Люси невозмутимо шагала дальше. Я смотрела, как дергается и извивается мертвое уже тело мурены. Теперь я понимала, почему они везде ходят с мачете. Я бросила собирать ракушки и пошла рядом с Люси. Я как-то особенно ее зауважала. Наверное, Люси тоже умеет читать мысли.

Глава тринадцатая

За бортом

Нога соскользнула со штурвала «Хазаны», громко стукнув пяткой о пайол кокпита. Это случилось в тот момент, когда я сосредоточенно пыталась отправить Ричарду мысленное послание. Может быть, этим глухим стуком он хотел напомнить мне о необходимости быть внимательной и держать курс?

– Ты слишком много думаешь, – мягко произнес Голос, заставив меня вздрогнуть.

– А что еще здесь делать? Я стараюсь передать Ричарду мысленное сообщение.

– И что ты хочешь ему сообщить?

– Что я бы пережила все это еще раз, если бы только он вернулся обратно в мою жизнь.

– Он хочет передать тебе, что и он тоже…

Поставив ногу обратно на спицу штурвала и взяв немного лево руля, я думала о том, как Ричард упал за борт и какая это была напрасная потеря человеческой жизни. Мои мысли прервал Голос:

– Единственная напрасная потеря здесь – терять время, жалея себя. Ты не имеешь права судить, была ли смерть Ричарда напрасной потерей. Ты не Господь Бог.

Мне стало стыдно, но в следующий миг я перешла в оборону:

– Слушай, Голос, нет проблем – я никогда не полюблю снова.

– А вот это уже будет напрасной потерей.

Я улыбнулась хитроумию Голоса и повернула штурвал. Заметила, как туго и с рывками он идет. Так уже бывало раньше, потом проходило. Я понимала, что нельзя и дальше игнорировать это: вдруг внизу что-нибудь повреждено или что-то намоталось на перо руля. Управлять было трудно, я как будто делала изометрические упражнения – руки уставали держать курс. Пару раз я осматривала штурвал и рулевой кабель, но все вроде бы было в порядке. Я понимала, что надо проверить перо руля, а единственный способ это сделать – прыгнуть в воду, поднырнуть под яхту и посмотреть. Сама мысль приводила в ужас. Кто поднимет меня на борт, если что-нибудь пойдет не так? А вдруг на меня нападет акула? Мне больше не хотелось думать об этом. Я разберусь с этим позже.

Небо мерцало, передавая сообщения, зашифрованные каким-то неизвестным кодом. Звезды поддерживали меня ободрительными посланиями. Падающая звезда напоминала, что я имею право на желание. И каждый раз мои желания были одинаковы: пусть Ричард окажется жив; пожалуйста, пусть кто-нибудь найдет меня; пусть мне хватит храбрости нырнуть под яхту. Мне нравилось это время суток на краю зари. Было что-то волшебное в том, как звезды укладывались спать одна за другой, пока просыпалось солнце.

В тот день рассвет раскрасил небо цветами Максфилда Пэрриша[17]. Я ощущала безмятежность. Бог – это безмятежность? Я принайтовила штурвал и перешла на нос.

Размотав цветочное парео, уронила его на палубу и уселась сверху, скрестив ноги, совершенно голая. Положила руки на колени ладонями вверх, готовая впитать все добрые вибрации, какие только пошлет мне вселенная. Лучи пастельных тонов пронзали мои волосы, глаза, кожу, предплечья, ноги, воздух, которым я дышала, и мою душу. Я жадно втянула ноздрями чистый воздух, вдыхая все глубже, глубже, потом шумно выдохнула через рот. Я чувствовала, как прогреваюсь до мозга костей в этом умиротворяющем утреннем тепле. Я растворялась в гармонии со всем, что меня окружало. Хотя бы в этот короткий миг я не испытывала ненависти ни к чему и ничего не желала. Я не испытывала страха и не чувствовала боли. Это благословенное пастельное утро напевало собственную мелодию, свой собственный псалом, свою собственную «О, благодать»[18].

Медитация придала мне сил. Меня переполнял оптимизм, и вдруг поразила своей очевидностью мысль: чему быть – того не миновать. Время Ричарда закончилось. Оставался, наверное, один шанс на миллион, что он мог бы сейчас быть жив. Даже если бы тогда он спустился в каюту вместе со мной, он все равно, наверное, погиб бы. Вдруг тогда было бы еще хуже? Не так стремительно, как от могучего удара чудовищной волны, которая, должно быть, сразу вышибла из него дух.

Я задумалась: от чего зависит, сколько времени отпущено человеку? Решает ли это Бог? Или наши поступки на земле решают? Я всегда была хорошим человеком. Никогда сознательно не обижала людей. Не лгала и не воровала. Я верила, что к людям нужно относиться так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе. Мы все равны, никаких исключений. Но ведь Ричард тоже был хорошим человеком. Так почему же я до сих пор жива? Почему мое время тоже не кончилось? Ради чего мне жить? Что мне делать теперь с остатком своей жизни?

Слезы, катившиеся по лицу и капавшие на грудь, были слезами очищения. Это были разом и слезы скорби, и слезы исцеления. Вопросы, которые я себе задавала, обладали лечебной силой. До сих пор я болезненно принимала текущее положение дел и теперь медленно пошла на поправку.

Я была уверена, что в Библии было что-то о множестве обителей в доме Отца[19]. Может быть, это означает, что нам суждено жить снова? Для меня это было так. Я хотела, чтобы Ричард возродился, жил снова. Я хотела снова познакомиться с ним, снова с ним говорить, любить его снова. Может быть, потому мне и суждено было остаться в живых, чтобы в следующий раз я узнала и полюбила его иначе. Все, что я могу сделать, – жить дальше, чтобы узнать это. Однажды придет и мое время, но еще не сейчас, и было бы тяжким грехом торопиться.

Делая глубокие вдохи и выдохи, я открыла глаза и посмотрела на солнце. Его яркий свет ослеплял, заставлял смириться. Я снова склонила голову перед Великим Творцом и просто сказала:

– Защити меня, Господи, твое море так велико, а эта лодка так мала. Аминь.

Открыв глаза, я всмотрелась в глубокое бирюзовое море. Оно казалось спокойным, нежным. Оно манило меня. Да, сегодня я смогу нырнуть под лодку. С новой энергией и верой я поднялась и потянулась, спустила парус на палубу, чтобы «Хазана» легла в дрейф, подхватила свое жизнерадостное парео и отправилась в кокпит. Покопавшись в рундуках, нашла две веревки и маску для подводного плавания. Может, сначала перекусить?

– Нет, сначала ныряй, а потом побалуешь себя.

– Фруктовый коктейль?

– Мм, да. Это вкусно.

Я сняла бандану и оставила на крышке рундука. Быстро провела руками по волосам – нет, сейчас не время думать о свалявшихся прядях. Я только оттягиваю момент. Давай лезь уже под лодку, сказала я себе.

Взяв две веревки, я привязала их к лебедке двумя полуштыками. Затем обвязала каждую вокруг талии булинем. Канат в три четверти дюйма толщиной, привязанный к корме, до сих пор плескался в море.

Стоя на палубе у борта, я попросила Бога меня защитить. Потом вдохнула поглубже и прыгнула солдатиком. Вода показалась прохладной, но удивительно освежающей. Морская соль обожгла мои раны, особенно на голове, но я не обращала внимания – порезы уже заживали. Я не помнила, когда в последний раз принимала нормальный душ. После урагана я либо выливала на себя ведро морской воды, либо обтиралась тряпкой, скупо смоченной в пресной воде, но теперь, когда я нырнула с головой, каждая пора на моем теле очистилась. Я побарахталась в воде, позволяя себе привыкнуть, а потом надела маску. Стараясь не думать о том, что это та же самая безжалостная вода, которая забрала у меня Ричарда, я набрала побольше воздуха и нырнула под днище. Вода была прозрачная и бодрящая. Вокруг корпуса вились семь корифен по четыре-пять футов длиной. Днище выглядело довольно зловеще со своим огромным килем и маленьким пером руля. Я вынырнула, чтобы глотнуть еще воздуха, стараясь не поддаваться волнению и страху.

Нырнув поглубже, я поплыла к винту. Я видела, что одна из вант бизань-мачты намоталась на основание винта. Вынырнув, чтобы глотнуть воздуха, я снова погрузилась под воду и попробовала потянуть за ванту, но канат намотался на винт очень плотно. Придется просто оставить его волочиться сзади. Мне ужасно не нравилось, что он будет болтаться в воде, замедляя движение «Хазаны», но с этим я ничего не могла поделать. Задержать дыхание настолько, чтобы перерезать ванту, я не смогу, да и сил на это у меня нет. Оказавшись на поверхности, я перевела дух и снова нырнула, чтобы осмотреть перо руля. Поворачивая его из стороны в сторону, я осматривала руль на предмет повреждений или помех. Вроде бы он работал хорошо, что лишь усугубляло загадку, отчего заедает штурвал. Рассматривать под водой больше было нечего, и я всплыла, держась за веревку, подтянулась, уцепившись за корму, и выбралась по трапу. Хватая ртом воздух, я разочарованно помотала головой, вспоминая, какой сильной была раньше. Ладно, заедающий руль лучше, чем вовсе никакого. Я была благодарна уже за то, что перо руля на месте и я могу управлять. Гордясь собой, что переборола свой страх и решилась нырнуть, я вытерлась насухо, перешла на нос и подняла парус. Покопавшись в вещмешке в поисках банки фруктового коктейля, я устроилась в кокпите, взялась за штурвал и принялась наслаждаться каждым кусочком. Когда мне попадались половинки красной вишни, я откладывала их в сторону, чтобы, когда накопится небольшая горка бордовой сладости, проглотить ее одним махом.

– Можно мне кусочек? – робко поинтересовался Голос.

Я посмотрела на растущую горку вишни и подумала: какого черта?

– Конечно угощайся, – сказала я, а потом хихикнула, потому что в кои-то веки Голосу потребовалось что-то от меня, а не наоборот. Ощущение было приятное.

Глава четырнадцатая

Черепаховые закаты

Я сняла бандану и подставила лицо солнечным лучам. Тень пробежала по моим закрытым векам. Приставив козырьком руку к глазам, я взглянула в небо и увидела пару птиц-фрегатов. Шел двадцать шестой день после урагана. Я только что сделала полуденные расчеты и насчитала четыреста восемьдесят миль до ближайшего берега. Появление птиц было для меня хорошим знаком – суша, должно быть, где-то рядом. Я с восторгом наблюдала за фрегатами, восхищаясь семифутовым размахом крыльев и глубоко вырезанными «вилками» хвостов. Смотрела, как они прижимают к телу гигантские крылья и с быстротой пули устремляются к волнам. В последний миг перед столкновением они выхватывают из-под воды ничего не подозревающую рыбину, а потом взмывают обратно в небо. Я знала, что эти птицы могут проводить дни в открытом море, паря над теплыми течениями. Они никогда не приводняются: из-за коротких ног и длинных крыльев им потом трудно, если вообще возможно, взлететь.

Я не могла заставить себя ловить рыбу. Мне же придется ее убивать. Смерть для меня обрела новое значение. Сардинки из банки просто прекрасны. Они уже мертвые, жизнь вытекла из них.

Много часов наблюдала я за фрегатами. Иногда следила за их полетом в бинокль. От этого кружилась голова. Самка была более агрессивная и запросто отнимала пищу у самца. Я решила, что он просто позволяет ей, ведь они, должно быть, любовники и он готов делиться.

Когда в поле зрения попала другая птица, я села и схватила бинокль. Это была какая-то тропическая птица размером с чайку, с длинным белым клиновидным хвостом, белым телом, с оранжевым клювом, черными кольцами вокруг глаз и черными кончиками крыльев. С фрегатами ей было не по пути – большинство птиц держится от больших и суровых фрегатов подальше. Все эти птицы были верным признаком того, что я приближаюсь к Гавайям.

Я достала последнюю банку сардин и одну из двух оставшихся бутылок пива. Меня уже тошнило от холодного чили, холодной фасоли и холодных овощных консервов. Я любила сардинки. Если птицам можно есть то, что они любят, почему мне нельзя?

Пять дней прошли без всяких событий. Я привычно уже просыпалась между тремя и шестью часами утра, в зависимости от ветра и силы волн. Проверяла такелаж, медитировала на баке, открывала банку консервов и съедала то, что там оказывалось. Это всегда было сюрпризом, потому что с большинства консервных банок смыло этикетки. На завтрак я старалась выбирать банки, похожие на фруктовые консервы. Потом я осматривала горизонт в бинокль и долгие часы просиживала за штурвалом. Читать я до сих пор не могла. Не могла сосредоточиться на словах.

Самым волнующим моментом был полдень, потому что тогда я второй раз за день замеряла высоту солнца и вычисляла, как далеко продвинулась за прошедшие сутки. Каждый раз получалось где-то между двадцатью и шестьюдесятью морскими милями. Я лишь молилась, чтобы наткнуться на один из Гавайских островов, а не проскочить мимо. Это не обязательно должен быть большой остров Гавайи, хотя он и находился ближе всего. Любой подойдет.

Я постоянно думала об оставшейся в прошлом жизни с Ричардом и о том, какое будущее меня ждет теперь, когда он ушел. Мой дедушка всегда советовал мне поступить в колледж. На философию? Неужели интересно учиться, чтобы потом философствовать о жизни? Весь прошедший месяц я только и делала, что философствовала. И пришла к выводу, что человеческая природа непредсказуема. Если бы кто-нибудь предупредил меня, что я окажусь в подобной ситуации, и спросил, какова будет моя реакция, все мои ответы были бы неверными. Я ни за что не догадалась бы, если бы не пережила это.

Может быть, психология подошла бы мне больше? Я узнала бы, что жажда жизни сильнее желания умереть – поразительно. Нет-нет, колледж не для меня. Я не знала, чем займусь. В любом случае сейчас было не время думать о будущем. Сейчас было время преодолевать каждый дюйм и сосредоточиться на выживании.

Я не позволяла себе пить пиво до заката. Иногда на закате море превращалось в расплавленное стекло. Я забиралась на гик, раскуривала сигару и звучно открывала «Хинано». В это время суток я чувствовала себя особенно одиноко. Сколькими закатами я любовалась вдвоем с Ричардом? Обычно мы играли в словесную игру, где требовалось как можно точнее описать цвета закатного неба. Такие слова, как «фиолетовый», «кремовый», «фисташковый», не засчитывались – слишком обычные. Ричард описывал закат примерно так: «Льняной с мандариновым оттенком и с примесью сердолика и абсента». Я обычно хихикала, глядя, как он морщит лоб, озвучивая это замысловатое описание. Моим шедевром было: «Киноварное солнце, расплескавшее розовую краску по лепесткам примулы, прозрачные гранатовые облака, оттененные зеленым крылом попугая и спелой сливой».

– Браво! – Ричард тогда смеялся и аплодировал мне.

Как же мне было не страдать от одиночества, когда небо снова становилось льняным с мандариновым оттенком, а моего Ричарда больше не было здесь?

Иногда, во время этих одиноких закатов, я разговаривала с Ричардом, спрашивала, неужели ему не хватает духу вернуться. Иногда распевала глупые песенки. Жизнерадостные песенки с дурацкими текстами, где строчки повторялись по девяносто девять раз. Песен о доме и любви я старалась избегать.

Возвратившись к штурвалу, я поудобнее устраивалась на подушках и управляла, придерживая штурвал ногой. Всматриваясь в небо, я выискивала дружеские созвездия, а по мере продвижения на север начала замечать новые. Я была почти уверена, что герой Персей уже занял свой пост посреди Млечного Пути. Персей держал в левой руке голову Медузы, а в правой – щит. Целью Персея было спасти Андромеду, победив морского зверя Кита. Я ничего не могла с собой поделать, мне хотелось, чтобы Ричард был Персеем, а его целью было спасти меня.

Когда меня одолевал сон, я привязывала штурвал и заползала в спальный мешок, обнимая цветастую рубашку Ричарда. Я часто прижималась к ней лицом и глубоко вдыхала, впитывая ее аромат. Перед мысленным взором возникало полное любви лицо Ричарда, и я шептала разные нежные глупости хлопковой рубашке, которую сжимала в объятиях. Он шептал в ответ, как сильно любит меня и как скучает по мне. До самого рассвета я так и лежала, прижимая к себе рубашку Ричарда. Как же я обожала эту рубашку цвета морской волны и бирюзы, которые напоминали мне об океане и атоллах. Я вспоминала, как трудно нам с Ричардом было найти вход в атолл Таенга, когда мы рассекали морскую волну в безупречном галфвинде. Вот бы мне сейчас те пассаты, наполнявшие геную и грот и создававшие удобный крен в двенадцать градусов, когда мы приближались к Таенге.

«Майялуга» кренилась в безупречном галфвинде всю дорогу от Рароиа до атолла Таенга. Через четыре часа пути я взялась за бинокль, высматривая вход в Таенгу. Все, что я видела, – гигантские волны, разбивавшиеся о рифы на всей протяженности атолла. Мы шли параллельно атоллу на порядочном удалении от него, а потом развернулись и двинулись в обратном направлении.

Наконец по другую сторону от бурунов я углядела бетонированную площадку в конце пролива. Напрягая зрение, рассмотрела несколько одноэтажных строений и пару ярких цветных пятен – должно быть, фаре, полинезийские дома. На атоллах деревни чаще всего расположены где-нибудь в глубине лагуны, но на этом атолле, Таенга, деревня была прямо при входе.

Когда мы проходили мимо в третий раз, один из местных жителей выплыл нам навстречу на алюминиевой лодке. Он ходил кругами, жестами приглашая нас следовать за ним. Мы бы предпочли дождаться паузы между приливом и отливом или хотя бы момента, когда вода немного успокоится, но, с другой стороны, упускать возможность и отказываться от помощи этого доброго самаритянина нам не хотелось. Пока мы шли на двигателе к валу белой от пены воды, меня переполняли дурные предчувствия.

– Ричард, я что-то сомневаюсь.

– Тами, этот парень не стал бы нам махать, если бы это было опасно. Не дрейфь! Наверное, там не так страшно, как кажется. – И я решила не дрейфить.

Когда мы приблизились к линии прибоя, я увидела скрывавшийся за бурунами проход. Ричард включил передний ход, чтобы ускорить движение. Это был единственный способ прорваться сквозь бурлящее течение со скоростью не менее пяти узлов, несущееся прямо на нас, течение, способное моментально развернуть нас на сто восемьдесят градусов и утащить обратно.

Я неотрывно следила за нашим лоцманом. Никогда еще мне не доводилось входить в такой опасный пролив.

Оказавшись внутри, за линией пенных валов, мы сбросили ход и подготовили швартовочные концы и кранцы, подходя к бетонному причалу. Пара местных жителей охотно помогла нам пришвартоваться.

Какой-то человек поднялся на борт «Майялуги». Он оказался старейшиной деревни. По-французски мы спросили у него разрешения посетить деревню и походить по другим моту. Моту – это песчаные островки, соединенные в цепь подводными рифами, которые кольцом или подковой окружают центральный остров атолла. Старейшина был польщен тем, что мы просим разрешения, и любезно дал его. Понимая, что нам не терпится отправиться на экскурсию, он сошел вместе с нами на берег, указал дорогу и ободряюще махнул рукой на прощание. Мы поблагодарили его и с готовностью отправились в деревню. О ценных вещах на борту «Майялуги» мы и не думали беспокоиться, потому что воровство на Туамоту – дело немыслимое.

