Влад Поляков

Борджиа: Время увядающих лилий

Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность. Если же они не таковы, то и о государе заключат соответственно, ибо первую оплошность он уже совершил, выбрав плохих помощников.

Никколо Макиавелли

Пролог

Герцогство Модена, граница с Миланским герцогством, август 1493 года

Ну вот и началось. Почти что, потому как французско-миланская армия ещё не здесь, а всего лишь на подходе. На подходе куда? К небольшому городу Реджо-Эмилия, находящемуся на границе между Моденой и Миланом. Так себе местечко, крепость тоже хлипенькая, но на неё у меня особых планов как-то и не присутствовало. Сражение будет в поле, благо и местность для этого вполне подходящая. Равнины, небольшие холмы, сколь-либо значимого леса не присутствует. Благодать как для пехоты, так и для кавалерии, всё зависит исключительно от мастерства полководцев и выучки солдат. Как раз то, что и требуется для наших раскладов.

Расклады, мда. Воевать с Францией, одной из сильнейших держав нынешней Европы, опираясь на собственные — весьма покамест скудные, откровенно говоря — резервы и союзников, один из которых слаб, другой же ненадёжен… Положение, если на первый взгляд, хуже губернаторского. Зато на второй не так уж всё и печально — слишком тщательно я готовился именно к такому вот естественному для истории раскладу. Мне, выходцу из XXI века, к тому же мало-мальски знающему историю и её закономерности, было понятно — Карл Французский непременно и обязательно попрёт на Неаполь, этого не избежать. Зато реально подготовиться, сконцентрировав все ресурсы, которые к тому моменту удастся под себя подгрести.

Сила на силу? Не совсем так, хотя некоторым может показаться. Разделяй и побеждай — вот это будет гораздо более правильным. Для начала удалось отделить Флоренцию, перевести её из разряда явной жертвы французских интриг в категорию вполне надёжного и обязанного роду Борджиа союзника. Деньги семьи Медичи, выгодное стратегическое положение «римского щита» и какие-никакие войска. Хотя это я не совсем правильно выразился — войска неплохие, пусть по большей части наёмники.

Стоило помнить и о ещё одном расколе, вроде не столь важном сейчас, но в потенциале способном дать многое. Семейство Сфорца отныне было в смятении, ведь Катарина, наиболее яркая представительница рода, заняла выжидательную позицию, Вот оно, наглядное свидетельство того, что не следует быть слишком уж хитрожопым. Это про Лодовико Сфорца по прозвищу Мавр. Ну притравил ты племянника, пожелав лично примостить задницу на троне герцогства Миланского, дело житейское. Только в таких случаях принято хотя бы наиболее ценным союзникам хотя бы сразу после действия намекнуть на истинное положение дел, а не играть их втёмную. Иначе может случиться то, что случилось — тебе перестанут доверять не просто, а от слова «совсем». Вот Катарина Сфорца, Тигрица из Форли и решила, что ну оно нафиг, очертя голову влезать в серьёзную заварушку на стороне того, кто уже показал себя совсем ненадёжным даже по отношению к проверенному временем и совместно пролитой кровью союзнику.

У самой Катарины было немного войск, но вот репутация, она дорогого стоит. Глядя на неё, многие другие феодалы Папской области сильно засомневались, а стоит ли так уж явно вставать на сторону врагов Александра VI, главы рода Борджиа? Не лучше ли если и не принять сторону понтифика, то хотя бы просто выждать на первом этапе, отойти на время в сторону, предоставив возможность Карлу VIII и его врагам самостоятельно помериться силами.

Второй раскол… Он в некоторой степени обезопасил тыл, сократил ту «ресурсную базу», на которую могли опереться главные внутренние враги — семьи Орсини и Колонна. Делла Ровере можно было уже не считать — внутри Папской области у них не осталось ровным счётом никаких ресурсов и резервов. Зачистка хоть и закончилась не так давно, но в её качестве можно было не сомневаться. Лично руку приложил, чего уж там.

И наконец, раскол третий. Если хочешь разбить врага — делай это по частям. Тут мне довольно сильно помог один из врагов, а именно сам Лодовико Сфорца. Испугавшись того, что Ферранте Неаполитанский, разъярённый отстранением от власти супруги отравленного Джан Галеаццо Сфорца — своей родной внучки, если что — заручится поддержкой Рима и двинет свои войска на Милан, Лодовико Сфорцабуквально вынудил Карла Французского послать ему на помощь уже собранную часть армии. Солидную часть, боеспособную, под командованием опытного военачальника… но всё равно всего лишь часть. Часть же априори слабее целого! Нам, Борджиа, только и оставалось, что воспользоваться благоприятной ситуацией.

Вот мы и воспользовались. Собрав все имеющиеся ресурсы и подтянув союзников, основной удар был направлен в сторону Пармы. Точнее сказать, сымитирован, поскольку целью было не взятие этого действительно довольно важного города, а провокация Лодовико Сфорца. Ведь возьми мы под свой контроль один из важнейших и богатейших городов герцогства Миланского, и что тогда скажут отстранившиеся, занявшие позицию временного нейтралитета Венеция, Мантуя, Феррара? А против общего, действительно массового альянса государей Италии армии Карла VIII не выстоять. В том смысле, что понесённые Францией потери будет чрезмерно велики, чем обязательно воспользуются другие враги. А таковых… хватало. Англия, Священная Римская империя, объединённые короны Кастилии и Арагона. О, все вышеперечисленные разом накинутся на ослабевшего соседа и раздербанят его на кусочки, откусив по несколько провинций. А ещё Бретань… Та самая Бретань, которую Карл VII по сути насильно включил в состав Франции и королева которой — вынужденно оказавшаяся его женой — с радостью поддержит любого, кто пообещает ей восстановление независимости.

Кардинал… ты опять протупил! И хвала хоть богам, хоть демонам, что тупизна временной оказалась, а то пришлось бы мало-мало головой о что-нибудь каменное или деревянное биться в тяжкой тоске из-за упущенной возможности.

Анна Бретонская, которая, мягко сказать, сильно не любила Карла VIII, вела с ним до вынужденного замужества войну и буквально мечтала при первой же возможности восстановить самостоятельность Бретани, где пользовалась практически полной поддержкой вассалов. Козырной туз… если правильно и в нужный момент его разыграть. Проклятье, ну ладно я, ещё не успевший полностью «врасти в эпоху», но куда смотрел Родриго Борджиа? Тоже протупил, несмотря на весь свой многолетний опыт, не увидел прекрасную возможность. Нет уж, сегодня же отправляю в Рим доверенного гонца с письмом к «отцу». Пусть начинает подготовку, пусть устанавливает тайную переписку с Анной Бретонской, суля ей поддержку против ненавистного супруга и восстановление независимости Бретани от Франции. Ну а такая мелочь как развод — это Папа Римский завсегда обеспечить в состоянии.

Время… с ним ещё интереснее. Нужен наиболее подходящий момент, чтобы взорвать эту пороховую бомбу, заложенную прямо в центре Европы. С таким грохотом, чтобы задрожала земля не только под Карлом VIII, но и под всеми его наиболее значимыми вассалами. А что надо для этого? Думай, Кардинал, шевели мозгами, они же у тебя есть.

Война на изматывание, которая заставит Карла VIII втянуть в Италию как можно больше войск и не позволит быстро и без страха разгрома перебросить часть их обратно, для подавления восстания в Бретани. Тот факт, что Анна Бретонская способна, оказавшись в Бретани, в считанные дни вернуть себе полноту власти и созвать верных ей вассалов, я даже не пытаюсь ставить под сомнение, ибо глупо рассчитывать на иное. Силы Бретани способны удержаться, но лишь при условии, что Итальянская армия Карла VIII — на крайний случай большая её часть — не сможет в сжатые сроки подойти к границам герцогства. А уж по причине гибели, блокады или необходимости отражать нападения врагов-соседей — совершенно не играет роли.

Из этого же следует… Необходимо параллельно и согласованно вести войну с франко-миланскими войсками и выплетать паутину, связывающую Рим, Бретань и, вполне вероятно, Испанию, точнее пока ещё Кастилию с Арагоном. Изабелла с Фердинандом от подобного точно не откажутся. Фердинанд из-за давнего конфликта Арагона с Францией. Изабелла же, та из-за ума и умения мыслить стратегически. Ослабить Францию, обезопасить северную границу — это серьёзное достижение. А значит, «отец» прочитает в письме ещё и про эти нюансы.

И молчок! Даже союзникам, даже большей части приближённых об этом покамест знать не следует. Если кому и могу сказать, то Мигелю, Бьянке, да Раталли с Эспинозой. Эти четверо уже доверено-перепроверенные, успевшие показать и преданность, и умение держать язык за зубами.

Дзин-нь! Не звонок, но его подобие — небольшой гонг, установленный снаружи шатра, где я отдыхал от летней жары. Если появлялся кто-то важный, один из бойцов охраны тюкал кинжалом или чем иным несчастную медяшку, тем самым сигнализируя о том, что меня желают видеть. А дальше уж в зависимости от настроения и состояния можно было разрешить охраннику войти и доложить, либо выйти самому, либо просто поинтересоваться, кого черти принесли. Единственное исключение — действительно серьёзная ситуация. Тогда два удара и обязательное появление охранника.

— Кто там ещё?

— Я…

Знакомый голос, обладательница которого уже особенно и не пытается маскировать его под мужской, искусственно понижая и добавляя этакую хрипотцу. Что ж, этот человек всегда желанный гость. Ну ладно, почти всегда, ибо если в гостях одна или две девицы и мы все в не совсем одетом положении, тогда… ну совсем не та ситуация.

— Заходи, Бьянка.

Прогресс, однако! Теперь даже не морщится и тяжко не вздыхает, когда её настоящим именем величают. Особенно после парочки бесед с Катариной Сфорца, которая с высоты своего опыта преподала юной воительнице парочку уроков относительно совмещения женской сути и природы воина. И это есть хорошо, потому как комплексы — штука крайне опасная.

Так, вот она уже и тут. Полог за собой прикрыла, даже завязала, чтоб кто-нибудь что-нибудь не увидел. Молодец. Здоровая паранойя — залог здоровья параноика. Я в XXI веке потому и ухитрялся долгие годы уходить от спецуры, криминалитета и иных врагов, что никогда не забывал про сию простую истину.

— Устраивайся, — лениво махнул я в сторону раскладного стула. — Фрукты свежие есть, а вот вино тут не держу и по жаре тебе не рекомендую.

— Не до фруктов, Чезаре. Войско маршала де Ла Тремуйля и Лодовико Сфорца идёт медленно, но уверенно. Вечером будут уже тут, у Реджо-Эмилио.

— Так мы их специально сюда вытянули, чтобы сражаться на удобной для нас позиции.

— Для них она тоже удобна. Много кавалерии, пушки. Союзники беспокоятся, особенно король Альфонсо.

Беспокойный он наш, чтоб ему пушечное ядро в задницу и как следует банником утрамбовать! Одни хлопоты от этого нового короля Неаполя. То ему не так, этого он опасается, другого и вовсе боится. Мандраж, понимаю, равно как и неготовность к ситуации «с корабля на бал» Только недавно был простым наследником, а теперь р-раз и целый король. Привычка к тому, что есть умудрённый папаша, который всегда посоветует, подскажет, за чью спину можно укрыться

Всё это было, а теперь кончилось. Остались лишь собственные возможности, к слову сказать, весьма и весьма скромные. Отсюда и нервишки пошаливающие, и неуверенность и некоторая злобная истеричность. Впрочем, плевать, он вынужден держаться за нас, другого варианта у него просто нет. Однако Бьянке я ответил в несколько ином ключе.

— Союзника надо вразумлять и успокаивать. Мы же всё равно собирались устроить небольшой военный совет перед грядущим сражением. Время пока есть.

— Есть, — эхом отозвалась подруга. — Наша лёгкая конница кружит около французов, обстреливает их, не давая чувствовать себя спокойно. Ты сам говорил, что вымотавшиеся войска не станут и пытаться атаковать до ночного отдыха.

Киваю, соглашаясь. Так оно и есть. А лёгкая кавалерия из числа «псов войны», ранее служивших в кондоттах — она выполняла сейчас свою, особенную роль. Вооружённые новыми кремневыми аркебузами, солдаты выбирали подходящую позицию, после чего, спешившись, делали несколько залпов по противнику и… взлетев в сёдла, уносились прочь. И никаких конных сшибок, упаси демоны от такой ереси! Беспокоящий огонь, наносящий некоторые потери врагу, не дающий расслабиться и позволяющий частично измотать франко-миланские войска ещё до вступления в бой. Именно это и ничего больше.

— Мигель, Раталли с Эспинозой?

— Готовятся, чтобы наши враги надолго запомнили, что значит воевать с Борджиа. Всё по твоему плану. Вот только… — на миг замявшись, Бьянка продолжила. — Пьеро Флорентийский исполняет всё, что говорит ему Винченцо. А вот Эспинозе трудно приходится. И сам король Альфонсо и его капитаны считают, что и сами знают, как им воевать. Место в центре они займут, но будут действовать так, как считают нужным. Если только ты их не образумишь.

— Попробую, хотя уверенности и у меня нет. Спеси у нового короля Неаполя куда больше, чем разума.

Бьянка кривится в невесёлой усмешке. Понимаю, у самого сейчас явно похожее выражение на лице. Тут чужих глаз нет, маску держать нет никакого смысла, могу позволить себе не напрягаться.

— Зато он привёл почти тринадцать тысяч, из них семь конницы.

Тут юная воительница права. Альфонсо хорошо потряс и выжал, а потом снова потряс своих вассалов, да к тому же привёл сюда не всех, оставив в крепостях вполне себе полные гарнизоны. Хотя конницу да, выгреб почти всю, этого не отнять. В результате пятнадцать тысяч нас с флорентийцами и тринадцать неаполитанцев… имеем двадцать восемь. Солидно. Противник же по предварительным данным, чуток уступает в числе. Двадцать четыре тысячи или около того. Вместе с тем следует помнить, что маршал Ла Тремуйль притащил под украшенными лилиями знаменем не абы кого, а ветеранов, да и Лодовико Сфорца, трясясь за только что полученный трон, хорошенько постарался выставить хороших солдат, не мусор. У нас же часть флорентийцев без боевого опыта, неаполитанцы же… тут совсем печально. Опытные, успевшие повоевать, конечно, есть, но их куда меньше, чем хотелось бы. Следовательно, в лучшем случае имеем паритет.

На что же тогда делать ставку? Уж точно не на удачу! Новая тактика, новые принципы использования артиллерии, а в придачу ещё и совершенно новаторское по здешним понятиям построение пехоты. Терции просто обязаны себя показать в лучшем виде.

— Вот что, Бьянка… Давай-ка не будем медлить и начнём действовать. Военный совет нужен?

— Да.

— Посылай людей к герцогу и королю. Пусть прибывают сюда. Только не стоит тащить с собой большую свиту, обсуждать всё равно будем в узком кругу, — видя безмолвный вопрос в глазах девушки, уточняю. — Ну куда ж я от тебя денусь то. Только если что захочешь сказать — шёпотом и мне на ухо.

— Конечно! Если что, то тихо-тихо, никто не услышит.

Энтузиазма… море. Всё ж война — это её стихия, именно тут Бьянка чувствует себякак рыба в воде. Ну вот, теперь надо вставать, мало-помалу приводить себя в порядок, облачаясь в подобающий вид. К слову о подобающем виде. Теперь, получив помимо кардинальского перстня ещё и положение великого магистра Ордена тамплиеров, я мог забыть про кардинальскую сутану почти во всех случаях. Разве что при особо торжественных собраниях в Ватикане придётся вновь вспоминать об этом уродстве. И не мелочь, и приятно.

* * *

И не в тесноте, и уж точно не в обиде. Это я про тех, кто собрался в моём довольно просторном шатре, членов военного совета для чрезвычайно узкого круга лиц. Три составных части союзного войска, то есть Борджиа в моём лице, герцог Флоренции Пьеро I Медичи и король Неаполя Альфонсо Трастамара. И у всех имелись доверенные советники, они же военачальники. Альфонсо Неаполитанский притащил тех двоих, которые достались ему «по наследству» от отца — прославленных кондотьеров Виргинио Орсини и Просперо Колонна. Два человека из родов, которые нас, Борджиа, мягко сказать, сильно не любили, а если быть честными, то искренне ненавидели как опасных конкурентов. Вот какими взглядами порой одаривают, хотя пытаются это маскировать фальшивыми улыбками и вежливыми словами.

Опасность с их стороны? Низкая, ведь им слишком хорошо платят. Золото, вот ахиллесова пята большинства представителей двух древних италийских родов. Никак не поймут, что оно тускнеет при сравнении с властью. Полезное заблуждение врагов надо «не замечать», чтобы потом использовать против них в подходящий момент.

Пьеро Флорентийский же явился в сопровождении Николаса ван Бюрена, тоже кондотьера, но родом из священной Римской империи, прибывшего сюда не так давно, но успевшего себя зарекомендовать до такой степени, что хозяин Флоренции не просто нанял его и всех солдат немаленькой кондотты, но и доверил столь важный пост собственного советника по делам военным. Проверяли его доверенные люди как следует, чего скрывать. Вроде как безопасен, второе дно не обнаружилось, не говоря уж о третьем. А там поживём-увидим, как оно сложится. Постоянная бдительность, без неё в моём положении никуда.

Мою же персону «подпирали» Мигель де Корелья, успевший получить титул магистра Ордена Храма и присутствующая в качестве личного телохранителя Бьянка. Безмолвно присутствующая, хотя все понимали, что это не совсем так. Тут глупцов не было, люди осознавали, что простую любовницу с собой в такие места не таскают, да и положение личного охранника наверняка является лишь удобной ширмой. Разве что насчёт Альфонсо были определённого рода сомнения, слишком уж ограниченный кругозор у этого короля. Ладно, пофиг, сейчас не это важно. Церемониальная часть уже закончилась — да и сжата она была до предела, не то сейчас положение, чтобы на пустые расшаркивания тратить драгоценное время — началось собственно обсуждение предстоящего сражения. Разложенная на походном столике карта местности была разрисована разноцветными чернилами, показывая предполагаемое расположение войск противника и первоначальное расположения нашей армии.

Вот к этой карте и было приковано основное внимание собравшихся. Комментарии же, то и дело отпускаемые кем-либо, были разные, от нейтральных, до окрашенных самыми яркими эмоциями, не всегда положительного окраса.

— У нас есть небольшое численное преимущество и много тяжёлой конницы, — горячился король Неаполя. — Это преимущество, которое мы должны, просто обязаны использовать. Мои вассалы сокрушат и французов и миланцев, стоит им набрать нужную скорость для атаки. Пехота их не остановит, а конницы, тяжёлой и даже лёгкой, у Ла Тремуйля и Сфорца меньше, чем у нас.

— Авангард всё равно необходим, Альфонсо, — напоминал неаполитанцу Пьеро Медичи. — Только лёгкая кавалерия или она же и немного пехоты, но для втягивания французов в бой это важно.

— Пара тысяч лёгкой конницы и полтысячи пехоты будет достаточно, — отмахнулся Трастамара. — Постреляют из арбалетов и в случае опасности отступят.

Пренебрежительное отношение короля ко всему, помимо тяжёлой кавалерии, откровенно удручало. А ведь даже если не брать в расчёт артиллерию, способную дружным залпом перемешать картечью атакующую конницу с кровью и грязью, есть и обычные стрелки. Даже обычные лучники во время Столетней войны не раз доказывали, что тяжёлая рыцарская конница перестала быть главным родом войск. Да, она по-прежнему важна, но лишь как составная часть, действующая совместно с конницей лёгкой, пехотой тяжелой и обычными стрелками. Увы, Альфонсо Неаполитанский явно про это не то позапамятовал, не то не принимал всерьёз.

— Две тысячи лёгкой конницы и полтысячи пехоты в авангард… соглашусь, — кивнул я, поддерживая предложение Пьеро. — Пять тысяч моих войск на правый фланг и столько же флорентийцев на левый будет приемлемым вариантом. Центр… неаполитанцы и венецианские наёмники. В целом это получится около двенадцати тысяч. И резерв в три тысячи.

Про артиллерию я не упоминал, не считая нужным в чём-либо убеждать упёртого неаполитанца. Как только понадобится — батареи вступят в дело, причём доставив немало огорчений противнику. Новые боеприпасы плюс изменённая конструкция лафетов — это сочетание способно приятно удивить союзников и неприятно противника.

— Ожидаем удара или атакуем сами? — дельно поинтересовался ванн Бюрен. — Я бы предложил атаковать после разведки боем. Преимущество в коннице стоит использовать, она хороша в атаке, не в обороне.

— Артиллерия…

Просперо Колонна напомнил об очевидном. Да и второй неаполитанский кондотьер, Виргинио Орсини, кивает, соглашаясь с коллегой по нелёгкому ремеслу «пса войны».

— Для того и разведка, синьоры, — парировал голландец. — Удар тяжёлой кавалерии будет направлен в то место, где орудий либо нет, либо их мало. Нам повезло, что здесь лишь часть французских пушек.

— Допускаю, — напыжившись, изрёк Альфонсо, которому корона явно жала на мозг. — И это подтверждает то, что я говорил! Рыцарская конница продолжает оставаться основой любой армии.

Пой, птичка, пой! Сейчас я даже не собираюсь тебе возражать, ведь многие заблуждения временного, ситуативного союзника впоследствии могут обернуться против него. Пока же… пусть думает что угодно, лишь бы делал то, что от него требуется по плану.

— Переговоры, — произнеся это слово, Мигель выждал, после чего уточнил. — Атаковать раньше утра нас не станут, наши враги измотаны маршем и нападениями лёгкой кавалерии. За нами выбор…

— Атаковать их самим?

Ага, прямо ближе к вечеру, тем самым обрекая сражение на перерыв в самый, возможно, неподходящий момент. Увы и ах, но ночной бой тут никто не потянет, не тот уровень развития военного дела. Несколько веков назад — вполне. Несколько веков вперёд — тоже реально. Но только не в этот временной промежуток! Как ни крути, «тёмные века» это не просто название, а суровая правда жизни. Так что Пьеро со своим вопросом-предложением попал пальцев в небо. Примерно это, пусть и предельно мягко, я и объяснил, держась в рамках вежливости и дружелюбного отношения к союзнику. Ф-фух, вроде понял и принял. И сразу же перестроил предложение, уже касаемо переговоров.

— Тогда лучше говорить вечером, а атаковать врага утром. Рано утром, как только рассветёт.

— Вот это — можно, — охотно согласился я. — Заодно попробуем пусть и не узнать что-то новое, это из-за хорошо поработавшей разведки будет затруднительно, так хотя бы подпортить настроение противнику. Если же получится разозлить, оно и вовсе прекрасно. Злость порой лишает части разума.

— И как будете их злить, Чезаре?

— Для начала флагом Ордена Храма и упоминанием в разговоре о том, что у возрождённых тамплиеров большие планы, Альфонсо. Мавра лучше всего бить, напоминая про узурпацию им власти в герцогстве. Только всё это не прямо, а намёками, ядовитыми и в то же время вежливыми. Поверьте, синьоры. Я, как Борджиа, знаю толк в подобных делах.

Верят. Вот уж в это верят охотно, репутация рода говорит сама за себя. «Отец постарался так, что порой это помогает, а порой сильно икается.