Деревня была как с картинки. Дорожки, старательно посыпанные дроблеными кораллами и галькой, живописно вились через всю деревню, сворачивая к домам. У домов дорожки становились у́же, оставаясь такими же аккуратными, и подходили прямо к неровным деревянным ступеням или покосившимся крылечкам. Здесь было на что посмотреть и очень приятно прогуляться.

Вернувшись на «Майялугу», мы отошли от причала, настроили паруса и в крутом бейдевинде вышли в лагуну, направляясь на наветренную сторону атолла.

Примерно на середине лагуны мы подошли к огромной коралловой голове, высоко торчавшей над поверхностью воды. Мы убрали все паруса, положили яхту в дрейф и отправились плавать с масками в аквамариновых волнах, любуясь потрясающе замысловатой экосистемой. Ее пронизанная порами поверхность щелкала, потрескивала и взрывалась жизнью, повсюду носились стайки разноцветных рифовых рыб и рыб-сержантов. Мы заметили радужную рыбу-попугая длиной в два фута, одного из самых крупных поедателей кораллов. Из всех обитателей кораллового рифа больше всех меня восхищала жемчужная новакула – мне нравилось, как ее искрящаяся молочно-розовая чешуя контрастирует с бирюзовой водой.

Освеженные после плавания, мы снова подняли паруса и направились к островку, очертаниями напоминавшему панцирь черепахи. На «панцире» мы провели пару дней. Многие часы напролет я собирала ракушки вдоль берега с видом на лагуну. Ричард носился по волнам на доске. Пару раз на дню мы плавали с масками, всегда оставляя тузик поблизости. Большую часть дня мы обходились даже без купальных костюмов. Казалось, мы единственные люди на свете.

Каждый день мы ходили на другой конец моту, чтобы исследовать фантастические барьерные рифы с океанской стороны. Прогуливаясь по щиколотку в воде между шипастыми ветвями окаменевших кораллов вдоль испещренного кавернами рифа цвета охры, мы не выпускали из рук мачете на случай нападения мурен.

Набегающие волны приносили белую пену, которая с шипением растекалась между кораллами, заливалась в обувь, – и шумно откатывались обратно только для того, чтобы через минуту вернуться вновь. Когда начинался отлив, мы слышали, как воздух с чмоканьем всасывается в пористые рифы, а спустя секунды в облаке брызг в воздух взлетали огромные фонтаны соленой воды – словно из дыхала гигантского кита.

Коралловые головы торчали над рифом, как огромные причудливые скульптуры. Каждый вечер их озаряло закатное солнце, создавая таинственные силуэты на фоне огненного неба. Янтарь и сердолик полыхали над горизонтом. Мы сидели, застыв, как тотемные столбы, охваченные благоговением перед этим величественным небом, вознося благодарности за очередной бесподобно хороший день, дарованный нам.

Мы покинули «панцирь черепахи» как раз вовремя, чтобы успеть в затишье между приливом и отливом, вышли из пролива атолла Таенга и через пять часов уже бросили якорь рядом с деревней в лагуне атолла Макемо. Совсем скоро до нас донеслись детские голоса, и мы увидели детей, плывших к «Майялуге». Когда они доплыли до яхты, мы посмотрели вниз и насчитали двадцать улыбчивых ребячьих физиономий: дети от пяти до двенадцати лет кругами плавали возле нашего борта. Мы пригласили всех на борт, и они, не колеблясь, быстро вскарабкались по трапу для купания. В этой ватаге не было ни капли застенчивости. Они носились по всей палубе, жизнерадостно переговариваясь. Я показала им каюту «Майялуги», заводя группками по три-четыре человека. Наша пахи, наша лодка, объяснила я им, это наш фаре – дом. Когда мы собрались отправляться на берег, дети попрыгали в воду и поплыли к суше, соревнуясь с Ричардом, который делал вид, что ему все труднее и труднее налегать на весла, чтобы их перегнать. Они выиграли.

С помощью наших маленьких друзей мы вытащили тузик на пляж и привязали к нуи – кокосовой пальме.

Один из мальчиков постарше вызвался отвести нас на жемчужную ферму. По дороге мы восхищались причудливыми разноцветными фаре и яркими таитянскими занавесками на окнах. Окружавшая домики пышная растительность была не менее захватывающим зрелищем. По сравнению с другими атоллами, Макемо просто утопал в зелени и цветах.

Жемчужная ферма размещалась в одноэтажном строении с причалом из бетонной плиты, положенной на сваи. Мы вошли и увидели маленького азиата в белом лабораторном халате, который рассматривал в лупу гигантскую наку, черногубую устрицу. В обеих руках он сжимал по длинному тонкому инструменту с маленькими лопатками на концах. Одной лопаткой он зачерпнул вроде бы песок, а другой – тягучий активатор. Если поместить и то и другое в наку, должен получиться драгоценный черный полинезийский жемчуг. Вошел еще один человек, забрал начиненные раковины моллюсков и повез их на устричные банки, расположенные где-то в лагуне.

Мы провели на Макемо одну ясную, насыщенную ароматами ночь. Вечером, сидя в кокпите, я ощущала умиротворение и довольство. Небо переливалось звездами, окружившими почти полную уже луну. Протянув правую руку к луне, я попыталась погладить сияющую щеку лунного старца. Да, точно, когда бок луны заполняет правую ладонь, луна растет.

– Думаешь, нам хватит месяца на Таити?

– Не знаю, я тоже думаю об этом, – признался Ричард.

– До Дня взятия Бастилии всего двадцать дней.

– Мне бы очень не хотелось пропустить таитянский фестиваль по случаю падения парижской Бастилии, но еще больше мне не хотелось бы пропустить соревнования каноэ. Как думаешь, пристань будет забита?

– Ага, – отозвалась я.

– Точно знаешь?

– Четырнадцатого июля на праздник собираются все местные моряки, – подтвердила я.

Ричард протянул к луне правую руку:

– Через неделю будет полнолуние. Наверное, нам стоит отправиться в Папеэте уже завтра.

– Готов вернуться в большой город? – поддразнила я.

– Готов к доброму стейку и пирогу с почками.

– Ну, даже не знаю, найдешь ли ты и то и другое в Папеэте.

– Зато я точно найду все необходимые ингредиенты и приготовлю сам.

– Не сомневаюсь. На самом деле в Папеэте ты найдешь полно всего, о чем даже и не мечтал.

– Отлично. Так, значит, отчаливаем завтра?

– Значит, завтра.

Глава пятнадцатая

Среди бела дня

На тридцать четвертый день после урагана, когда, по моим подсчетам, до земли оставалось еще двести сорок миль, я смаковала последнюю баночку сардин, и тут – вот так запросто – откуда ни возьмись появился корабль. Смахнув сардины на палубу, я вскочила, чтобы принести сигнальные ракеты. Как сумасшедшая я рванула в кокпит, споткнулась по дороге, едва не сломав ногу, прихрамывая, доковыляла до водонепроницаемого контейнера, где хранилась ракетница и ракеты, сорвала крышку, схватила заряженную ракетницу, подняла и выстрелила в воздух. БАМ!

– Я дома! Я почти дома! О боже, что же я им скажу? Интересно, это американцы? – лопотала я, заряжая вторую ракету и выпуская ее в воздух.

– Утихомирься, девочка. Ты все-таки еще не дома.

БАМ! – улетела еще одна ракета.

– Нет-нет, я дома. Вот! Видишь? Корабль меня заметил.

Корабль вроде бы менял курс, направляясь ко мне. Я побежала обратно к штурвалу, сдернула парео и обмоталась им. Схватила сумку с ракетами, подняла весло с привязанной к нему красной футболкой и принялась бешено махать над головой, выплясывая джигу.

– Сегодня вечером буду на Гавайях! Радость гостей-хаоле[20]. Живут там в неге и холе. И нет там страха и горя.

– ПОДОЖДИТЕ! – прокричала я.

Я бросила весло и запустила еще одну ракету. Потом я запустила сигнальную ракету с парашютом, потом еще одну ракету с парашютом.

– ВЫ НЕ МОЖЕТЕ УЙТИ. ПОЧЕМУ ВЫ УХОДИТЕ? – вопила я, обращаясь к далекому силуэту корабля. – Что же делать? Я должна их остановить.

Я нашла зеркало, припрятанное за нактоузом, и с его помощью начала подавать световые сигналы.

Корабль и не думал менять курс, – должно быть, это была оптическая иллюзия или же просто подвело мое огромное-преогромное желание, чтобы меня нашли.

Все, что мне оставалось, – метаться по палубе, выкрикивая ругательства:

– БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ! ЭТО БЕЗУМИЕ. ВОТ ЖЕ Я, СРЕДИ БЕЛА ДНЯ, И ВЫ МЕНЯ НЕ ВИДИТЕ. КОРАБЛЬ ПРИДУРКОВ! КАК ВЫ МОГЛИ НЕ ЗАМЕТИТЬ ЧЕРТОВЫ РАКЕТЫ? – С этими словами я схватила рукоятку лебедки и принялась колотить по гику, пока не выдохлась. Бросила рукоятку, подняла недоеденную баночку сардин и вышвырнула за борт. В кокпите у меня подкосились ноги, и, рухнув на пол, я разразилась рыданиями.

– Это безумие. Я сошла с ума.

– Ты не сходила с ума.

– Я СВИХНУЛАСЬ, – прокричала я в небеса.

– Ты просто сказала «гоп» раньше, чем перепрыгнула.

– Я думала, они меня увидели.

– Да, ты права, должны были увидеть. Держись, милая. Ты почти у цели.

Я не могла высказать вслух то, о чем думала, иначе Голос добил бы меня. Но я всем сердцем желала, чтобы мы никогда не покидали Таити. Я понимала, что думать об этом бессмысленно, но ничего не могла с собой поделать. В носу стоял влажный запах соленого тумана. Когда же я снова почувствую запах суши: жирной, черной земли, насыщенной густыми ароматами? Я вспомнила, как мы с Ричардом впервые увидели вулканы Островов Общества и как, приближаясь к Таити, почувствовали в ветре запах земли…

– Ричард, я чую землю. А ты?

Ричард шумно втянул воздух носом и улыбнулся:

– Ты чертовски права, милая. Никогда не думал, что земля вулканов пахнет так упоительно и разнообразно.

– Это все из-за цветов. Франджипани и гардения обожают влажный воздух. Между прочим, это цветы любви. Я сплету тебе гавайскую гирлянду, милый.

– Звучит заманчиво.

После стольких дней, проведенных в уединенных деревнях, мы с волнением предвкушали шумный и суетливый Таити. Мысли о том, как мы достигнем земли, какие маленькие радости ждут нас там – зайти в bureau de poste[21] за письмами, съесть гамбургер с картошкой фри, – наполняли нетерпением. Какое наслаждение позвонить домой. Я сгорала от желания услышать последние сплетни о том, кто, что, с кем, и признания, как все по нам скучают. Но прежде всего нам предстоит зарегистрироваться на таможне. Не имело значения, что мы еще три месяца назад зарегистрировались на Хива-Оа: Таити не входит в группу Маркизских островов или в архипелаг Туамоту, этот остров принадлежит к числу Наветренных островов третьей группы островов Французской Полинезии – архипелага Общества.

Когда мы вошли в гавань Папеэте, наш мир изменился за считаные мгновения. Воздух был насыщен выхлопами бензина и дизеля. Вокруг кипела жизнь. Мы шли на двигателе, осматриваясь, где бы пришвартоваться и спустить на воду тузик. Затем, выбрав местечко у причала, подошли кормой.

– Эй, на «Майялуге», – жизнерадостно прокричал кто-то с набережной, как только наша яхта встала у причала параллельно другим лодкам. – Как путешествие?

– Фантастика, – прокричал Ричард в ответ Жан-Пьеру, владельцу «Рашабы», одномачтовой стальной яхты, на которой жила его семья из четырех человек – с ними мы познакомились на Маркизах.

Отключив всю электронику и убрав паруса, мы взяли паспорта, документы на судно, подали кормовые швартовы и спрыгнули на сушу.

Асфальтированная дорога, бульвар Помм, пролегала параллельно набережной. Шум проносящихся автомобилей, мопедов, суматошное движение велосипедов и обилие людей немного ошеломляли, но и будоражили тоже.

– Боже мой, – сказал Ричард, – да это настоящий зоопарк.

Таможня оказалась рядом. Войдя, мы отдали паспорта офицеру с суровым лицом. Все наши личные бумаги и документы на «Майялугу» были в порядке, из них следовало, что мы приписаны к Хива-Оа. Нас зарегистрировали мгновенно. И теперь мы мечтали поесть.

По обеим сторонам бульвара выстроились les roulettes, маленькие грузовички вроде закусочных на колесах, которые специализировались каждый на своем блюде. Перейдя улицу, мы не знали с какого roulette начать. Здесь были блинчики, стир-фрай с лапшой, курица с рисом, мороженое, гамбургеры, а еще стейки и картошка фри, шиш-кебаб – только выбирай.

– Ух ты, как вкусно пахнет, – сказала я. – Первым делом я хочу brochette[22].

– А что такое brochette?

– Шиш-кебаб.

– Звучит недурно. Но я умираю, хочу стейк. – Ричард улыбнулся и облизнул губы.

Я съела шиш-кебаб, блинчик и большой рожок с двумя сортами мороженого, шоколадным и мятным шербетом. Ричард заказал для себя все то же самое, только в два раза больше. Покончив с едой, мы чувствовали себя раздувшимися колобками.

На почте мы отослали письма, написанные по пути от Макемо до Папеэте, и получили восемь писем, отправленных нам до востребования. Заинтригованные таким количеством корреспонденции, мы решили не звонить домой, пока не прочтем их все на борту «Майялуги», в спокойной обстановке – позвоним домой на следующий день.

В супермаркете мы купили кунжутные крекеры и выбрали бри среди бесконечных рядов свежего сыра, а Ричард углядел мерло, которое, как он утверждал, обязательно мне понравится. Возвращаясь на яхту, мы заглянули на рынок за помидорами, красным луком и яблоками.

Уютно устроившись в кокпите, потягивая шелковистое, с фруктовым оттенком мерло, я распечатала первое по дате письмо от матери. Ну надо же, в компании друзей она познакомилась с неким Брайаном, у них так много общего, писала она, потому что он тоже работает на яхтах. Только он занимается механикой и электричеством. Она приписала, что бизнес по полировке и шлифовке, который я ей оставила, процветает.

Следующее мамино письмо было отправлено через две недели после первого. Они с Брайаном планировали поездку на Каталину на его лодке. Мама писала: «Может быть, он тот самый». Рада за маму, подумала я.

Ричард получил письмо от сестры Сюзи и еще одно – от отца. Сестра выражала надежду, что у нас все хорошо, что мы не настолько поглощены своей любовью, чтобы совершать навигационные ошибки. Отец писал, что каждый день следит по атласу за продвижением «Майялуги». Он надеется, что ветра нам дуют только попутные и мы не застрянем надолго в экваториальной зоне штиля. Отец просил Ричарда позвонить ему, как только мы прибудем на Таити. Ричард улыбался, убирая письмо обратно в конверт.

В письме от моего отца говорилось, что мой младший брат растет не по дням, а по часам, и Кэролин, моя мачеха, целыми днями только и делает, что пытается совладать с этим маленьким сорванцом. Еще папа рассказывал, что ему удалось посерфить, когда в их пожарной части были выходные, – волны были отличные.

Письма от бабушки с дедушкой я узнавала сразу по каллиграфическому почерку моей бабушки на конверте. В гости приезжала большая компания со Среднего Запада, писала она, погода была просто прекрасная и всем очень понравилась Калифорния. Бабушка с дедушкой надеются, что у нас все хорошо и мы довольны путешествием, и хотят, чтобы я позвонила за счет абонента, как только доберусь до телефона. В постскриптуме бабушка просила передать привет Ричарду.

Одно из писем было от Дэна – парня, нанимавшего меня для перегонки в Сан-Франциско гоночной яхты, – и его жены Сандры. Ричард вскрыл их письмо следующим. Дэн и Сандра завидовали нам, жалели, что сейчас в Сан-Диего, а не во Французской Полинезии. Они решили переехать жить в пустыню.

– В пустыню? – переспросила я.

– Так пишет этот старый хрыч. Говорит, они собираются открыть магазин и продавать солнечные очки.

Мы засмеялись. Наверное, продавать солнечные очки в пустыне довольно прибыльно.

На следующий день мы позвонили домой. Все были рады слышать наши голоса, так же как мы были рады слышать их. Ничто не согревает душу так, как возможность поговорить с родными. Бабушка сказала, что печет для деда шоколадный хлебный пудинг, и, могу поклясться, я даже ощутила запах через телефон.

Несколько дней мы провели у причала, борт к борту с другими яхтами. Каждый день мы заходили на почту, чтобы узнать, не подоспели ли новые письма, и отправить свои. Мы подолгу торчали на рынке, выбирая свежие фрукты и овощи, еле удерживаясь, чтобы не скупить все, и понимая, что столько нам никак не съесть. Мы даже покупали цветы, чтобы украсить букетом стол на «Майялуге». И как же здорово было заполучить несколько ледяных глыб, чтобы по утрам наслаждаться кукурузными хлопьями, залитыми холодным молоком и обильно посыпанными сахаром. Мне нравился бодрящий запах льда, который ударял в нос, когда я поднимала крышку холодильной камеры. Лед был роскошью, и любой моряк, у которого нет холодильника, знает: ничто не стоит принимать как данность!

У причала стояла пара судов, которые мы с Ричардом встречали на Маркизских островах: яхта «Флёр д’Экосс», принадлежавшая Энн и Рональду Фальконерам, и еще «Скайларк», хозяева Фил и Бетти Периш. Когда капитан и старший помощник были в подходящем настроении, они приглашали других мореходов на ужин в складчину, где собравшиеся угощались ассорти из самых удивительных bonnes bouches[23] и травили морские байки – ничуть не менее правдоподобные, чем рыбацкие.

Каждый вечер в акваторию заходили большие каноэ, чтобы готовиться к гонкам в День взятия Бастилии. Ожидалось соревнование мужских и женских команд, а еще эстафетная гонка. Мы с Ричардом сидели в кокпите, наблюдая, как гребцы тренируются в гавани, и как-то вечером Ричард попросил разрешения присоединиться, если вдруг у них найдется свободное место. Место нашлось, и, когда его привезли обратно, он был измучен до предела.

– Ох, милая, эти ребята просто звери. В жизни не видел таких выносливых людей.

За несколько дней до Четырнадцатого июля город просто искрился от скопившейся в нем энергии. На соревнования собрались гребцы со всей Французской Полинезии, – а еще торговцы, которые расставляли палатки, чтобы продавать блюда местной кухни.

В День взятия Бастилии восход солнца сопровождался музыкой. Все художники и торговцы расположились на площади, горя желанием продать свои лоскутные одеяла, картины, резьбу по дереву, куски тапы, корзины, украшения и еду.

На дороге устроили бег в мешках и конные скачки. С утра до вечера не прекращались традиционные полинезийские соревнования по танцам. Мы с Ричардом купили билеты на трибуну и смотрели соревнования танцоров, съехавшихся со всех концов света. Разнообразие костюмов поражало воображение: юбочки из пальмовых листьев, помпоны, причудливые головные украшения, лифы и набедренные повязки, замысловато украшенные ракушками и бусинами, короны из морских раковин, парео, цветочные гирлянды, надетые поверх лифов, цветы в волосах… Все танцоры были сексуальны, но при этом элегантны, их руки рассказывали истории, искушавшие разум. Особенно чувственным был таитянский танец тамурэ, в котором, сходясь все ближе, мужчины бешено хлопали коленями, а женщины выразительно вращали и трясли бедрами.

Наконец мы с Ричардом спустились к воде, чтобы смотреть соревнования каноэ. Тысячи людей собрались, чтобы криками подбадривать любимые команды, и мы присоединились к ним, выкрикивая название той команды, которая позволила Ричарду прокатиться с ними.

Весь день, проведенный на берегу, мы то и дело встречали знакомых яхтсменов. Мы усаживались в кафе, пили пиво и наблюдали за людьми, огромные толпы которых проходили мимо. Разошлись мы только под утро. Но даже когда День взятия Бастилии закончился, веселье не затихало еще несколько дней. Да, жители Таити знают толк в праздниках!

Очнувшись от своих воспоминаний о Таити, я глубоко вздохнула и поискала взглядом давно исчезнувший кильватерный след корабля, скрывшегося за горизонтом, так меня и не заметив. Я решила, что мне плевать, что скажет на это Голос: я встала и заорала, как психопатка:

– НАДО НАМ БЫЛО ОСТАТЬСЯ НА ТАИТИ. СЛЫШИШЬ МЕНЯ, РИЧАРД? НАДО – НАМ – БЫЛО – ОСТАТЬСЯ – НА – СУШЕ!

– Надеюсь – теперь – тебе – полегчало, – отозвался всеведущий Голос.

Глава шестнадцатая

«Хазана» и Маэва-Бич

Я не находила себе места. Мысленное возвращение к празднованию Четырнадцатого июля на Таити и воспоминания о том, как весело было нам с Ричардом посреди царившего тогда на острове радостного возбуждения, заставили меня особенно остро ощутить свое вынужденное затворничество на «Хазане», почувствовать себя зверем в клетке. Мне некуда было пойти, все, что я могла, – нареза́ть круги по палубе. Я попыталась успокоиться и расслабиться и постаралась дышать глубже. Ноздри обожгло прикосновение соленой водяной взвеси, от ее запаха меня теперь мутило. Не самое подходящее настроение для неспешного путешествия через огромный океан на скорости в один узел.

– Тами, если бы ты была честна с собой, ты бы вспомнила, что вы с Ричардом были готовы к окончанию праздника.

– Знаешь, Голос, это просто смешно: я не хотела, чтобы он закончился, я всего лишь хотела немного спокойствия и тишины.

После нескончаемых торжеств в честь Дня взятия Бастилии мы с Ричардом в конце концов почувствовали себя утомленными бесконечным шумом и толкотней на набережной. Мы подустали от вечеринок и решили, что нам хочется прежнего уединения – слишком уж часто кто-нибудь кричал с причала: «Эй, на „Майялуге“!» – или подходил на веслах и стучал в корпус яхты, спрашивая «разрешения подняться на борт».

Мы решили перейти на тихую стоянку на пляже Маэва-Бич. Мы знали, что там, несмотря на соседство огромного одноименного отеля, мы сможем чувствовать себя в большем уединении, чем на набережной.

Когда мы подошли к Маэва-Бич, там было пришвартовано десять яхт. Мы бросили якорь и оба перевели дух, чувствуя, как нас обнимает безмятежность.

Вскоре после нашего прибытия на Маэва-Бич Ричарда попросили помочь с ремонтом яхты из армоцемента, такой же как «Майялуга». Ему нравилось работать и пополнять наш круизный бюджет, когда выпадала такая возможность, и он с готовностью согласился. Пока Ричард работал, я кое-что подкрасила на «Майялуге» и отполировала все металлические детали.

Однажды, когда Ричард садился в лодку, чтобы ехать на работу, он заметил на пляже новую яхту. Яхта называлась «Хазана», и на ее корме развевался британский флаг. Ричард подошел на веслах поближе и покричал хозяевам на борту. Он представился капитаном «Майялуги», еще одной британской яхты в заливе. Владельцы «Хазаны», Питер и Кристина Кромптон, были, как оказалось, из Саутгемптона, то есть практически соседями семейства Ричарда из Корнуолла.

Как-то вечером Кромптоны пригласили нас выпить. Когда мы на веслах подошли к «Хазане», яхта поразила меня своими размерами, изяществом линий. Это была прекрасная сорокачетырехфутовая «Тринтелла», двухмачтовый парусник дизайна ван де Штадта, построенный в Голландии Анне Вевером. Ричард представил меня Питеру и Кристине, и они устроили нам экскурсию по внутренним помещениям «Хазаны», роскошной, как пятизвездочный отель, – особенно по сравнению с нашей «Майялугой». Кромптоны были приятной парой лет сорока пяти, очень дружелюбные и нисколько не претенциозные. Питер смешал нам напитки, и мы сидели в просторном кокпите, наслаждаясь закусками, приготовленными Кристиной. Ричард с Кромптонами выяснили, что у них имеется парочка общих знакомых. Нам очень понравилось у них в гостях.

Спустя несколько дней Кромптоны позвали нас на ужин. К восторгу Ричарда, Кристина добавила английские блюда к полинезийскому угощению с домашним чатни из манго. После ужина Кристина упомянула, что ее отец болен и они подумывают о возвращении в Англию. Питер размышлял вслух о том, возможно ли найти команду, чтобы перегнать «Хазану» в Калифорнию, потому что им было бы удобнее улетать и прилетать в Соединенные Штаты, когда захочется навестить отца Кристины. Мы поняли, что они предлагают нам работу. Они спросили, какой у нас опыт хождения под парусом, и мы рассказали им, что успели сделать вдвоем и поодиночке. Они изумились тому, что вместе мы, Ричард и я, прошли больше пятидесяти тысяч миль.

Когда мы вернулись на «Майялугу», Ричард спросил, что я думаю о перегонке «Хазаны». Сначала это меня не заинтересовало – прошло всего несколько месяцев с тех пор, как мы покинули Штаты. Мне хотелось путешествовать дальше, дойти до Новой Зеландии, прежде чем возвращаться домой.

Но Ричард сделал следующий шаг и сказал Питеру, что мы, возможно, заинтересуемся доставкой «Хазаны» в Сан-Диего – все зависит от оплаты.

Ричард с Питером встретились еще раз и обговорили условия перегонки «Хазаны» в Сан-Диего. Когда Ричард вернулся и сказал, что нам заплатят десять тысяч долларов, а также оплатят перелеты – из Сан-Диего в Европу, обратно в Сан-Диего, а оттуда снова на Таити, – я оживилась и тут же заинтересовалась работой. Предложение и в самом деле казалось слишком заманчивым, чтобы его упустить. С десятью тысячами долларов в кармане мы сможем путешествовать сколько душе угодно. К тому же я ни разу не бывала в Европе, а потому идея провести Рождество в Англии приводила меня в восторг. «Хазана» нужна была Кромптонам к Рождеству, и это означало, что яхта не останется без присмотра, оказавшись в Штатах. А из Англии мы с Ричардом сможем вернуться в Сан-Диего самолетом, оттуда обратно на Таити, на «Майялугу», чтобы идти в Новую Зеландию. Что такое четыре месяца? Мы согласились перегнать «Хазану».

Питер с Кристиной заказали билеты домой. За пару дней до их отъезда мы прошлись по «Хазане» вместе с ними. Кристина показала мне, как устроен камбуз, где хранится кухонная утварь, где лежат припасы. Питер повел Ричарда в машинное отделение, рассказал о маленьких причудах «Хазаны» и своих личных пожеланиях, касающихся обращения с мотором и электроникой.

На следующий день мы вернулись на «Хазану» и осмотрели надпалубные сооружения, паруса и такелаж. «Хазана» была сложной лодкой с передними парусами на закрутках, шкотовыми лебедками со стопорами, электрическими лебедками для подъема шкотов – линей и гидравлической оттяжкой гика. Я уже предвкушала с приятным волнением наше путешествие на север на борту этого судна. Это была первоклассная яхта.

Отдавая Ричарду ключи от «Хазаны», Питер с жаром пожал его руку со словами:

– Спокойного вам плавания, берегите себя!

– Беспокоиться не о чем, будем заботиться о «Хазане» как о своей собственной, – заверил его Ричард, улыбаясь.

Багаж Кромптонов был сложен на одном из рундуков, Ричард помог Питеру погрузить сумки в их тузик. Они отправились к берегу на моторе, а мы пошли за ними на веслах на своем тузике. На берегу мы обнялись на прощанье и расстались, еще раз пообещав друг другу встретиться в Сан-Диего.

И Кромптоны уехали в аэропорт.

Мы с Ричардом побежали по пляжу к тому месту, где остались наши лодки. Я первая схватилась за носовой фалинь кромптоновского тузика и заметила разочарование на лице Ричарда.

– Я пошутила, – сказала я, меняясь с ним линями.

Я понимала, что ему очень хочется испытать надувную лодку с мотором в пятнадцать лошадиных сил.

Антуанетта и Хейпед согласились позаботиться о нашей «Майялуге», пока мы перегоняем «Хазану» в Сан-Диего. Это была супружеская пара, с которой я познакомилась в свое первое путешествие по югу Тихого океана. Хейпед сам предложил оставить «Майялугу» в маленькой бухте напротив их дома, в коммуне Матайэ. В бухте помещается всего пара яхт, и «Майялуга» будет стоять там на якоре в полной безопасности, пока нас не будет.

Ричард проложил курс от Маэва-Бич до укромной бухты, где жил Хейпед с семьей, подгадав время прибытия к моменту между отливом и приливом. Обогнув мыс, мы зигзагом прошли по узкому отрезку пролива.

Ричард с особым старанием бросил якорь. Мы сняли все паруса и сложили внизу. Он слил всю пресную воду из насоса и в гальюне, закрыл все кингстоны.

Я смотрела из тузика, как Ричард закрывает сдвижной люк на «Майялуге». Он пару раз похлопал по крышке люка, приговаривая: «Мы скоро вернемся, милая». Потом он спустился в тузик, отвязал фал и погреб к берегу.

Погрузку на борт «Хазаны» можно было сравнить только с заселением в люкс для новобрачных в отеле «Хилтон». На яхте были оборудованы душ с горячей водой и два гальюна. Камбуз словно создан специально для приготовления кулинарных шедевров. Все помещения внизу были очень просторными, бак тянулся на целые мили, кокпит поражал размерами, – не говоря уже об электронном оборудовании по последнему слову техники.

На Таити мы закупили провизию для тридцатидневного перехода в Сан-Диего. На яхте оставалось немного припасов Кромптонов, с «Майялуги» мы перенесли все, что оставалось у нас. На борту «Хазаны» был холодильник, и мы прикупили разных вкусностей.

Вечером Ричард вернулся на «Хазану» с большой прямоугольной коробкой, завязанной красивой лентой.

– Что это? – с любопытством спросила я.

Протягивая мне коробку и широко улыбаясь, Ричард сказал:

– Открой и посмотри.

– Ты что, думаешь, у меня сегодня день рождения? – удивилась я.

– Нет.

– Какая-то годовщина? – Я спешно листала мысленный календарь.

– Нет.

Я потянула за алую ленту, и коробка немного приоткрылась. Под крышкой, завернутое в тонкую бумагу цвета слоновой кости, блестело что-то теплого зеленого цвета. Развернув бумагу, я вынула скользкое платье с бретелями-спагетти.

– Это мне?

– Тебе нравится?

– Оно бесподобно, – промурлыкала я и встала, чтобы приложить платье к себе. Зеленый шелк сужался конусом к талии и морской пеной спадал до колен.

– Но в честь чего?

– В честь того, что ты – это ты, – просто сказал он.

Я смотрела с недоумением, и он продолжил:

– Я увидел его на манекене в витрине. Манекен был похож на тебя: светлые волосы до пояса, зеленые глаза и великолепная фигура. Я понял, что это платье создано для тебя.

Залившись краской, я обхватила его руками, осыпая поцелуями:

– Ты просто нечто!

– Ладно, давай собирайся. Я заказал столик в «Бельведере». Пойдем пешком или возьмем такси? – спросил он.

– О, «Бельведер». Пошли пешком. Хочу всем показать новое платье.

Нагретая солнцем дорога дышала жаром. Мы старались идти по тени, наслаждаясь морским бризом, который нежно обдувал кожу. В новом платье я ощущала себя на миллион долларов. Мы прошли долину и живописное ущелье, расцвеченное всеми оттенками зелени, какие только существовали в мире.

Крытый дворик ресторана выходил на живописнейшее ущелье, где во множестве росли экзотические деревья, кустарники и цветы. Вдали простиралось пенное море.

Ужин был восхитительный, он состоял из блюд, обильно сдобренных кокосовым молоком и маслом. Когда убрали со стола, Ричард потянулся ко мне и взял за руку. Я смотрела, как он поглаживает мои пальцы, а потом взглянула в его глаза, в эту ясную синеву.

– Я люблю тебя всем сердцем, Тами. И хочу быть с тобой вечно.

– Я тоже очень на это надеюсь, – ответила я, улыбаясь и ощущая некоторое смущение, поскольку не понимала, к чему такое признание.

– Ты выйдешь за меня замуж? – вдруг выпалил он, надевая мне на палец кольцо из затейливо сплетенного белого шпагата.

– Какая прелесть. Ты сам сплел?

– Да. Когда вернемся в Штаты, я подарю тебе настоящее. Какое сама выберешь.

Я отрицательно покачала головой:

– Ни одно другое не сравнится с этим. – Глаза у меня сияли.

– Почему? Ты не хочешь за меня замуж?

– Хочу, я хочу за тебя замуж. Я бы вышла за тебя прямо сию секунду.

– Господи, Тами, мне на миг показалось, что ты собираешься отказать.

– Отказать? Ты спятил? Да я была бы сумасшедшей, если бы отказала.

Мы возвращались на яхту неспешно, то и дело останавливаясь, чтобы насладиться долгим поцелуем. Я примеряла новое имя, пробовала на слух, как звучит «миссис Ричард Шарп». Или Тами Шарп. Или Ричард и Тами Шарп. Ричард сказал:

– Звучит как надо.

На борту «Хазаны» мы включили медленную музыку и танцевали как завороженные, обнимая друг друга. Я вдруг ощутила себя женщиной, а не девчонкой. Женщиной, которая скоро станет женой. В тот вечер «Хазана» качалась на волнах романтики.

«Хазана» была готова к отплытию, были готовы и мы. Никаких дел больше не осталось, и мы подумали, что можно отправиться пораньше. Мы старательно изучили прогноз погоды: прогноз не предвещал никаких штормов, и потому мы были совершенно уверены, что с этой стороны опасность нам не грозит. Мы подсчитали, что довольно быстро переберемся из Южного полушария в Северное, сезон ураганов уже заканчивался, вероятность штормов в это время года, по статистике, была очень мала, и мы решили, что отправляемся. Мы ощущали себя неуязвимыми, мы знали, что наша любовь преодолеет все.

Мы покинули Муреа и вернулись в Папеэте, чтобы под завязку заправиться топливом, водой и пропаном. Мы вышли из Папеэте в 13:30, двадцать второго сентября. Поскольку «Майялуга» оставалась на Таити, а мы планировали вернуться через четыре месяца, таможенный залог мы не забирали. Мы держали курс на Америку.

Глава семнадцатая

Светящиеся палочки и молочные коктейли

Шел день тридцать пятый. По моим подсчетам, до Гавайев оставалось сто сорок пять миль. Я начала замечать в воде разные предметы, означающие близкое присутствие человека: пластиковые бутылки, куски драной парусины, шлепанцы и обломки пенопласта.

Аккумулятор я использовала только по ночам, чтобы подсвечивать два компаса в кокпите: один – в нактоузе у штурвала и второй – на переборке кокпита. Один из двух аккумуляторов «Хазаны» вырвало из плексигласового ящика, но он каким-то чудом приземлился удачно и не пострадал. Стоило ему упасть хотя бы на бок, меня бы, наверное, весьма чувствительно, если не смертельно, обожгло попавшей в воду кислотой раньше, чем я очнулась. Второй аккумулятор, оставшийся на месте, тоже не пострадал.

Когда в одном аккумуляторе закончился заряд, я подключилась ко второму, понимая, что он тоже может сесть раньше, чем я окажусь в безопасности. Чтобы экономить заряд, я начала использовать светящиеся палочки, которые нашла, прибираясь внизу.

В тот вечер я переломила капсулу на первой палочке. Желто-зеленый свет, как по волшебству, расцвел в руке. Он напомнил мне о детстве, когда мы бегали на пляж по ночам смотреть, как нерестятся изящные серебристые грунионы. Волны выносили рыбок на берег, и мы бегали по мягкому сырому песку, размахивая светящимися палочками, как пиратскими мечами.

Иногда я убегала от других детей и пряталась рядом с пирсом у кромки воды. Зарываясь ногами в песок, я представляла, что меня затягивает в зыбучие пески, а затем, наткнувшись пальцами на шершавый край клешни песчаного краба, я выскакивала из своего укрытия и неслась, вопя во все горло как оглашенная:

– Крабы идут. Крабы идут.

Я проносилась во весь опор мимо других детей, совершенно уверенная, что они тоже закричат и побегут.

Нацелив светящуюся палочку в беззвездное небо, я начала писать ею по небосводу. Написала имя Ричарда, еще раз и еще. Я старательно рисовала круглую «Р» и добавляла к «Д» росчерк.

Обернувшись к баку и взмахнув волшебной палочкой над головой, я приказала:

– Любимый, вернись! – и медленно прижала палочку к сердцу. Обернувшись к правому борту, повторила приказ: – Вернись ко мне. – Почувствовав крепчающий ветер на левой щеке, я сверилась с компасом и подправила курс на градус. Разворачиваясь к корме, я проговорила звучно: – Ричард, пусть твой дух вернется ко мне. – Изящно повернувшись к левому борту, я вытянула правую руку во всю длину и, медленно поднося палочку к груди, принялась повторять свою мантру: – Вернись ко мне.

Покончив с этими манипуляциями, я устроила светящуюся палочку на нактоузе и подправила штурвал на пару градусов. Чувствуя себя всесильной, я выдала приказ:

– Принеси мне молочный коктейль. Но только из «Баскин-Роббинс», номер тридцать один, обязательно с мятой и шоколадной крошкой. – У меня потекли слюнки, и наваждение рассеялось. – Боже мой, чего бы я не отдала сейчас за молочный коктейль!

– Прекрати. Не будь смешной. Ты же прекрасно знаешь, что не можешь получить коктейль.

– А ты что, никогда не мечтал о коктейле?

– Мечтал, конечно. Но эти фантазии бессмысленны.

– Наверное, у тебя нет воображения.

– Наверное, мне не нравится лишний раз терзаться тоской по неосуществимому.

Я уже знала, что у Голоса нет чувства юмора. Я изобразила, что пью молочный коктейль с мятой и шоколадной крошкой.

– Мм. Боже, как вкусно. Мм. Не могу передать, какой освежающий вкус у мяты.

– Прохладный?

– Очень.

Голос неуверенно произнес:

– Можно попробовать?

– Извини, уже все кончилось, – сказала я, выбрасывая за борт воображаемый стаканчик.

– Эх…

– В следующий раз обязательно насладись фантазией.

Следующие несколько дней ветер был переменный. Я кляла за это дьявола.

– Не впускай дьявола в свои мысли, Тами, – предостерег Голос.

– Почему? Ты что, боишься дьявола?