Основа была закончена, зато началось обсуждение частностей. Один отряд туда, другой сюда, тонкости начала боя, который по любому тянуть на себе авангарду. Оторвать некоторую часть сил на охрану обоза, который пусть и не в чистом поле, а внутри крепости Реджо-Эмилия, а всё равно тут свои тонкости. И проклятое слаживание между отдельными частями войска, особенно ярко это проявлялось при попытках встроить в общую структуру войска Альфонсо Неаполитанского. Печально, что прессовать его нельзя, не та ситуация. Разобидится из-за какой-то мелочи, включит режим оскорблённой невинности… Тогда вообще прости-прощай любым скоординированным действиям. Знаем, читывали про такое и не раз. Чего стоили действия французских маршалов во время Семилетней войны или вражда генералов Российской империи Беннигсена и Буксгевдена во время Наполеоновских войн. Тогда — да и во многих других случаях — из-за глупых распрей войска терпели поражение, хотя достаточно было проявить минимум готовности к сотрудничеству перед лицом общего противника. Вот и приходилось заниматься танцев на поле, усеянном минами… коровьими.

Всё кончается, завершилась и эта «китайская пытка», где капризы Альфонсо буквально били по мозгам и нервам. Большей части желаемого достигнуть удалось, а уж дальше… как карта ляжет. В конце концов, хочется эту долбодятлу подставлять свои войска и нести большие потери — да и чёрт с ним. Главное, чтобы убыль в его войсках не была совсем уж чрезмерной, ведь мы сражаемся лишь против части вражеских войск. Другая же часть уже спешит им на помощь, да к тому же с сотней орудий и королевской гвардией. Ах да, ещё и с самим Карлом VIII, но он всего лишь символ, ибо таланты полководца и король Франции были не слишком сочетаемы. За него воевали д’Обюссон, де Бурбон-Монпансье и особенно маршал де Ла Тремуйль.

Посторонние изъялись из шатра, остались лишь Мигель и Бьянка. Вид у них был, скажем так, одновременно довольный и встревоженный. Особенно у Мигеля. Поэтому я не мог не спросить у него:

— Проблемы внезапно объявились?

— Не у нас, Чезаре. Просто был у неаполитанцев, там всё странно. Короля они ненавидят и презирают, на нас и даже друг на друга как голодные волки смотрят. Они хорошие воины, но лишь в отдельности. Если будет тяжело — развернутся и побегут в свои замки. Ферранте они боялись и ненавидели. Альфонсо же ненавидят, презирают… и почти не боятся.

— Потому и центр. Единственное место, где их можно нормально использовать, — поймав любопытный взгляд подруги, я пояснил. — Да, Бьянка, именно центр и именно со стоящими позади венецианскими наёмниками. Пусть Альфонсо хоть посылает своих рыцарей в атаку, хоть сам ведёт их в бой. Если у нас есть преимущество, мы им воспользуемся. А венецианцы и арьергард помогут, если что, вразумить беглецов. Например, пулями и арбалетными болтами, если слова не подействуют.

— Сурово!

— Традиции сурового Ордена Храма надобно соблюдать. Те тоже не любили трусов и жестоко их наказывали. Да и «милый» обычай децимации, принятый в прежнем Риме, он порой бывал уместен. Не огульно, как они его применяли, а выборочно, чтобы страдали именно трусы, а не все подряд.

Поддерживает. С опаской по поводу возможных последствий, но всё же поддерживает. Это хорошо, ведь Корелья довольно осторожен и если бы услышал нечто действительно выходящее за рамки разумного риска, непременно отметил бы. А так… нормально, в пределах разумного. Свои же точно не побегут и из-за понимания, что бегущих легче вырубать, а также из-за осознания, что Борджиа стростят ошибку, но не трусость. Виселицы, где по моему приказу вздёрнули высоко и сразу дезертиров, они тоже неплохо запомнились.

Осталось сделать так, чтобы неотвратимо надвигающееся сражение также запомнилось. В хорошем для нас смысле, само собой разумеется. Другие варианты меня категорически не устраивали!

Глава 1

Герцогство Модена, граница с Миланским герцогством, август 1493 года

Ну вот и началось. Точнее сказать, вот-вот должно было начаться то самое сражение. Раннее утро, неспешно поднимающееся солнце. Отсутствие не то что дождя, но даже и облаков в сколь-либо значимом количестве. Благодать… и затишье перед бурей.

Ночь прошла спокойно по вполне понятной причине — неготовность к полноценному ночному бою ни одной из сторон — а вот вечерок выдался тем ещё. Меня несколько удивила искренняя убеждённость маршала де Ла Тремуйля в том, что его армия непременно одержит победу. Это не была игра на публику, он и впрямь был в этом уверен, несмотря на некоторое преимущество противника, то есть нас, в числе и тому, что уж войска Борджиа успели себя проявить с самой лучшей стороны. Отсюда и непробиваемая убеждённость на состоявшихся вечером переговорах, оказавшихся весьма краткими и преисполненными ультимативных слов с каждой стороны.

Результат? Само собой разумеется, нулевой, ведь я требовал от французов убраться за пределы италийских государств, включая не только Милан, но даже Савойю. Ла Тремуйль же упирал на то, что мы должны предоставить его армии проход через земли Флоренции и Папской области, а ещё признать право короля Карла VIII на корону Неаполя, а Альфонсо Трастамара объявить узурпатором оной.

Полная противоположность желаемого. Хотя знамя возрождённых тамплиеров на французов подействовало… неуютно им на какое-то время стало. Не дураки, помнили, что именно они ударом в спину сокрушили действительно мощный и великий Орден, теперь восставший из небытия и уже сделавший заявку на восстановление прежнего могущества. Однако… Из полезных аспектов состоявшейся встречи можно было отметить лишь то, что мне удалось хотя бы немного изучить нашего главного противника — Луи де Ла Тремуйля, маршала Франции и по сути самого выдающегося её полководца. Опасная персона, скрывать не стану. Умный, способный к импровизации, не боящийся трудностей, а также верный короне и лично Карлу VIII. На его фоне Лодовико Сфорца, несмотря на ум, способность виртуозно интриговать и своё герцогское положение, заметно терялся. Как говорится, труба пониже, дым пожиже, хотя сбрасывать Мавра со счетов всё едино не стоило, особенно в тех делах, которые не относились напрямую к военным действиям. Он гораздо сильнее там, где используют яд и стилет, а не мечи с аркебузами.

Зато Альфонсо Неаполитанский совсем взбеленился, его с трудом удавалось удерживать от того, чтобы тот не ринулся в атаку сразу же, невзирая на неподходящее время. Удалось, хотя мне это стоило немалого числа нервных клеток и разболевшейся головы. Последнее было особенно неуместно с учётом того, что предстояло. Ну да, анальгина и даже аспирина тут покамест не водится, а когда удастся их получить — вилами по воде писано. Одно дело иметь знания в области химии и совсем другое — пытаться их воплотить на старой, архаичной элементной базе, да и та в основе своей заимствована у господ алхимиков.

Впрочем, сейчас меня беспокоят проблемы совсем иного характера, если и близкие к науке, то исключительно к военной. Расположившись на небольшом холме за пределами даже теоретической дальнобойности вражеских орудий, но в то же время поближе к своим войскам — а они располагались большей частью на левом фланге — я осматривал открывшееся поле битвы, при этом горько и местами матерно сожалея об отсутствии простой подзорной трубы, пусть даже самой примитивной. Увы, оптика тут тоже блистала отсутствием, а исправлять сей нюанс… можно было, но требовало времени. А где оно, свободное время? С самого момента своего подселения в тело Чезаре Борджиа кручусь, аки та белка в колесе.

Ладно, переживём. Худо, бедно, но с возвышенности можно было разглядеть происходящее, особенно если учитывать хорошую видимость этим утром. Арьергард, центр с флангами, арьергард, да и орудия, сгруппированные в батареи и распределённые должным образом. По полтора десятка на фланги, три десятка в центре. Они все скажут своё веское слово не сразу, а когда настанет подходящий момент. Кто ж ходит с козыря в самом начале? Верно, только особо наглые или чересчур наивные люди. По той же причине истинную суть терции мы врагам демонстрировать сразу не собирались. Вот пройдёт разведка боем в виде столкновения с франко-миланцами нашего авангарда, рванётся в атаку тяжелая кавалерия неаполитанцев… По её результату и посмотрим, как именно, по какому из заранее просчитанных вариантов будут действовать войска Борджиа.

— Я слушаю вас, магистр.

Ага, Фабрицио Гварнери о себе напомнил. Кто это такой? Командир венецианских наёмников, тех самых, которых прислали дож и сенат, но не от своего имени, а замаскировав под обычный найм. Умеют республиканцы наводить тень на плетень, обставляя каждое своё значимое действие туманной завесой. Ну да пофиг, эти две с половиной тысячи тяжёлой пехоты, к тому же обученной и отлично вооружённой, лишними точно не станут. Да и порученное им может показаться простым лишь при беглом изучении. Точнее сказать, всё будет зависеть исключительно от стойкости неаполитанцев.

— Вы прикрываете наш центр, синьор Гварнери. На войска короля Неаполя я чрезмерных надежд не возлагаю, потому вы и будете подпирать его вояк сзади. И если они побегут, придётся… вразумить их. Ваши солдаты готовы на такие действия?

— Мы наняты, а приказы нанимателя исполняются, если они не ставят под бессмысленную угрозу те кондотты, которые я представляю.

— Рад это слышать. Но на всякий случай хочу ещё больше укрепить ваш боевой дух. Расположенные позади батареи, случись что, способны поддержать огнём, командирам отдан приказ отслеживать обстановку.

— Резерв…

— Сальваторе Эспиноза, им командующий, опытный воин. Ещё вопросы?

Вопросов больше не было. Несколько слов, и вот уже венецианец удалился, спеша вернуться к своим солдатам, понимая, что к моменту первого соприкосновения враждующих сторон ему лучше быть там, а не здесь.

Не он один. Почти все разбрелись по своим местам, командуя той или иной частью союзного войска. Альфонсо Неаполитанский решил не просто быть при армии, но лично участвовать в атаке тяжёлой конницы. Не в первых рядах, само собой разумеется, но сам факт должен был поднять боевой дух его вассалов, находящийся… где-то чуть повыше уровня пола. Просперо Колонна осуществлял общее командование центром, в то время как Виргинио Орсини руководил авангардом. При всей моей нелюбви к фамилиям Орсини и Колонна, я признавал высокий уровень обоих кондотьеров, присягнувших ещё Ферранте Неаполитанскому. И он был гораздо выше, чем у самого Альфонсо,

Николас ван Бюрен крепко держал в кулаке флорентийские войска, то есть весь левый фланг. У Пьеро Медичи хватало ума и сообразительности, чтобы ограничиться наблюдением и озвучиванием распоряжений опытного командира, не проявляя излишнюю инициативу там, где оно совершенно не требовалось. На случай же, если ван Бюрен начал бы нести пургу в летнюю пору… имелись и другие, которые мигом бы заметили подобное и пресекли непорядки… например, усекновением головы. Впрочем, это чисто в теории, ведь подозрений этот голландец не вызывал даже после довольно тщательной, особенно по местным меркам, проверки.

Правый фланг… Два знамени, алый бык Борджиа и крест Ордена Храма, явственно показывали, что именно там находятся основные наши войска. Интересно, как на это среагирует противник? Точнее сказать, какую часть нашего войска он сочтёт более опасной: тяжёлую кавалерию Альфонсо или же пехоту Борджиа? А может предпочтёт атаковать флорентийцев, выбрав. Так сказать, наименее опасную цель? Если так, то нам это будет только на руку — какое-то время войска Медичи выдержат, особенно поддерживаемые артиллерией и, возможно, резервом, а там к атаке кавалерии добавится и неторопливое движение вперёд трёх терций, которые, случись нужда, сольются в одну большую, благо тренировки по этому поводу проводились и не раз.

Кто командовал? Мигель де Корелья и Винченцо Раталли, благо оба они давно сработались и не конфликтовали даже в мелочах не говоря про более серьёзные вопросы. Просто у второго был большой опыт, в то время как первый склонялся к импровизации. И то хорошо и это полезно. Пусть уравновешивают друг друга.

А вот построение противника… мда, своеобразно. Авангард из примерно трёх тысяч всадников — савойцы, миланцы и немного из мелких итальянских княжеств — а также полторы тысячи пехоты, среди которых французы если и были, то не более пары-тройки сотен. Понимаю, Ла Тремуйль выдвинул вперёд тех, кого либо совсем не жалко — савойцы и иже с ними, либо кого надо ослабить… это про миланцев. Не знаю уж, на какой именно сорт сельхозудобрения сейчас исходит Лодовико Сфорца, но назвать его довольным жизнью и ситуацией язык не повернётся. А что он думал, что его солдат не станут использовать в любой бочке затычкой? Ха-ха три раза!

За арьергардом располагался… основной отряд, где не наблюдалось ни явного центра, ни выраженных флангов. Около четырнадцати тысяч, в основе своей пехота. Примитив? Как сказать… Расчёт явно был в том числе на артиллерию, которую франзуры разделили на две части и вынесли с правой и с левой стороны своих войск. Расположили грамотно, если по нынешним понятиям. Под углом, чтобы держать под обстрелом немалую часть поля битвы. И защиту французских батарей, кроме небольших отрядов пехоты, непосредственно к ним прикреплённых, должна была обеспечивать как выдвинутая в авангард конница, так и части арьергарда, случись необходимость. Плюс расчёт на то, что немалую часть атакующих «примут на картечь», способную в плотном строю пехоты проделать кровавые просеки, а кавалерию банально распугать. Увы, но здешние лошади, даже боевые породы, ещё далеко не все были приучены к грому орудий. Да и та же картечь косит если и не хорошо бронированных рыцарей, то лошадей точно.

Ну и арьергард, в котором, помимо пехоты, была вся конница Ла Тремуйля, а именно тяжелая, хорошо бронированная и успевшая повоевать. Немаленький, способный действовать и сам по себе, и оказать поддержку основной части войска, как карты лягут.

Кто атакует первым, вот в чём вопрос. Виргинио Орсини или командующий авангардом противника? Или же сам Ла Тремуйль отдаст приказ? Вопрос, однако, на который я в принципе не могу дать ответ. Зато могу подтолкнуть короля Альфонсо, ведь этому пылающему злостью монарху, рискующему утратить корону, а к тому же уверенному в превосходстве союзной италийской армии, многого и не понадобится, чтобы собственным приказом двинуть вперёд авангард Орсини.

Ага, началось! Французы решили проявить инициативу, двинув вперёд лёгкую конницу итальянских «союзников» и союзника… Есть ли преимущество в том, чтобы первыми сделать ход? Тут всё зависит от плана, выстраиваемого перед сражением, а в голову Ла Тремуйля мне не пролезть, телепатия если и существует, то я её никогда не имел возможности наблюдать.

— Далеко… видно плохо.

— Но видно же!

Оптимизм Бьянки и искренняя заинтересованность. Вытягивалась в струнку, даже находясь в седле, чтобы оказаться ещё чуть повыше, получить лучший обзор. Видно было, что душой она там, а тут… по остаточному принципу. Ладно, пока это несущественно, но скоро придётся вырвать её из грез о личном участии и вернуть к прозе бытия — расстановке сил на разложенной передо мной карте и «фишкам», обозначающим наши и вражеские войска. Этакая эмуляция на листе плотной бумаги «военной стратегии в режиме реального времени». Только тут нет возможности перезагрузить партию, да и сверху на поле битвы не взглянешь!

Поскольку под командованием Орсини в авангарде были неаполитанцы, то… стрельба в ответ была почти исключительно из арбалетов. Про аркебузиров там хоть и знали, но широкое распространение огнестрел в этом королевстве пока не получил.

— Стрелки своё слово сказали, сейчас встречный удар…

И точно, набирающая разгон лёгкая конница хлынула навстречу вражеской. Силы… некоторое преимущество противника компенсировалось стрелками-пехотинцами, да и не требовалось от Орсини разбить атакующих. Достаточно лишь сдержать, чтобы на помощь на расстояние залпа выдвинулась часть войск из центрального отряда, а там могли быть задействованы и фланги. Особенно правый, наш.

Я смотрел то в сторону сцепившихся авангардов, то на фланги, то на карту, прикидывая варианты дальнейших действий. Однако, скоро ситуация переменилась, причём довольно резко. Отступление… не Орсини отступал, а части вражеского авангарда пятились, словно потеряв почти весь воинский дух.

— Они отступают! — радостно вскрикнула Бьянка. — Смотри, разворачивают коней, уходят под прикрытие пехоты. И их основная часть армии начинает шевелиться.

— Вижу. Если вспомнить, что немалая часть конницы авангарда набрана в Савойе и рядом, то ничего удивительного. Никто не хочет погибать за тех, кто насильно тянет тебя в схватку. Но если это так, то тогда дело за Альфонсо, точнее за Просперо Колонна.

Долго ждать не пришлось. Хоть я и отправил гонца в центр, передать королю Неаполя о необходимости приготовиться, но тот явно думал в том же направлении. Тяжёлая конница готовилась к атаке, намереваясь сначала сокрушить потрёпанный и деморализованный авангард противника, а затем и ударить по основной части войска Ла Тремуйля. Главное, чтобы не забыли про французскую артиллерию, которая только и ждёт подходящего момента для активизации.

— Чезаре… посмотри.

Смотрю, как и просит Бьянка. О, какие люди пожаловали, сам Мигель, который никогда бы не появился, не возникни действительно веской причины для этого. А что за причина? Правый фланг пока фактически вне игры, лишь периодически постреливает по небольшим конным отрядам, крутящимся поблизости. По сути политика выжидания, ведь соваться в битву раньше времени может оказаться весьма ошибочным шагом.

Так, а что там у Орсини? Его конница наскакивает на пехоту, пробивая строй, вынуждая противника если и не бежать, то быстро отступать, пытаясь сохранять хотя бы подобие боевых порядков. Ну а немногочисленная пехота нашего авангарда хоть и продвинулась вперёд, но активной роли не играет. И не должна играть по понятной причине. Численность, это порой крайне значимый фактор.

Да куда ж вы лезете то! Орсини явно позабыл про французскую артиллерию, которая с одной стороны была расположена особо удачно для стрельбы. Ба-бах! Звуки хорошо донеслись даже до нас. Результат же… Стреляли ядрами, но прицел взяли хорошо, накрыв часть кавалеристов. В численном выражении потери были так себе, малозначительны, но вот эффект от применения артиллерии впечатлил. Замешательство среди конницы, частично всадники утратили контроль за своими лошадьми… и дали возможность пехоте отступить с меньшими потерями, а вражеской коннице возможность перестроиться для нанесения ответного удара.

— Мигель, по какой причине ты здесь?

— Винченцо опытен. Он чует, когда есть опасность.

— Опасность чего? — насторожился я. — Если уж ты сам сюда прискакал, это неспроста. Говори.

— Французы не пытаются напасть. Они выдвинули авангард нам на съедение, они позволили ему отступить и…

— Артиллерия!

— Нет, Бьянка, не то, — отмахнулся Корелья. — Это лишь отвлекающий маневр. Ла Тремуйль ждёт нашей атаки, вынуждает нас на неё. Но почему?

— Почему? — отвечаю вопросом на вопрос и тут же пытаюсь предположить. — Поймать нас, используя контратаку? Я готов пожертвовать большей частью тяжёлой конницы неаполитанцев в обмен на ослабление их основной силы. Потом мы их добьём, сохранив свои войска свежими для решающего удара. А маршал должен понимать, что главные тут Борджиа, а не Альфонсо Трастамара. Он и сам использует савойцев и даже миланцев, наплевав на их потери.

— Не знаю я… И Раталли не знает, но весь опыт кондотьера орёт о том, что это ловушка.

Несколько секунд раздумий, после чего я принимаю решение.

— Гонцов к Медичи и к Альфонсо Неаполитанскому. Первый пусть выжидает. Второй всё равно будет атаковать, он видит, что Орсини разбил авангард противника и сейчас устремится в атаку. Поэтому ему передать, что возможна западня… неожиданная. Пусть будет хоть немного осторожнее. Ещё к Эспинозе и Гварнери. Эспиноза должен готовить резерв, он может понадобиться раньше, если Альфонсо всё же не послушает, а предчувствия Раталли воплотятся в жизнь. Гварнери… тоже предупредить, чтобы не расслаблялся.

— Фон Циммер и двое других… Никак их имена не запомню.

— Франц Рихтхоффен и Матеуш Лехман. Лехман совсем рядом. Но ты права, Бьянка, пусть готовятся стрелять, причём бомбами и через головы своих, но навесной траектории. Мигель…

— Да, Чезаре?

— Возвращайся к войску. Я тебя услышал, что возможно сделать, уже делаю. Знать бы только, к чему именно. И я надеюсь, что это всего лишь излишняя осторожность Винченцо!

— Сам надеюсь. Но лучше готовиться к худшему, ты же сам об этом не раз говорил.

— Говорил, — соглашаюсь с очевидным. — Вот и посмотрим, что будет на этот раз.

Эх, до чего не хочется готовиться к худшему! Предпочитаю надеяться на лучшее, вот только это самое «лучшее» сбывается отнюдь не всегда. Хотя далеко не редко, ведь уже несколько раз в этом времени фортуна мне неслабо так улыбнулась. Глупо искушать демонов судьбы, жалуясь им… на них же.

А меж тем атака тяжёлой кавалерии началась. Альфонсо Неаполитанский решился на этот ход, довольно сильный и способный с самого начала основной фазы битвы переломить её в нашу пользу. И удар должен был пройти несколько слева от вновь сцепившихся авангардов, ударив сначала по расположенной на том фланге французской артиллерии, а затем и по пехоте основной части вражеского войска. Стоило отметить, что Виргинио Орсини, несмотря на то, что часть его конницы попала под пушечный залп, собрался с силами и, держа подчинённых в кулаке, продолжил давить и плющить упавших духом миланцев с савойцами.

Набирающая скорость конница, в которой не только каждый всадник, но и лошади закованы в броню — то ещё зрелище. Попасть же под такого рода удар значило как минимум немалые потери. Конную лавину можно было остановить опытными стрелками — лучниками, арбалетчиками либо аркебузирами — находящимися к тому же под защитой пикинёров. Артиллерия в достаточном количестве и опять е под прикрытием храброй пехоты. Про встречный удар конницы забывать тоже не стоило. Однако…

Выжидание и бездействие! Такое впечатление, что французский маршал вкупе с Лодовико Сфорца чхать хотел на атаку тяжёлой конницы, способной на многое под грамотным управлением. Хотя нет, какая-то реакция происходила, но ну никак она не походила на ожидаемую по любым возможным раскладам. По любым, если только не…

Проклятье! Самое гадкое и опасное из возможного таки да случилось. Точнее сказать, вот-вот это станет понятным не только особо подозрительным личностям вроде Раталли, а теперь и меня, но и другим, не так цинично взирающим на окружающий мир. Немалая часть этой самой кавалерии уходила в сторону, ломая строй, да и часть пехоты, остававшаяся в центре, тоже нарушила боевые порядки, сбиваясь в малые отряды и… уходя по направлению к противнику. Безнаказанно, пользуясь тем, что никто толком и понять ничего не успел.

Измена! Только стоило ли этому удивляться? Ненависть — вот то чувство, которое испытывали к неаполитанской ветви Трастамара большинство вассалов. Слишком жесток был ныне покойный король Ферранте, слишком усердно полоскал в грязи своё имя, сумев убедить всех в том, что нельзя верить ни одной его клятве. Альфонсо же был истинным сыном своего отца, к тому же по уши замазался в отцовских делишках. Ну а отсутствие страха вассалов лично перед ним поставило жирную точку.