– Только дураки не боятся дьявола.

Меня пробрал холод.

– А о чем мне думать?

– Думай о своей конечной цели.

В день тридцать восьмой, когда солнце засияло в небесах, я больше не смогла лежать под одеялом – жара была невыносимая. Почти всю ночь я бодрствовала, держа штурвал и размышляя о конечной цели своего пути. Если бы можно было поваляться подольше, позавтракать в постели. Я села и потянулась. Направляясь на бак, чтобы проверить такелаж, я огляделась по сторонам и вдруг застыла как вкопанная.

– Ведь этого не может быть – или может? – Я сощурила глаза, приглядываясь. – Похоже на то!

На горизонте я увидела какой-то одиночный объект, похожий на облако. При первом свете утра мне показалось, что это низко нависшие кучевые облака собираются на горизонте. К полудню сгусток прямо по курсу приобрел цвет гранита. Неужели Гавайи? Я пошла обратно к штурвалу и где-то час держала на постепенно увеличивавшуюся массу предполагаемой суши, боясь поверить, что это земля, и боясь поверить, что это не она. Сердце колотилось ровно и тяжело от нарастающего предвкушения. Наконец я решилась поверить, что это terra firma – я вижу перед собой землю, отрицать невозможно, это не может быть ничем другим, только островом. Гавайи оказались точно там, где я ожидала их увидеть. Меня окатило волной облегчения. Навалилась слабость, я уронила голову на руки и расплакалась.

Довольно быстро я успокоилась, и волнение сменил благоговейный трепет. Интересно, предчувствие какой встречи заставляет меня трепетать сильнее? Встречи с землей? С людьми? С домом? Или же встречи с реальной жизнью, ожидавшей меня там? Да, там меня ждет все, что я мечтала увидеть вновь. Ну, почти все… Внезапно я снова разволновалась, вскочила на ноги и прокричала:

– ЗЕМЛЯ! ЗЕМЛЯ!

А потом исполнила боевой танец, быстро, впрочем, выдохшись.

– Это надо отпраздновать. Пиво! Мое последнее пиво, то самое, которое я хранила для этого момента. И еще сигара. Э-ГЕ-ГЕЙ!

Спустившись в каюту, я нашла пиво и сигару. На палубе забралась на гик, раскурила сигару и открыла бутылку.

– Господи, я так волнуюсь. И так благодарна. Я очень благодарна. Спасибо тебе. Маурууру. Спасибо. Аминь. – Я не испытывала благодарности ни за что уже больше месяца, ну, разве только за питьевую воду, сигары, пиво и лосьон. Было приятно вдруг ощутить такое волнение, такое воодушевление.

– Я знаю, что мама приедет и заберет меня. Родители помогут мне разобраться со всем этим.

Но только что они на самом деле могут, подумала я. Подержать за руку? Мне самой придется все организовывать, сообщать о случившемся, пытаться объяснить, как все произошло – почему так произошло. Мой позитивный настрой улетучился.

– Что я скажу родным Ричарда? – Меня стиснул страх. – Как я им скажу? – Я невольно помотала головой. – Как же я смогу рассказать кому-нибудь о Ричарде? – Меня душили эмоции.

– А Кромптоны и их прекрасное судно. – «Хазана», бедная «Хазана». «Хазана», спасшая мне жизнь. Кромптоны тоже будут в отчаянии.

– Мне так жаль, – произнесла я на пробу, и мне стало еще тоскливее. – Мы сделали все, что смогли. – Им придется поверить мне на слово. Слезы катились у меня по лицу. – Я тоже сделала все, что было в моих силах, честное слово. – Последний глоток горячего пива заглушил очередное рыдание.

– Господи, что обо мне подумают люди? Посмотрите на меня – я жертва кораблекрушения. Я так исхудала, а мои волосы, у меня были такие красивые волосы. Если хоть один человек посмотрит на меня с недоверием, я сломаюсь. Я и так еле-еле держусь. Боже, я так боюсь.

Меня вдруг замутило. Я боялась снова увидеть людей, снова стать частью общества. Что же это творится? Неужели я привыкла к своему одиночному заключению? Неужели хочу остаться здесь навсегда, дрейфуя в забвение? Может быть, так будет легче, чем объяснять, как получилось, что я осталась жива, а Ричарда затянуло в пучину. Его родители будут жалеть, что у штурвала стояла не я. Мои родители, как ни печально, будут рады, что там стояла не я. Поймет ли кто-нибудь, насколько было бы лучше, если бы погибли мы оба?

– Опять ты за старое. Тебе НЕ суждено было погибнуть. Сколько еще раз повторять, что время Ричарда истекло, а твое – нет. Просто поверь, все будут рады тому, что ты дома и в безопасности.

Голос был как теплое одеяло, наброшенное мне на плечи. Мне хотелось поверить Голосу, мне необходимо было поверить Голосу.

– Я так боюсь.

– Я знаю, что боишься. И у тебя есть для этого все основания.

– Ты бы не боялся.

– Боялся бы, наверное. Но я точно знаю одно: я был бы счастлив, зная, что мне больше не придется быть одному.

– Я счастлива. Нет, честное слово.

– А по виду не похоже – вытри слезы. Что за девчонка!

– Подозреваю, что теперь ты тоже меня бросишь.

– Нет, я тебя никогда не брошу. Я всегда буду здесь, когда понадоблюсь тебе.

– А где ты живешь?

– Я живу в твоей душе.

– Как вторая половинка? Или ангел-хранитель?

– Да, что-то в этом роде.

Мы с Голосом немного помолчали. Я ощущала полное спокойствие. Наконец я вздохнула и объявила:

– Ладно, пока нет ни ветерка, наверное, лучше пойти вниз и вернуть яхте приличный вид.

С этими словами я слезла со своего насеста и отправилась в каюту.

Глава восемнадцатая

Схожу с ума?

Внизу вид «Хазаны» ни по каким статьям не тянул на приличный, но это было все, что я могла сделать. Я сидела у стола с картами, только что записав в судовой журнал, как я мечтаю, чтобы Ричард был здесь, со мной, и испытал то же облегчение при виде острова, когда до меня донесся звук мотора.

– Что за… – Я ринулась наверх.

Приставив руку к глазам, осмотрелась. Звук шел с неба – самолет. Военный самолет. Низко летящий военный самолет! Я со всей быстротой, на какую была способна, выпустила четыре ракеты. Схватила весло с красной футболкой и принялась махать. Самолет даже не качнул крылом. Я была ошеломлена. Да какого черта, как они могли меня не заметить? И где остров? Вдруг, совершенно неожиданно, остров куда-то исчез.

– Где проклятый остров?

Я взглянула на свои ладони, перевернула их тыльной стороной вверх. Руки как руки. Я прижала ладони к щекам, ощутила под ними свое лицо. Лизнула пальцы на правой руке, потерла их большим пальцем. Мокро и немного липко. Хлопнула себя по щеке. Сначала правой рукой, потом левой. Некоторое время я продолжала отвешивать себе пощечины, а затем заорала во всю мощь своих легких:

– А-А-А… Я УМЕРЛА. Я МЕРТВА. ЭТО ВСЕ НАВАЖДЕНИЕ. Я ДАВНО УМЕРЛА.

Колени подкосились, и я тяжело рухнула на рундук.

– Это ад. Я в аду. Черт, или это чистилище? Это происки дьявола? Когда не понимаешь, что такое реальность. Меня не существует. Никто меня не видит. Никто меня не спасает. И так будет вечно. Чем я заслужила такое? Я всего-то и сделала так, как велел Ричард, – ушла вниз. Это не моя вина.

Встав на ноги, я погрозила небесам кулаком:

– БОГ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? ЭТО НЕ МОЯ ВИНА. МНЕ ОСТОЧЕРТЕЛО БЫТЬ ВИНОВАТОЙ. ЭТО ТЫ ПОСЛАЛ УРАГАН. ТЫ УБИЛ РИЧАРДА. ТЫ СДЕЛАЛ ТАК, ЧТО Я УЦЕЛЕЛА. КАК ТЫ МОГ? ГДЕ ТВОЕ МИЛОСЕРДИЕ, БОГ, ЕСЛИ ТЫ УБИЛ РИЧАРДА И БРОСИЛ МЕНЯ В ЭТОМ АДУ? ЗНАЕШЬ, ЧТО Я ТЕБЕ СКАЖУ? Я ЗДЕСЬ НЕ ОСТАНУСЬ. Я СЕЙЧАС ВЫШИБУ СЕБЕ МОЗГИ. И ТОГДА МНЕ БУДЕТ НА ВСЕ НАПЛЕВАТЬ. К ЧЕРТУ ВЕСЬ ЭТОТ КОШМАР И К ЧЕРТУ ТЕБЯ!

В истерике я рванула вниз, распахнула шкаф и вытащила винтовку. Сдернув полотенце, я швырнула винтовку на подушку. Выпала и коробка с патронами. Я зарядила оружие и, привалившись спиной к шкиперскому столу, попыталась сунуть дуло в рот. Холодный металл заскрежетал по зубам.

– Ой! Да какого черта.

Я рухнула на диван, решив, что, может быть, сидя меня будет меньше трясти и металл не будет так дробно колотить по зубам.

– Тами, ты же понимаешь, что не можешь лишить себя жизни сейчас.

– О ЧЕМ ЭТО ТЫ? – Я громыхнула прикладом об пол, упирая его в днищевый шпангоут. – Я ЖЕ МЕРТВА. Я УЖЕ МЕРТВА! ТОЛЬКО МОЙ МОЗГ ЕЩЕ НЕ УМЕР. И ВООБРАЖЕНИЕ ВСЕ ЖИВЕТ И ЖИВЕТ. И НЕТ НИКАКОГО ОБЛЕГЧЕНИЯ! Я БОЛЬШЕ НЕ В СИЛАХ ЭТО ВЫНОСИТЬ.

– Тами, ты близко. Ты так близко. Верь в себя. Вспомни молитву, которая тебе так нравится: «Море твое велико, о Господи, а лодка моя так мала». Тами, твоя лодка мала, и ее ДЕЙСТВИТЕЛЬНО трудно заметить. И ты это знаешь. Положи оружие. Верь в себя. Не бросай корабль, девочка. Выйди и посмотри. Я бросаю тебе вызов. Выйди. Остров настоящий, это не иллюзия. Это и есть Гавайи. Ты почти у цели. Я обещаю, обещаю тебе. Выйди и посмотри. Умоляю, посмотри.

Я с досадой выпустила из рук винтовку и выскочила наверх. Остров был на месте, ярко освещенный и четко обрисованный.

– О боже, что же я чуть не натворила? – Чтобы унять дрожь, мне пришлось схватиться за гик.

Я едва не сдалась. Я едва не убила себя. Просто я так устала и так измучена одиночеством, что схожу с ума.

Выпустив гик, я зашла в кокпит. Склонившись над пятигаллонным ведром с водой, пригоршнями я плескала себе на лицо прохладную влагу.

– О-о. – Ощущение было отличное. Не холодно, но мокро и реалистично. Я снова справилась. Потом я потянулась руками вверх и, опуская их, прорычала по-львиному: – Аааааарррр!

Я не сводила глаз с острова, а разум продолжал твердить, не умолкая: «Верь в себя, Тами. Ты слышала Голос. Ты проделала такой долгий путь. Для спасения тебе не нужен никто и ничто. Ты должна верить, доверься Голосу и помни, что тебя оставили в живых не без причины».

Я посидела немного, чувствуя, как успокаиваются нервы, прежде чем наконец согласилась:

– Мне было суждено спастись.

Глава девятнадцатая

Держись, держись

В ту ночь меня разбудили сильный дождь и усилившийся ветер. Стрелка компаса металась во все стороны. Все, что мне удалось сделать, – зафиксировать штурвал и натянуть водонепроницаемый тент над собой и постелью в кокпите, после чего я снова провалилась в сон. У меня не осталось сил.

Когда днем я смогла сделать первые измерения и нанести результаты на карту, оказалось, что «Хазану» отнесло к северу – мы отклонились от курса на двадцать пять миль. При скорости в два узла двадцать пять миль – это целых двенадцать часов! Я потеряла двенадцать часов.

Остров пропал из виду. Поразмыслив, я решила не спать и постоянно дежурить у штурвала. Вечером я спустилась в камбуз в поисках чего-нибудь бодрящего. Лучшее, что я смогла придумать, – холодный напиток из смеси какао с кофе. Я наполнила этим коктейлем термос и прихватила с собой в кокпит.

Вот так, через сорок дней одиночного плавания, в сорок первый я оказалась на расстоянии нескольких миль от входа в гавань Хило. В половине третьего ночи я увидела приветливо подмигивавшие огни прибрежных построек, но не осмелилась подойти ближе из-за огромного рифа, выдававшегося далеко в океан. При химическом свете палочки я изучала найденную мной в шкиперском уголке старую карту гавани Хило. Там стояла отметка «Не для судоходства». Ох, как же мне хотелось отмахнуться от этого предостережения и направить «Хазану» навстречу этим огням, настоящей еде, живым людям, возможности нормально принять душ и выспаться. Но только дурак – или же моряк, хорошо знающий местный рельеф, – рискнул бы войти в опасный пролив ночью. Мне пришлось не раз напомнить себе, что я не для того прошла через все это, чтобы в конце пути разбиться о рифы.

Ну что ж, ранним утром я начну лавировать вперед-назад в ощетинившемся рифами проливе, пытаясь зайти в гавань Хило. Я была так близко… и так мучительно далеко. Неужели я действительно не могу просто взять и добраться до берега? Нет, нужно ждать. Я была в смятении. Я понимала, что стала другой женщиной и никогда больше мне не быть прежней наивной, беззаботной девчонкой. Меня пугали люди, до которых оставалось всего несколько миль. Но при этом я сгорала от нетерпения. Слезы катились по лицу.

– Эти слезы, они откуда? – спросила я Голос.

– Это другие слезы, Тами. Слезы радости.

– Но радоваться неправильно. Я должна грустить. И мне все еще грустно. Я так тоскую по Ричарду.

– Ты всегда будешь тосковать по Ричарду, и ты всегда будешь любить Ричарда. Но жизнь продолжается, Тами. Ты должна верить в себя. Время Ричарда вышло, а твое еще нет. Ты выжила, потому что ты – это ты. Не каждый смог бы. Радуйся, ведь ты это заслужила. Скоро ты будешь с людьми, которые тебя любят, ты будешь купаться в любви, которой тебе так не хватало.

– Но это будет совсем другое.

– Будет то, что ты сама из этого извлечешь. Когда ты будешь готова, появится другой мужчина, и он будет любить тебя так же глубоко, как любил Ричард.

– Но смогу ли я любить его так, как любила Ричарда?

– Сможешь. Пройдет время, и твое сердце снова захочет любить. Поверь в себя, поверь в то, что подсказывает тебе сердце.

– Я буду по тебе скучать.

– Я всегда здесь. Я часть тебя.

– Ты Бог?

Голос так и не ответил. Может, не было ответа.

Рассвет просачивался по капле. Я понимала, что это мои последние часы в море, последние часы наедине с собой. Интересно, кто встретится мне первым – рыбацкая лодка, прогулочная яхта?

Глядя в сторону порта, я видела, как пастельные огни, разбросанные по гористому берегу Хило, начали гаснуть один за другим. Держись, Тами, держись.

На меня вновь обрушились вопросы, терзавшие меня уже миллион раз. Почему? Почему я не сознавала, что мы уязвимы, что один из нас или мы оба можем погибнуть посреди открытого океана?

Но из глубины души рвалось оправдание: потому что я была бесстрашна, Ричард был бесстрашен. Да, правда, это я грезила о тропических островах и пляжах с белым песочком, о теплой воде, идеальных волнах, экзотических портах и любви.

В итоге мне пришлось признать, что никакая сила не смогла бы удержать меня вдали от моря.

Я смотрела на звезды – моих добрых друзей, сверкавших в бескрайнем небе, и прощалась с каждым созвездием, что так чудесно поддерживали и направляли меня в моем долгом, медленном путешествии. Буква W в небе означала воду, но еще она значила для меня волшебство. Волшебный, восхитительный Ричард. Волшебно то, что я справилась. Я знала, что звезды на суше не такие яркие, как на море.

Я прижала к груди цветастую рубашку Ричарда и признала в отчаянии:

– Я люблю тебя. Я знаю, что люблю тебя. Люблю всей душой.

Что еще я могла сказать? Я не могла смотреть на лазурно-синее море без того, чтобы не вспомнить его глаза. Я не могла попрощаться с ним окончательно. Свернув рубашку Ричарда, я сунула ее за пазуху, поближе к сердцу, тронула подаренное им плетеное кольцо и все вертела, и вертела, и вертела его на пальце…

Пока рассвет бесцельно скользил по небу, я вдохнула поглубже и начала готовить «Хазану» ко входу в гавань.

Я достала якорь из ящика на носу, потом вытянула всю цепь и сложила на палубе. Я хотела, чтобы и якорь, и цепь были наготове, чтобы бросить их за борт сразу, если «Хазана» вдруг подойдет слишком близко к рифу или к берегу.

На ванту слева от временного паруса я подняла, как требуют правила, полосатый американский флаг, затем автоматически повесила под ним желтый «карантинный» – всех моряков учат поднимать его при заходе в территориальные воды любой страны и при входе в новый порт. Внизу я отыскала родной флаг «Хазаны», английский. Разворачивая его, постаралась соскрести плесень и разгладить складки. Как представительно смотрится красно-бело-синий флаг, думала я. Мне нравилось, как прямой и косой кресты делят синее полотнище на восемь частей. Вставляя флаг в держатель на корме, я вспоминала, как Ричард всегда гордился своим гражданством.

Вернувшись к штурвалу, я взяла курс на вход в гавань. И тут же заметила выходивший из нее большой корабль. Я схватила ракетницу и выпалила в небо.

Корабль как будто замер.

Я выпустила еще пару ракет, потом схватила весло с выгоревшей красной футболкой. Я стояла на носу, размеренно и неторопливо размахивая веслом из стороны в сторону – без малейшего намека на тот сумасшедшей энтузиазм, с которым пыталась привлечь внимание проходящих кораблей в прошлые неудачные разы.

Внезапно корабль мигнул ходовыми огнями и изменил курс.

Боже мой, меня заметили. Они действительно заметили меня. Я не знала, что делать. Мне казалось, я должна что-то делать, только что? Корабль быстро приближался. Что я им скажу? «Привет, я Тами Олдхэм, а это парусная яхта „Хазана“. И мы вот так идем уже очень долго…»

Когда корабль, сбавив ход, стал приближаться к «Хазане», я испугалась, что они протаранят меня. Корабль был огромный, двести футов или больше. «Хазану» накрыло его тенью. С его борта меня сверху вниз с любопытством разглядывали перевесившиеся через леер мужчины и женщины: азиаты, полинезийцы, американцы. Оказавшись в центре внимания, я чувствовала себя очень неуютно. Вдруг кто-то из команды корабля обратился ко мне по громкой связи. Я с трудом расслышала его слова за урчаньем мотора, работавшего теперь на холостых оборотах.

– У ВАС ВСЕ В ПОРЯДКЕ? – прокричал он.

Я кивнула – «да», а потом разрыдалась. Сквозь завесу слез я видела сочувствие в смотревших на меня глазах. С палубы до меня доносились голоса, и, глядя вверх, я видела, как люди кивают и улыбаются, подбадривая меня.

– ВСЕ ХОРОШО. МЫ ВАМ ПОМОЖЕМ. ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО, – доносилось из динамика громкой связи.

Немного успокоившись, я расслышала вопрос:

– ПОГИБШИЕ ЕСТЬ?

Я снова кивнула – «да».

– ЭТО ТЕЛО? – спросил офицер, указывая на сдутую оранжевую лодку, скатанную и закрепленную на корме у левого борта.

Я с недоумением покачала головой – «нет».

– МЫ СООБЩИЛИ БЕРЕГОВОЙ ОХРАНЕ. ВАМ ЧТО-НИБУДЬ НУЖНО?

Мне было нужно все, а больше всего – Ричард. Но я помотала головой и покрепче схватилась за носовой релинг, чтобы не вывалиться за борт «Хазаны», бешено болтавшейся на волне, которую нагонял корабль.

Вскоре кто-то спустил мне с палубы стеклянную емкость, привязав к линю. Я кивнула в знак благодарности. Отвязать линь ослабевшими, нервно подрагивавшими руками было непросто. Запах горячего кофе сообщил мне, что внутри, раньше, чем я сделала глоток. Отставив кофе в сторонку, я приготовилась ловить яблоко, которое хотел бросить мне кто-то из пассажиров. Кажется, я не ела яблок целую вечность. Когда я впилась в него зубами, сладкий сок потек по подбородку. И я снова заплакала – яблоко оказалось слаще, чем подсказывали мне воспоминания.

Удерживать большое судно на холостом ходу на достаточно близком, но при этом безопасном расстоянии от «Хазаны», было непростой задачей. В ожидании береговой охраны корабль провел рядом, как мне показалось, целую вечность.

– МЫ БЕРЕМ ВАС НА БУКСИР, – вдруг прозвучало сообщение.

Вытягивание буксировочного троса

Сверху раздался предостерегающий крик, а в следующий миг мне сбросили «обезьяний кулак». Я вытянула руки, чтобы поймать переплетенный линь, потом выбрала его на всю длину и, наконец, добралась до привязанного к линю троса. Трос был огромный – два дюйма в диаметре. Я с трудом могла поднять его – он весил тонну. Такие концы используют, чтобы тащить на буксире другое крупное судно, а вовсе не легкий парусник. Я долго не могла решить, к чему привязать этого монстра, и наконец обмотала его вокруг якорной лебедки. Когда трос был закреплен, я прокричала:

– ТИХИЙ ХОД, САМЫЙ ТИХИЙ! – и замахала перед собой руками, развернув ладонями вниз.

Когда взревели двигатели, я держалась крепко. «Хазана» рванула вперед. Стеклопластиковый кожух якорной лебедки разлетелся на куски, но сама она удержалась на двух болтах из четырех. «Хазана» неслась по волнам, как галопирующая лошадь. Самый тихий ход, на какой был способен корабль, оказался, вероятно, самым полным за всю жизнь «Хазаны». Мы сразу набрали по меньшей мере десять узлов. Все мои силы уходили на то, чтобы удерживать яхту в кильватере корабля. Я чувствовала направленные на меня взгляды. Все, о чем я могла думать в тот момент: «Оставаться в кильватере… оставаться в кильватере… только без паники…»

Корабль отбуксировал меня через риф и остановился. Отливное течение помешало «Хазане» врезаться в его корму. Скоро появилось вспомогательное судно береговой охраны, лодка в двадцать шесть футов длиной. Я отдала корабельный буксир и закрепила лини, брошенные мне береговой охраной. Теперь «Хазана» была пришвартована к борту их судна.

Вспомогательное судно втащило меня в гавань Радио-Бэй, где я привязала «Хазану» к другой лодке береговой охраны, пришвартованной у бетонной набережной. После чего два офицера поднялись ко мне на борт. Одним из них был старшина Роденхерст. Я все еще плакала и не могла говорить связными фразами. Он был ко мне необычайно добр. А я, как сейчас понимаю, пребывала в шоковом состоянии.

«Хазана», пришвартованная у набережной в Радио-Бэй

Тут же на набережной был пришвартован синий шлюп «Тамарии», который мы с Ричардом встречали на Маркизских островах. Посмотрев в его сторону, я поняла, что владельцы шлюпа видели, как корабль береговой охраны притащил меня на буксире. Хозяйка, Хельга, прокричала мне:

– КОГДА ОСВОБОДИШЬСЯ, ПОДНИМАЙСЯ К НАМ.

Старшина Роденхерст любезно перечислил мне часы, когда у них работает общественный душ. Душ был мне необходим, но я была не готова снова остаться в одиночестве. Я нуждалась в человеческом обществе.

Мне не терпелось подняться на «Тамарии» и поговорить с товарищами-яхтсменами – ну или хотя бы просто с людьми, которые как-то связаны со мной и знают о наших с Ричардом отношениях. Я пересказала береговой охране сжатую версию событий, достаточную, чтобы у них сложилась общая картина, и заверила, что совершенно не нуждаюсь в медицинской помощи. Они предупредили, что в ближайшее время им понадобится письменное заявление, но пока я могу идти и навестить друзей.

На «Тамарии» меня ждал пир. Яйца, ветчина, ростбиф, сыр, картофельный салат, булочки, молоко, сок и кофе. Я села и, не сдерживая эмоций, рассказала им свою горькую историю. Я ела и плакала, плакала и ела, но в итоге даже пару раз рассмеялась. Супруги-немцы были потрясены моим рассказом, они спрашивали, я отвечала, и мы все говорили и говорили. Они предложили мне сигарету и налили бренди. Их забота подействовала на меня утешительно, помогла снова почувствовать себя частью человеческого общества.

Часа через два в корпус судна постучал старшина Роденхерст.

– Тами, нам нужно от вас заявление. Напишете?

Я покидала «Тамарии» еще более заплаканная, но с новыми силами.

– Хотите, я найду вам чистую одежду, чтобы вы могли пойти в душ? – спросил Роденхерст.

– Да, очень…

Только когда горячая вода потекла по спине, я поняла, почему старшина то и дело намекал, что мне, наверное, хотелось бы принять душ. Я почувствовала, как каждый день, проведенный в открытом море, сползает с кожи, слой за слоем. Волосы свалялись в настоящие дреды, и распутать их не было никакой возможности. На ноге до сих пор оставался струп, образовавшийся поверх глубокого пореза, зато рана на лбу почти зажила. Все остальные раны затянулись – все, кроме раны на сердце. Я ужасно похудела – кожа да кости. Такой худющей я не была никогда прежде.

Склонившись над раковиной, я долго чистила зубы – от сигар на эмали остались пятна. За этим занятием мне представилась возможность внимательно изучить темные круги под глазами и пугающего вида шрам на лбу. Понемногу зубы приобретали свой нормальный цвет.

Когда я вошла в офис береговой охраны, то по глазам мужчин поняла, что они видят перед собой женщину – женщину-победителя, а не растерзанную жертву кораблекрушения.

Когда письменный рапорт был составлен, сержант Роденхерст сказал, что он недавно женился и в доме, где они живут с молодой женой и дочкой, есть лишняя комната, я могу переночевать у них, если хочу. «И пожалуйста, зовите меня Крисом», – прибавил он.

– Спасибо вам, я… да.

Мне казалось, я не вынесу еще одной ночевки на борту «Хазаны» теперь, когда я чисто вымыта и на суше.

Глава двадцатая

На берегу

Жена Криса, Перри Роденхерст, пришла в офис береговой охраны со своей шестилетней дочкой Шеннон, чтобы отвести меня к ним домой. Перри, привлекательной стройной блондинке с волосами до плеч, было лет двадцать пять, она оказалась очень милой и внимательной.

В их скромном жилище Перри разложила для меня кресло-кровать в небольшой комнате, попросила чувствовать себя как дома и указала на телефон. Закрывая за собой дверь, Перри сказала, чтобы я без стеснения звонила, куда мне нужно.

Я присела на край кровати и оглядела уютную комнатку: письменный стол, фотографии родных в рамках, книги. Как же здесь все нормально и обыденно. Тяжко вздохнув, я взяла телефонную трубку и заказала оператору разговор с мамой за счет вызываемого абонента. В Калифорнии было на два часа больше – ранний вечер. Мамин номер был занят. Я попыталась дозвониться папе. Не отвечает. Снова набрала маму – по-прежнему занято.

Я растерялась. Неужели мама не чувствует, как нужно мне сейчас поговорить с ней? Мне не пришло в голову сказать оператору, что у меня срочный звонок, и попросить прервать другой разговор.

Бабушка с дедушкой должны быть дома, но кто знает? Я этого не перенесу. Я должна с кем-нибудь поговорить – сию секунду.

Дед ответил на четвертом гудке:

– Алло?

– Дедушка, это я. Как ты?

– Как я? Как ты?

– Ох, дедушка, не очень. – Меня душили рыдания. – Ричард погиб. – Так начался мой надрывный звонок.

Затем трубку взяла бабушка. Мне приходилось повторять все по нескольку раз: эмоции захлестнули меня, и я еле была способна выговаривать слова. Мысли путались, я чувствовала огромную усталость и страх перед будущим. Что теперь? Что же теперь? – гремело в мозгу. Уверена, я говорила как безумная, – я и чувствовала себя безумной. Мне хотелось просочиться по телефонным проводам и свернуться калачиком на коленях у деда.

Поговорив с дедушкой и бабушкой, я попробовала еще раз дозвониться до мамы. Ее номер до сих пор был занят. Несмотря на разницу во времени, я решилась позвонить сестре Ричарда Сюзи в Англию. Ответил Джаррик, ее муж: оказалось, что Сюзи нет в городе. Он сказал, что рад меня слышать, потому что они беспокоились. Я немедленно разразилась рыданиями и лишь потом сумела более или менее внятно сообщить ему новости. Когда Джаррик ответил, в его голосе тоже звучали слезы. Он сказал, что в лице Ричарда потерял не просто брата жены – они были дружны с детства. Но, несмотря на собственные переживания, он вызвался позвонить родителям Ричарда. Я пообещала перезвонить позже.

Потом решила, не откладывая, позвонить владельцам «Хазаны», Кромптонам, чтобы сразу покончить с этим делом. Рука дико тряслась, когда я пыталась набрать номер. Трубку взял Питер.

– Питер? Случилось ужасное, – промямлила я. – Ой, это Тами. Тами, помнишь?.. Мы попали в ураган. Ричард упал за борт. Его больше нет. – Я едва успевала переводить дух между предложениями. – «Хазана» осталась без мачт, она разбита. Но на плаву.

– О боже, о боже, о боже, – снова и снова повторял Питер.

К этому времени я уже столько раз пересказала свою историю, что говорила сдержанно, почти без эмоций и даже умудрялась выдавать информацию последовательно.

– «Хазану», скорее всего, признают не подлежащей ремонту. Вам надо связаться со страховой компанией. Прошу прощения? А я в Хило. Хило на Гавайях.

Когда Питер выражал соболезнования по поводу гибели Ричарда и говорил, как они с Кристиной успели его полюбить, его голос выдавал, насколько он потрясен услышанным. Питер тактично не стал расспрашивать меня о состоянии «Хазаны». Он сказал лишь, что они с Кристиной сейчас же вылетают на Гавайи.

Я наконец-то дозвонилась до матери. Услышав ее голос на другом конце линии, я снова раскисла и едва сумела выдавить:

– Мам…

– Тами? Боже мой, где ты была? – Привычное негодование в ее голосе звучало для меня райской музыкой. – Я ужасно беспокоилась. Я дважды ходила на пост береговой охраны – где ты?

– Ой, мама…

– Милая? Что случилось? С тобой все в порядке?

– Мама… – Я выла в трубку минут десять, пока ее ободряющий, сочувствующий голос не помог мне собраться. Снова и снова она повторяла, что смерть Ричарда и гибель «Хазаны» не моя вина. И мне нужно было это услышать.

Мой голос оборвался. Мама потребовала, чтобы я дала ей номер Роденхерстов: она позвонит в аэропорт, чтобы заказать билет на ближайший рейс, а потом перезвонит мне. Я легла на постель и стала ждать ее звонка. Мамины слова: «Я люблю тебя, милая» – эхом звучали в голове.

Совсем скоро мама перезвонила – она прилетает в одиннадцать. Со мной все будет в порядке? Не нужно ли мне что-нибудь? Она хотела поговорить с Перри. Я сказала: «Нет. Просто поговори со мной». И мы говорили и говорили, пока наконец она не сказала, что мне пора отдохнуть.

Растянувшись на постели, я уставилась в белый потолок. Скоро его белая плоскость превратилась в море, мягко катившее волны в углы комнаты, стекавшее вниз по стене. Хотя я лежала неподвижно, мне казалось, что мое тело качает вперед-назад, вперед-назад. Легкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Когда я обернулась на звук, дверь приоткрылась, и в щель заглянула Перри. Несмотря на усталость, заснуть мне так и не удалось – в голове крутились разные мысли. Перри пригласила меня поужинать с ними.

Судя по тому, как Шеннон поглядывала на меня, теребя волосы, ей велели не задавать мне никаких вопросов за столом, но я видела, что ее буквально распирает от любопытства.

После легкого ужина мы уселись у телевизора, чтобы смотреть фильм «Аэроплан!». Я удобно устроилась в кресле-мешке, а мой разум все пытался переварить, как это я только что была в открытом море, а теперь сижу перед телевизором и смотрю пародию на фильм-катастрофу. Все происходящее казалось какой-то ужасной бессмыслицей.

Я была не в силах воспринимать фильм, поэтому извинилась и пошла спать. Заснуть так и не получилось, и я решила еще раз попробовать позвонить отцу. На этот раз он ответил и принял звонок за счет абонента.

– Папа?

– Тами! Милая. Как давно я тебя не слышал.

– Папа…

– Гм… что-то случилось? Ты в порядке? Где ты? Мы так ждали от тебя вестей.

– Папа… – Я разразилась слезами. – Ричарда нет.

– В каком смысле «Ричарда нет»?

– Его больше нет. Яхта попала в шторм, страховочный трос не выдержал, и Ричарда смыло за борт.

– О Господи!

– Вот и Ричард так сказал, а потом яхта перевернулась. Когда я очнулась, его не было.

– Боже, милая, где ты?

– В Хило, на Гавайях. Я только сегодня добралась сюда.

– Вылетаю немедленно. Я смогу быть у тебя…

– Нет, не нужно. Мама уже летит. – Мы проговорили около часа. Повторять все снова и снова было ужасно тяжело, и все же это приносило облегчение.

Мы распрощались; я чувствовала ужасную усталость. Обратив внимание на свое отражение в зеркале на дверце шкафа, я попыталась прочесать волосы пальцами, но в этот колтун невозможно было бы просунуть даже зубчик расчески. Ну и наплевать. Всю ночь я металась и ворочалась, то проваливаясь в сон, то внезапно просыпаясь. Я хотела Ричарда и хотела, чтобы скорее взошло солнце. Я хотела, чтобы мама была здесь, чтобы забрала меня домой, увезла от всего этого – и того, что неизбежно последует дальше. Я хотела снова жить своей жизнью, оставить позади все произошедшее. Но я понимала, что есть дела, которые необходимо довести до конца. Я не могла просто сбежать.

Бо́льшую часть ночи я провела, наблюдая, как перламутровый свет луны скользит по стенам и потолку комнаты. Почему-то под крышей дома я ощущала себя более несвободной, чем посреди океана в заточении на маленькой яхте.

К утру я ощутила жгучее желание вернуться на «Хазану». Я скучала по ней. Крис уже ушел на службу. Перри решила, что я почувствую себя лучше, если немного прихорошусь, она дала мне платье и помогла скрыть волосы под двумя шикарно повязанными шарфами. Было так странно снова иметь подружку. Она сказала, что это платье идет мне больше, чем ей; хотя я и понимала, что выгляжу странновато, я была признательна за комплимент – она искренне старалась помочь мне обрести уверенность.

Мы завезли Шеннон в школу. Увидев смеющихся детей, азартно гонявшихся друг за другом по школьному двору, я почувствовала, что к моим глазам подступили слезы. Им еще только предстояло узнать, как трудна и непредсказуема жизнь. Перри спросила, как я себя чувствую, я ответила, что все в порядке, и мы отправились в офис береговой охраны. Едва я вошла, Крис спросил, видела ли я репортеров на улице.

– Нет. – Вопрос меня встревожил.

Репортеры новостных каналов, газет и журналов выстроились на набережной, дожидаясь, пока я появлюсь. Крис проводил меня к ним и стоял рядом, пока я отвечала на вопросы. Репортеры просили меня повернуться так и этак, им хотелось найти самый удачный ракурс для съемки. Я была совершенно обескуражена всем этим вниманием; на то, чтобы удовлетворить любопытство прессы, ушло полтора часа: я улыбалась, улыбалась, улыбалась – как будто все теперь хорошо. Посмотрите, какая я милая, как охотно я иду на контакт. Никогда бы не подумала, что мои мытарства вызовут подобный ажиотаж.

Когда репортеры ушли, я скрылась на «Хазане». Тут я дала себе волю и разрыдалась от души, сидя в одиночестве и снова глядя на царивший на борту разгром. Что мне делать? Я не имела ни малейшего понятия, что мне теперь делать, куда ехать отсюда, с чего начать.

Наконец пришло время вызывать такси и ехать в аэропорт встречать маму. Я нисколько не удивилась, что моя мама оказалась первым пассажиром, появившимся в зале прибытия. Она ворвалась вихрем и заключила меня в объятия. Она обнимала меня, прижимала к себе – и все время плакала. Она успокоительно покачивала меня из стороны в сторону, дожидаясь, пока я выплачусь у нее на плече, и плакала вместе со мной. Многие оборачивались. Они и понятия не имели, какое чудо эта встреча.

Для того чтобы распутать мои волосы, потребовалось трое парикмахеров и два дня работы

Брайан, друг моей мамы, увел нас из потока пассажиров, и, когда мы обе наконец успокоились, мама познакомила нас. Мы обнялись в знак приветствия. Голубые глаза Брайана были полны слез сочувствия. Голубые глаза – мне пришлось отвести взгляд.

Мы взяли такси до города, зарегистрировались в милой гостинице недалеко от причала. Обед был долгим – мы разговаривали, и плакали, и разговаривали. Затем мама решила разобраться с моими космами. Женщина из салона красоты в гостинице только с ужасом взглянула на мою голову, когда я сняла с головы шарфы, и произнесла:

– Я ничего не смогу с этим сделать.

Потом она развернулась и спешно скрылась в задней комнате. Я так и застыла, ошеломленная, но мама сказала:

– Ерунда, милая, может, она просто так себе мастер.

На улице нас остановили два репортера и представились. Они спросили, найдется ли у нас свободное время, чтобы они могли задать вопросы и сделать фотографии. Мама отказалась: главное сейчас – найти парикмахерскую. Они спросили, можно ли отправиться с нами.

– Конечно, если только сумеете держать темп. – Мама со смешком подтолкнула меня локтем.