Все эти мысли промелькнули в голове буквально за пару секунд. Мешкать было нельзя, требовалось действовать, причём незамедлительно.

— Эспинозе — выдвинуться в центр, усилить позиции Гварнери. Венецианцу — приказ во что бы то ни стало сдержать возможный натиск. Неаполитанцам больше верить нельзя. Никому! Пусть болтаются в авангарде, только там им и место. Пусть Раталли перебросил одну из двух малых терций в центр. Флорентийцы… им надо немного попятиться и перестроиться только для отражения атаки. А она последует! Знать бы ещё, куда ударят сперва.

Гонцы рванули, словно наскипидаренные, понимая, что обстановка осложнилась сильно, чуть ли не на порядок. Бывший у нас численный перевес обернулся сильнейшим разочарованием. Пока нельзя было сказать, какой именно процент неаполитанцев переметнулся на сторону французов, но явно немалый. И сейчас в творящейся суматохе было непонятно, кто и кого бьёт. Нам оставалось лишь выжидать и готовиться отражать атаку заметно усилившегося врага. При этом категорически не рекомендовалось забывать о том, что центр из сильного и вполне защищённого участка превратился в решето дырявое.

Новый залп французской артиллерии. По кому? Вестимо по неаполитанцам из числа тех, которые оставались верными Альфонсо, но были нехило так деморализованы. А тут ещё довесок в виде раскалённых аргументов, мешающий даже нормально отступить. Угу, вместо нормального отступления получилось паническое, когда солдаты гибнут не только от вражеских клинков или выстрелов, сколько падают с лошадей или оказываются затоптанными своими же. Мрак и ужас в отдельно взятом месте! Не так я представлял себе первую фазу этой битвы, совсем не так.

О как! Оставшиеся неаполитанцы из числа пехотинцев тоже норовят смазать пятки салом. Разбежавшись одновременно на все четыре стороны. Не стопроцентно, но немалой частью. Только вот смешать боевые порядки венецианцев не получается — срабатывает отданный заранее приказ. Ощетинившийся пиками строй, свистнувшие над головами паникёров арбалетные болты и несколько громких аркебузных выстрелов недвусмысленно напомнили о том, что если хотят бежать, то пусть несутся обходными путями, минуя строй. И вообще тут таких «красавцам» не рады, воспринимая их как враждебный элемент.

Поняли и даже прониклись. Раздробились на совсем малые группы и уносятся в обход, некоторые даже бросая наиболее тяжелые части доспехов и громоздкое оружие. Пики там, щиты, некоторые и шлемы скинули, дабы удирать сподручнее. За лошадей немногих, которые были в сфере досягаемости, грызня началась. Вот она, паника вместе с минимальным боевым духом.

Стрельба на поражение. Это первые части арьергарда под началом Эспинозы стали расстреливать бегущих неаполитанцев, как бешеных собак. Не всех, вестимо, а лишь тех, которые попытались переть напролом или покуситься на наших лошадей. Этого хватило, причём с избытком. Достаточно уложить на травку несколько десятков безнадёжно мёртвых тел, чтобы остальные прониклись до глубины души и больше даже не помышляли хватать чужое. Тем паче у тех, кто может быстро и без проблем отправить «к богу на свиданье».

Атака, куда её направят? Особенно если… Есть! Тяжёлая кавалерия французов, до этого момента таящаяся за основной частью войска, притворяющаяся частью арьергарда, решила учинить обходной маневр, обойдя всё ещё не до конца рассосавшуюся свалку в центре, после чего ударить… в стык между центром и правым флангом. То бишь между Гварнери с подошедшим Эспинозой и пехотой Раталли… Понимаю, да ещё как. Умный ход — разделить остатки центра от нашего правого фланга, пощипать может одних, а может и других, после чего прорваться к артиллерии. Французы хорошо понимали, на что способны современные орудия, только вот о кое-каких возможностях наших батарей даже не догадывались.

— Фон Циммеру и Лехману приготовиться. Бить половина плюс половина, не нарушая ритма.

Повторять не пришлось, стоящий рядом гонец — один из нескольких, если быть точным — метнулся в одной из лошадей. Конвейер, мать его так! Пусть такого слова тут пока знать не знали, но саму суть понимали. Одно распоряжение передать, за ним другое, потом третье… для этого должны быть наготове люди, к тому же из числа мало-мальски доверенных.

Приближаются, — процедила Бьянка, поглядывая то в сторону французов, то на три сотни охраны под командованием Асканио Росиенте.

Ага, опытный кондотьер, сначала ставший неплохим наставником для освобождённых из турецкого плена вояк, теперь подвизался в таком вот качестве. Две сотни аркебузиров, сотня пикинёров и щитоносцев. Плюс стреноженные до поры лошади. Но это уже на самый крайний случай, если сражение будет окончательно проиграно и придётся по миновании возможностей к сопротивлению уносить ноги. Надеюсь, этот вариант так и останется в числе чисто теоретических!

— Сейчас их для начала Лехман огорчит, они ближе к его батареям окажутся. Часть так точно. Ещё немного, ещё…

Залп. Прямо через головы собственных войск, что для этого времени считалось немыслимым. А вот нате, выкусите! Методика, на вполне пристойном уровне, скопированная с «шуваловских единорогов». И били они не ядрами, не картечью, а неизвестными тут бомбами. Начинённые порохом металлические шары падали то на головы французской кавалерии, то где-то рядом. Сам по себе этот «редкий дождик» урона почти не нанёс, Но спустя несколько секунд бомбы сделали то, для чего и были созданы — взорвались.

Точнее сказать, отстрелялась лишь половина батареи Лехмана, вторая же пока ждала. Пусть развеется дым, которых делал сложным, почти невозможным, нормальное прицеливание. А вот когда он малость рассеется, тогда и вторая часть батареи отплюнется взрывающимися подарочками. Перезаряжать то нынешние монструозины — дело не шибко быстрое.

Шок — это по-нашему! А именно шоковое состояние было у многих кавалеристов под знаменем с лилиями, когда то тут, то там стало взрываться то, что они посчитали обычными ядрами. Удивить, значит… ну пусть и не победить, но заметно приблизиться к победе. Тут ещё и со стороны более мощной батареи фон Циммера прилетели такие же «горячие приветы», усугубляя замешательство. Увы, сама атака не была остановлена. Несмотря на потери и на то, что некоторая часть кавалеристов не могла справиться со взбесившимися от ужаса и боли лошадьми, а некоторые и вовсе лишились верных скакунов. Значит пришла пора показать себя аркебузирам. Не простым, а входящим в состав терций. Ну и венецианским наёмникам придётся кровью оплатить полученное золото, так уж карта легла.

* * *

Что чувствуешь, когда увернулся от первого брошенного в тебя ножа, но враг со злорадной усмешкой тянется за новым клинком? А если у него их целая перевязь? Вот и я о том же — хреновенькое положение.

Удар обстрелянной сначала батареями, а потом и аркебузирами французской рыцарской кавалерии пришёлся не по ощетинившейся копьями и укрывшейся за щитами терции, а по венецианцам Гварнери. Командиры французов явно почуяли, что слабое место отнюдь не прикрытый малой терцией стык между центром и правым флангом, а именно венецианцы. Относительно слабое, конечно, но… Смяли их неслабо, чуть было не прорвав насквозь. Спасло наёмников лишь то, что стрельба аркебузиров не затихала, пусть велась из глубины строя, ощетинившегося пиками, да и орудия не молчали, изменив установки прицела и обстреливая задние ряды французов.

Что до попытки лёгкой кавалерии противника изобразить активность на левом фланге — она была пресечена флорентийцами, которые огрызались наскоками собственных всадников. Да и пушки Франца Рихтхоффена периодически взрыкивали, напоминая о том, что артиллерия с недавних пор играет важную роль не только при осаде и защите крепостей. В итоге поняв, что в творящейся сумятице пехоте и лёгкой кавалерии сложно будет прийти на помощь под постоянным и сильным обстрелом, французы отступили, оставив нам на память некоторое количество трупов… и пленников, по большей части раненых. Это было хорошо, это было однозначно полезно. Потому я и приказал притащить кого-то не шибко раненого, способного отвечать на вопросы и в то же время обладающего хотя бы какой-то ценной информацией.

Смутный приказ? Не совсем так, ведь «псы войны» умели отличать попадающих к ним в руки и по степени состоятельности, и по степени полезности в ином плане. Опыт, пусть и специфический, у них был ого-го какой!

Небольшая пауза была как нельзя более кстати. Считать её настоящим перерывом в битве не получалось — поблизости крутилась лёгкая кавалерия противника, да и лёгкая пехота под её прикрытием тоже доставляла определённое беспокойство. Иными словами, шла не слишком интенсивная перестрелка с обеих сторон за некоторым нашим преимуществом. Как ни крути, а огнестрельное оружие плюс цельнометаллические щиты, укрывающие от пуль и арбалетных болтов, они в итоге дают определённые бонусы.

Мы уплотняли свои боевые порядки, усиливали по понятным причинам ослабевший центр. Противник же приводил в порядок потрёпанную тяжёлую кавалерию и наверняка встраивал в структуру своего войска пополнение… ещё недавно бывшее частью армии неаполитанского короля.

Кстати, по поводу короля. Не знаю уж, радоваться или огорчаться, но Альфонсо Трастамара был жив, здоров и громогласен, потому как сумел выбраться с поля боя без единой царапины и сейчас находился в нескольких метрах от меня и спешно прибывшего с левого фланга в сопровождении сотни отборной охраны Пьеро Медичи. И до того громко он орал — уши закладывало.

— Орсини убит или в плену, часть моих вассалов изменили, нарушили данные клятвы! Я сдеру с них шкуру заживо, напомню им о том, что делал отец… Страх — вот то, что должно держать всех в подчинении! Для начала повешу… нет, четвертую и разорву лошадьми тех, кто не успел перебежать. Нескольких, чтобы остальные боялись даже подумать о таком!

— Именно страх перед вами и вынудил их перейти на сторону французов, — процедил я, не в силах выносить эти угрозы в никуда. — Поэтому будьте любезны замолчать и послушать дельные слова. А прежде ответить, сколько у вас осталось людей? Не просто так, а способных сражаться. Меня не интересуются разбежавшиеся по полям и лесам, их быстро не собрать.

— Я король Неаполя и потому…

— Корона вот-вот слетит с вашей головы, Альфонсо, — усмехнулся Медичи, с брезгливостью глядя на истерику неаполитанца. — Возьмите себя в руки, от этого зависит больше, чем мне хотелось бы. И ответьте на вопрос магистра наконец!

Вдох-выдох, вдох-выдох. Этим нехитрым образом незадачливый властитель Неаполя пытался хоть немного вернуть себе способность мыслить… в меру изначально отпущенного природой.

— Меньше четырёх тысяч, кавалерии около тысячи.

— Из тринадцати, которые были совсем недавно, — ухмыльнулся я, тем самым показывая заметно, очень заметно уменьшившийся «вес» короля Неаполя. — Это должно послужить вам неплохим уроком, Альфонсо! Страх хорош лишь иногда, выборочно, но его нельзя закладывать в основу государства. Иначе оно развалится, погребая под собой всё и всех, но особенно сидящего на троне распространителя ужаса.

— Какое вам, Борджиа…

— Нам дело есть. И герцогу Флорентийскому тоже. Всем тем, кто осознаёт масштаб нависшей над всеми италийскими государствами угрозы, есть дело до того, что творится в самом крупном из них. В вашем. А сейчас нам нужно пусть не выиграть это сражение, но хотя бы свести его к ничейному результату, где нет явно выигравшей стороны.

Я внимательно посмотрел на неаполитанца, но в глазах далеко не самого лучшего — и это ещё очень мягко сказано — представителя династии Трастамара не увидел и тени понимания. Только ненависть ко всему вокруг и… страх. Тот самый страх, который он совместно с папашей привык внушать другим, сейчас добрался и до него. И ладно бы просто страх, но он явно был ориентирован на наших общих врагов, то есть французов, которые сумели легко и изящно переиграть коронованного садиста. Мда, при таком раскладе вряд ли выйдет что-то путное. И что теперь? Хотя… Даже чужую трусость можно использовать себе во благо, пусть и придётся на ходу перешивать заранее составленные планы.

Меж тем Альфонсо, на несколько секунд выпавший из реальности, отмер и заблажил, словно получил под хвост клистир с молотыми ёжиками:

— Мы проиграли это сражение. Нас предали, мы проиграли, теперь нужно спасать себя и остатки войска! Я сейчас же возвращаюсь в Неаполь, буду готовиться к тому, чтобы встретить врага там. Я обращусь к Кастилии и Арагону, с императору Максимилиану. К королю Венгрии наконец! Они должны убедить Карла остановиться, пусть даже придётся отдать несколько крепостей… кому угодно. Нужно бежать, иного нам не остаётся!

Паникёр, ети его налево и с проворотом. Однако именно подобную реакцию я и ожидал, именно рассчитывая на неё, спешно выстраивал новый план, поскольку старый более был не актуален сам по себе. Отдельные элементы — причём немалое их число — непременно останутся в силе, равно как и конечная цель. Но вот основная линия нуждалась в замене.

— Робких душой не держу. Хочешь бежать — беги, держать мы, — взгляд в сторону Медичи, — точно не станем. Только перед тем, как убегать, скажи тем, кто ещё остался верен, что ты предлагаешь убегать при первой настоящей угрозе. Борджиа и Медичи — остаться и сражаться, как подобает благородным людям.

Ишь как перекосило то. Рожа стала такой, что так и просит не то кирпича, не то цианида, введённого внутрь в большой дозе, чтоб наверняка. Не-ет, с тобой мне точно не по пути от слова «совсем».

— Я увожу своих вассалов. Хочешь им что-то сказать — говори сам, я не могу помешать. Но не забуду!

Стра-ашно, аж жуть. Ты уже никто, корона едва держится, готовая свалиться с мало предназначенной для подобного знака власти и силы головы. От помощи же ты сам сейчас отказался, надеясь… непонятно на что. Тут скорее не разум, а инстинкты зверя, которого загоняют ловчие со сворой собак. Попытка спрятаться, зарыться под землю в надежде, что потеряют след. Ну-ну, каждому своё.

Альфонсо ещё что-то орал, правда не в мой адрес или в сторону Медичи, а на своих сопровождающих, что-то им приказывая. Затем развернулся и двинулся к коню, наверняка отправляясь к тому немногому, что осталось от армии Неаполя. Мне же требовалось успокоить начавшего нервничать герцога Флорентийского.

— Пусть убирается, он даже не бесполезен, а вреден после того, как вскрылась его слабость и никчемность.

— Но его оставшиеся войска — другое дело.

— Тех, кто готов сражаться, мы сейчас постараемся удержать. Слабые же духом пусть убираются вслед за своим уже почти не королём. А к тому же… Ты понимаешь, что даёт нам бегство Альфонсо?

— Нет, Чезаре. Только то, что преимущество врагов станет ещё сильнее.

Артиллерия, по новому обученная пехота, ещё кое-что. У нас хорошие шансы сдержать следующую атаку Ла Тремуйля. Зато бегство нашего уже не совсем союзника даёт нам полное право кое-что изменить в договорённостях.

— Ты хочешь… Торговать его короной? Здесь и сейчас?

Киваю, цинично усмехаясь. Да, я не планировал ничего такого изначально, желая сдержать заключённый союзный договор. Однако предательство освобождает от любых клятв. Альфонсо Трастамара, король Неаполя, нас предал. Из чувства страха и неверия в собственные и союзные силы, надломленный предательством вассалов — которого могли ожидать другие, но только не он сам — только вот причины предательства не имеют особой значимости, ничего не меняют. Политика — жестокая стезя, тут в большинстве случаев не прощают даже простые ошибки, не говоря уж о таких.

— Здесь? Да. Сейчас? Не совсем, сначала нужно как следует продемонстрировать маршалу нашу силу, чтобы он понял сам и передал своему королю о чрезмерной опасности продолжать противостояние с Римом и Флоренцией, если есть желание получить Неаполь. И торговать мы будем не короной, а нейтралитетом. Честь позволяет отказаться от защиты труса и изменника. Но вот сейчас…

— Постараешься оставить часть неаполитанцев.

— Верно! И ты, Пьеро, должен мне помочь. Слово Борджиа и Медичи весит больше, чем каждое по отдельности. Да и демонстрируемое перед лицом опасности единство кое-чего стоит.

Интерлюдия

Поле боя близ Реджо-Эмилия, расположение франко-миланских войск, август 1493 года

Маршал Франции Луи де Ла Тремуйль мог по полному праву гордиться тем, что ему удалось сделать. Он сумел не только договориться с немалым числом вассалов Альфонсо Неаполитанского, но и при помощи доброжелателей и подкупленных неаполитанцев устроил всё так, что ненавидящие своего короля вассалы предали его в самый нужный момент. Во время сражения, когда уже расставлены все фигуры и выстраивать новую стратегию боя почти невозможно!

Казалось, действительно ничего нельзя было изменить. Посчитав, что почти полный распад центра вражеского войска как нельзя лучше подходит для атаки рыцарской конницы, для прорыва её между центром и правым флангом противника, Ла Тремуйль своим приказом двинул отборные войска вперёд. И не только свои, но и союзника. И что же случилось? Неожиданное, а от того ещё более действенное сопротивление казалось бы обречённых италийцев. Для начала атакующую конницу обстреляли артиллерийские батареи, да к тому же сделали это через головы собственных войск, вдобавок ко всему не ядрами, а чем-то совершенно иным. Проклятые Борджиа, больше некому было устроить… такое.

Затем попытка всё же прорвать строй венецианцев и этих новых тамплиеров, казалось давно сгинувших и не способных возвратиться И тут их нашли чем удивить! Сложное построение пехоты, сперва встретившее частыми, слишком частыми залпами аркебуз. Отстрелявшись же, стрелки скрывались за частоколом длинных пик, а пикинёров, в свою очередь, прикрывали щитоносцы. Казало бы обычное дело, щиты-павезы в Италии использовали часто. Но нет, это были не обычные павезы, а щиты из металла и только металла, которые разве что ядром можно пробить или из арбалета с нескольких шагов.

Атака захлебнулась. Да, отборным французским кавалеристам удалось опрокинуть венецианских наёмников, нанести им большой урон и чуть было не прорвать строй, выйти на столь желаемый простор… Только «чуть-чуть» не считается, частая стрельба из аркебуз, порой грохочущие орудия и хорошо обученная пехота противника помогли тем удержаться. Понимая, что потери могут оказаться слишком уж велики, а желаемый результат остаётся под вопросом, маршал приказал отступать.

Досада? Было такое чувство. Зато уныния и даже разочарования не присутствовало даже на горизонте. Ла Тремуйль уже сделал многое для победы, приблизился к ней почти вплотную. Оставалось лишь протянуть руку и сорвать этот спелый плод. Приложить побольше усилий и сорвать! Тяжёлая кавалерия была потрёпана и нуждалась в отдыхе? Ничего страшного, имелась кавалерия лёгкая, а также большое количество пехоты, в том числе и союзной. Стрелки, пикинёры, иные… Пусть идут вперёд чужие, а французы подопрут их сзади, чтобы не разбежались. Сами же отряды, идущие под знамёнами с французскими лилиями, вступят в бой в решающий момент.

Недовольство Лодовико Сфорца? Его удалось притушить, напомнив, что именно его, Ла Тремуйля, стратегия позволила избавиться чуть ли не от десятка тысяч неаполитанцев, часть которых была убита или пленена, перешла на их сторону либо просто разбежалась. Сам маршал видел и уж тем более его доверенные люди сообщали, что немалое число вассалов Альфонсо предпочли убраться восвояси, не желая подвергать себя риску, особенно после всего случившегося.

И вот теперь вторая стадия, которая должна окончательно показать, кто будет править Неаполем и всеми италийскими землями! Ладно, почти всеми, ведь Ла Тремкйль понимал, что скинуть Борджиа со Святого Престола не получится, да и Венеция оставалась крепким орешком, который просто так не разгрызть. Пехота уже готовилась двинуться, прикрываемая так и не прекращающимися наскоками на войска противника лёгкой конницы, но тут вдруг…

Перестроение? Похоже на то, причём в центре. Борджиа хочет усилить именно этот участок? Не лишено смысла, но почему тогда… Луи де Ла Тремуйль не верил своим глазам, глядя на происходящее пусть и вдалеке, но всё же в пределах видимости. Неаполитанцы уходили. Не бежали, а именно уходили, под знамёнами короля Альфонсо. Маршал охотно верил в то, что не отличающийся чрезмерной храбростью Альфонсо Трастамара, получив столь болезненный удар, лишившийся большей части армии, может захотеть покинуть поле битвы и вернуться в Неаполь. Надежда, она субстанция эфемерная, но всегда питающая проигравших… до того мига, когда даже самому последнему пехотинцу из особо глупых всё становится ясно.

— Почему неаполитанцам дали уйти? Это не похоже на Медичи и особенно Чезаре Борджиа, — процедил приблизившийся к Ла Тремуйлю герцог Лодовико Сфорца.

— Эта тайна может подождать. Теперь их ещё меньше и нам легче их разгромить, — отозвался маршал, всецело поглощённый наблюдением за тем, как пехота приближается, на сей раз атакуя центр и лишь частично, с целью изобразить настоящий натиск, угрожая левому флангу, флорентийцам. — Будут немалые потери от орудий и аркебуз, но потому я и не хочу атаковать правый фланг. Его будем лишь беспокоить.

— А если они нас побеспокоят?

— Лодовико, о чём вы? Арьергард готов будет прийти на помощь. Наши новые союзники из Неаполя тоже должны будут показать себя с лучшей стороны, если хотят не только сохранить свои замки и земли, но получить новые. Немногие… те, что особенно выделятся.

На самом деле Ла Тремуйль лукавил, говоря о наградах перебежчикам. Особых наградах, конечно, потому что переметнувшиеся на сторону Франции неаполитанцы как знак особой милости должны были сохранить своё, но не получить чужое. Вот золото — это представлялось возможным, хотя и в меру. Маршал поддерживал мнение своего короля, заключающееся в том, что перебежчиков не стоит слишком уж баловать.

Между тем пехота, как ей и полагалось, продвигалась вперёд. Дело ей предстояло не слишком сложное — дави да и всё. Численное превосходство должно было послужить главным преимуществом. А потери… без них не обойтись, это понимали все. К тому же обещание богатой добычи поддерживало многих в их стремлении как можно скорее опрокинуть римско-флорентийские войска.

Пушечный залп, затем ещё один. Маршал не был удивлён подобной скорострельностью расположенной в центре батареи противника — разделение орудий на две части выглядело разумным и действенным. А новые взрывающиеся ядра… Да, они изрядно пугали, потери от них были немалыми, но к этому войска были готовы.

Арбалетные болты и куда менее многочисленные пули из аркебуз тоже не могли остановить пехоту, первые ряды которой к тому же были в тяжёлой броне, пусть не позволяющей двигаться слишком быстро, но неплохо защищающей. Зато когда они прорвут вражеский строй, наступит время других, более быстрых. Да и временно отступившая кавалерия поможет — как в вырубании прорванного строя, так и в преследовании бегущих.

— Нас теперь больше, герцог, усмехнулся Ла Тремуйль. — И это ещё не задействована немалая часть перешедших на нашу сторону неаполитанцев. Но придёт и их время! Пока пусть побудут в арьергарде.

— Наёмники Борджиа в центре хорошо держатся, — пробурчал в ответ Лодовико, видя, что войска, среди которых немало и его миланцев, несут потери. — И их дьявольские пушки! Я опасаюсь, что после этого сражения от моих войск не так много останется, да и ваша, маршал, армия, сильно ослабеет. Как тогда вы хотите завоевать Неаполь для своего короля?