Мы попытали счастья еще в одном салоне, и там равнодушно сказали, что могут обрить мне голову. Я разразилась слезами. Я не собиралась расставаться с волосами: без них я буду уже не я, ужасная перспектива, когда и так уже лишился всего… Ни за что не откажусь от своих волос. Репортеры любезно не стали это записывать, но потащились следом, когда мы направились в следующий салон красоты. Мы пришли в торговый центр, у входа в который красовался большой плакат «„Дома Ланца“ – грандиозное открытие». Мы вошли, и мама твердым голосом рассказала, что со мной случилось, намекнув, что, если мне помогут, это станет отличной рекламой для салона, потому что прессу интересует моя история. И там согласились попробовать. Я села, откинувшись в удобном кресле, мою голову покрыли толстым слоем кондиционера и средства для выпрямления волос. Я просидела четыре часа, придерживая голову, пока три мастера со всей возможной деликатностью вычесывали из моей шевелюры колтуны. Было адски больно. Когда я больше не смогла терпеть, мы решили продолжить завтра. На следующий день я вернулась, и они занялись другой половиной головы. Скальп мучительно саднил, но я не позволяла им останавливаться. Еще через четыре часа пытки мои волосы снова стали гладкими и прямыми. Мама взяла в ладони мое лицо, посмотрела прямо в глаза и сказала:

– Вот это снова моя красавица-дочка.

Наконец-то я почувствовала себя собой. Я была страшно благодарна сотрудникам «Дома Ланца», о чем сообщила им не раз и не два, салон получил грандиозную рекламу на обложке местной газеты.

На следующий день прилетели Кромптоны. Дожидаясь, когда сядет их самолет, я нервно мерила шагами зону прибытия аэропорта. Когда они обняли меня при встрече, я заплакала. Мы сразу же отправились на «Хазану».

Пока мы шли к «Хазане», я слышала только, как Кристина повторяет:

– О нет. О нет…

Питер хранил молчание. Даже когда «Хазана» оказалась прямо перед ними, они не могли поверить своим глазам.

– Поразительно, что она не затонула, – сказал Питер, с изумлением глядя на меня – да уж, я и правда выжила чудом.

Мы сели в кокпите, и я в очередной раз пересказала всю историю. Я постаралась ответить на все их вопросы. Некоторые объяснения давались легко, зато другие задевали за живое, и, вопреки моей воле, из глаз снова лились потоки слез. Питер достал фотоаппарат и сделал много фотографий «Хазаны». Кристина явно была потрясена увиденным до предела. Я никак не могла справиться с эмоциями, и бесконечные потоки слез катились по щекам.

На «Хазану» пришла моя мама, я познакомила ее с Кромптонами. Увидев, как я расстроена и опустошена, мама переключилась в режим «фельдфебеля» и погнала меня в гостиницу отдыхать. Я вернулась с ней в гостиницу, оставив хозяев «Хазаны» наедине с их переживаниями.

Кромптоны договорились об отправке в Англию уцелевших вещей. Они предложили заодно отправить вещи Ричарда его семье, если я захочу, – то, что я посчитаю нужным. К этому времени я уже забрала с «Хазаны» почти все наши пожитки, но необходимость заново перебирать вещи Ричарда снова забросила меня на психологические «американские горки». Я очень старалась не вспоминать, когда он надевал ту или другую рубашку или шорты. Я не раз ловила себя на мысли: к чему вообще все это упаковывать? Но я не могла просто бросить вещи, ведь какие-то из них могли что-то значить для членов его семьи.

Пришлось вызвать полицию, потому что на Таити снималось с учета двое, а на Гавайях зарегистрировалась только я одна. Поскольку Ричард был британским подданным, пропавшим без вести в нейтральных водах, полиция должна была провести расследование. Они были добры ко мне, снова и снова задавая мне вопросы, но что-то не сходилось. Моя хронология событий не совпадала с их: время столкновения «Хазаны» с ураганом «Реймонд» не состыковывалось с последующими событиями. После старательных подсчетов и детального моделирования ситуации они наконец заключили, что я, должно быть, была без сознания двадцать семь часов, а не три, как я все время думала. Эта информация стала для меня очередным шоком. Двадцать семь часов? Неудивительно, что море было таким спокойным, когда я очнулась. Где было мое сознание и мой любимый в эти потерянные часы? У меня не было ни малейшего шанса спасти Ричарда. Я выпала из жизни больше чем на сутки. Это означало, что мое плавание продлилось на день дольше, чем я думала, и все-таки – с чьей помощью, Бога, Голоса, своей собственной? – я добралась до Гавайев. Голос был прав, это очередное доказательство того, что мне суждено было жить дальше. Но почему Голос не подсказал мне, что я была без сознания двадцать семь часов? И где был тогда Голос?

Пока мы с мамой упаковывали последние вещи Ричарда, в корпус «Хазаны» постучал человек с «Хокусеи Мару», японского исследовательского судна, притащившего меня на буксире в порт. Это он разговаривал со мной по громкой связи, а теперь протягивал мне напечатанное приглашение на прием, который вечером состоится у них на борту, он извинился, что отдает приглашение в последний момент, но отыскать меня оказалось не так-то просто.

В тот же день, позже, мы с мамой и Брайаном приехали на большой технический причал, где стоял «Хокусеи Мару». Поднявшись на борт, мы увидели стол, у которого распорядители встречали гостей: все мужчины в белых рубашках, женщины в вечерних платьях. Мы неуверенно замерли, мы-то пришли в повседневном, но тут прекрасно одетая женщина восточной наружности подошла и спросила, чем она может помочь. Я протянула ей пригласительный билет и сказала:

– Меня зовут Тами…

– О, Тами, Тами! – С очень взволнованным видом она протянула нам беджи с нашими именами.

– Прошу прощения, мы одеты неподходяще…

– Не важно. Вы прекрасны, прекрасно одеты. Пожалуйста, проходите.

Распорядитель подвел нас к трапу. На палубе по периметру кормы стояли красиво накрытые столы, возвышалась небольшая сцена с микрофоном. Играла музыка, люди танцевали.

Чувствуя на себе любопытные взгляды, мы прошли к открытому бару. Несколько раз я услышала свое имя, а потом ко мне стали подходить офицеры и другие члены корабельной команды. Я поняла, что они не сразу узнали во мне ту несчастную, которую спасли несколько дней назад. То и дело кто-нибудь подходил к нам спросить, как я поживаю, люди знакомились с моей мамой и Брайаном. Я наслаждалась потрясающим гавайским коктейлем с зонтиком и красной вишенкой. Целой вишней… Мне вспомнилась горка вишневых половинок из банки с фруктовым коктейлем, которую я открыла после того, как ныряла под «Хазану», чтобы проверить корпус, – сколько, всего пару недель назад? Теперь время неслось с ускорением, а раньше, в море, тянулось так медленно. Мама с Брайаном танцевали, пока я пожимала, как мне показалось, все до единой руки на корабле.

Вдруг музыка умолкла, старший помощник постучал по микрофону, прося всеобщего внимания. Он поблагодарил всех за то, что пришли. Говоря то по-английски, то по-японски, он рассказал публике, что они празднуют успешное окончание совместного исследовательского проекта, в котором участвовали студенты колледжей Японии и Гавайев. И особенно им запомнится, продолжал он, удивительное событие, случившееся с ними однажды на рассвете: в тот день они заметили сигнальную ракету, а потом нашли лишенную мачты яхту, а на ней – одинокого морехода и пришли ей – да, ей – на помощь. Публика разразилась аплодисментами, многие оборачивались в мою сторону, широко улыбаясь. Я смотрела в пол, готовая провалиться под землю, краем глаза осматриваясь – куда бы сбежать?

Мама пожала мою руку:

– Улыбайся, милая. Все хорошо.

К микрофону подошел капитан и оживленно заговорил по-японски, старпом переводил. Впервые за всю его службу, признался капитан, он видел и помогал моряку, потерпевшему кораблекрушение. Это большая честь, что его корабль и его команда смогли оказаться полезными, сказал капитан, и он хотел бы вручить мне подарок. Я и не подозревала, что меня будут чествовать на этом приеме. Мама слегка подтолкнула меня. Направляясь к сцене, я старалась держать подбородок повыше. Капитан поклонился. Я поклонилась. Он поклонился. Я поклонилась еще раз. В публике захихикали, потом засмеялся капитан, потом я. Капитан аккуратно застегнул на моей шее цепочку с драгоценной жемчужиной. Слезы – неудержимые слезы – стекали в ложбинку на шее, когда я целовала капитана в щеку в знак благодарности.

– Маурууру, – пробормотала я, потому что не знала, как сказать «спасибо» по-японски. Затем, с большим воодушевлением, капитан прокричал «банзай» и провозгласил тост, пожелав мне десять тысяч лет удачи.

Я что-то лепетала в радуге эмоций. Вот они хвалят меня за то, что я выжила, но понимает ли кто-нибудь, что всего каких-то несколько дней назад я не хотела жить? Способен ли кто-нибудь, кроме мамы, заметить, какое огромное горе и чувство вины давят на меня из-за судьбы Ричарда? Я понимала, что мне придется ухитриться как-то принять тот факт, что я осталась в живых, но разве я заслуживаю десяти тысяч лет удачи?

Мне хотелось бы сказать больше капитану и команде, попытаться выразить те чувства, какие я испытала, увидев корабль и их сочувственные лица. Но сил хватило лишь на то, чтобы погладить жемчужную подвеску и поблагодарить всех за помощь. Какофония аплодисментов показалась почти нестерпимой, как рев того урагана, и когда старпом подошел и предложил устроить нам экскурсию по кораблю, я с готовностью согласилась.

Я ахнула, когда мы поднялись в штурманскую рубку. Озираясь вокруг, я изумлялась тому, как высоко над водой мы находимся. Я посмотрела вниз и представила, какой маленькой и жалкой должна была показаться «Хазана» команде и студентам на борту…

Проворочавшись без сна всю последнюю ночь в Хило, я с благодарностью встретила первые отблески рассвета. Я выбралась из постели и надела платье, которое Ричард подарил мне на Таити в тот вечер, когда сделал предложение. Внимательно осмотрев все вазы с прекрасными цветами, присланными мне друзьями и родными, я остановила выбор на одном невероятном цветке. Это была багровая роза, и не юный полуоткрытый бутон, а зрелый роскошный цветок с полностью распустившимися лепестками. Одинокая красная роза, международный символ любви. Ее аромат пробуждал сокровенные воспоминания, горько-сладкое напоминание, что жизнь продолжается. Я склонилась над цветком, его аромат будоражил чувства, как согретый в руке коньяк в холодный вечер. Это была роза для Ричарда.

Я неслышно выскользнула из гостиничного номера. Шагая вдоль дороги, я с тревогой думала о том, что, если дымка в воздухе рассеется и дневной свет смоет нежную рассветную палитру, необходимая мне атмосфера исчезнет. Придется бежать наперегонки с солнцем. И я побежала.

Задыхаясь, я добежала до кромки воды. Посмотрела на горизонт – солнце, лоснящееся, как морской котик, вынырнуло на поверхность. Волны бились о мол, разбрасывая океанские брызги по камням и заставляя птиц взмывать в небо. Я еще раз вдохнула насыщенный аромат розы, а потом пошла по волнорезу, выдававшемуся далеко в море. Я вдруг остро осознала, как сильно мне не хватало этого времени суток. На «Хазане» я почти всегда бодрствовала на рассвете, держала штурвал или медитировала на баке. Рассвет был частью моего спасения. Я скучала по нему. Как же мне справиться с этим, как вернуться домой без Ричарда? Как я буду без него дальше? Ураган перевернул всю мою жизнь. И все-таки я осталась в живых. Я смогла выжить.

Выбрав подходящее место, я подобрала подол платья и села, скрестив ноги, в нескольких футах над океаном. Я смотрела, как очертания гранитных скал соскальзывают в лавандовую воду. Океан казался таким спокойным. Душа Ричарда, должно быть, любит свободно бродить над ним, бродить по всему миру. Искрящийся румянец лег на щеку океана. Может быть, это Ричард улыбается мне? Ах, Ричард, если бы только… Если бы только моей душе было суждено парить между небом, землей и морем вместе с твоей, я была бы сейчас там. Ты ведь знаешь об этом, правда? Сорок один день в океане я старалась понять, что случилось с тобой – с нами. Единственное, что я знаю точно, – это то, что мы полюбили друг друга. Все так просто. И ничего больше. Мы просто безумно, страстно полюбили друг друга. Я хотела бы пообещать тебе, что никогда, ни за что не полюблю снова, но я слабая. Я слабая, Ричард. Я не хочу быть одна. Я не люблю одиночества. Когда не с кем делить рассвет, не с кем танцевать… Я хочу однажды стать мамой, потом бабушкой. Я хочу видеть, как растет мой сад, возиться со щенками и старыми кошками, петь с друзьями рождественские гимны. Я хочу любить жизнь так, как любила ее с тобой, – если это возможно. Я должна отпустить, должна отпустить тебя.

Я посмотрела, как солнце в последний раз целует горизонт, прежде чем подскочить в небо, и подскочила сама. Сняв с пальца плетеное кольцо Ричарда, я прижала его к губам.

– Клянусь перед Богом, что всегда буду любить тебя, Ричард.

Задыхаясь от слез, я надела кольцо – символ бесконечной любви – на стебель прекрасной розы и осторожно протянула сквозь него листья: они не позволят кольцу соскользнуть со стебля. В последний раз вдохнув розовый аромат, я бросила цветок в море и долго смотрела, как он уплывает от меня, покачиваясь на рельефной поверхности океанских вод. У розы и кольца была миссия – найти Ричарда. Пронзительные крики чаек вернули меня в реальность. Я смотрела, как они парят и пикируют, изучая мое подношение, и наконец нашла в себе силы признать, что и у меня тоже есть миссия. Пришло время вернуться домой.

Глава двадцать первая

Наконец дома

Я так и не попрощалась с «Хазаной». Слово «hazaña» по-испански значит «подвиг», и, оглядываясь назад, становится даже жутко, до чего верно это имя. Не обладай «Хазана» такой прочностью конструкции, она затонула бы и я бы ушла на дно вместе с ней. Не могу выразить словами, какую любовь и уважение я испытываю к этой яхте и как преклоняюсь перед Анне Вевером и теми корабельными мастерами, которые построили «Хазану» на верфи Вевера в Нидерландах.

Отъезд прошел в страшной суматохе. Я почти не помню, как оказалась на борту самолета, направлявшегося к материку. Мне не хотелось видеть в иллюминаторе то море, по которому я еще недавно тащилась с робкой надеждой добраться до суши. Я спала, свернувшись под одеялом на двух сиденьях напротив мамы и Брайана, держа все свои тревоги при себе.

В аэропорту Сан-Диего я сошла с самолета и увидела, что меня ожидает целая толпа людей с камерами и вспышками. Подбежал отец, обнял меня со слезами на глазах и все никак не хотел отпускать. А потом он повел меня к бабушке с дедушкой, которые, как и всегда, знали нужные слова. Среди встречающих было много наших родственников и друзей – все они приехали поприветствовать меня, поздравить меня с тем, что я сумела сделать – смогла выжить. Я плохо помню подробности, только бескрайнее ощущение любви и поддержки. В целом все было так, как обещал мне Голос. Переночевала я в доме у бабушки с дедушкой, в моей старой комнате, а на следующий день переехала к маме.

Следующие два месяца я изо всех сил старалась заново построить свою жизнь. И поняла, что нет никакой жизни. Я не находила себе места и металась как безумная, пытаясь убежать от боли и нерешительности. Я провела дома День благодарения и Рождество, все время ощущая нестерпимое желание отправиться к семье Ричарда и объяснить им, глядя в глаза, что именно произошло, – то немногое, что я могла для них сделать. И потому в начале января я полетела в Англию.

Сойдя с самолета в лондонском аэропорту, я села на поезд до Саутгемптона, где жили хозяева «Хазаны», Питер и Кристина Кромптон. За окном поезда мелькал холеный английский пейзаж, так сильно отличавшийся от не тронутой рукой человека изобильной растительности островов Тихого океана.

Встреча в аэропорту

Дом Кромптонов поражал воображение. Они были деликатными хозяевами и делали все, чтобы мне было уютно. Питер спросил, не хочу ли я вместе с ними и несколькими друзьями поучаствовать в гонках вокруг острова Уайт. Я ответила не сразу. Последняя яхта, на которой я была, – «Хазана». Страховой компании Кромптонов удалось продать яхту на Гавайях. Взамен они купили тридцатишестифутовый шлюп, на котором участвовали в местных гонках и проводили выходные. Как ни странно, я соскучилась по ощущению бескрайнего моря вокруг, и я решила присоединиться. Гонку мы не выиграли, но не были и последними. Мы прекрасно провели время, хотя подзабытое ощущение идущей под парусом яхты пробудило глубоко погребенные воспоминания о наших с Ричардом путешествиях. Усилием воли я заставила себя вернуться в настоящее время. Никто из друзей Кромптонов не упоминал при мне «Хазану» или ураган, хотя я уверена, что все они знали эту историю.

Я погостила у Кромптонов недолго: мне не терпелось отправиться в Корнуолл к родным Ричарда. Кромптоны понимали, что я все еще страдаю, и я была тронута их отношением.

В Саутгемптоне я села на поезд до Корнуолла, где остановилась в доме сестры Ричарда, Сюзи. То было время слез. Сюзи с Ричардом были так близки, ей было трудно поверить в его гибель. Она видела, что я эмоционально неустойчива – в одну минуту улыбаюсь, в следующую заливаюсь слезами, – поэтому мы гуляли и говорили, делились разными историями.

Вскоре после меня к Сюзи приехал отец Ричарда, мистер Шарп. Когда он вошел в гостиную из столовой, я встала, не зная, что мне делать – нужно ли мне обнять его или достаточно пожать руку? Я вглядывалась в его лицо, но не могла найти ни малейшего сходства с Ричардом. Вдруг я заплакала и удивила сама себя, предложив:

– Может, обнимемся?

Он обнял меня и похлопал по спине. Спустя минуту положение спасла Сюзи, пригласив всех за стол. За обедом разговаривали о пустяках, никто не упоминал имя Ричарда. Все, ради чего я была здесь, – говорить о Ричарде; мне хотелось, чтобы они расспрашивали меня о нем. Но от меня словно отгородились каменной стеной, поэтому я прикусила язык.

На следующий день мы ужинали у Шарпов. Их дом тоже поражал воображение. Меню было продуманное и изысканное, но я лишь нервно ковырялась в тарелке. Желудок сжимался в узел от ожидания того, что мне придется говорить со всей семьей.

После ужина мы собрались в гостиной, и я наконец-то пересказала ужасную историю, все, что тогда произошло. Я рассказывала, как мы старались обогнать ураган и каким героем был Ричард, как он храбро боролся, чтобы спасти от гибели «Хазану» и меня. Они сидели и слушали. Никто не задал ни единого вопроса. Может быть, молчание было их способом пережить трагедию – не знаю. Я была там, потому что сердце подсказывало, что я должна Ричарду эту поездку. Он хотел бы, чтобы его семья узнала, как храбро он погиб, из первых рук. Я знала, что их боль так же сильна, как и моя. Я знала, что больнее, чем мне, быть не может – по-другому, может быть, но еще больнее просто некуда. Я так отчаянно хотела достучаться до них, отыскать частицу Ричарда, которая жива до сих пор. И было трудно принять тот факт, что продолжения Ричарда не существует, хотя в моих глазах это лишь подтверждало, насколько он уникален.

Дня через два меня вместе с Шарпами пригласили на ужин друзья семьи, знавшие Ричарда с самого детства. Хозяйка отвела меня в сторонку и со слезами на глазах рассказала, как сильно любила Ричарда. Она сказала, что они с мужем так гордились, что Ричард сумел изменить свою жизнь и осуществить мечту. Она замолчала и горестно покачала головой, было заметно, что она действительно глубоко потрясена его трагичным и безвременным уходом. Для меня это значило очень много – то, что она захотела поделиться своими переживаниями со мной.

Я встретилась с адвокатом семьи Шарпов, и он сообщил, что Ричард завещал «Майялугу» Джаррику, мужу Сюзи. В тот вечер я сказала Джаррику, что, если он решит продать «Майялугу», я куплю, потому что мне хочется обойти на ней вокруг света, как мы с Ричардом и задумывали. Джаррик сказал, что там будет видно.

Ни отец, ни мачеха Ричарда ни разу не заплакали при мне. Прошло почти два месяца с тех пор, как они услышали о его гибели; возможно, мое присутствие не облегчало, как я надеялась, а только мешало процессу исцеления. В конце концов я осознала, что мы ничем не сможем помочь друг другу.

Через две недели я вернулась в Сан-Диего, где меня ожидало сообщение от Питера и Энн Дит, с которыми мы с Ричардом познакомились на Таити. Я позвонила им в Антигуа в Вест-Индии, где они держали гостиницу. Они видели интервью со мной Дианы Сойер на канале Си-би-эс и выражают мне свое глубочайшее сочувствие. Диты спросили, не собираюсь ли я обратно на Таити. Я сказала, что собираюсь, и я все еще готова заняться шлифовкой и полировкой на их яхте «Петрана», о чем мы договаривались накануне нашего с Ричардом отъезда с Таити, – если они, конечно, не передумали. Они не передумали.

Этот разговор заставил меня встряхнуться. Родители смирились с тем фактом, что мне непременно нужно обратно на Таити, где оставались все мои вещи, и, что еще важнее, там меня ждала «Майялуга».

Перелет до Папеэте был полон переживаний. Глядя вниз на искрящееся синее море, я вспоминала драгоценные моменты, проведенные с Ричардом. Я сняла ручную кладь с полки над головой, спешно вышла из самолета, потом из аэропорта и остановила такси. До «Майялуги» пришлось добираться довольно долго. Наконец такси остановилось – вот и коммуна Матайэ. У Антуанетты и Хейпеда никого не было дома, поэтому я дошла до пляжа и остановилась. На воде покачивалась «Майялуга», прекрасный шлюп, который Ричард построил от носа до кормы своими руками. Слезы покатились по лицу. Забросив сумку в наш старый тузик, я столкнула его в воду и, лихорадочно работая веслами, погребла к яхте.

Когда я открыла люк, ведущий в каюту, мне в лицо вылетел теплый воздух – словно вздох облегчения. Я спустилась на пару ступенек, села и плакала, пока не выплакала все до последней слезинки. Как Ричарда может здесь не быть? Неужели я надеялась, что он каким-то чудом окажется на своей яхте? Я снова остро ощутила свое одиночество.

Прошло часа два. Сидя в кокпите, я слышала, как вернулось домой семейство Топа. Я немного понаблюдала за ними, а потом почувствовала, что ужасно хочу поздороваться. Пока я гребла к берегу, все они выбежали меня встретить. Это была счастливая и в то же время печальная встреча. Они слышали о гибели Ричарда. Я поблагодарила их за заботу о «Майялуге» и сказала, что вернулась, чтобы завершить наш с Ричардом вояж вокруг света. Им не понравилась моя идея остаться на яхте одной – во всяком случае, если эта яхта не пришвартована в заливе перед их домом. Антуанетта стала уговаривать меня пожить немного на суше и погостить у них. Она была права, для меня было полезно побыть частью семьи.

Каждое утро было подобно отправлению поезда: колеса начинали медленно вращаться, пока жизнь в доме не набирала полный ход. Потом все набивались в машину: одни – чтобы ехать на работу, другие – в школу. В городе мы первым делом отправлялись в любимое заведение Хейпеда завтракать poisson cru – рыбой в маринаде – и круассанами. Потом они забрасывали меня на верфь, где я работала на «Петране».

«Петрана» была кечем, двухмачтовым парусником с верфи «Чой Ли», длиной в сорок восемь футов. С величайшей аккуратностью я снимала старый лак, отбеливала, ошкуривала, после чего наносила до десяти слоев свежего лака. Меня так увлекла работа, что я совершенно не задумывалась о коварстве палящего тропического солнца, пока не свалилась однажды от теплового удара. Мужчина, работавший на соседней яхте, увидел, как я упала, и отвез меня в медпункт, где меня заставили пить воду и лежать с холодным компрессом на голове. Когда я начала терять сознание во второй раз, я поняла, что происходит, и быстро прекратила работу. Прежде я была куда выносливее…

Работа на «Петране» очень меня выручала. Необходимость действовать не давала мне скатиться в депрессию, хотя все здесь, куда ни глянь, напоминало о Ричарде. Когда приехали Диты, они пришли в восторг от роскошного вида «Петраны». Они сейчас же вывели яхту из дока, и мы провели много вечеров, болтая в кокпите. Было приятно предаваться воспоминаниям с людьми, знавшими Ричарда и делившими с нами хорошие времена.

Все это время мы переписывались с Джарриком, зятем Ричарда, пытаясь договориться о продаже «Майялуги». К сожалению, мы так и не сошлись в цене. Он говорил, что не может отдать яхту задаром. А люди, принимавшие близко к сердцу мое финансовое положение, уговаривали меня не покупать яхту, за которую просят целое состояние, какие бы чувства я к ней ни питала. Вся эта ситуация приводила меня в отчаяние. То было тоскливое время.

Джаррик написал мне, что нанял человека, уже совершавшего кругосветные путешествия, он прилетит на Таити, чтобы перегнать «Майялугу» в Англию. Не могу описать, что я почувствовала в тот момент. Мне дали время, чтобы я могла забрать с яхты свои пожитки. Меня вышвырнули с «Майялуги», нашей «Майялуги». Я чувствовала, как душа Ричарда горюет вместе со мной.

Поскольку я оставалась без яхты и без дела, Диты пригласили меня приехать к ним на Бора-Бора, а затем вместе отправиться на Фиджи. Я ухватилась за это предложение. Все мои вещи с «Майялуги» хранились в доме семейства Топа, пока я решала, что стоит продать, а что отправить домой. Домой я отослала прекрасную коллекцию ракушек, тапу, которую мы купили на Маркизских островах, рисунки, письма и вещи, с которыми не могла расстаться. Погрузив в тузик последние пожитки, я спустилась в каюту «Майялуги» и встала на колени у койки в кубрике. Я погладила подушки, прижалась щекой к постели. Здесь я научилась настоящей любви. О, Ричард… Ричард, Ричард, Ричард.

С тяжелым сердцем я села в самолет и ни разу не посмотрела вниз, пока не сошла с трапа на Бора-Бора.

Переход с Таити на Бора-Бора Диты совершили в компании родственников; теперь родственники улетели домой, а я прилетела, и мы направили «Петрану» на атолл Мопелия, который тоже входит в группу Островов Общества.

Мопелия была волшебна. Мы купались в прозрачной, искрящейся лагуне, прогуливались по пляжам из белого песка. Я постепенно приходила в себя. Мы собирали яйца крачек, которые они тысячами откладывают на коралловых рифах. Яйца крачек очень вкусные – если аппетит не отобьет ярко-оранжевый цвет, который они приобретают в процессе приготовления.

Часами собирая ракушки на песчаном пляже, я много размышляла. Чаще всего мои мысли привычно обращались к Ричарду и тем чудесным временам, когда мы вместе делали то же, что теперь я одна. Я по-прежнему чувствовала себя опустошенной и растерянной, но понимала, что следую верным путем, вернувшись к морю и той жизни, которую всегда любила.

С Мопелии мы отправились на атолл Суворова, чтобы увидеть хижину знаменитого отшельника, покойного Тома Нила. Приближаясь к берегу, мы увидели, что в бухте пришвартована яхта «Флёр д’Экосс», принадлежавшая Энн и Рону Фальконерам – мы с Ричардом познакомились с ними, путешествуя по Маркизским островам.

Мы прошли по пляжу и свернули на отсыпанную битыми кораллами дорожку, которая вела к хижине Нила с большой каменной плитой рядом с ней. Надпись на плите гласила:

С 1959 по 1977 год

Том Нил жил на этом острове,

осуществив свою мечту.

Энн с Рональдом устроились в двух комнатах хижины отшельника: Энн готовилась к рождению первенца, который, кажется, собрался появиться на свет, поэтому они опасались двигаться дальше. Повсюду бегали куры, а маленький садик Тома Нила был полон овощей и тропических растений. Фальконеры были счастливы снова видеть меня и познакомиться с Дитами. В хижине они показали нам судовой журнал, где оставляли записи моряки, побывавшие на атолле. Просто поразительно, как много людей приезжало со всего мира, чтобы увидеть атолл. Бывали здесь и жертвы кораблекрушения, чьи яхты разбились о рифы, которые жили в хижине, ожидая спасения.

Мы провели на атолле Суворова дня три, а потом отправились на Американское Самоа, где можно было закупить провизии, чтобы идти дальше, на Фиджи. Гавань Паго-Паго была грязной, со всех сторон ее окружали тунцовые фермы, но, совершив дневной переход по горам на другую сторону острова, мы обнаружили потрясающие пляжи с белым песком.

Рундуки нашей яхты ломились от припасов, и мы направились к острову Вавау в архипелаге Тонга, где у нас была назначена встреча с сыном Дитов, юным шкипером с частной стофутовой яхты «Каталина». На яхте была команда из шести человек и все игрушки, какие только можно пожелать, – в числе прочих имелись одноместные парусники класса «Лазер», доски для виндсерфинга и стремительные лодки «Сигаретт». Мы наслаждались пикниками на пляже, на которых ели все самое вкусное и забавлялись с этими игрушками.

К сожалению, отпуск Дитов подходил к концу. Позвонив маме, я узнала, что они с Брайаном собираются пожениться, и решила вернуться домой. Я обрадовалась, когда мама попросила меня быть подружкой невесты. Диты нашли для «Петраны» безопасную стоянку и отличного смотрителя. Когда они уехали, я немного задержалась, чтобы подкрасить кое-что внутри, как мы и договаривались. А потом полетела в Сан-Диего на свадьбу.

До дороге домой я размышляла, привыкну ли когда-нибудь к тому, что в одну минуту я на одном краю света, а в следующую – уже несусь на другой. Сколько миль я преодолела за последние полгода? А все, чего я когда-либо хотела, – вечно идти под парусом с Ричардом.

Было чудесно видеть свою мать влюбленной. Они с Брайаном поженились в Калифорнии, в доме родителей Брайана на живописных утесах Сансет-Клиффс, с видом на Тихий океан. Я была в юбке из бордового шелка, вручную расписанного узором с райскими птицами. Нарисованные цветы в изобилии расцветали на бедрах и поднимались до талии, взбегая вверх по блузке. На маме было кружевное платье цвета слоновой кости, выигрышно подчеркивавшее ее точеную фигуру. Она была прекрасна, я была очень горда и так счастлива за нее!

Брайан, теперь мой отчим, записался в штурманскую школу в Сан-Диего, чтобы получить капитанскую лицензию на вождение стотонных судов. Мама предложила мне поступить туда же. Почему бы нет? В то время я жила на яхте одного из друзей, куда переехала, чтобы не стеснять молодоженов, и не имела ни малейшего представления, что делать дальше. Мне было двадцать четыре года.

В конце концов я переговорила со старинным приятелем времен «Софии», Эваном, который служил теперь на Восточном побережье на трехмачтовой шхуне «Рамблер» в сто шесть футов длиной. Компании, на которую он работал, «Общество океанских исследований и просвещения» (ORES), требовались дипломированные помощники капитана, и Эван сказал, что, если я получу свою лицензию на стотонные суда, они, вероятно, меня наймут. В общем, я записалась в школу.

Я оказалась единственной девушкой в классе из пятнадцати человек. Мы занимались три вечера в неделю, по три часа, на протяжении восьми недель. Учиться мне было нелегко: я никак не могла сосредоточиться. И Брайан помогал мне освоить материал.

Мы оба выдержали экзамен на капитана, а еще через три недели меня взяли на должность второго помощника на исследовательское судно «Рамблер». Судно занималось научной работой на Серебряной отмели, океанском рифе, в двухстах милях к северо-востоку от побережья Доминиканской Республики.

Я ощущала облегчение оттого, что наконец-то нашла себе занятие. Я провела на борту «Рамблера» три месяца, а затем вернулась с ним из Доминиканской Республики в Глочестер, штат Массачусетс, родной порт судна.

Я заключила контракт еще на полгода, теперь уже в качестве первого помощника на «Рамблере», и мы вышли из массачусетского Глочестера в Провиденс, Канада, оттуда на Лабрадор и обратно. Лавирование между айсбергами было волнующим приключением, и оно каким-то образом помогло растопить мое замороженное сердце. Когда и эти шесть месяцев истекли, настала пора двигаться дальше.

Я вернулась в Сан-Диего и весь следующий год работала с матерью и Брайаном в их компании по обслуживанию яхт, где мне доверили водить чартерный тримаран под названием «Континенталь-1». Но после стольких путешествий и открытий я мечтала о скоростях пониже и более интимной обстановке. О таком месте, где свежего воздуха и природы было бы больше, чем бетона.

В тот же год я побывала на островах Сан-Хуан на северо-западной оконечности штата Вашингтон, где навещала подругу Лауру. Меня поразило, что она никогда не запирает дверь дома и без всякого страха уходит на долгие прогулки по лесу. Она постоянно здоровалась с кем-нибудь из островитян, которые неизменно улыбались и махали в ответ. Я видела оленей, диких индеек, орлов, выдр и китов. В сердце звучал ликующий напев: это место я смогла бы назвать домом. Океан, без которого я не представляла себе жизни, и зеленая земля, какой она была задумана Богом, – все это было здесь, собрано в одном месте.

Когда я вернулась в Сан-Диего, мысли о тихоокеанском северо-западе не оставляли меня, убаюкивая по ночам. Я вспоминала, как густые изумрудные леса спускаются там прямо к морю. Они как будто манили меня.

И через несколько месяцев я переехала на остров Сан-Хуан, штат Вашингтон. Наконец-то я была по-настоящему дома.

Я совершала долгие прогулки на гору Маунт-Янг, по пляжу Саут-Бич, по территории лабораторий Вашингтонского университета, останавливаясь полюбоваться захватывающими морскими видами. Теперь я редко плакала и, к своему удивлению, не раз ловила себя на том, что улыбаюсь, вспоминая чудесные моменты из прошлого, где остался Ричард.

Наконец настал день, когда, стоя у кромки воды, я увидела в ней отражение другой себя. Налетевший ветер подернул отражение рябью.

– Посмотри на себя, – произнесла я вслух, – ты отлично выглядишь. Время пришло. Пора уже снять замок со своего сердца. Пусть тебя полюбит кто-нибудь, полюби кого-нибудь тоже. Это будет правильно. Ричард бы этого хотел.

Я отпрянула назад, как в тот раз, когда ко мне подкрались черные акулы с глазами-бусинками, пока я собирала ракушки на Рароиа.

Это что же, Голос говорит со мной? Или это я говорю сама с собой? Единственное, что я знала точно: кризис миновал, и облегчение я испытывала неописуемое. Я вскочила и побежала вдоль берега. Добежав до места, откуда открывался невероятно прекрасный вид, я резко остановилась и замерла. А потом во мне словно взорвался вулкан: широко раскинув руки, я потянулась к небу, запрокинула голову и зарычала, словно выпущенный на волю зверь, с силой выталкивая последние капли скорби из своей души.

Глава двадцать вторая

Итоги

Сейчас меня часто приглашают выступить в яхт-клубах. Люди хотят, чтобы «выжившая в урагане» рассказала свою историю лично. Главное, что я хочу донести до своих слушателей: я рассказываю свою историю не для того, чтобы напугать потенциальных мореходов, но чтобы подбодрить каждого, кто мечтает о дальних путешествиях. В путешествии жизнь полна – полна приключений, новых знаний, свободы и веселья. Я подчеркиваю, что делюсь своей историей для того, чтобы каждый, кто отправляется в открытый океан, будь это мужчина или женщина, знал, как важно быть готовым к роли капитана. Долг каждого – и женщины не исключение – знать об управлении судном и о навигации все, что только возможно знать. Жизненно важно иметь представление о том, как пользоваться навигационными картами, читать GPS-координаты, определять линии положения. В современном мире высокотехнологичной электроники на борту редко встретишь секстан. Однако путешествие через океан – это грандиозное предприятие, и очень важно быть готовым ко всему. В конечном итоге жизнь мне спасли предметы, не нуждавшиеся в батарейках.

Чаще всего на своих выступлениях я слышу один и тот же вопрос: «Что бы вы сделали по-другому, если бы пришлось пройти через все это еще раз?»

Невольно хочется ответить, что я попросила бы Ричарда забыть о перегонке чужой яхты и продолжать задуманное путешествие. Но это если знать все наперед. Поэтому я честно отвечаю, что не стала бы искушать мать-природу и пускаться в путь по открытому океану до полного окончания сезона ураганов. Я особенно подчеркиваю, что мать-природа неизмеримо больше любого из нас и крайне важно, чтобы круиз проходил в сезон навигации.

Второй вопрос из самых частых: «Если бы вы снова оказались в такой ситуации в океане (упаси Господи), что бы вы сделали по-другому? Развернулись бы? Выбросили плавучий якорь? Ушли бы под воду вместе? Что?»

И тут я могу лишь покачать головой – у меня нет однозначного ответа на этот вопрос. Я хотела бы, чтобы Ричард спустился в каюту со мной, но очень трудно оставить штурвал, особенно когда чувствуешь, что ситуация выходит из-под контроля и вот-вот произойдет что-то страшное. Мы просто сделали все, что было в наших силах. В общем, я не знаю, что мы могли бы сделать по-другому.

Мне никогда не понять, почему Ричард умер, а я выжила, знаю лишь, что он спас мне жизнь, отправив в каюту. Хотя его жизнь оборвалась так рано, он очень сильно повлиял на меня и научил следовать за своим сердцем, решительно покидая тихую гавань повседневной жизни и отправляясь на поиски приключений. Ричард всегда будет моим героем, и я всегда буду его любить. Я благодарна за то, что осталась жива, и в память о Ричарде я продолжаю следовать его примеру – живу с азартом, с любовью к морю, стремясь находить свет даже в самые темные часы своей жизни.

Я надеюсь, что моя история поможет вам обрести вдохновение и силы. Я верю, что мое спасение было предрешено судьбой – Божественной волей. Мое время тогда не пришло. После сорока одного дня в одиночестве я получила единственное ясное послание от Бога (или от Высшей силы, или от Вселенной, или от Голоса): каждому из нас, каждому человеку предначертано свое. Я верю, что пути Господни поистине неисповедимы. Такова моя вера – путь, которым я продолжаю следовать по жизни.

Эпилог

Сейчас я живу счастливо и в гармонии с собой в городке Фрайдей-Харбор, остров Сан-Хуан, штат Вашингтон, где веду два успешных дела. Управляя собственным маленьким бизнесом, я чувствую огромное удовлетворение: мне нравится работать в своем темпе, быть самой себе начальником и видеть своих клиентов счастливыми.

В 1992 году я полюбила, а позже вышла замуж за талантливого человека по имени Эд Эшкрафт. Однажды в пятницу вечером он пригласил меня на танцы в «Грейндж-Холл». Он держал меня за талию сильной рукой, и это прикосновение вселяло уверенность и чувство безопасности. Он смотрел мне прямо в глаза и улыбался так тепло, что я растаяла. У него тоже были голубые глаза, только без оттенка ляпис-лазури, это была более легкая, мягкая, прозрачная голубизна – цвет голубого неба в безоблачный день. За первым танцем последовал второй, за вторым – третий. Мы так слаженно двигались вместе, словно парили по воздуху.