— Двадцать тысяч войска будут здесь через несколько дней. А Борджиа и Медичи вывели большую часть того, что им удалось собрать. Разобьём их тут, и они ничего не смогут противопоставить моему королю. А если захватим их артиллерию, то и их крепости будут полностью беззащитны. Так, шевалье?

Д’Ортес, привыкший к тому, что маршал может в самый неожиданный момент что-то спросить, отозвался почти мгновенно:

— Конечно, Ваша Светлость. Мне удалось узнать, что Чезаре Борджиа взял с собой почти всю артиллерию, в Риме и других городах остались лишь старые орудия, маломощные, они не способны причинить больших неприятностей.

— Вот видите, дорогой Лодовико, всё так и есть. А когда, после сегодняшней победы, мы поставим на колени Флоренцию и заставим Святой Престол признать претензии Его Величества на Неаполь… Неаполитанской армии больше нет, а сломить сопротивление тех немногих, которые всё же останутся верны этому Альфонсо, ненавидимому собственными вассалами, будет просто. Пусть бежит или просит короля о милости — мне всё равно.

Сфорца, выслушав Ла Тремуйля, предпочёл промолчать. Да, он верил в победу, но начинал опасаться того, что будет после. Миланский герцог не был глупцом или наивным человеком, а потому понимал, что на наиболее опасных направлениях идут сначала силой набранные савойцы, монферратцы и прочие, а затем… его миланцы. Французов же Ла Тремульй приберегает, предпочитая расплачиваться жизнями других. Разумный и верный подход, на его места Лодовико поступил бы так же. Вот только он не был на месте маршала, занимая подчинённую позицию, как бы умело это не скрывалось обеими сторонами.

Отсюда и опасность оказаться после всех сражений с заметно уменьшившейся армией. А раз так… требовалось уже сейчас призадуматься, как бы ухитриться не только победить коалицию Рима Флоренции и Неаполя — в этом сомнений не оставалось — сколько сохранить свою нынешнюю власть, не поступившись даже малой её толикой. И для этого требовалось… найти новых союзников. Тех самых, которые не будут слишком сильно превосходить его герцогство. Например, чем плоха Венеция? А может сразу Священная Римская империя? Им наверняка не понравится чрезмерное усиление Франции. О да, Мавр знал толк в том, как именно и в какой момент лучше всего предать одного союзника ради другого. Точнее сказать, исключительно ради своих собственных целей.

А в центре войска противника уже вовсю шёл бой, в котором подпираемые французами савойцы, миланцы и разная мелочь пытались взломать строй. Поддерживаемые артиллерией венецианцы, остатки неаполитанцев — из числа выбравших не бегство с презираемым королём, а продолжение настоящей битвы — и вассалы Святого Престола ещё держались, но было видно, что долго это не продлится. А резервов, чтобы помочь избиваемому центру, у Борджиа не было. Что до флорентийцев, то те попали в ловушку, посчитав, что их тоже начинают атаковать по серьёзному. Чего стоила скапливающаяся поблизости лёгкая кавалерия, одним своим присутствием мешающая Пьеро Флорентийскому перебросить часть своих сил на помощь центру.

И вот центр… не обратился в бегство, но начал отступать, тем самым давая возможность приблизиться к столь сильно мешающим пушкам этого кардинала и великого магистра возрождённых тамплиеров. Казалось ещё немного и вот…

— Прорвались! — выдохнул Ла Тремуйль, прищуриваясь, пытаясь разглядеть побольше, почётче. — Сейчас они вырубят защищающие артиллерию отряды и заставят замолчать орудия!

Ему хотелось оказаться там, близко к настоящему сражению, но он привычно сдержал себя. Это некоторые монархи могут позволить себе подобное, одним присутствием воодушевляя вассалов. Только при этом теряется управление всей битвой, а этого для себя он не мог допустить. Одно дело личная королевская доблесть и совсем другое — разум командующего армией.

— Отзовите людей! — воскликнул граф де Граммон, побелевший как мел. — Немедленно отзовите! Это не наши войска прорвали строй, им просто позволили. Коридор — вот что это такое. Центр разделился на две части, намеренно пропуская…

— Вы преувеличиваете, граф, — слегка улыбнулся Ла Тремуйль. — Конечно, они хорошо среагировали, не позволили их рассеять, разделились на две части. Но вынужденно! И сейчас, как и было задумано, в прорыв, сделанный пехотой, устремится лёгкая кавалерия. Та часть, которая не отвлекает флорентийцев сначала, а потом и они присоединятся. Но ещё до этого мы заставим замолчать так досаждающие нам орудия, их захват может быть полезным для Франции. Интересно, что же придумали оружейники Борджиа, что теперь пушки стреляют и так быстро, и через строй? И ещё взрывающиеся ядра…

Схватившийся за голову Жан де Граммон только и мог, что скорбно посмотреть сперва на шевалье д’Ортеса, затем в сторону иных значимых персон. Увы, понимание проявил разве что д’Ортес, после не столь долгого раздумья заявивший:

— Граф осторожен, но редко ошибается, если смотрит издалека, со стороны. Возможно, нам следует…

Шевалье не договорил, так как грохот вражеских орудий поневоле заставил обратить на себя внимание. Обратив же, стало ясно, что ситуация обернулась для французской армии далеко не лучшим образом.

Батареи противника. Они оказались ещё сильнее, чем о них думали. Оно и неудивительно, ведь ни граф де Граммон, ни д’Ортес, ни сам маршал де Ла Тремуйль не могли знать о том, что по половине орудий с батарей левого и правого фланга было перемещено и временно притаилось. Сейчас же эти до поры притаившиеся и даже замаскированные срубленными ветвями орудия, выждав подходящий момент, заговорили, наряду с уже известными франко-миланским частям батареями центра. Да и били они не ярдами, не бомбами и даже не картечью. В ход пошла очередная новинка — цепные ядра, как нельзя более эффективные против плотного строя пехоты.

Скреплённые цепью половинки ядра, раскручиваясь в полете и издавая жутковатые звуки, врезались в намеченные цели, прокладывая настоящие кровавые просеки, оставляя после себя смерть, ужас и истошные вопли раненых, умирающих, просто испуганных солдат. Неожиданность — она всегда сыграет свою роль. Для одних положительную, для других, увы и ах, сугубо печальную. На сей раз печалиться выпало франкам и миланцам.

— Они перебросили артиллерию, — прошипел маршал, поняв случившееся. — И когда только успели! Но отступать нельзя, это всё испортит. Подкрепите пехоту и пусть кавалерия ударит по той части «центра», которая ближе к флорентийцам. Готовьте неаполитанцев из резерва и нашу тяжёлую кавалерию, ей снова предстоит добыть славу для французской короны!

— А они…

Ла Тремуйль понял, кого имел в виду граф, но лишь вдохнул и печально произнёс:

— Они — та жертва, которую мы должны будет принести. Враг оказался не только силён и умел, но и хитёр. И поспешим, времени у нас мало.

Ещё меньше, чем казалось и маршалу, и Лодовико Сфорца и всем их советникам-приближённым. Воспользовавшись замешательством и временным смятением, правый фланг под знамёнами Борджиа и Ордена Храма двинулся вперёд, явно намереваясь ударить по французской пехоте, движущейся на помощь избиваемым трёхсторонним орудийным огнём и войсками центра, изобразившими временную слабость ради последующего ответа.

* * *

Поле боя близ Реджо-Эмилия, правый фланг союзных италийский войск

Мигель де Корелья никогда не любил рисковать, при этом часто делая именно это. По сути, вся его жизнь была рискованной игрой, в которой выходцу из Каталонии неизменно сопутствовал успех. Сперва фортуна улыбнулась ему, когда ещё мальчишкой Мигеля приставили к сыну Родриго Борджиа, уже тогда бывшего не просто кардиналом, но и вице-канцлером Святого Престола. Юному Чезаре нужен был не просто приятель и сопутствующий в забавах человек, но и тот, кто способен был защитить его от мелких неприятностей. А уж драться Мигель умелс детства!

Затем потекли годы учёбы, в который они с Чезаре действительно сдружились, а их ранее детские забавы сменились на походы по шлюхам, тратториям и иным интересным местам, которых всегда хватало что с Перудже, что в Пизе. И всё шло… обычно до одного дня, когда Чезаре резко и неожиданно переменился, словно бы за один день повзрослев до такой степени, что Мигелю долгое время было не по себе.

Потом же стало не до беспокойства по поводу такой мелочи, как изменения в характере друга. Ветер перемен подхватил Мигеля и понёс… вверх, почти на сеемую вершину. Всего чуть больше года прошло с того дня, и вот он уже не недавний студент Пизанского университета, а правая рука сына понтифика, кардинала и великого магистра Ордена Храма Чезаре Борджиа. Ему удалось очень высоко взлететь, теперь пришло время удержаться на этой высоте, при этом не уподобившись Икару, из-за неосторожности сломавшему свои крылья.

Сражение при Реджо-Эмилия, вроде бы хорошо начавшееся и чуть было не проигранное сразу, одним махом, из-за предательства вассалов Альфонсо Неаполитанского, теперь было гораздо более рискованным. Однако Чезаре сказал, что можно и нужно пусть не победить, но не проиграть, что именно от результата этой битвы будет во многом зависеть дальнейший ход войны. Мигель ему верил, потому ждал лишь указаний. И они последовали.

Опасную игру затеял Чезаре, очень опасную, на которую лично он, Мигель, не решился бы. Намеренно дать прорваться противнику в центре, заманить их под огонь сразу трёх батарей, после чего начать перемалывать силами центра и отрядов, охраняющих батареи, попавших в ловушку французов и прочих миланцев. А в это самое время правый фланг под командованием Раталли и его должен перейти в наступление.

Вроде и можно было возразить, но почему-то так никто на это и не решился. Возможно, идущие следом за младшим Борджиа привыкли уже, что его замыслы пусть иногда и кажутся странными или и вовсе безумными, но срабатывают с завидным постоянством. А раз так, то… почему бы и нет? Особенно учитывая, что затея действительно могла получиться, это признавали все, до кого довели суть в коротком, очень коротком совещании.

Строй «прорван», франко-миланская пехота рвётся в сторону орудий, даже не обратив внимания на то, что погибших при прорыве противников мало, гораздо меньше, чем это обычно бывает. И паники тоже нет, есть лишь выстраивание вместо единого построения двух, а между ними широкое, но всё же «бутылочное горлышко. То самое, которое можно и оставить, и… перекрыть, как только придёт время. А вот и залпы. Теми самыми скованными цепью ядрами, которые Чезаре показывал в действии, использовав как мишени чучела, облачённые в старую броню и в плотном строю. Тогда «потери» попавших под цепные ядра чучел были ужасающими, теперь тоже должны оказаться сопоставимыми.

Вот оно, время для начала наступления! Французский маршал, опасаясь за попавших в ловушку или же видя в этом возможность всё же обрушить центр, отдал приказ той части пехоты, которая ещё не была задействована. И кавалерия начала сосредотачиваться, явно не считая флорентийцев основной целью.

Пора. Хоть и разделённые на две терции, войска правого фланга довольно быстро двинулись вперёд, стремясь выйти на подходящую для стрельбы из аркебуз дистанцию. По кому именно? По той пехоте, что двинулась на помощь своим попавшим в ловушку собратьям. Ну а само построение терций не позволяло подобраться к ним с тыла, ведь тыла просто не существовало! Да и две терции вместо одной большой — тоже не просто так, не случайная прихоть. Одна, большая, под его, Мигеля, командованием. Задача у него простая — атаковать этих самых французских пехотинцев, а в случае, если не удастся рассеять сразу — втянуть стрелков внутрь построения и продолжать, продолжать. Как именно? Тут уже зависело от обстановки на поле боя, но Чезаре подробно разъяснил все варианты ещё до боя, а недавно лишь немного подправил обговорённое ранее. Что же до Раталли, то пока он будет ему помогать, а чуть позже… перестанет. У его терции своя, особенная роль, которую опытному кондотьеру предстоит исполнить, если не случится чего-то совсем уж неожиданного.

Мысли, до этого мига умудрявшиеся делиться между сражением и иными, более отвлеченными темами, быстро собрались воедино. Оно и понятно, ведь когда завидевшие угрозу командиры французов не только разворачивают часть пехоты, но и про кавалерию не забывают, отвлекаться может быть даже не опасно, а просто гибельно.

Разряжает аркебузы первая шеренга, отступая за спины таких же стрелков, становясь уже задней линией. Выждав вбитое в голову время, палит вторая шеренга, после третья… Непривыкшие к такому частому огню французы несут немалые потери, но продолжают наступать, понимая, что ещё немного и они дотянутся до стрелков. Корелья был вынужден отдать команду перестроиться, и вот стрелки и защищающие их шитовики и солдаты с укороченными пиками втягиваются внутрь основного отряда. Стрелки в «ядре», а вот остальные усиливают «скорлупу» терции, ощетинившейся пиками, прикрывшейся стальными щитами чуть ли не в человеческий рост. Да и аркебузиры не просто так внутри, они готовы вновь огрызнуться, как только стоящие впереди припадут на одно колено, давая стрелкам возможность бить прицельно, а не как господь рассудит.

Взломать строй и само по себе сложное занятие, если он состоит из мастеров своего дела, прошедших далеко не один бой. А уж если строй новый, незнакомый, но при всём при том эффективный — это ещё сложнее. Терция, созданная его другом, изначально приглянулась Мигелю, он сумел оценить если не все ёё возможности, то немалую часть. Сейчас же убеждался в этом воочию. Обстрелять из арбалетов, но не вплотную? Откованные из металла щиты если и не всегда могли удержать болты, то всё равно ослабляли их. А ведь скрывающиеся за щитами солдаты тоже были в неплохих доспехах. В обычном случае выпущенный не с самой дальней дистанции арбалетный болт пробил бы их, но будучи ослабленным пробитием стального щита… Потери были совсем небольшими, да и то больше ранеными.

А уж работать пиками солдаты, натасканные наиболее опытными из «псов войны», умели! Ударившая было франко-миланская пехота разбилась, словно волна о берег, после чего отхлынула обратно, обильно оставляя за собой кровь и тела. Снова бросилась и опять откатилась. Вдобавок, повинуясь команде, щитовики и пикинеры терции опустились на одно колено, давая возможность аркебузирам отстреляться. Это и стало последней каплей. Не подобравшие заветного ключа или хотя бы воровской отмычки к терции, враги отступали. Не бежали, сохраняли строй, но было ясно, что больше они не сунутся. Некоторое время точно. В отличие от кавалерии, которая уже набирала скорость, чтобы обрушиться на его, Мигеля, солдат.

Сдержать их, прикрыть терцию Раталли, которая, как только кавалерия противника увязнет, должна быстро двинуться к своей личной цели, орудиям французов. Но чтобы они смогли нормально туда добраться, следовало отвлечь немалую часть сил на себя. На себя, то есть и от центра, где часть войск Ла Тремуйля попала в западню, и от орудий, которые противник мог бы прикрыть. Опасная затея, но… Мигель уже видел её осуществимость. Оставалось лишь обойтись меньшими потерями, ведь Чезаре не зря напоминал, что сила дома Борджиа не только в славе и богатстве, но и в армии. Хорошо обученной и вооружённой, не подверженной влиянию со стороны, верной. А если хочешь не просто получить верность, но и поддерживать её, то будь любезен бережно относиться к жизням тех, кто за тобой следует.

Удар кавалерии был… почти что страшен. «Почти», но не совсем, ведь к чему более прочего уязвимы закованные в броню всадники? К тому, что способно выбить их из седла. И это не обязательно встречный удар такой же как они конницы либо град стрел, большая часть из которых пройдёт мимо или завязнет в броне, но малая всё же доберётся до уязвимой плоти.

Сейчас помогли аркебузиры, которые, ко всему прочему, били по лошадям, а не по всадникам. Выбьешь из седла собственно всадника? Так конь вполне может не нарушить строя, несясь дальше. Или остановится, вильнёт в сторону, а остальные лишь чуток изменят направление движения. Атаковали ведь не вчерашние крестьяне, а рыцари со своей свитой, обучавшиеся конному бою далеко не один год. Зато лошадь — даже дестриэ или иная выведенная для боя порода — получившая здоровый кусок свинца, если и не упадёт, но взбесится. А что упавшая и колотящая копытами, что несущаяся очертя голову от боли, лошади действительно сильно мешают слаженному удару.

Так и получилось. Аркебузирам удалось поубавить силу удара противника, облегчив задачу щитоносцам и пикинёрам. Строй прогнулся, задрожал… но выстоял. Самый страшный, то есть первый, нанесённый на скорости, удар терция выдержала. И действительно притянула к себе немалую часть сил противника. Теперь Корелье оставалось держаться, выигрывая время. Не просто держаться, а делать вид, что он всеми силами рвётся к центру франко-миланцев, что именно туда должен быть нанесён основной удар. Это и только это позволит терции Раталли выполнить свою часть плана.

Глава 2

Герцогство Модена, поле боя близ Реджо-Эмилия, август 1493 года

Перелом в сражении наступает порой незаметно и далеко не тогда, когда это очевидно обеим противоборствующим сторонам. В битве при Реджо-Эмилия он наступил в тот момент, когда терция под командованием Винченцо Раталли добралась таки до французских батарей на их левом фланге.

Атака была проведена грамотно. Сначала раздёргали резервы франко-миланцев, заставив их бросить немалую часть пехоты сначала на выручку попавшим в устроенную западню, а затем на попытку парировать атаку терции Мигеля. Затем опять же на войска под командованием Мигеля Корельи Ла Тремуйль бросил успевшую чуток отдохнуть тяжелую кавалерию, присовокупив к ней и союзную. И вот тогда и только тогда была разыграна весомая козырная карта — не единственная, но очередная. Какая? Та самая атака на батареи, причём проведённая одновременно терцией Раталли и отрядом лёгкой кавалерии. Раздёргать противника, заставить его опасаться удара сразу с двух сторон… и ударить оттуда, откуда менее опасно, меньше риск попасть под залп картечи.

И это сделала конница, смяв немногочисленное охранение, захватив собственно батарею. Ну а на брошенные на выручку части арьергарда они и внимания не обратили, ими должен был заняться Раталли. Сдержать, заставить на время притормозить. На то время, которое потребуется, чтобы впрячь часть коней для перевозки главного трофея — около двух десятков орудий.

Вроде бы сражение становилось совершенно хаотичным, делилось на несколько отдельных схваток, но всё было не так просто, мне пока удавалось не терять управляющие нити.

Центр… Там воплощалась ситуация: «Не загоняйте крысу в угол, откройте для неё опасный, но всё же выход». Расстреливаемой огнём из орудий дали шанс уйти по тому же «коридору», по которому она попала в ловушку. Под обстрелом, теряя бойцов, но уйти. Ведь помощь то того… не пришла в том количестве, на которую можно было рассчитывать. А как только франко-миланские войска были вытолкнуты обратно, центр вновь стал единым, две части соединились. Потери да, были довольно большими, но у врага они оказались по любому больше.

Левый фланг. Флорентийцы неплохо отражали атаки сначала — хотя там они и были так себе, больше для отвлечения внимания — но затем, когда получили приказ активизироваться, бодренько так проявили себя. В классической манере, без каких-либо неожиданных тактических ходов, но сыграло свою роль то, что большую часть войск под знамёнами Медичи составляли собранные по всей Европе наёмники. А их воодушевить достаточно просто — предложить побольше денег, причём без толики лукавства, ну и не ставить под угрозу больших, реально больших потерь.

Здесь и сейчас эти два важных условия были выполнены. Оттого и получилось у Пьеро Медичи нужное время сдерживать противника, а потом изобразить, что и они вслед за правым флангом готовы перейти к активным действиям, готовы атаковать.

— Французские пушки уже тащат сюда, магистр, — выпалил пропылённый гонец, только-только соскочивший с лошади и подбежавший ко мне. Естественно, сопровождаемый пристальными взглядами охраны, ну так то дело житейское.

— А сами французы и миланцы… Та-ак, оттягиваются обратно, атаковать больше не хотят. Ого! И батареи со своего правого фланга начала пытаться утащить вглубь, вдобавок часть пехоты туда перебросили. Опасаются, что сейчас флорентийцы туда ударят. Правильно делают, что опасаются?

— Прикажете отослать гонца к герцогу Флорентийскому?

Асканио Росиенте был неплох как кондотьер, состоялся в качестве наставника для обучаемых и переобучаемых солдат, да и начальником охраны был компетентным. Вот только решать задачи более масштабного уровня… не его это и всё тут, совсем не его. Зато блеск глаз у Бьянки, явно поддавшейся эйфории, следовало пригасить. Ишь, воительница, так и хочется ей если и не сорваться отсюда в самую гущу сражения, то увидеть, как оно продолжится, перейдёт в ещё более горячую фазу.

— Ко всем уж тогда. Пусть флорентийцы продолжают показывать, что вот-вот начнут наступление. Гварнери оставаться на месте, укреплять оборону. Корелье — вернуться на исходную позицию, готовясь прикрывать Раталли, если на того попробуют напасть. Кавалерия пусть кружит рядом с терцией Раталли, заодно помогает прикрывать французские пушки, которые тащат сюда, к нам.

— И вы готовы отдать с таким трудом полученное преимущество?

Спросил то меня Росиенте, но отвечал я больше Бьянке, в глазах которой стояла какая-то прямо детская обида. Дескать, конфетку у ребёнка самым циничным образом отобрали, да не простую, а в яркой обёртке.

— Центр едва держится, самая боеспособная часть — венецианские наёмники — к тому же понесла значительные потери. Сочтут угрозу для себя слишком большой — начнут изображать полную усталость и провалят всё, что им поручим. Вы же не один год в кондоттах, сами наверняка так делали. Или ошибаюсь?

— Так и есть.

— Ублюдок Проди, — вспомнила Бьянка бывшего и ныне покойного кондотьера, — мог и просто так кондотту отвести. Но если опасность большая, так сделал бы любой. За золото сражаются, но не умирают. Но тогда они немного отдохнут и снова полезут на нас. Их ещё больше, чем нас.

— Зато они лишились половины артиллерии и части рыцарской конницы, — мигом парировал я, благо гонцы то уже направились по нужным адресам. — А у нас ещё хватит бомб и цепных ядер, чтобы вразумить атакующих. Да вы сами посмотрите… Не хотят наши враги биться головой о каменную стену. Ла Тремуйль умный, не будет рисковать удачным началом, он подождёт.

— Чего?

— Не чего, а кого, Асканио. Своего короля, который уже через пару-тройку дней окажется в Милане с двадцатью тысячами войска и сотней орудий в придачу.

Мои слова подтверждались. Заметив, что наши войска оттягиваются обратно, особенно терции Раталли и Корельи, французы с союзниками даже не попытались их преследовать, явно плюнув на частично потерянную артиллерию. Понимаю, их командиры уже столкнулись с незнакомым пехотным построением и оно не пришлось им по вкусу. Добавить к этому бомбы с цепными ядрами и новые возможности нашей артиллерии — в итоге получается крайне неудобный расклад, который следует ломать или собственными козырными картами или тупо численным превосходством. А учитывая, что свой главный козырь — предательство немалой части неаполитанцев — Ла Тремуйль уже выбросил на стол, то с крайне высокой вероятностью он склонится ко второму варианту. Иными словами, откатится назад и будет ждать прибытия короля с двадцатитысячной, хорошо вооружённой свитой.

Что делать нам? Примерно я уже представлял себе дальнейший расклад, но ему требовалось не то чтобы окончательно оформиться, скорее уж озвучиться в окружении основных командиров союзной армии и дождаться возможной критики. Разумной, стоит отметить, а не дурной… которую вполне мог устроить кто-то вроде покинувшего нас — и скатертью дорожка — Альфонсо, пока ещё короля Неаполя.

— Много тел…

— И много добычи, — подхватил слова Бьянки Росиенте, смотря на случившееся как кондотьер. — Что прикажете делать с добычей магистр? Её немало, отступаем не мы, а они. А ещё пленники.

— Карманы всем пленённым и мёртвым уже вывернули, это естественно. И вообще, с боя взятое — свято. Зато доспехи, оружие, немного лошадей и… пушки — это совсем другое дело.

— Это одобрят все, — кивнул Асканио. — Золото, богатое оружие и прочие ценности солдатам, а остальное идёт их сеньору.

— И дополнительная выплата за храбрость в бою. Вдобавок пленные…Тех, которые могут дать за себя выкуп, стоит опять же использовать. Но не сейчас, а чуть позже. Мало ли как обернутся дела, может придётся на кое-кого из своих обменивать.

Против подобного возражений не имелось. Я же, наряду с завязавшимся разговором. Не упускал из виду и творящееся на поле боя, которое по сути уже переставало являться таковым. Франко-миланское войско медленно пятилось, стремясь разорвать дистанцию, отойти подальше от Реджо-Эмилии. Наверняка в сторону Пармы, куда ж ещё! Там крепкие стены, там возможность, опираясь на город, дождаться прибытия второй, теперь уже более сильной части войска. Да и раненые нуждались в заботе пусть и откровенно неважных по моим понятиям, но всё-таки врачей.

Кстати о докторах! Те эскулапы, которые имелись уже при нашей армии, уже вовсю работали. Сработали чёткие и однозначные приказы, гласившие, что раненых требуется незамедлительно доставлять к врачам, но при этом не позабыв про оказание первой помощи. Какой именно? При необходимости перевязке чистыми бинтами, которые имелись чуть ли не у каждого. Именно чистыми, что гарантировал запечатанный воском верхний слой. Ну и если дела совсем плохи и у раненого действительно сильная боль, угрожающая потерей сознания — тогда опийная настойка. Хотя она же в любом случае использовалась при проведении мало-мальски серьёзной операции. Обезболивающее средство, стерильный перевязочный материал и такие же хирургические инструменты- они должны были значительно снизить постбоевые потери. Уже проверялось, просто… не столь массово как сейчас.

А вот раненым противника, которые оказались у нас в плену, предстояло подождать. Сначала свои, а потом уже чужие. И вообще, пусть спасибо скажут, что хоть с опозданием, но окажут действительно хорошую помощь, а не нечто подобное французским коновалам, умеющим только кровь пускать и конечности на живую отпиливать! Хотя и итальянские врачи до совсем недавнего времени не так далеко от них ушли. Народ массово мёр во время операции от боли, после от заражения, да ещё и от неправильных диагнозов. Мрак и ужас, по иному и сказать не получится.

Финита… Сражение окончилось, а поле боя осталось за нами, что по законам этого времени означало однозначную победу. Да и с точки зрения понесённых потерь — если выбросить за скобки перебежавших на сторону французов или просто убежавших неаполитанцев — мы тоже были в выигрыше. Относительном, конечно, учитывая тот факт, что для нашей армии и армии франко-миланской потеря сотни или тысячи солдат означали совсем разные вещи. И всё же это была победа, сомневаться не приходилось. Поэтому я, отгородившись от творящегося вокруг хотя бы тканью шатра, быстро разбитого, и писал победную реляцию, чтобы с гонцами отправить её в Рим, Родриго Борджиа. Догадываюсь, как ему сейчас… тревожно.

Станет ли лучше после прочтения? Спорный вопрос. Сражение при Реджо-Эмилии выиграно, тут даже злопыхатели возразить не смогут, но вот фокусы неаполитанцев во главе с Альфонсо напрочь разломали составленный заранее план действий. Приходилось импровизировать, используя кинувшего нас союзника как разменную монету на переговорах, которых при всём желании не избежать. Плюс срочная необходимость наводить мосты не только с Анной Бретонской, но и кое с кем другим. И всё это срочно, и всё в режиме предельной секретности. Скучать «отцу» точно не придётся, да и мне придётся вновь крутиться белкой в колесе, пытаясь объять необъятное. А куда деваться? В конце концов, впереди целая жизнь и я заранее подписался на подобные разборки со всеми, кто попробует мне её изгадить.

Не самое короткое письмецо получилось, чего уж там! Даже рук немного устала от так и не ставших мне привычными местных пишущих средства. Впрочем, пофиг. Капнув толику сургуча и запечатав послание перстнем — не кардинальским, а тем, который с гербом Борджиа — я передал его Антонио, одному из солдат, который уже не раз был задействован в доставке ценной корреспонденции.

— Лично в руки понтифика! Пять солдат вместе с тобой. И торопись.

Поклон, выхваченное из руки запечатанное послание и… Мда, действительно быстрый на подъем. Так за то и ценю, ведь каждый хорош на своём месте, что постепенно и выясняется.

— Мы победили! — радостно скалящийся Мигель, до этого момента не напоминавший о своём тут появлении, напомнил о том, что и без него было очевидно. — И теперь у нас ещё больше пушек, чем было до битвы.

— А вот тебе неплохо бы к врачу зайти. Я что, слепой, не вижу, что предплечье кое-как перебинтовано? Так что мигом за качественной врачебной помощью, а то волей кардинала и великого магистра пропишу двухнедельный отдых в постели… без присутствия прекрасных юных девушек. Понял?

— Уже у доктора, тут только мой голос и вообще я тебе померещился, — впечатлился Мигель, но тут же добавил. — К тебе герцог Флорентийский. Довольно-обеспокоенный, сам понимаешь по каким причинам. Его сейчас Бьянка вежливо задержала, он с ней разговаривает, впечатлениями о сражении делится. Ты же помнишь, она ему интересна. Проклятье, она многим интересна!

— Только ей мало кто, особенно в известном смысле, — усмехнулся я. — У синьориты де Медельяччи предпочтения с нашими схожи.

— Да, особенно…

— Так тебя же тут уже быть не должно? Или всё же отправить лечиться без девушек?

Вторичное напоминание о реально страшной для Корельи угрозе подействовало. Эх, и всё то ему нипочём, даже рана. Хотя насчёт последнего я догадываюсь. Уудя по малость нездоровому блеску глаз, Мигель явно принял то самое обезболивающее, опийную настойку, вот и находится в состоянии… не совсем полной адекватности. Ничего, это не страшно, ведь полный запрет на применения опиатов иначе как в случае ранений был доведён до всех. Расплата за нарушение — удар по кошельку, а в случае рецидива ещё и публичное избиение кнутом. Ну а для тех, кто продаст опий и производные — петля, в которой торгаш отравой будет болтаться до тех пор пока верёвка не сгниёт.

Жестоко? Без сомнения. Только вот иначе нельзя, я слишком хорошо понимал, что такое любые наркотики, к чему они приводят и как в сжатые сроки разрушают личность человеческую. Впрочем, пока такого рода инцидентов не случилось, за что хвала богам и демонам вместе взятым.

Лёгкое шуршанье отодвигаемой в сторону ткани, закрывающей «вход» в шатёр, было едва слышным. Неудивительно, учитывая шум и гам снаружи, причём со всех сторон. И кто у нас там? Ну да, как и ожидалось, пропустив вперёд Пьеро Медичи, следом зашла Бьянка. Выучка и опыт, как ни крути, потому спину старается никому не подставлять, а вот оказаться у кого-то за спиной — это дело совсем другое. При необходимости сия воительница без сомнений и колебаний воткнёт кинжал в спину тому же Медичи и ни на секунду не усомнится. Муками совести тем паче страдать не станет, не с её своеобразной психикой и не самой простой судьбой.

— Герцог…

— Великий магистр, — улыбнулся с ответ Медичи. — Но тут нет даже охраны, вся она снаружи осталась. Поэтому… Скажи мне, Чезаре, что мы будем делать, одержав эту яркую, но не способную остановить французов победу?

— Согласен, неаполитанцы сделали достижение поставленных целей гораздо более сложным. Но ничего не потеряно, кроме, разве что потерь для самого Альфонсо.

— Альфонсо не важен, — отмахнулся Пьеро, скорчив презрительную гримасу. Затем, поискав глазами что-то, на что можно присесть, с опаской приземлился на раскладной стул. Тот чуток скрипнул, но выдержал, что неудивительно, запас прочности у него был немаленький. — Но он привёл сюда тринадцать тысяч солдат, а ушёл с тремя. Тысяча осталась с нами, видя во французах врага, а остальные… Они или разбежались, либо убиты, либо служат короне Франции. Не знаю, что им пообещали, но это и не важно.

— Важно и весьма! Это показывает, что Неаполь уязвим сильнее, чем многие представляли. Сначала Ферранте, а теперь его сын восстановили против себя слишком многих, так ничего и не поняв. Этим и воспользовался ла Тремуйль… а должны были воспользоваться мы. Не успели, моя вина.

— Вина? В чём она вообще может быть…

Сказал бы я Пьеро, да только не хочется раскрывать карты по полной. Недооценил я глубину ненависти к этой ветви династии Трастамара. Думал, что ещё какое-то время ситуация продержится в неизменном состоянии. Ан нет, другие умные люди воспользовались, после чего оставалось лишь принимать новые правила игры.

— Не о том говорим, Пьеро. Сейчас нужно решить, отходим ли мы до Модены или сразу в пределы Флоренции, опираясь на Пизу и другие крепости. Ну и на мою Болонью с севера, Ла Тремуйль может попробовать пойти той дорогой, хотя это далеко не лучший для него вариант.

— В Пизе и Ливорно неспокойно, — скривился Медичи. — Гарнизоны верны, но если города возьмут в осаду, недовольные могут попробовать открыть ворота. Сторонники Савонаролы, сторонники восстановления Пизанской республики, просто противники моей семьи. Я уверен, что без французского золота и слов тут не обошлось.

— Увы, это неизбежно. Как раз поэтому я хочу избежать слишком скорых сражений. Сперва потянуть время на переговорах, а затем… Отдать им Неаполь, но в то же время ухитрившись не отдать его.

Привычка выносить мозг людям этого времени уже даже не удивляла. Ладно, почти не удивляла, но неизменно вызывала как минимум лёгкую улыбку. Порой злобно-циничную, порой же, как вот сейчас, довольно доброжелательную.

— Бьянка, карту. Малую, но всей Италии.

Девушка быстро сориентировалась, что именно мне потребовалось. Амплуа не только охранницы — за которое цеплялась она сама — но и помощницы в делах — на что её натаскивал уже я сам — сыграло свою роль. Менее минуты потребовалось ей для того, чтобы найти карту, развернуть и разложить перед нами.

— Вот весь наш итальянский «сапог», южную и весьма немалую часть которого занимает Неаполь. Все видят, какое уникальное положение у этого королевства.

— Оно граничит только с Папской областью, — мигом отозвалась Бьянка, понимающая, о чём зашла речь. — Святой Престол владеет ключами к дверям королевства, словно апостол Пётр, сторожащий двери рая.

— И какие возможности это даёт, учитывая де-факто предательство Альфонсо Неаполитанского?

Этот вопрос я задал, внимательно смотря на Пьеро Медичи.

— Торговать пропуском через земли Флоренции и Папской области. Предложить то, что мы ничего не станем делать.

— Верно. И это как раз то «ничего», за которое можно брать щедрую плату. После сегодняшнего сражения, нами выигранного. После того, как часть хвалёной французской артиллерии оказалась захваченной нами. После того как… мы подтвердим военную победу умением разговаривать с противником. Сильных слушают с куда большей охотой, то всем известно.

— Маршрут, — напомнила о важном факторе Бьянка. — неудобный для них, удобный для нас. И не давать им искушения поднять бунт в той же Пизе или попробовать силой захватить что-либо. Лучше всего пропуск их по частям, но на такое Карл Французский никогда не пойдёт.

Однако, факт. Любой бы на его месте побоялся разделять армию на части, опасаясь — и более чем обоснованно, если быть честным — удара в спину. Ведь мы, Борджиа, уже показали, как хорошо умеем разделать врага на части, а потом наносить удары в наиболее уязвимые места, так что увы и ах, подобную роскошь выбить на переговорах точно не удастся. В остальном же вопрос остаётся открытым.

— Им нельзя верить, — поморщился Медичи. — Если будет возможность навредить нам или вам, Борджиа, Карл VIII обязательно это сделает. Особенно нам!

— Тут можно было бы и поспорить, но я не стану. И в любом случае, переговоры обещают быть долгими и сложными. Оттого и вопрос по поводу того, где именно будет находиться наша армия, на какие крепости опираться. Модена? Чужая земля, её не жалко. Отвести дальше, к примеру, сделав опорой Пизу? Тогда мы показываем свою неготовность сражаться вне подготовленных заранее мест. Для переговоров это не лучший выбор.

— Значит Модена?

— С возможностью быстро отступить, потому что видел я этот город — не лучшее место для сражений. Стены слишком уязвимы для вражеской артиллерии, а свою разместить хоть и можно, но и сложно, и не особенно нужно.

Герцог призадумался, я же, воспользовавшись паузой, поинтересовался у Бьянки:

— Наши потери и потери противника уже подсчитаны?

— С неаполитанцами или без них?

— Без. Они с недавних пор и по выбору их короля уже не часть союзной армии.

Больше уточнений не требовалось, воительница успела получить нужные мне сведения и сейчас из излагала. Что тут можно было сказать, помимо того, что сражение было кровопролитным, но сильнее пострадали франко-миланцы… Минус три с лишним тысячи убитыми и тяжелоранеными у нас. Хорошо ещё, что личные войска Борджиа пострадали несильно, сыграла свою роль правильная организация боя и использование терций. Зато противнику досталось куда сильнее — семь с лишним тысяч трупов, более полутысячи пленных и я даже не знаю, сколько раненых у франко-миланцев покинут сей мир в ближайшие дни, учитывая огромные проблемы в качественной медицинской помощью. И ещё наши войска усилились на более чем два десятка орудий, по большей части кулеврин.

Немного огорчало одно — из почти восьми тысяч «минуса» французской части там было значительно меньше половины, скорее даже я бы назвал это четвертью. Ла Тремуйль грамотно использовал на опасных направлениях союзников, сберегая ядро войска. Действительно серьёзными потерями для маршала были только потрёпанная тяжёлая конница и захваченные нами орудия. В остальном же войска под украшенными лилиями знаменем готовы были продолжать бой, особенно учитывая идущее подкрепление.

Сведения о потерях с обеих сторон впечатлили и Медичи. Хорошо так впечатлили, дали в полной мере почувствовать вкус первой для него победы. Победы в сражении, потому как с политической точки зрения он уже выигрывал… Флоренцию, точнее её корону.

— Нужно обдумать, когда и кого пошлём договариваться о переговорах, — герцог был не совсем доволен самим фактом, но принял как должное, что без этого после случившегося просто не обойтись. — Важнее тут не «кого», а «когда», то есть до соединения армий Карла VIII и Ла Тремуйля или после.

— А разве мы не можем послать кого-то до и потянуть время, пока король Франции не прибудет?

Вот он, женский взгляд на проблему! И ведь в простоте предложенного есть немалый резон.

— Это может быть верным решением, Бьянка. А кого… У Раталли уже есть опыт переговоров, пусть и с турками. Да и его нынешнее положение позволяет считать Винченцо весьма значимой персоной, пусть и не по происхождению. Пьеро, вы ничего не имеете против такого посланника?

— Ничего. Он показал себя на поле боя, его запомнили, а значит отнесутся как подобает.

— Вот и отлично. Пока же… я просто хочу пройтись, ещё раз посмотреть на армию. Победившую и осознающую это.

Разумеется, пройтись и пройтись в одиночестве — вещи абсолютно разные, второе в данной ситуации мне в принципе не доступно. Охрана, она бдит и постоянно рядом. Грешно жаловаться, так оно и нужно, сам такую систему поставил. Причины? Слишком хорошо помню как исторические примеры ликвидации неугодных персон, так и уже состоявшиеся покушения на меня лично. Провалившиеся, конечно, но ведь именно из-за того, что имелась грамотная охрана.

Зато прогулка откровенно удалась. Меня не просто узнавали, а были искренне рады. Чему? Одержанной победе, богатой добыче, да и тому, что я не собирался отгораживаться от войска, понимая их нужды, желания, стремления. Выполнять всё, само собой, не собираюсь, но в разумных пределах — вполне и без проблем. Но сейчас… пора отсюда потихоньку убираться. Не мгновенно, конечно, но всё же и не медлить. Оставалось лишь сформировать заново обоз, немалая часть которого пока была внутри стен Реджо-Эмилии, включить туда повозки с ранеными, перетасовать лошадей из-за необходимости везти новые орудия… ну и для трофеев место оставить, ведь оружие и броня сами себя не увезут. А их, если что, очень много, причём не абы какой хлам, достойные образчики мастерства оружейников. Нам, Борджиа, любой ресурс сгодится, завсегда сумеем к своей выгоде использовать.

* * *

Четырьмя днями позже, Реджо-Эмилия

Король Франции давно не испытывал столь… неоднозначных чувств. Первая вспышка гнева случилась двумя днями раньше, когда в расположение остановившейся на ночлег армии прибыл гонец от маршала де Ла Тремуйля с известиями о случившейся при Реджо-Эмилии битве. Признаться, Карл VIII ожидал если и не полной победы, то хотя бы отступления соединённых войск Рима, Флоренции и Неаполя. Но его словно все собрались удивить. Ла Тремуйль — удавшейся интригой с переманиванием на свою сторону большей части неаполитанцев. И проклятый Борджиа — талантами военачальника и тем, что нанёс поражение пусть не ему лично, но его самому доверенному и талантливому полководцу, Ла Тремуйлю.

Лист бумаги… не пережил вспышки ярости, оказавшись разорванным, скомканным и отброшенным в сторону. Но прежде чем дать волю чувствам, король дочитал послание до последней сроки, а значит оказался полностью осведомлён о случившемся. Двух же последующих дней хватило на то, чтобы в значительной мере успокоиться и встретиться со своим маршалом уже в ином состоянии, пригодном для принятия взвешенных решений.

Увиденное ему не слишком понравилось. Дело было не в потерях, пусть и немалых. В конце концов, маршал сумел сберечь большую часть своих войск, жертвуя союзниками. И не в потере части артиллерии, хотя двух десятков орудий было жалко. Боевой дух… Он заметно упал, очень мало напоминая тот, что был до того, как армия выступила в поход. Причины казалось бы лежали на поверхности, искать их не требовалось, но Карл был достаточно умудрён жизнью, чтобы понимать различие видимости и реальности. Оттого и отложил составление окончательного мнения до того как побеседует с действительно способными рассказать всё людьми. Особенно с самим маршалом и герцогом Миланским.

Сам Реджо-Эмилия, этот небольшой городок, королю Франции не понравился. Слишком мал, слишком плохо укреплён, слишком… неприятен для его королевского взора. И к тому же войска того же Ла Тремуйля успели основательно порезвиться в окрестностях, разграбив и спалив всё, до чего дотянулись. Карл VIII не питал никаких иллюзий относительно своих солдат, как правило оставляющих позади себя разорённые земли и дымящиеся развалины. Ну и множество обесчещенных девиц и дочиста ограбленных домов. В этом же случае раздосадованные поражением войска вымещали свою злость от души. Отсюда и то, на что то и дело падал королевский взор.

Торжественная встреча несколько сгладила печальные первые впечатления. Дорогого стоило не столько выражение покорности от Лодовико Сферца, сколько вид многих бывших вассалов короля Неаполя Альфонсо, которые совершенно осознанного перешли на его сторону. Вот здесь маршал де Ла Тремуйль оказался на высоте! Получить более четырёх тысяч новых солдат — пусть часть из них и погибла в жаркой битве — захватить немало пленных и заставить Альфонсо Неаполитанского с остатками войск в страхе бежать с поля боя… Это было великолепным ходом в разыгранной маршалом партии. Жаль, что довести её до победы так и не удалось. Только и поражением это не назвать. Карл осознавал, что его враги получили столь нужную им отсрочку, которой непременно воспользуются, но одной этой отсрочки им всё равно не хватит. Численность армии с подходом его двадцати с лишним тысяч, в составе которых восемь — это закалённые в боях и известные своим непревзойдённым мастерством швейцарские наёмники… Результат предопределён! И никакие оружейные новинки и полководческие таланты Борджиа уже не смогут помешать армии под его знаменем добраться до Неаполя. Точно не после того, как удалось почти полностью снять с доски фигуры, относящиеся к неаполитанской части армии врага.

Особенной роскоши в Реджо-Эмилии ожидать не стоило, но всё лучше, чем за её пределами, с этим Карл VIII соглашался. К тому же он прежде всего хотел вдумчиво побеседовать с Ла Тремуйлем и Лодовико Сфорца, а для этого было достаточно имеющегося.

Уже стемнело, но в зале от множества свеч было почти так же светло, как и при свете дня. Король Франции не собирался всматриваться в лица своих вассалов, пытаясь в полумраке отличить реальное от причудливой игры теней. По сути, помимо него — если не считать королевских гвардейцев у входа и снующих слуг из числа привезённых с собой при обозе — в зале находились лишь прибывшие с ним д’Обиньи и Бурбон-Монпансье, а также маршал Ла Тремуйль и герцог Лодовико Сфорца. Последний чувствовал себя особенно неуютно, даже сильнее, чем Ла Тремуйль, хоть немного, да опасавшийся королевского недовольства по поводу не столь успешного начала войны, как представлялось изначально. Что до причин беспокойного состояния Сфорца, то для Карла VIII они не являлись секретом — понесённые герцогом Миланским в битве при Реджо-Эмилии потери были довольно велики и восстановить их в разумные сроки не представлялось возможным. Слабая армия — слабая защита трона, вот Мавр и начинал опасаться чуть ни не каждого постороннего шороха. Совсем недавно узурпировав трон в обход действительно законных наследников, он начинал чувствовать, что престол уже начинает ощутимо поскрипывать. Пусть вассалы его и поддерживают, но… это до тех пор, пока не несут серьёзные потери и не боятся, что при Лодовико Сфорца жизнь станет гораздо хуже, чем до него.

Король Франции понимал это, а потому не собирался упускать склонного к коварству Мавра из виду. Вот как сейчас.

— Мне казалось, что оказавшись в землях Италии, я встречу победоносную армию, — пытаясь поудобнее устроиться пусть и в хоть как-то подобающем его монаршему достоинству, но далеко не самом удобном кресле, вымолвил король, взирая больше на маршала, но не упуская из виду и Лодовико Сфорца. — Оказалось, что вас разбили… Борджиа и Медичи, Рим и Флоренция. Объяснитесь, Ла Тремуйль, как так могло случиться? Особенно после того, как вы столь блестяще сумели убрать угрозу более чем десятитысячной части войск врага… неаполитанцев.

— Новое оружие, новая тактика и таланты военачальника, Ваше Величество, — встав и поклонившись Карлу VIII, заговорил Ла Тремуйль. — Если бы отсутствовало хотя бы одно из трёх перечисленных преимуществ, мы бы смогли сделать то, что должны. Только господь во всезнании своём мог ожидать… такого! Тем более после того, как заранее проникшие в Неаполь люди шевалье д’Ортеса нашли самых недовольных королём Неаполя вассалов. Альфонсо не знал и не мог знать, но его армия была почти наполовину не его, когда он только выдвинулся из своей столицы на встречу с союзниками.