Эд строит для своих клиентов дома мечты, такой дом он выстроил и для нас. Он обращается со мной как с королевой. Он глубоко любит меня, у нас с ним общие мечты и цели. Мы любовники и друзья, и еще мы веселим друг друга.

Но самым большим моим достижением, помимо того что я выжила в урагане, я считаю рождение двух наших дочерей: Келли, в 1995 году, и Брук, в 1997-м.

Все мы любим бывать на воде, и одно из самых дорогих моих воспоминаний связано с прогулкой на нашей «Блонди» – «четвертьтоннике» в двадцать шесть футов длиной. Я сидела с Келли на коленях у правой стенки кокпита. Мы шли в галфвинде, когда она с живостью потянулась к румпелю из тика и ели.

– Хочешь помочь мне управлять, Келли? – спросила я, опуская ее маленькую ладошку на гладкую поверхность гнутой арки румпеля. – Медленно потянув румпель на нас, я сказала: – К ветру.

– К ветру, – повторила она.

Затем, перекладывая румпель от себя, я прошептала со вздохом:

– А теперь под ветер.

Счастливого плавания!

Келли обернулась и посмотрела на меня ясными голубыми глазами – такими же, как у ее отца, – уловив в моем голосе какую-то иную интонацию, возможно тоску. Я взглянула на ее чудесное невинное личико, страстно желая пообещать дочери, что вся ее жизнь будет идти на ровном киле, но знала, что обязана сказать правду. Я поцеловала Келли в атласный лоб и призналась:

– Жизнь как хождение под парусом, милая. К ветру и под ветер.

Она улыбнулась, и я улыбнулась, папа потравил шкоты, а потом спустился вниз, чтобы принести Брук, которая только что проснулась после дневного сна.

Брук родилась в осеннее равноденствие в 12:45 дня с неразорвавшимся плодным пузырем.

– Такое очень редко случается, – сказала нам акушерка Мелинда. – Знаете старинную акушерскую примету?

– Нет, – сказали мы.

– Старые повитухи считали, что ребенок, рожденный «в рубашке», никогда не утонет и не пропадет в море.

У меня перехватило дыхание – Мелинда не знала о моей трагедии. Я помню, как потянулась к Брук, взяла ее на руки и внимательно посмотрела в ее новорожденное личико. Оно было сморщенное, мокрое, плаксивое – волосы светлые, как у Эда, Келли и у меня. Я приложила ее к груди и укрыла в своих объятиях.

Слава богу, она никогда не пропадет в море. Ведь как сказала мне когда-то моя мама: «Тами, если ты когда-нибудь пропадешь в море, я ни за что никогда не перестану тебя искать».

Глоссарий

Аутригер – балансир, вынесенный за борт каноэ, который придает лодке дополнительную устойчивость. На мелких судах аутригером называют все детали, вынесенные за борт.

Бакштаг – курс парусного судна при попутно-боковом ветре, а также сам попутный косой ветер между полным (фордевиндом) и полуветром (галфвиндом). Угол между продольной осью судна и направлением ветра составляет от 90° до 180°. В бакштаг идут правым или левым галсом, в зависимости от того, справа или слева дует ветер. Также бакштагами называются снасти стоячего такелажа, которые поддерживают рангоут с кормы и боков.

Бейдевинд – курс парусного судна при встречном или встречно-боковом ветре, когда угол между продольной осью судна и линией направления ветра составляет от 40° до 90°. Крутой бейдевинд – минимальный острый угол, под которым судно может идти под парусами.

Бизань – бизань-мачта, кормовая, последняя мачта, а также косой парус, ставящийся на бизань-мачте.

Бимс – поперечная балка, предназначенная для придания жесткости перекрытиям и обеспечения поперечной прочности судна.

Булинь – снасть (веревка) для оттяжки нижнего края парусов, которая крепится булиневым (беседочным) узлом.

Ванты – снасти стоячего такелажа, канатные растяжки, которыми укрепляются мачты с бортов судна для придания устойчивого вертикального положения. Изготавливаются из стального или специального пенькового троса.

Галс – положение парусного судна относительно ветра. Когда ветер дует в левый борт, судно следует левым галсом, в правый борт – правым.

Галсовый угол – нижний передний угол паруса, фиксирующийся на вертлюге гика для грота или на палубе для стакселя.

Галфвинд – «полветра», курс, при которым угол между продольной осью судна и направлением ветра составляет около 90°.

Генуя – парус, большой широкий стаксель со шкотовым углом, далеко заходящим за мачту. На яхте может быть несколько генуй, обозначаемых номерами, причем чем больше номер, тем прочнее генуя, тем более плоскую форму и меньшую площадь имеет.

Гик – горизонтальное рангоутное дерево (не обязательно должен быть деревянным, может быть алюминиевым), подвижно скрепленное пяткой с нижней частью мачты. По гику растягивается нижняя шкаторина косого паруса, например грота.

«Гроб» – ниша вдоль бортов кокпита, где обычно размещают койку.

Грот – грот-мачта, большая судовая мачта между фоком и бизанью. На многомачтовых судах грот-мачт иногда бывает несколько, но на небольших яхтах это зачастую единственная мачта. Парус на этой мачте также называется гротом.

Дельные вещи – общее название для вспомогательных деталей оборудования корпуса судна, которые служат в основном для крепления и проводки такелажа, а также для частей судовых устройств, оборудования помещений и палуб. К дельным вещам, например, относят трапы, крышки люков, леерные стойки, утки и т. д.

Днищевый шпангоут – сплошная с вырезами шпангоутная рама. Шпангоутная рама располагается по периметру в поперечном сечении судна и состоит из последовательно соединенных друг с другом балок, шпангоутов, бимсов.

Карантинный флаг – он же флаг «Quebec», желтого цвета, передает сообщение береговой службе: «На борту нет инфекционных больных, прошу разрешения на прохождение таможенной процедуры».

Киповая планка – элемент швартового устройства, отливка из чугуна или стали, напоминающая разомкнутую раму, через которую проводится трос. Один из видов крепления для надежной фиксации самых разных тросов, канатов и т. д.

Киса – плотный парусиновый мешок для судового имущества и принадлежностей.

Кливер – косой треугольный парус, прикрепленный к снасти, идущей от мачты к концу бушприта, передний парус.

Кокпит – открытое или полузакрытое помещение в средней или кормовой части палубы для рулевого и пассажиров.

Комингс – вертикальные стальные листы или деревянные брусья, ограждающие люки на судне от попадания воды внутрь помещений.

Кранцы – приспособления, предохраняющие борта судна от ударов и трения о причал или другое судно. В наше время в качестве кранцев часто используются автомобильные покрышки.

Леер – туго натянутый трос, закрепленный на стойках, мачтах, надстройках и т. д. Служит для подъема косых парусов и ограждения открытых палуб в тех местах, где отсутствует комингс или фальшборт.

Ликпаз – продольный желобок в рангоуте, обеспечивающий удобную постановку, спуск и надежное крепление шкаторины или ползунов паруса.

Линии положения, ЛП – геометрическое место точек на поверхности, в которых навигационный параметр имеет постоянное значение, например высота небесного светила в некоторый момент времени.

Марсельная шхуна – морское парусное судно с 2–7 мачтами, несущими косые на всех мачтах и прямые верхние паруса (марсели) на носовой мачте.

Нактоуз – ящик, в котором расположен компас и другие навигационные инструменты. Обычно укрепляется на подставке или тумбе.

«Обезьяний кулак» – круглый узел, который используется в качестве утяжелителя на конце, чтобы было удобнее бросать и ловить, особенно при волнении на море. Изначально в такой крепеж вставляли небольшие ядра. «Обезьяний кулак» на короткой веревке использовали даже в качестве оружия ближнего боя.

Оверкиль – опрокидывание судна вверх килем.

Отдавать концы – отвязывать канаты, лини и т. д.

Пайол – съемный настил в судовых помещениях.

Парусное вооружение – совокупность элементов оснастки парусного судна: паруса, рангоут, такелаж, – предназначенных для создания тяги.

Полуштык – один из простых морских узлов, позволяющий завязать незатягивающуюся петлю.

Потопчина – часть палубы судна от борта до кокпита.

Прокладочные инструменты – предназначены для построений и расчетов, связанных с учетом движения судна, которые выполняются на навигационной карте. К ним относятся линейки, транспортиры, циркули и протракторы.

Прокладочный планшет (маневренный) – планшет для графической прокладки курса и расчета маневров судна.

Рангоут – «круглое дерево», общее название устройств для постановки парусов и их удержания в рабочем положении. К рангоуту относятся мачты, стеньги, реи, гафели, гики и бушприт. Ранее на судах парусного флота рангоут изготавливался из дерева (в связи с чем и назывался рангоутным деревом), впоследствии все главные части рангоута (мачты, бушприт, реи) стали изготавливать из стали или других материалов нерастительного происхождения (например, композитных материалов).

Релинг – жесткое (деревянное или металлическое) ограждение на борту судна.

Рифы – завязки, продетые сквозь парус, подтягивая которые можно уменьшить площадь паруса, т. е. взять рифы или зарифить парус.

Сектор гика – стойка под гик, на которой он лежит, когда судно на якоре.

Скула (судна) – место наиболее крутого изгиба борта, переходящего в носовую или кормовую часть, носовая или кормовая скулы. Изгиб борта при переходе в днище – бортовая скула.

Спасательная веха – плавучий знак, сконструированный таким образом, чтобы он был заметен даже на большом волнении. Веха состоит из длинного шеста, уходящего под воду, с поплавком посередине и флажком наверху и используется для обозначения места падения человека за борт.

Спинакер – тип паруса, предназначенный для использования на полных курсах, от галфвинда до фордевинда. На яхте используется как дополнительный, он очень легкий, выпуклый и по принципу действия сходен с парашютом.

Стаксель, стаксель номер один – «штаговый парус», треугольный косой парус, поднимаемый по штагу. В зависимости от площади стаксели делятся по номерам от генуэзского, самого большого, после которого идет стаксель номер один, номер два и т. д. до штормового стакселя, самого маленького.

Стеклинь – «бечевка из трех прядей по две нити каждая», линь из шести нитей. Линем же называется всякий тонкий трехпрядный трос толщиной в полдюйма и меньше.

Степс – углубление, гнездо для установки мачты на палубе судна.

Такелаж – оснастка, общее название всех снастей на судне или вооружение отдельной мачты, с помощью которых крепится и управляется рангоут и паруса. Такелаж бывает стоячий, для удержания рангоутных частей в надлежащем положении, и бегучий, для постановки, уборки парусов и управления ими.

Травить – значит ослаблять, можно травить шкоты, травить парус, потравить фал и т. д.

Тузик – самая малая из судовых шлюпок, используется для поездок на берег, когда судно стоит вблизи последнего. Название произошло от англ. two (два), т. е. лодка на двоих.

Узел – единица скорости судна, равная одной морской миле в час, т. е. 1,852 км/ч.

Утка (корабельная утка) – двурогая металлическая деталь из числа дельных вещей, укрепленная на палубе или иной части судна, для закрепления на ней бегучего такелажа. На яхтах жестко закреплена на корпусе и используется для швартовых, якорных, буксировочных и прочих канатов и тросов.

Фал – снасть из растительных или синтетических волокон для подъема деталей рангоута, парусов, флагов и т. п.

Фаловый угол – верхний угол в треугольном парусе, к нему крепится фал, применяемый для подъема паруса.

Форштаг – снасть стоячего такелажа, поддерживающая мачту спереди.

Шкаторина – кромка (край) паруса, в которую вшивают трос, чтобы парус не рвался. В зависимости от типа парус имеет от трех до пяти шкаторин. Шкаторина между фаловым и галсовым углами паруса называется передней, треугольный парус крепится передней шкаториной к рангоуту или такелажу.

Шкот – снасть бегучего такелажа, с помощью которой растягивают нижние (шкотовые) углы парусов по рею или гику, а также оттягивают назад углы парусов без рангоута.

Шкотовый угол – нижний задний угол паруса, который растягивается шкотом.

Штаг – снасть стоячего такелажа, протянутая от верхней части мачты до носа, которая удерживает рангоут от падения назад.

Штормовые паруса – паруса, сшитые из более плотной парусины и имеющие меньшую площадь, которые, соответственно, ставят в штормовую погоду.

Штурманский стол, штурманский уголок – место на яхте, выделенное для хранения карт, навигационных и прокладочных инструментов и работы с ними.

Благодарности

Если бы не помощь и самоотверженность многих людей, мысль о том, чтобы изложить мою историю в книге, так и осталась бы мыслью. После множества взлетов и падений книга обрела собственную жизнь. И мне бы хотелось поблагодарить всех тех, кто помог ей расправить крылья, а также друзей и родных за их постоянную поддержку.

Я особенно признательна Мэри Эшкрафт за внимательное редактирование каждого нового варианта. Оскару Линдту, ставшему для меня маяком в тумане. Линн Мерсер – за ее предложение «пройтись по рассказу». Дебби Блэдсоу, чья энергичность так заразительна. Мици Джонсон – за развитие идеи. Стиву и Эрику Брандтам – за их бесценные советы и вдохновение. Тери Томпсон, Кэти Джонсон, Мэри Стоун, Неве Бич и Джерарду Вольдвету, которые не позволяли проекту сбиться с курса. Брюсу Конвею, настоящему кудеснику с «Макинтошем», чьи советы неизменно попадали в точку. Доротее Авгузтини – вдохновляющей силе, подбадривавшей меня.

Многочисленные благодарности моему агенту, Джил Гринберг, за выбор мест для отдыха, изменивших мою жизнь. И Петернелл ван Арсдейл – за ее изящный стиль. Какое счастье работать с ней.

Благодарю Джона Кэссира из «CAA» за нестандартное мышление и за то, что согласился взяться за это дело. Спасибо Джессике Синдлер и команде из «Dey Street Books» – за их терпение и советы, и еще Тому Киллингбеку и команде «HarperUK» – за поддержку.

Много алоха Аарону Канделлу и Джордану Канделлу, чья преданная дружба и настойчивость помогли появиться киноверсии «Во власти стихии». Спасибо Бальтасару Кормакуру – за страстную приверженность своему делу и внимание к деталям – потому-то он один из лучших. Моя признательность и восхищение актерам фильма «Во власти стихии», в первую очередь, конечно, Шейлин Вудли и Сэму Клафлину, которые день за днем неустанно трудились, выкладываясь на полную в открытом океане. Спасибо съемочной группе и всем, кто остается за кадром, но чья работа жизненно важна для успеха. Моя бесконечная признательность «STX Productions», воплотившим мою мечту в реальность.

Я по-настоящему в долгу перед Саси Макгерхарт за ее энтузиазм и сосредоточенность на проекте, без нее эта книга так бы и осталась в мечтах. Спасибо Джин Гирхарт за то, что помогла Саси отправиться в этот долгий писательский вояж.

Спасибо моей семье: маме – за то, что делилась со мной своей силой и жизненной энергией. Бабушке и дедушке Олдхэмам – за те ценности, какие мне привили, и за то, что были надежным якорем в жизни. Отцу – за моральную поддержу и живое доказательство того, что жить – весело. Моему младшему брату Дейну (который не так уж мал) – за то, что поддерживал меня, когда бывало совсем худо.

Эду, любви моей жизни, – спасибо тебе за все, что ты сделал для меня и нашей семьи. И за невероятное терпение на протяжении всей работы.

Спасибо моим девочкам, Келли и Брук, научившим меня безусловной любви, – они оказались истинной причиной моего спасения.

Сноски

1

«Сильная жажда» (исп.). (Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.)

2

Пиво (исп.).

3

Ок. 37,5 м.

4

Бридждек – самая верхняя палуба гражданского судна, где расположены рулевая и штурманская рубки.

5

Спасибо, спасибо, спасибо большое, бог! (таитян.)

6

Один из способов считать секунды без секундомера – проговаривать между ними «сто двадцать».

7

Международный сигнал бедствия в радиотелефонной связи, аналогичный сигналу SOS в радиотелеграфной.

8

– Добрый день. Как дела?

– Неплохо. А у тебя?

– Отлично! Меня зовут Жон. А тебя?

– Я Ричард, а это моя подруга, Тами (фр.).

9

Тапа – материя из спрессованного луба деревьев семейства тутовых.

10

Это для вас, а это для вас (фр.).

11

Имеется в виду англоязычная песня «It’s My Party», наиболее известная в исполнении певицы Лесли Гор, в записи 1963 года: «It’s my party and I’ll cry if I want to».

12

Английская поговорка, которая целиком звучит примерно так: «Ночью небо красно – моряку прекрасно; утром небо красно – моряку опасно».

13

Здесь героиня перефразирует строчки из поэмы С. Т. Кольриджа «Поэма о старом моряке». Ср.:

Вода, вода, одна вода,

Но чан лежит вверх дном;

Вода, вода, одна вода,

Мы ничего не пьем.

(Перевод Н. Гумилева)

14

W – первая буква в английском слове «water» – вода.

15

«Fly Me to the Moon» – строчка из популярной песни, написанной в 1954 году Бартом Ховардом, в числе исполнителей которой был Фрэнк Синатра.

16

Каждое плавательное средство обязано иметь ходовые огни. На левом бору располагается красный огонь, на правом – зеленый, на корме – белый. Это придумано для того, чтобы в темноте можно было определить, в каком направлении идет судно. Красный огонь означает, что судно идет влево, зеленый – вправо. Красный и зеленый, горящие одновременно, означают, то судно идет прямо на нас. Белый – что судно идет от нас. – Примеч. науч. ред.

17

Максфилд Пэрриш (1870–1966) – американский художник, изобретший собственную живописную методику, которая заключалась в использовании четырех цветов: синего, сиреневого, желтого и черного.

18

Христианский гимн, написанный священнослужителем Джоном Ньютоном в конце XVIII века. Чрезвычайно популярен и в наши дни.

19

Ин. 14: 2.

20

«Haole» на гавайском языке – «неполинезиец», «чужеземец».

21

Почтовое отделение (фр.).

22

Мясо на шпажках, шашлык (фр.).

23

Лакомый кусочек (фр.).

Content

Тами Олдхэм-Эшкрафт
при участии Саси Макгерхарт
Во власти стихии. Реальная история любви, суровых испытаний и выживания в открытом океане

Глава первая На линии огня

Глава вторая С часу до четырех пополудни

Глава третья Возвращение в сознание

Глава четвертая Погружение

Глава пятая Течения и дрейф

Глава шестая Временное парусное вооружение

Глава седьмая Время в руке

Глава восьмая Вода вверху, вода внизу

Глава девятая Корабль и вертлюг гика

Глава десятая Ля Каскад

Глава одиннадцатая «Хинано» и сигары

Глава двенадцатая Мачете и мурены

Глава тринадцатая За бортом

Глава четырнадцатая Черепаховые закаты

Глава пятнадцатая Среди бела дня

Глава шестнадцатая «Хазана» и Маэва-Бич

Глава семнадцатая Светящиеся палочки и молочные коктейли

Глава восемнадцатая Схожу с ума?

Глава девятнадцатая Держись, держись

Глава двадцатая На берегу

Глава двадцать первая Наконец дома

Глава двадцать вторая Итоги

Эпилог

Глоссарий

Благодарности

Сноски