— Я впечатлён, Луи, — недовольства в голосе короля заметно поубавилась. Он хоть и слышал о том, что его маршал собирается нанести королю Неаполя удар с неожиданной стороны, но не ожидал, что всё будет настолько серьёзно. — Но почему тогда вы не использовали недовольство вассалов прямо на территории королевства? А затем наш флот мог бы… сами понимаете.

— Борджиа успели бы вмешаться, выступить на стороне Альфонсо и верных ему вассалов. Слишком велик риск неудачи. А сейчас часть неаполитанцев перешла к нам, другие просто разбежались и лишь немногие сохранили верность и ушли со своим королём обратно. Но это ещё не конец той партии, которая была начала.

Маршал слегка усмехнулся, показывая тем самым, что ему есть чем порадовать своего короля, и это несмотря на то, что до этого он всё же огорчил Карла VIII тем, что не смог вырвать у Борджиа победу в первом сражении битвы за Италию.

— Беглеца ожидают новые неожиданности?

— О да, мой король! Пока его не было, в Неаполе Альфонсо ждут не только немногие верные вассалы, но и много тех, кто желает отправить сына короля Ферранте в знаменитую «комнату мертвецов». Хотя эти богомерзкие чучела уже предали земле, но память осталась. И желание сделать с сыном то, что его отец делал с другими. Ненависть, подогретая золотом и распалённая обещаниями, сделает возвращение короля не таким безопасным, как он себе представляет.

— Мы можем быть в этом уверены? — поинтересовался Жильбер де Бурбон-Монпансье на правах родственника короля, потому как сам Карл, призадумавшись, молчал.

— Уверены в том, что у Альфонсо будут проблемы по возвращении? Да. Что его пленят или убьют… К моему сожалению, тут ничего нельзя обещать. Но серьёзно пополнить свою разбитую армию он не сможет, клянусь своими предками! Нашей армии нужно лишь добраться до Неаполитанского королевства, а там оно само упадёт в руки Его Величества.

— Осталось лишь пробить путь сквозь армию тех, кто уже один раз показал вам, маршал, свои умения, — процедил сквозь зубы д’Обиньи. — Жаль, что с вами не было моих гвардейцев, их не остановили бы ни пушки Борджиа, ни тактические хитрости. Шотландцы знают, как справляться… расправляться с хитрецами.

— У вас ещё появится такая возможность и как бы не пришлось пожалеть о сбывшихся желаниях, — огрызнулся Ла Тремуйль. — Герцог Миланский, здесь присутствующий, подтвердит, на что способна эта новая армия. Боюсь, что и наши доблестные гвардейцы могли не выдержать всего того, что пришлось испытать нам.

— Довольно!

Голос короля почти мгновенно прекратил начавшую было разгораться ссору. Учитывая же довольно горячий нрав Ла Тремуйля и непробиваемую уверенность в своих словах командира королевской шотландской гвардии… Потому Карл VIII и вмешался, слишком хорошо успел изучить своих приближённых. Если им хочется кого-то ненавидеть — пусть, но во время войны все запасы гнева должны быть направлены лишь на врагов короны.

— Простите. Ваше Величество…

— Я забылся, — вторил маршалу д’Обиньи. — Более ‘того не повторится.

— Проявляйте горячность в следующей битве, которая последует… А где она последует, Ла Тремуйль, куда отошли войска Борджиа?

— К Модене, — покривился маршал. — В полном порядке, со всеми взятыми в битве трофеями. Ничего нам не оставили, разве что отсутствие запасов провианта.

— Зато Борджиа прислал одного из своих приближённых, — напомнил Лодовико Сфорца о том, что как-то пока не всплыло в ходе беседы. — Хочет о чём-то договариваться, но тянет время. Я думаю, посланец ожидал прибытия Вашего Величества.

Любопытство — это то, чего не лишены даже монархи. Точнее сказать, особенно монархи его не лишены. По крайней мере те из них, которые ещё не разучились смотреть на жизнь и воспринимать её такой, какова она есть. Король Франции, себе на радость и врагам на горе, относился именно к этой части венценосных особ, потому сильно заинтересовался личностью посланника. Узнав же, что Чезаре Борджиа прислал не просто приближённого, но одного из своих военачальников, не мог не приказать удовлетворить своё любопытство.

— Пусть его пригласят сюда. Или нет, не сразу. Сначала пусть сюда приведут кардинала делла Ровере. А может…

— Позволю напомнить Вашему Величеству, что если ваше «может» относится к Савонароле, то это не поможет не только осмысленному, но вообще разговору, — использовал недолгую паузу Бурбон-Монпансье. — У этого… пророка и «гласа» божьего» последние дни разные видения. Громогласные, а он всегда стремиться поделиться ими с окружающими. Увидев же одного из приближённых столь ненавистных ему Борджиа, он способен на самые разные и не всегда разумные действия.

— Вы правы, Жильбер. Прибережём ораторскую мощь монаха для встречи именно с Борджиа, а не с его посланцем. Но кардинала Джулиано делла Ровере привести, нне интересна будет эта встреча!

— Как будет угодно моему королю.

Щелчок пальцами, и вот уже слышавший всё сказанное один из гвардейцев выскальзывает в приоткрытую дверь, дабы доставить сначала кардинала, ну а потом и посланника кардинала и великого магистра Ордена Храма. Ну а чтобы не слишкомуж распалять своё любопытство, Карл VIII потребовал от маршала и герцога Миланского пусть не слишком уж подробного, но в то же время показывающего суть недавнего сражения рассказа.

Королям трудно отказать, потому маршал Франции Луи да Ла Тремуйль старался изо всех сил, рассказывая о сражении с первой и до последней его стадии. Причём не ограничился словами, используя для придания веса ещё и картой местности. Теперь король мог видеть, пусть и в реалиях карты, как всё происходило на поле боя близ Реджо-Эмилии. И чем дольше длился рассказ, тем сильнее омрачалось лицо Карла Французского. Он начинал в полной мере понимать, что если и была в поражении вина Ла Тремуйля, то самая малая. Просто враг оказался ничуть не хуже подготовлен, лучше вооружён, а к тому же вынудил франко-миланскую армию на сражение в выгодном именно Борджиа месте и в наиболее удобное для себя время. И если бы не удачный ход маршала с неаполитанцами, армия могла быть по настоящему разгромлена, да и часть герцогства Миланского оказалась бы занятой войсками Борджиа и Медичи.

— Более восьми тысяч убитыми и пленными. Пара тысяч раненых, часть из которых долго не вернутся в строй или вообще умрут, останутся калеками… И значительного преимущества в артиллерии у нас больше нет.

В ответ на эти слова монарха Ла Тремуйль лишь тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что он тоже крайне сожалеет, но сделать что-либо, увы, не в его силах. Зато д’Обиньи в ответ на прозвучавшие слова короля рискнул высказаться:

— Без преимущества в артиллерии и при новых, столь действенных орудиях у Борджиа пробивать стены крепостей будет гораздо сложнее. Конечно, если командирам гарнизонов оставят часть артиллерии. Новой, а не той, которой мы изначально рассчитывали противостоять.

— Чезаре сын своего отца, а поэтому хитёр и предусмотрителен, — сказал, как ядом плюнул Сфорца. — Он не оставит беззащитными действительно важные крепости. Но ведь ваш король, д’Обиньи, привёл сюда, в Италию, двадцать тысяч свежего войска. Число! Ему Борджиа не смогут достойно противостоять.

— Но могут нанести большой, неприемлемый для нас урон, — парировал командир гвардии. — Враги Франции могут воспользоваться этим, — взгляд в сторону короля и, заметив тень неудовольствия монарха, Бернар Стюарт тут же уточнил. — Мы сможем показать недружественно настроенным соседям их место, напомнить о нашей силе, но… Ваше Величество, почему бы нам не выслушать посла Борджиа со всем вниманием? Не мы отправили к ним посланника, они к нам. Послушаем его, вдруг предложения окажутся приемлемыми для вас.

— Не думаю, что младший Борджиа решит подарить нам корону Неаполя, — хмыкнул Карл VIII. — Он только что одержал победу, его потери в сражении значительно меньше наших. Но я выслушаю его посла, это может оказаться полезным. Хотя бы узнаем, чего хотят Борджиа.

Звук открывающейся двери и голос одного из королевских слуг, возвещающего, что прибыл кардинал Джулиано делла Ровере. Да, кардинал. Да, всё ещё имеющий немалое влияние на землях Папской области и вообще в Италии. Только ценность его для Франции хоть и оставалась довольно высокой, но после краха всего семейства делла Ровере, лишившегося немалой части казны, верных людей, а также всех земель… Иными словами, теперь сам кардинал Джулиано делла Ровере, его родственники-кардиналы и просто родственники, а также оставшиеся верными люди вынуждены были довольствоваться положением не «младшего партнёра», а всего лишь слуг короля. В этом была их единственная надежда вернуть себе хотя бы часть утраченного влияния и силы.

Понимал ли это сам кардинал, входящий сейчас в зал, где находился король Франции и его приближённые? Несомненно! Оттого и старался быть по возможности вежливым, покорным и… полезным своему нынешнему покровителю, носящему корону одного из самых могущественных государств. Понимал, что если и Франция сочтёт его лишним, то тогда всё, конец! Не ему лично, а семейству, которое совсем недавно получило такой удар, от которого почти невозможно оправиться.

— Ваше Величество, Ваша Светлость… синьоры.

Выпячивать свое положение кардинала делла Ровере не стал. Если кто-то захочет поцеловать перстень князя церкви и получить благословение — он с охотой сделает это. Если нет, то даже не станет обращать на это внимание, здраво оценивая своё нынешнее положение.

Однако его появление было встречено подобающим образом, даже сам король Франции принял его со всем почтением, не забыв про ритуальные слова и действия. И это означало одно — он понадобился. А причина этого… она тоже не стала секретом.

— Винченцо Раталли, кардинал. Я немало знаю о нём, но вы можете добавить что-то важное. Из того, что могли не вспомнить при прошлых беседах.

— Прощу прощения. Ваше Величество, могу я задать вопрос… С какой целью вы хотите узнать об этом человеке? Так мне будет легче сказать то, что вам нужно, а не всё подряд.

— Чезаре Борджиа прислал его для переговоров. Или для того, чтобы устроить эти переговоры.

— Благодарю за разъяснения, — поклонился делла Ровере. Поклон помог кардиналу скрыть проступившую было гримасу звериной ненависти. Он очень хорошо знал, кто такой Раталли, родственники многое порассказали. — Абсолютно верен, умеет казаться гибким, но на деле не отойдёт ни на шаг в сторону от порученного. Будет показывать готовность поступиться принципами, предать, взять деньги… и обманет. Пока ещё недостаточно научился этому, но через пару лет станет очень опасен.

— Мы услышали вас, кардинал. А сейчас увидим этого Раталли и приглашаем вас тоже посмотреть.

Слово «приглашаем» было выделено голосом так, что у делла Ровере и мысли не возникло отказать королю Франции. Себе дороже окажется. Поэтому он пробормотал короткую благодарность, скромненько встал у окна, отклонив предложение сметь, и, перебирая чётки, принялся ждать появления посланника человека, которого он с недавних пор ненавидел чуть ли не больше, чем самого нынешнего понтифика. Только вот вошедшему спустя недолгое время Винченцо Раталли было на это плевать. Кондотьеры вообще люди своеобразные, а уж те, кто прошёл недолгую, но школу под руководством Борджиа, так тем более. Может французы это только начали понимать, но вот итальянцы уже успели принять сие как данность.

Плести словесные кружева Раталли умел так себе, обучение его отнюдь не завершилось, скорее лишь началось по большому то счёту, но и уже полученного лоска хватило на то, чтобы поприветствовать короля и герцога по всем правилам, ввернуть несколько нужных фраз и лишь после всего этого перейти к сути. А суть была такова, что поразила даже кардинала делла Ровере, не говоря уж о прочих.

— …кардинал и великий магистр Ордена Храма Чезаре Борджиа желает уладить то досадное недоразумение, которое случилось между Святым Престолом и короной Франции. Он предлагает назначить встречу в самой Модене или близ неё с Вашим Величеством и Вашей Светлостью, на которой все заинтересованные стороны придут к устраивающему их решению. Нет нужды зря лить кровь и опустошать цветущие италийские земли… ради того, кто оказался недостоин подобных жертв.

Прямой намёк на то, что Борджиа уже не столь заинтересованы защищать Альфонсо Неаполитанского не мог остаться незамеченным. Сам Карл VIII не стал проявлять явное недоверие, но подал знак д’Обиньи, а уж тому яда было не занимать.

— Может быть ваш великий магистр тогда просто пропустит нашу армию, а по пути и поговорим? Допустим, в Риме. Хороший город, красивый, да и отцу его будет удобно возложить на моего короля неаполитанскую корону.

— Его Святейшество будет рад видеть у себя в гостях короля Франции и тех, кого он захочет включить в подобающую его положению свиту, — едва заметно улыбнулся Раталли. — А армия может подождать. Ведь что может случиться с истинным сыном нашей матери-церкви в средоточии христианства, в гостях у самого викария Христа? Потом, после проведения переговоров хоть в самом Риме… возможно всякое. Но Модена ближе и удобнее. Как говорили древние греки, Ахиллес не всегда обгоняет черепаху.

Посыл «торопитесь медленнее» дошёл как до задавшего вопрос, так и до того, кто стоял за его спиной. Карл VIII понял, что просто так пройти ему не дадут, но в принципе такое возможно. Смотря что он готов за это предложить. Тут было над чем и о чём подумать. А встреча в Модене… Опасно.

— Недалеко от Модены. Условия встречи, на которой состоятся переговоры, вам скажут. Полагаю, дня через три, может четыре.

— Ваше Величество, — низко поклонился Раталли. — Где прикажете ожидать окончательного Вашего ответа?

— Вас проводят…

Сказав это, король Франции демонстративно потерял интерес к посланнику Борджиа. И лишь когда тот оказался за пределами зала, да и дверь закрылась, его глаза хищно сверкнули. Предложение было интересным и его стоило принять. Касаемо переговоров точно, ведь появилась возможность если и не навязать все желаемые условия, то выторговать наиболее важные из них. Перспектива пробиваться к Неаполю, теряя при этом значительные части армии, Карла совершенно не прельщала.

Интерлюдия

Рим, замок Святого Ангела, август 1493 года

Рим лихорадило. Слухи, сплетни — они ползли, сплетаясь между собой, словно клубки змей, а затем, шипя по углам, расползались со всё большей скоростью, разнося новые и новые подробности о бывшем и не бывшем. Даже таким осведомлённым персонам как кардиналы и самому Папе Римскому было непросто в сжатые сроки отделять зёрна от плевел. Что уж говорить о том, когда почти в одно и то же время появились остатки разбитой армии неаполитанцев во главе с их королём, отходящих к своим землям и… гонцы от Чезаре Борджиа, принесшие весть об одержанной в сражении победе.

Каждый верил в то, во что хотел. Ну или в то, чего боялся более прочего, ведь человеческая натура сложна и непостоянна. Учитывая же, что врагов у Борджиа хватало, то они предпочли поверить в то, что французы и миланцы разгромили римско-флорентийско-неаполитанские войска. Подтверждение же было у всех на виду, стило лишь выйти за стены города и понаблюдать, как отступают жалкие остатки от некогда могучей армии королевства. Александр VI мог противопоставить этому лишь собственные слова. Их было достаточно лишь для части колеблющихся, но не для всех. И точно не для тех, кто спал и видел крушение рода Борджиа.

Зато сам он верил тому, что написал сын собственной рукой в предназначенном лично для него и довольно объёмном послании. В том числе предупреждал о том, что король Неаполя отныне не полезен, а совсем даже вреден. Равно как и о том, что остаткам неаполитанской армии, по сути бежавшей с боля боя задолго до окончания сражения, нечего делать внутри городских стен. В отличие от Санчи, принцессы Неаполитанской, которая теперь становится ещё более важной, нежели раньше. Что именно дочь пока ещё короля Альфонсо при удачном для них, Борджиа, развитии событий, станет настоящим сокровищем, потайным ключом для всего юга италийских земель.

Родриго Борджиа понял довольно прозрачный намёк сына. Пусть сочтены дни короля Альфонсо, но его законные дети будут иметь возможность восстановить власть на королевством… или хотя бы над его частями. А уж какими именно, тут можно как следует подумать. Только для этого сначала требовалось удержать Санчу Трастамара в Риме, а затем выдать её замуж за Джоффре Борджиа, с которым та уже помолвлена. Оттого то Альфонсо хоть и был принят даже не в Ватикане, а в замке Святого Ангела, но в том, чтобы забрать дочь к себе в Неаполь ему было вежливо, но твёрдо отказано. Причина имелась, ведь согласно заключенному договору, Санча до своей свадьбы обязана была проживать в Риме, если только обе стороны не сойдутся на чем-то другом. Вот они и не сходились от слова совсем. Естественно, король Неаполя был сильно недоволен, но что он мог сделать то? Попробовать забрать Санчу силой? А какой такой силой, позвольте полюбопытствовать? Менее четырёх тысяч солдат с заметно упавшим боевым духом не выглядели весомым аргументом, особенно если вспомнить о городской страже, точнее даже гарнизоне, возглавляемом каталонцем Федерико де Бальса, вышколенных солдатах под командованием Гаэтано Рикотто и личной гвардии Родриго Борджиа, преданных исключительно его семье. В большинстве своём тех же самых каталонцев, которым понтифик по понятным причинам доверял гораздо сильнее прочих.

Злобно кривясь и периодически изрыгая смесь ругательств и богохульств, Альфонсо Трастамара удалился сначала из замка Святого Ангела, а потом и из самого Рима. Спустя несколько часов после состоявшейся беседы и остатков его армии практически не наблюдалось. Сам же Родриго Борджиа был вынужден спешно успокаивать Ваноццу ди Катанеи, которая от нахлынувших переживаний почувствовала себя совсем дурно.

Родриго любил свою пусть не жену, но давнюю подругу и мать своих детей, несмотря на то, что верностью сроду не отличался. Даже не пытался скрывать свою чересчур любвеобильную натуру, но был благодарен за то, что Ваноцца ухитрялась вести себя так, будто ничего и нет. И это даже сейчас, когда Джулия Фарнезе, явная и открытая фаворитка понтифика, обитала не где-то в Риме, а прямо в замке Святого Ангела. Что поделать, понтифик любил устроиться с предельными для себя удобствами, в число коих входила и молодая любовница, одна из первых красавиц со всех итальянских землях.

Сейчас же было не до неё, требовалось успокоить куда более важного и дорого человека. Потому он и находился в комнатах Ваноццы, в очередной раз показывая ей написанное рукой Чезаре письмо и объясняя, что хоть ситуация и сложная, но вовсе не угрожающая, как её пытаются представить враги Борджиа, которых и в Риме и особенно за его пределами предостаточно.

— Чего ты так боишься, Ваноцца? — спрашивал Родриго Борджиа, сидя рядом с женщиной и держа её за руку. — Наш сын жив, недавно одержал важную победу и сейчас стремится отвести от Рима угрозу, которую действительно несёт французская армия. Он знает, что делает, а я сделаю всё, что в моих силах, для помощи. Уже делаю.

— Но эти крики на улицах… Я же их слышала!

Действительно, Ваноцца ди Катанеи, любящая прогуляться по улицам города, много чего наслушалась. Пусть сильная охрана и защитила бы её от любой прямой угрозы, но вот от криков, которые по большей части были отнюдь не радостными и наполненными либо паникой, либо торжеством по поводу проблем семьи Папы… От такого верные каталонцы защитить не могли. Разгонять же римский охлос древками пик и ножнами мечей — занятие, которое хоть и могло доставить каталонцам определённое удовольствие, но привело бы к ещё большей интенсивности воплей. Рим — город не только древний, но и особенный.

— На этих улицах всегда кричат. И всегда готовы метнуть кусок грязи в тех, кто правит. Зато столь же радостно они целуют край плаща того же правителя, как только оказывается, что слухи о его слабости всего лишь иллюзия. Этого не изменить ни мне, ни моим детям. Разве что внукам… и то я бы не поставил на это большую сумму, — невесело усмехнулся Родриго Борджиа. — Скоро это пройдёт. Очень скоро, если наш сын сумеет одержать кроме победы на поле боя ещё и дипломатическую, введёт в заблуждение короля Франции с его советниками.

— Мой брат такой, он может! — хихикнула проскользнувшая некоторое время назад в комнаты матери Лукреция. А раз уж она где-то появилась, то выставить её оттуда без крайне весомых и обоснованных причин… было чрезвычайно сложно. Влияние брата приносило развитие юной Борджиа в самых разных направлениях. В том числе и таких, не особенно нравящихся её отцу. — Мама, ты за него не беспокойся, он всегда остаётся победителем, даже когда другие считают иначе. Сначала считают… А скоро и я такой же стану. Только не с мечом в руке, а словами сражаться стану, он научит. Уже учит.

Лукреция не могла не похвастаться в этой ситуации, Родриго Борджиа понимал. Для его дочери каждый новый успех любимого старшего брата был своего рода возможностью всё меньше и меньше скрывать то, чему её обучали. Обучали не всем известные учителя, а сам Чезаре, эта его подруга-амазонка, бывшие кондотьеры, а теперь полководцы армии Борджиа опять же. Если они поднимаются вверх и одерживают победу за победой, то и исходящее от них влияние сложно заклеймить негодным, опасным, неправильным для юной синьориты, дочери самого понтифика и чуть ли не самой завидной невесты Италии.

Александр VI если и не окончательно смирился с тем, что его любимая дочь вырастает… не совсем той, как он планировал, то был к этому весьма близок. Оттого даже не собирался её пусть вежливо, но удалить или попросить помолчать. Напротив, решился немного приоткрыть завесу тайны над своими дальнейшими действиями. Теми самыми, о которых его просил Чезаре в своём письме.

— Чезаре хочет договориться с королём Франции, пропустить его в Неаполь, но так, чтобы на землях Флоренции и Папской области даже лишнего яблока с деревьев не сорвали. Пропустить и… запереть их там. Так, чтобы они сначала не поняли, что Неаполь, это немаленькое королевство, стал клеткой, из которой мало кому из франко-миланской армии удастся выбраться.

Сильное беспокойство в глазах Ваноццы, которая пусть и была далека от политики и военного искусства, но осознавала, что такое армия в несколько десятков тысяч человек, идущая через отнюдь не дружественную страну. И азарт на лице Лукреции. Она, несмотря на весьма юный возраст, натасканная своим братом, уже кое-что понимала. Потому и произнесла:

— Союзники? Он хочет найти союзников против Франции, купить и убедить… да, отец? А раз он там, а ты тут, то покупать и убеждать будешь ты.

Дочь не столько спрашивала, сколько утверждала очевидное для неё. Пожалуй, именно в это мгновение Родриго Борджиа понял — Лукреция повзрослела. Не так как Чезаре, быстро и сразу, но уж совершенно точно поднялась над собой прежней, то есть милой и смышленой девочкой, почти девушкой. Теперь она становилась тем, кем её захотел видеть старший брат. Он меньше месяца назад спросил Чезаре: «В кого ты хочешь превратить свою сестру, сын?» И получил быстрый, без тени раздумий ответ: «В кого-то вроде Катарины Сфорца или Изабеллы Кастильской, только вот владеть мечом, уподобившись Тигрице из Форли, нашей маленькой Лукреции нет нужды. Пусть её клинком станет разум и готовность применять в качестве оружия его и верных роду Борджиа людей».

Добавить тут было нечего. Если несколько месяцев назад он лишь улыбнулся бы на такие слова, то услышав, воспринял совершенно серьёзно. Сегодня же окончательно убедился, что слова Чезаре воплотились в жизнь. Равно как и в том, что отмена свадьбы с Джованни Сфорца оказала на дочь прямо целительное воздействие, окончательно исчезли порой возникающие периоды глубокой тоски и нежелания о чём-либо разговаривать, да и жизненных сил резко прибавилось. И опять-таки в этом был прямо замешан его сын, который просто вырвал сестру из смыкающейся ловушки политической необходимости. Родриго Борджиа был почти уверен, что его сын сделал всё и немного больше, чтобы окончательно разрушить саму мысль о браке своей сестры в ближайшее время. И случись ему вновь попробовать в сжатые сроки найти кандидата в женихи… Политическая ситуация изменится, сам кандидат свернёт шею, упав с лестницы, или его зарежут разбойники на опасных даже сейчас улицах Рима. Да… сына он вырастил и воспитал так, как сам того не ожидал. Вместе с тем викарий Христа и просто глава рода Борджиа понимал, что это как бы ни самый лучший из всех возможных вариантов.

Однако, на вопрос дочери стоило ответить. Не увильнуть от ответа, а именно ответить, пусть и не целиком, ограничившись лишь общими контурами плана.

— Ты видела письмо, Лукреция. Чезаре пишет о Бретани, а ещё о Гиени и Провансе. Это те части короны Франции, которые не хотят быть частями, стремятся стать сами по себе, отдельными государствами. И мой долг им в этом помочь.

— Во благо… нас, Борджиа, — улыбнулась уже не девочка, почерпнувшая от своего брата немалую долю его взгляда на жизнь. — Но там было про Испанию, про королеву Изабеллу и Неаполь.

— Было. После того, как Альфонсо Неаполитанский из страха предал нас, мы ничем ему не обязаны. И готовы разделить Неаполь так, чтобы нам досталось больше, а другим… немного. Поэтому к королеве Изабелле поеден наш родственник, кардинал Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи.

— И что вы с братом готовы отдать Испании?

— Если повезёт — только Сицилию. Если нет… готовы отступить до Бари или даже Тарента.

— А Санча станет королевой и женой Джоффре? Послушной королевой.

Родриго Борджиа лишь улыбнулся, а вот Ваноцца ди Катанеи вздохнула. Лёгкая грусть, именно это чувство она сейчас испытывала, искренне считая, что её дочери как бы и не следовало с таким усердием и удовольствием лезть в те игры, которые предназначены для мужчин. Вместе с тем материнское сердце понимало, что Лукрецию уже не вернуть на привычный для самой Ваноццы путь. Окружение дочери уже сформировалось, а точнее сказать, старший брат просто извлёк её из прежнего, не столь яркого и интересного, и пересадил в своё, заметно отличающееся и столь притягивающее необычностью.

Необычность. Она притягивала к Чезаре многих… что уж говорить о сестре, которая всегда любила именно этого своего брата. И хотела быть похожей, в меру сил, конечно, ведь женщина и мужчина созданы Господом разными. Хотя после появления близ Чезаре этой Бьянки, да и понимание о существовании таких женщин как Катарина Сфорца… В общем, Ваноцца была одновременно и рада успехам дочери, и беспокоилась о том, что сильной и независимой Лукреции может прийтись сложно в ожидающей её взрослой жизни. Поэтому и попробовала напомнить своей дочери о том, что так или иначе, совсем или не слишком скоро, но случится.

— Один твой брат уже женился, другой помолвлен и может стать королём. Чезаре… тоже может, ведь теперь он не простой кардинал а великий магистр Ордена Храма, который, как и Орден Христа в Португалии, не требует безбрачия. А ты скоро станешь ослепительной красавицей. И уже стала очень желанной невестой для женихов со всей Европы.

— Я понимаю, мама. Но хочу, чтобы я могла быть как Изабелла Кастильская.

— Короля или принца в мужья, — печаль Ваноццы как ветром сдуло, она словно воочию представила себе такое замужество для дочери. — Если у Джоффре будет корона, для всех хоть и консорта, но на деле более значимая, то… Да, дочка, ты будешь великолепной королевой.

Лукреция хитро улыбалась, глядя на мать с такой показной честностью, что Родриго Борджиа с некоторым трудом удерживался от усмешки. Он то сразу понял намёк, сделанный дочерью. «Быть как Изабелла» означало не только корону или схожее по влиянию положение, но и возможность править, а не подчиняться. Ни для кого из понимающих людей, управляющих жизнью всей Европы, не было секретом, что в паре Фердинанд-Изабелла все важные решения принимает отнюдь не Фердинанд. Пусть он порой и питает насчёт этого иллюзии, но лишь потому, что ему это позволяют, не желая ущемлять самолюбие и создавать проблемы из ничего.

Что же до брачных планов относительно своих детей, сильно изменившихся… да, тут стоило подумать о многом. Хуан, его непутёвый и ухитрившийся по существу сам себя наказать сын, хотя бы своим браком с Марией Энрикес де Луна помог связать первой нитью Борджиа и королевскую династию Кастилии и Арагона, теперь уже единой Испании. Не самые близкие родичи царствующих Трастамара, но и не далёкие. Для начала вполне существенно и перспективно.

Джоффре… с ним тем более всё понятно. Санча, теперь уже законнорожденная дочь короля Неаполя и представительница неаполитанской ветви Трастамара — это ещё один узелок, который просто необходимо завязать. Тут и Салерно с Бишелье, сами по себе важные и богатые земли, и перспектива в будущем оторвать от королевства куда больший кусок. Кусок, который вполне можно представить отдельным королевством, а уж как оно будет называться, не столь и важный вопрос.

Зато Лукреция и Чезаре пока были свободны. Да-да, теперь и Чезаре, потому что Родриго Борджиа понимал — с недавних пор его сын окончательно и бесповоротно вышел за любые установленные традициями рамки, перекраивая их под себя. Он приготовил сыну путь князя церкви? Тот, сперва противившийся, потом принял путь, но перекроил его так, что и узнать было сложно. Оставаясь кардиналом, стал и главой возрождённых тамплиеров. Более того, изменил и их, избавив Орден от обетов бедности и особенно целомудрия. Теперь это был хоть и духовный орден, но в то же время все его члены никоим образом не являлись отделёнными от мирской жизни. И глава Ордена Храма тоже.

А раз так, то возникала ситуация, которую можно было трактовать двояко. Только вот понтифик понимал, что сказать своему сыну: «Женись, ибо так нужно»… Нет, сказать можно, но в ответ либо паутина вежливых слов, сплетающихся в отказ, либо что-то непонятное, но тоже не обещающее выполнения просьбы. Единственным выходом был тот, при котором невеста действительно понравилась бы Чезаре. Значит, придётся поискать. Хорошо так поискать, вдумчиво. Как и в случае Лукреции, ведь его дочь почувствовала, что старший брат охотно будет оберегать сестрёнку от неприятных ей женихов. Всеми средствами, без каких-либо ограничений.

Глава семьи Борджиа продолжал разговаривать с дочерью и Ваноццей, постепенно переводя разговор в более мирную колею, и чувствовал, что Ваноцца потихоньку успокаивается. Это было хорошо, но вот Лукреция… С ней предстояло начинать вести совсем иные беседы, рассматривая уже не просто как дочь и невесту, а скорее как будущего игрока, пусть пока и неопытного. После тщательной работы Чезаре над своей сестрой та уже не сможет оставаться фигурой на доске. Амбиции и желание их осуществить — вот что видел отец в дочери. Знакомые амбиции, знакомые желания, которые кое-кто умело разжёг, превратив слабую искру в уже заметное пламя. Оставалось лишь закалить в этом пламени клинок. Продолжить дело, начатое уже не один месяц тому назад.

Глава 3

Папская область, дорога к Риму, сентябрь 1493 года

Да, нелёгкая это работа… что из болота тащить бегемота, что в новый мир призывать Азаг-Тота, что кружить вокруг весьма солидной числом и уровнем угрозы французской армии, которая прётся через земли вассалов Святого Престола, далеко не все из которых де-факто таковыми являются.

Куда они прутся и почему, если что наши, войска, что союзные — под последними подразумевались исключительно флорентийцы — после одержанной при Реджо-Эмилии победы были вполне себе воодушевлены и готовы продолжать сражения? Всё очень просто и банально — переговоры дали как раз тот эффект, на который я надеялся и с которым, пусть и с зубовным скрежетом, согласился король Франции Карл VIII. Его пропускали через земли Флоренции и Папской области к королевству Неаполь, но делали это с рядом не самых приятных условий.

Для начала, миланские войска и насильно набранные савойцы с прочей мелочью разворачивались обратно. В том смысле, что южнее собственно герцогства Миланского им нечего было делать. Хотя против этого Карл VIII и его военачальники особенно то и не возражали, понимая, что надобно оставить и с севера немалую часть войск. А что это будут войска Лодовико Сфорца и иных лишь с небольшой прибавкой собственно французов… что ж, досадные мелкие неприятности, только и всего.

Зато дальнейшие условия им сильно не понравились. Пятнадцать тысяч и полсотни пушек — именно столько и никоим образом не больше мы соглашались единовременно пропустить через Папскую область. Остальные — с непременной задержкой и при этом лучше вообще морским путём, благо с флотом у Франции всё обстояло более чем пристойно. Крики, угрозы, посулы… всё впустую. Тут упёрся лично я, хорошо представляя себе примерное количество французов, с которыми мы можем справиться без особо больших потерь, с учётом того, что и большая часть флорентийцев останется в пограничных крепостях миланцев караулить, и за как бы вассалами вроде Орсини и Колонна нужен глаз да глаз.

Если упёрся в чём-то одном, то приходится уступить в другом. Лучше всего втом, что противник считает важным для себя, но на самом деле преувеличивает объективный уровень важности. И этим «чем-то» стала корона Неаполя как таковая, а именно коронация Карла VIII лично Папой Александром VI, да в торжественной обстановке и при многочисленных свидетелях. Тут уж я с видимой неохотой, но с внутренним удовлетворением отступил, признав возможность такого события. Разумеется, при выполнении иных условий договора.

Четыре дня. Именно столько времени заняло окончательное утрясание всех вопросов, в том числе и откровенно мелких, но почему то сильно волнующих французов. Мы же, уступая в мелочах, лестных для королевского самолюбия, удерживали за собой главное — неприкосновенность границ Флоренции и Папской области. А вот другим, намеревавшимся отсидеться в сторонке, скоро придётся совсем печально и тоскливо. Модене и Лукке точно, тут и к гадалке ходить не потребуется! Карл VIII и особенно его маршал Луи де Ла Тремуйль буквально выгрызли для франко-миланских войск возможность, де-юре не нарушая территориальной целостности герцогства Моденского и республики Лукка, использовать их территорию для неограниченного перемещения собственных и союзных войск. По сути это означало, что пищи не пищи владетели этих земель, а захватчики в сжатые сроки и выжмут их досуха, и порезвятся с населением, и де-факто мигом включат их сначала в вассальную орбиту Франции, а потом… Хотя до «потом» постараемся не доводить, но тут уж не всё от нас зависит, есть ещё и расклад, что не всегда ложится как хочется.

Интересно даже, как чувствует себя сейчас Эрколе д’Эсте, который попытался усидеть на двух стульях сразу? Есть смутное подозрение, переходящее в твёрдую уверенность, что либо бьётся головой о стену, либо рвёт волосы на голове. Что же касаемо Лодовико Сфорца, то этот пройдоха тоже попробовал урвать себе крошки с барского стола. Не в плане земель, а относительно своей легитимности. Дескать, раз собираются Карла короновать, то и меня, и меня тоже не забудьте. Неуютно Мавру было чувствовать себя в роли узурпатора трона, вот и суетился.

Опять же мелочь, в которой можно было уступить, отвлекая врагов от главного. Хочет Мавр получить корону герцогства из рук понтифика? Да пусть подавится! Как вручили, так и отнять могут, на то есть разные тактики, комар носа не подточит.

Вот и получилось, что двигались по направлению к Риму четырнадцать тысяч «французов», из которых половина швейцарских наёмников, усиленные полусотней орудий. Компанию же составляла тысяча миланцев во главе с самим Лодовико, который всеми силами пыжился и изображал важную персону, хотя понимал, что это совсем не так. Для чего тогда весь этот балаган, если ни на нас, ни на французов он не действовал? Исключительно для внутреннего употребления, для собственных вассалов. Показать им свою значимость — естественное желание, тем более для столь матёрого интригана как Лодовико Сфорца.

Вооружённый до зубов временный нейтралитет — вот как лучше всего можно было охарактеризовать сложившуюся ситуацию. Карл VIII знал, что как мы, Борджиа, так и ставшие кем-то вроде младших партнеров Медичи являемся для Франции явными и открытыми врагами. В то же время вынужден был признать, что с имеющимися силами прорваться сквозь нас без чрезмерных для себя потерь не в состоянии. Отсюда и вынужденное перемирие, и необходимость договариваться. Слишком многое король Франции поставил на успех своего похода на Неаполь, уж репутацию среди вассалов точно. Не стоило забывать, что где-то за спиной маячил алчущий получить корону Людовик Орлеанский, который уже пытался это сделать несколько лет назад. Следовательно, одно или несколько крупных поражений могли вновь сподвигнутьего на рискованный, но многообещающий шаг.

Модена, Болонья, Флоренция, Ареццо, Орвието… Рим. Именно по такому пути двигались и французы, и мы. Довольно медленно, на расстоянии друг от друга, готовые в любой момент показать свою силу, но не желая именно такого развития событий, сейчас невыгодного обеим сторонам.

И словно застывшие земли вокруг. Большая армия чужого государства сама по себе вызывает как минимум сильную опаску как у сеньоров, владеющих землями, замками и городами, так и простого народа. А уж если эта армия не чья-то, а французская, славная своей способностью оставлять после себя разве что голую землю… В общем, всем всё понятно, не так ли? Хотя не всё так просто, как могло бы показаться. Имелись Орсини, Колонна, часть Сфорца и прочие Маттеи и им подобные семьи второго ряда по влиянию, которые спали и видели, как войска Карла Французского сокрушат ненавистных им Борджиа. Сейчас же они находились кто в лёгком, а кто и в сильном недоумении.

Недолго находились. Ведь практически сразу французская армия исторгнула из себя малые группки в несколько человек, которые, пользуясь ночным временем, порскнули в разные стороны, стремясь доставить своим сторонникам в Папской области инструкции, советы… обещания, а иногда и деньги. Маршал де Ла Тремуйль, как это уже стало ясно, большой сторонник не только явной, но и тайной войны. Уважаю, спору нет, но потому и противодействовать стоило в меру сил и возможностей.

На каждую хитрую жопу известно что с винтом найдётся. Поэтому в ночи же скользили отряды бывших бойцов кондотт, целью которых был перехват французских посланников. Идеальный вариант — захват кого-то живьём, но и просто трупы годились. Как ни крути, у каждой перехваченной, а затем пленённой либо уничтоженной группы были письма, которые сами по себе многое говорили.

Всех ли удалось перехватить? Конечно же нет, о таком и мечтать не стоило! Но и отловленные много чего дали. Письма, конечно, доказательствами не являются, к делу не пришьёшь. Отопрутся адресаты как за нефиг делать, заявив, что это коварные французы специально попытались бросить тень на преданных вассалов Святого Престола. Ну да мне это не для доказательств требовалось, а для окончательной уверенности в собственных действиях. И знания, они тоже нужны. Какие именно знания? О том, как именно Карл VIII планирует использовать своих сторонником и наших врагов.

Хорошо планирует, качественно! Или это не он, а маршал де Ла Тремуйль старается? Не исключено и даже более вероятно. Только вот это уже малозначимые нюансы. В перехваченных письмах и из жёстких допросов захваченных французов удалось выяснить, на что рассчитывает Карл VIII. И не только он, но и кардинал Джулиано делла Ровере, который так и находился близ французского короля, став для него кем-то вроде эксперта по итальянским делам. Хм, вполне себе логичное и эффективное использование, не поспоришь. Слишком много знает кардинал и ненавидит нас, Борджиа от всей души. Именно из-за нас его семья потеряла все земли, влияние и большую часть денег. Такой на нашу сторону ни за что не переметнётся, ненависть не подпишет.

План французов был одновременно прост и эффективен. Пользуясь знаниями о том, что Орсини, Колонна и прочие уже привели в готовность имеющиеся у них войска и даже усилились чуть ли не до предельно возможного, Карл VIII предлагал им всеми силами выразить готовность поддержать Александра VI, как и полагается добропорядочным вассалам. Благо повод то имелся ох какой весомый — топающая по землям Папской области французская армия, которая вроде как сейчас и нейтральна, но может обернуться и серьёзной угрозой при изменении политической обстановки.

Враждебной Борджиа италийской знати рекомендовалось использовать главный имеющийся у неё сейчас козырь — Гонфалоньера Церкви Никколо Орсини ди Питильяно. Де-юре именно он являлся командующим армией, а следовательно обладал солидными такими возможностями. Уж на то, чтобы сколотить из спешащих «прийти на помощь Святому Престолу верных вассалов» довольно солидное числом войско его полномочий хватало. Разумеется, учитывая интересы всех основных персон, которые будут иметь в этом войске наибольший вес.

Что в дальнейшем? Ждать, когда французская армия возьмёт Неаполь под контроль, после чего развернётся обратно на запад. Простая, но эффектная комбинация вырисовывалась. Нажим со стороны французов со стороны Неаполя. Активность со стороны Модены — там должны были находиться находящиеся под пристальной опекой Жильбера де Бурбон-Монпансье миланцы, савойцы и прочая мелочь — отвлекающая войска Флоренции. Опять же готовящееся в Ливорно и особенно Пизе восстание с целью отложения от герцогства Флорентийского и восстановления Пизанской республики. И лишь в момент, когда силы Александра VI выдвинутся… куда-то, должна сыграть карта удара изнутри. В отсутствие большей части войск и при поддержке Гонфалоньера Церкви и нового римского префекта город можно было захватить если и не полностью, то большей частью. А уж потом ставить Святому Престолу ультиматум.

С умом задумано, чего уж там, особенно по меркам этого времени. Распараллеливание действий, ставка сразу на несколько болевых точек противника, готовность не брезговать сомнительными персонами вроде делла Ровере, Савонаролы и прочих. Ага, Савонарола готовился как один из главных организаторов и вдохновителей восстания в Пизе и Ливорно. Однако, к огромному сожалению для Карла VIII и маршала Луи де Ла Тремуйля, я готовился к чему-то подобному. Следовательно, будем играть если и не на опережение, то в вариант купирования проблемы на самой ранней стадии. Только сначала обсудить с «отцом» требуется, благо ждать нашей встречи недолго осталось. Совсем-совсем недолго, Рим, он уже рядом, один, может полтора перехода. Неспешных таких, можно даже сказать медлительных.

Родриго Борджиа уже был в курсе происходящего, ведь курьеры с посланиями мотались чуть ли не каждые несколько часов. И останавливать их французы не рисковали, потому как всё это делалось совершенно открыто, да и каждого такого письмоносца сопровождало минимум по паре десятков солдат. Напади попробуй со всеми шумовыми последствиями… Ни к чему хорошему это по любому не приведёт, да и договорённости может обрушить, причём не по вине нашей стороны. Тут мы, Борджиа, были в априори более выгодном положении. Уже потому, что могли с полным правом перехватывать посланцев франков из числа тайных, а тем и пискнуть не могли без того, чтобы по уши не вымазать себя в нечистотах. Благодать да и только!

Рим был готов к тому, что скоро поблизости окажемся не только мы, но и полтора десятка тысяч врагов, пусть и изображающих из себя дружественно настроенных нейтралов. Гарнизон уже патрулировал улицы, занял позиции на стенах, средства к отражению атаки также имелись. С артиллерией пока было весьма туго, учитывая протяжённость городских стен и устаревшие модели большинства орудий. Однако, учитывая, что рядом будем и мы, это уже не столь важно. Даже если Карл Французский окончательно возомнит себя великим полководцем и вершителем судеб, он не сможет сразу ворваться в город. А затем его можно будет либо прижать к стенам, либо погнать куда подальше с последующим преследованием. На такое благое дело силы уж как-нибудь найдутся, хотя бы за счёт ослабления городского гарнизона и собранных в Риме резервов «на крайний случай».

Относительно коронации как Карла VIII, так и Лодовико Сфорца — тоже без вопросов. Глава семейства Борджиа хорошо понимал, что положение викария Христа даёт ему широкие возможности как возлагать короны на головы, так и сшибать их оттуда. Разумеется, последнее будет иметь вес лишь в случае, если понтифик подтвердит свою силу, достаточную для того, чтобы слова не остались пустым сотрясением воздуха. Увы и ах для Святого Престола, но в большинстве случаев именно сотрясшимся воздухом всё и ограничивалось. Чего стоило хотя бы отлучение всей Флоренции от церкви при Лоренцо Великолепном? А ничего, Медичи по сути изволил наплевать на грозные слова из Рима. Слова не были подкреплены силами армии, которой тогдашний Папа просто не имел.

Теперь — дело иное. И это мы лишь в начале пути, который должен вывести нас — не Святой Престол, мне на него плевать, а именно род Борджиа — на новый уровень. Нынешнее же положение Родриго Борджиа — удачный инструмент, каковым грешно не пользоваться на всю катушку.

Пользоваться при каждом удобном случае, прошу заметить. Вот, к примеру, неожиданная для многих коронация Карла VIII короной Неаполя. Никаких празднований и народных гуляний, само собой, даже не планируется, но вот пригласить в Рим некоторых важных персон — это сами боги велели. Чем, к примеру, плохи особо важные персоны из числа Орсини, Колонна… Сфорца? И среди них пусть не затеряется, но не будет привлекать к себе снимания сверх обычного одна крайне значимая в моих раскладах персона — Тигрица из Форли. Мы с ней уже не раз встречались, но последняя встреча, произошедшая в стенах Имолы, была особенной. Тогда самая известная женщина италийских земель согласилась занять позицию фактического нейтралитета, что уже само по себе помогло остудить пыл некоторых колеблющихся феодалов Папской области. Сейчас же, после сражения у Реджо-Эмилии, показавшего силу армии Борджиа, пришло время продолжить разговор, развить его по возможности. Учитывая обостряющуюся из за нового замужества Катарины Сфорца ситуацию в её собственных владениях, поддержка со стороны ей точно не повредит. Осталось лишь убедить сию даму, что полученная от нас будет куда более надежной и отвечающей её личным интересам, нежели от Лодовико Сфорца, которому, откровенно говоря, долго не продержаться. При любых раскладах, даже если бы у нас, Борджиа, не было уже сформировавшихся планов относительно Милана.

Оставалось подождать совсем немного… до уже близкого Рима. И вот тогда грядёт новая сдача карт, некоторые из которых нам удалось пометить шулерским крапом. Увы, но честная игра в политике — это нонсенс, а пытающийся её придерживаться непременно проиграет. Кстати, очень сильно повезёт, если в проигрыш не войдёт и жизнь излишне щепетильного игрока.

* * *

Папская область, Рим, сентябрь 1493 года

Наверняка Карл VIII рассчитывал попасть в Рим несколько в иных обстоятельствах. Сейчас же… Вроде как и добился своей цели, то есть вынудил Папу Римского возложить на его голову корону Неаполя, а всё равно не то. Не было ощущения поверженного противника, его покорности и готовности исполнять любое пожелание короля Франции, лишь бы только позволили… неважно что, суть то от этого не меняется.

Рим, ощетинившийся клинками выведенных на стены и патрулирующих улицы солдат. Находящаяся частично снаружи, но опирающаяся на поддержку артиллерии и сил гарнизона армия Борджиа, готовая при любой попытке агрессии со стороны французских войск продолжить начатое у Реджо-Эмилии. Наконец, висевшая в воздухе недоброжелательность со стороны простых римлян, хорошо понимающих, что как бы они ни относились к Борджиа, но если внутри городских стен окажется французская армия, то начнётся грабёж, насилие, резня. Повадки армии северного почти что соседа были очень хорошо известны. И на фоне этого отношения к французам простые римляне несколько по иному начинали смотреть на Борджиа — тех, кто сумел преподать французам хороший такой урок и вынудить их договариваться, а не диктовать свои условия в манере «горе побеждённым».

Вот потому коронации — обе, Карла VIII и Лодовико Моро Сфорца — прошли в весьма неприятной для незваных гостей обстановке. Торжественно, по всем правилам, но обставлено это было так, чтобы как можно сильнее показать превосходство Рима и смирение всех остальных перед его волей. И теперь подобное не выглядело важным «надуванием щёк». Мы, Борджиа, уступали в одном, но выигрывали другое. Более того, показывали, что Франция со всеми своими местными союзниками НЕ победила нас, а была вынуждена договариваться. Да и не предали мы неаполитанского союзника, отнюдь. Это Альфонсо Трастамара нас предал, сбежав с остатками своих войск с поля боя. Того боя, который мы выиграли без его участия. А не поддайся он панике — победа просто могла бы стать разгромом вторгшихся войск и реально отвести угрозу от его королевства. Но он выбрал позор, желая сохранить таким образом трон. В результате бонусом получил к позору и пинок под зад с неаполитанского престола. Сейчас де-юре, но скоро и де-факто. Ни у кого в Риме не было и тени сомнений, что произойдёт, когда даже это, пятнадцатитысячное французское войско, всего лишь приблизится к стенам Неаполя.

И ещё важный нюанс — на церемонии коронации из всех Борджиа были лишь «отец» и я, да и никого из наших сторонников — сколь-либо значимых вроде Пикколомини, Каэтани, не говоря уж о Медичи — и в помине не было, за исключением присутствующих в Риме и поддерживающих нас кардиналов. Но им по положению следовало, так что это не в счёт. Показательная такая деталь, суть её поняли все приглашённые. Риму. Если совсем точно — Борджиа показывали, что по большому счёту нет нужды сближаться с Францией. Более того, Франция противник, а никак не союзник. Сам Карл VIII это хорошо понимал, Лодовико Сфорца тоже, а вот посланникам других стран при Святом Престоле это однозначно стоило показать, чтоб и тени сомнений не оставалось.

Пробыв в Риме всего двое суток, Карл VIII вымелся за пределы стен Вечного Города без малейших понуканий, стремясь вернуться к ожидающей его армии. Нет, всё логично, ведь нужные ему дела он тут уже завершил и не только относящиеся к коронации. Теперь его ждал Неаполь, корона которого уже по сути красовалась на его голове, оставалось лишь смести незначительное сопротивление, которое мог оказать Альфонсо Трастамара. Наши войска будут ещё некоторое время сопровождать французов, но уже совсем на почтительном отдалении и точно не двинутся дальше границ Папской области. Пусть король Франции думает, что всё идёт согласно его планам, в то время как мы начнём… нет, продолжим работу по упрочнению огромной клетки, куда он сунулся.

Мне же, что интересно, за это время удалось хоть немного отдохнуть, исчезло ощущение туго сжатой пружины. Всего то и требовалось, что оказаться в замке Святого Ангела — том самом месте, где сочетались как безопасность, так и присутствие действительно интересных и уже чем-то реально близких людей. Это я, если что, о Бьянке и Лукреции. Последняя, к слову сказать, забросала вопросами сначала меня, а когда я, спустя некоторое время, с трудом отклеил её от себя, начала терроризировать Бьянку. И вот юной воительнице уже не удалось никуда скрыться, ведь та, пользуясь крайне тёплым отношением к себе бывшей наёмницы, эксплуатировала мою подругу по полной программе.

Но это было немного раньше. Сейчас же, на следующий день после отбытия Карла VIII и всей его армии в сторону границ королевства Неаполь, Бьянка требовалась для важных дел. Само её присутствие было крайне желательным. Таков расклад, ибо число людей, которым можно доверить практически все тайны, чрезвычайно мало.

Когда я, как всегда сопровождаемый Бьянкой, зашёл в кабинет «отца», там присутствовали почти все, кто должен был. Все… забавный оборот, учитывая, что в их число входили сам Родриго Борджиа да Мигель Корелья. Раталли и Эспиноза, которые вполне могли бы по уровню доверия и полезности тут присутствовать, находились при армии, которая покамест «сопровождала», а точнее выпроваживала французов за пределы Папской области. Другие же пока до подобных приглашений не доросли. Ах да, ещё имелись члены семьи Борджиа, Хуан Борджиа-Льянсоль де Романи и Франциско Борджиа, но один уже отбыл в Испанию по делам дипломатическим, второй же пребывал либо в самом Неаполе, либо поблизости.

— Чезаре, — улыбнулся глава рода Борджиа, едва только я вошёл. — Выглядишь гораздо менее уставшим. Видимо, сами стены этого замка благотворно на тебя влияют.

— Скорее милые девушки, которые прикидываются служанками, Ваше Святейшество, — не мог не съехидничать Мигель. — Это одно из лучших целительных средств после тяжёлых для воина испытаний.

— Пусть будет так, девушки и стены нашей твердыни, — даже не попытался спорить «отец», мимоходом наблюдая за тем, как я и Бьянка устраиваемся, понимая, что разговор не на пару минут, а на куда более серьёзный промежуток времени. — Прежде чем пригласить сюда нашу гостью, хочу сказать о нашем положении. Оно лучше, чем я опасался, но хуже, чем могло бы быть, не окажись Альфонсо Трастамара даже не трусом, а глупцом.

— Все мы понимаем это, отец. Равно как и то, что для использования всего королевства Неаполь как большой и надёжной клетки нам понадобится помощь. Не только и не столько тысячами умелых солдат, но и флотом, способным противостоять французскому. Он, увы и ах, у Рима отсутствует, а создать его — дело отнюдь не одного года.

— Неаполь, — вымолвил молчащий до сего момента Мигель. — У них много неплохих кораблей. Пусть Его Высокопреосвященство кардинал Франциско Борджиа попробует намекнуть части капитанов, что Борджиа охотно примут тех, кто не хочет видеть своим королём Карла VIII. Золото тоже может в этом помочь, казна ещё не опустела.

Родриго Борджиа благожелательно покивал, тем самым показывая своё полное одобрение поступившему предложению.

— Деньги будут.

— Мигель хорошо сделал, что вспомнил про тех неаполитанцев, которые не захотят признать Карла Французского своим королём, — согласился я. — А вот насчёт флота… Он силён у Венеции и у Кастилии с Арагоном. Я о тех государствах, которые могут оказать поддержку против Франции, и в то же время хоть сколько-нибудь нормально настроены к нам, Борджиа. Мой троюродный брат уже отправился к королеве Изабелле, нам есть что ей предложить. А вот венецианцы для меня пока не совсем понятны. То есть не они сами, а чем их сейчас можно соблазнить.

— Думаю, тут я смогу помочь своему сыну. Но сперва ответь, уверен ли ты в том, что наши войска при поддержке союзников смогут разбить французскую армию, не выпустить её из Неаполя?.

— Да, вполне. Если мы заставим выступить на своей стороне ещё кого-нибудь. Венеция, Испания… Тогда я действительно ручаюсь за итог сражений. К сожалению, одной лишь Флоренции, нам союзной, будет маловато, особенно учитывая планы Карла VIII относительно наших недругов среди собственных же вассалов. При таком печальном варианте мы сможем доставить французам большие неприятности, как следует пощиплем их, но они прорвутся и с немалыми силами. Хотелось бы избежать затяжной войны, решив всё поскорее. Отсюда и желание возмутить Бретань, Гиень, Прованс наконец.

— Мы договоримся с Венецией, Чезаре. Мне, как викарию Христа, есть что предложить их республике. То, чего они хотят и получение чего мы им облегчим. К тому же дожу и венецианской знати очень не понравится появление французов рядом с теми местами, которые они считают своими.

Понимаю, чего уж тут. Сплит, Зара и иные крепости на побережье, соседствующие с владениями турок. Острова Крит, Кипр и множество куда более мелких, опять же находящихся под контролем республики, стоящих как кость в горле у османских султанов. У венецианцев и так хватает проблем, а если уж поблизости появился Карл Французский, аппетиты которого несоизмеримы с возможностями пищеварения, то проблем у Венеции сильно прибавится. На этом действительно можно будет сыграть. Но при чём тут положение «отца»? Пока не пойму, хотя чувствую, что ответ лежит на поверхности. Ладно, сейчас не к спеху. В отличие от гостя, которого не стоит заставлять ждать слишком долго. Об этом я и напомнил собравшимся.

— Кажется, кое-кому пора появиться здесь.

— И точно, пора, — согласился понтифик. — Опасная гостья, я до сих пор не до конца верю, что у тебя получится её использовать.

— Использовать только в наших целях точно не выйдет. Зато сделать союзником внутри создаваемого государства — это совсем другое. Дать ей больше, и так, чтобы не на время, а внушить чувство уверенности в будущем. Она это ценит из-за случившегося ранее.

Понтифику оставалось лишь позвонить в колокольчик, до этого момента находившийся на столике, после чего приказать появившемуся в дверях охраннику-каталонцу пригласить ожидающую гостью. Чуть больше минуты и… вот она, Тигрица из Форли, графиня Катарина Сфорца собственной персоной, прекрасная и опасная. Хищная улыбка, делающая её лицо ещё более прекрасным, изысканный наряд, некоторое, но не чрезмерное количество украшений. И этикет, выверенный до мелочей. А как ещё можно выразиться, если она учла даже предпочтения каждого из собравшихся. Какие именно? Хотя бы не подчёркивать излишне женскую природу Бьянки и обратиться ко мне как к великому магистру Ордена, а не как к кардиналу. Умна, находчива, способна быстро оценивать окружающую обстановку и использовать оную в своих целях. Прелесть а не женщина. Эх, была бы не замужем и без детей, тогда я мог бы и на разницу в возрасте внимания не обратить. Увы… расклад не в мою пользу.

— Как вы видите. Катарина, тут крайне узкий круг, а значит нет смысла беспокоиться о том, что суть разговора станет достоянием посторонних ушей, — подчеркнул я этот весьма важный нюанс после обязательной «вступительной части». — Излишним будет напоминать, что наш прошлый разговор мой отец и два близких друга знают от первого до последнего слова. Так что мы можем продолжить с того, на чём закончили в прошлый раз.

— Тогда мы договорились о временном нейтралитете и о том, что я посмотрю, на что вы, Борджиа, способны.

— Случившееся при Реджо-Эмилии показало силу нашей семьи, — благожелательно, но с ощутимой долей фальшивого добродушия вымолвил Александр VI. — Италийцы и прочие начинают привыкать, что там, где поднимается знамя с красным быком, враги расступаются или склоняют колени перед победителем.

— Но король Франции прошёл в Неаполь, как и хотел. Ваше Святейшество возложили на его голову столь желаемую им корону. И на голову моего дяди, которого вы же совсем недавно назвали узурпатором. Это не похоже на преклонение колен.

И смотрит этак выжидающе. Язва и умница! Пытается прощупать обстановку, выяснить всё, что получится, дабы принять то или иное решение, чрезвычайно для себя важное. Ведь именно от того, на кого она сейчас сделает ставку, будет зависеть будущее как самой Катарины Сфорца, так и её детей, которых у неё, скажем так, немалое количество.

— Французская армия, прошедшая по землям недружественного государства и не оставившая после себя огня пожаров и плача ограбленных, обесчещенных и потерявших родных… Часто ли вы видели такое, графиня? Французы ведут себя прилично лишь после того, как убедятся в силе хозяев земель. И мы показали им эту силу. А коронация… Вы же видели, Карл Французский не только преклонял колени, но и не единожды целовал мою туфлю, держал стремя моего коня и помогал выводить его на улицы Рима. Конечно же это относится и к вашему дяде Лодовико. И оба они были внутри Рима, в то время как многие тысячи их солдат стояли снаружи и покорно ждали возвращения коронованных особ. Что это как не признание нашей власти и силы? Силы и власти Борджиа.

— Убедительное объяснение, Ваше Святейшество, — на мгновение склонила голову Катарина, но тут же пристально посмотрела на понтифика и произнесла. — Ваш сын сумел убедить меня в силе своей семьи так, что я отступила в сторону, заняла выжидающую позицию, не оказала явную поддержку родственнику, ставшему союзником Франции. Это немало дало вам. Так зачем мне вставать на чью-либо сторону, уже убедившись, что нейтралитет сам по себе хорош? Лодовико, что бы уже ни натворил, не станет пытаться лишить меня Имолы и Форли, его не поймут другие Сфорца. Переходить же на вашу сторону опасно, слишком многие вас ненавидят, внутри Папской области и вне её.

Правильные вопросы задаёт миледи Сфорца, чего уж там. Правильные, но предсказуемые, на которые уже имеются ответы, а значит не придётся импровизировать. Мне отвечать, потому как я поймал взгляд «отца» и едва заметный кивок. И помогут в том, помимо прочего, перехваченные послания от имени короля Карла VIII либо его маршала Луи де Ла Тремуйля к немалой части вассалов Рима.

— Сперва, Катарина, прочитайте вот это, — достав небольшую стопочку писем, я положил их на небольшой столик рядом с креслом графини. — Они все однотипные, так что, прочитав парочку, остальные можете удостоить лишь беглого взгляда. По сути это подстрекание наших вассалов к бунту и обещание, что все эти Орсини, Колонна и прочие получат столько независимости, сколько захотят. Только не всё так просто, как может показаться. Вы же стараетесь по возможности следить за происходящим не только в Папской области, но и по соседству, не так ли?

— Это необходимо, — ответила Тигрица из Форли, не отвлекаясь от чтения. — В многих знаниях не только печаль, но и сила.

— Король Франции много чего обещал, но вы не можете не знать, что происходит на землях Модены, Лукки… Да и та же Савойя, откуда проходящие французские войска вымели провиант, лошадей, даже немалую часть воинов, вынудив их сражаться в своих рядах. В первых рядах, чтобы поберечь собственных солдат, прошу не забывать. Как-то всё это не очень приглядная картина. А все эти государства были либо частично союзны, либо полностью нейтральны. Только вот король Карл VIII не видит особой разницы, для него есть лишь склонившиеся перед ним и те, кого надо заставить это сделать. А значит…

— Дойдёт очередь и до Милана, и до тех сеньоров Папской области, кого он соблазняет крушением Борджиа, — хмыкнула Бьянка, уже не сильно смущающаяся в случаях, когда считала нужным дополнить что-либо и даже прервать меня. — Лодовико не защитит даже себя, не что вас, свою племянницу.

Улыбка Львицы Романии, отложившей в сторону письма. Взгляд в сторону Бьянки, от которого моя подруга чуточку смутилась. Хотя не уверен в причине смущения, потому как до этого она очень уж пристально разглядывала немаленькую грудь Катарины. Так что… сложный вопрос. Затем Сфорца перевела взгляд на меня и изрекла:

— Интересные письма. И раз они у вас, то вы будете поступать с теми, кому они отправлялись, как с делла Ровере.

— Не мы это начали, Катарина.

— Не вы, — эхом отозвалась Львица Романии. — Вы лишь воспользуетесь удачной ситуацией и жадностью французского короля, который действительно может захотеть получить вместо союзников лишь покорных вассалов.

— Модена, Лукка…

— Мне рассказывали люди, которых я туда послала, — чуть поморщилась Катарина в ответ на слова Мигеля. — Французы как саранча, а их король даже не пытается их ограничить.

Страх, террор, запугивание. Одна из возможных тактик, дабы избежать проявлений недовольства, и именно ею предпочитал пользоваться Карл VIII. Несколько иначе, чем тот же Ферранте Неаполитанский, не впадая в совсем уж крайности, но всё едино это была палка о двух концах. Катарина Сфорца это также понимала, равно как и то, к чему вообще был затеян сей разговор.

— Мы, Борджиа, предлагаем вам стабильность и дальнейшее развитие. Именно вам, Катарина. И достаточно высокий уровень независимости, хотя и в разумных пределах. Уж простите за откровенность, но личность вроде вас гораздо выгоднее иметь в союзниках, нежели в числе врагов. А нейтралитет… стремление укрыться от внешних проблем, уподобившись устрице, мало кому действительно помогало. Придёт время — всё едино откупорят и скушают, вы должны это понимать. Что же до выбора стороны… Мы предлагаем больше и нашему слову можно верить. Или кто-то может сказать, что Чезаре Борджиа хоть единожды нарушил данное им обещание?

Никто не мог такое сказать. Вот слово, данное Родриго Борджиа — совсем другое, тут надо было делить в лучшем случае надвое, да к тому же постоянно оглядываться. Это в итальянских землях уже успели осознать и действовали, исходя из новых реалий. Думаю, именно поэтому, выдержав небольшую паузу, Тигрица из Форли процедила:

— Допустим, я приму ваше предложение, Чезаре. И что смогу получить в таком случае? И чего мне это будет стоить?

— При полной поддержке — Форли с Имолой превратятся в герцогство, которое вместе с тем останется вассальным. И приращение земель, но за счёт тех, которые вне Папской области. Сами понимаете, в смутные времена границы государств меняются, а некоторые и вовсе оказываются стёртыми с карты. О конкретике стоит говорить чуть позже, когда прояснятся некоторые смутные пятна. Что же до «чего будет стоить», то поверьте, ничего необычного. Поддержка вашими войсками, причём сильно выжимать подвластные вам земли даже не придётся, мы готовы удовлетвориться малым. Главное тут — политическая поддержка рода Борджиа. И чтобы вам было спокойнее — при любом развитии событий ваши войска не будут задействованы против иных Сфорца. Если, конечно, вы сами этого не пожелаете.

— Щедрая оплата за… символ. Вам ведь нужны не поддержка Форли с Имолой, а я, Катарина Сфорца.

— Львица Романии и Тигрица из Форли, — охотно согласился я, искренне при этом улыбаясь. — Известность, довольно мрачная репутация и тот страх, которые многие испытывают перед вами. Именно это и заставляет искать с вами союза. Мы, род Борджиа, ценим подобные качества, ибо и сами не без греха.

Опять раздумья, серьёзные и глубокие. Вот опустел кубок с вином и я, ничуть не гнушаясь и не собираясь вызывать для этого слуг, наполнил его, ухаживая за достойной искреннего уважения дамой. Меня поблагодарили, но не словами, а едва заметной улыбкой и вполне понятным взглядом, после чего продолжили размышлять. Вот что-то захотела сказать Бьянка, но осеклась, заметив мой жест, рекомендующий помолчать. Мигель и так всё понял, а про «отца» и говорить нечего. Он лишь с некоторым усилием — возраст, однако, равно как и начинающие побаливать ноги — поднялся из уютных объятий кресла и переместился к окну — понаблюдать за сгущающимися на небе тучами. Тучи… интересный символ, вот только вряд ли они сгущаются над нами, не та сейчас ситуация. Скорее наоборот, есть о чём призадуматься врагам Борджиа. Расклад нынче образовался совсем не в их пользу. Вот и Катарина Сфорца должна это понимать, а значит и принять разумное решение. Для себя и интересов собственной семьи разумное. Семья же для Тигрицы из Форли — это не все Сфорца оптом, а исключительно она сама, муж и многочисленные дети, о которых надо не просто заботиться, но и передать им достойное наследство. А именно это, пусть и чуток завуалированным манером, мы ей и предлагали.

— Форли и Имоле нужна хорошая защита, — наконец вышла из глубокой и молчаливой задумчивости Катарина. — Я хочу получить артиллерию для защиты своих крепостей.

— Не моментально, — уточнил я. — Сейчас орудий едва-едва хватает. Но в самом скором времени это возможно. Более того, наши инженеры и артиллеристы помогут установить орудия в нужных местах и обучат ваших людей с ними обращаться.

— Меня это устраивает, — держит маску, но чувствуется, что довольна, как паук. Слишком умна, а потому с ходу поняла роль действительно качественной артиллерии при осаде крепостей и, соответственно, защите оных. — А преобразование Имолы и Форли в герцогство я бы хотела получить быстрее, чем пушки.

— Вообще нет ничего сложного. Не так ли, отец?

— Конечно же, Чезаре, — ласково произнёс Родриго Борджиа, после чего обратился к Сфорца. — Верным вассалам всегда нужно помогать в меру своих возможностей. Я рад, что кроме вице-канцлера, у нас появится и второй, не менее значимый друг из вашего рода. И раз так, хочу предостеречь. Ваши вассалы недовольны, но не вами, а вашим мужем. Берегитесь, иначе может повториться случившееся несколько лет назад. Мне не хотелось бы помогать по такому печальному случаю.

А вот тут лицо Катарины заметно омрачилось. Не в наш адрес, исключительно касаемо собственных вассалов, немалая часть которых так и не смирилась с её вторым мужем, Джакомо Фео. Недостаточная знатность, вот в чём была причина. А в это время бунт знати против сюзерена по сему поводу был отнюдь не редкостью. В случае же Катарины Сфорца ситуация осложнялась тем, что она была женщиной, а значит в глазах большинства вассалов, несмотря на всю свою грозную репутацию, нуждалась в «достойном» супруге, то есть знатном, богатом, влиятельном. Иными словами, одобряемом теми самыми вассалами.

— Как далеко это зашло, Ваше Святейшество, кто главный в… этом? И когда будет мятеж?

— Пока мне это неизвестно. Но если станет — мы обязательно вам сообщим. Сейчас же мой сын задаст вам вопросы, касающиеся имеющихся войск и обороны крепостей. Нам важно знать, какие возможности у ценного союзника и что можно усилить, а что пока оставить как есть. Я же вынужден попросить оставить меня, есть дела, не требующие отлагательств.

Иными словами, Родриго Борджиа изволил немного утомиться. Учитывая же, что оставшиеся вопросы всё равно решать мне и Мигелю, то не было никакого резона занимать кабинет понтифика. Оставалось лишь покинуть это место и переместиться в иное, находящееся совсем недалеко. Замок Святого Ангела, он не так велик, как может показаться. С другой стороны, и маленьким его не назвать. Так… в пропорцию. А с Катариной Сфорца есть о чём поговорить, долго и вдумчиво. Учитывая же изменение её статуса с нейтрала на союзницу… Мда, интересные и многогранные перспективы вырисовываются! И я буду полным долбодятлом, если их не использую.

Интерлюдия

Испания, Вальядолид, сентябрь 1493

Что Кастилия, что Арагон были более чем знакомы Хуану Борджиа Льянсоль де Романи. Неудивительно для урождённого валенсийца, к тому же любящего путешествовать по разным местам Испании. Да, теперь уже Испании, ведь всем подданным Кастилии и Арагона стало очевидно не временное, но окончательное слияние двух королевств в единое целое.

Зато Вальядолид, новая-старая столица, стал ещё более пышным, величественным, могучим. Оно понятно, окончание Реконкисты само по себе дало заметный толчок усилению Испании, её дальнейшему развитию и… желанию королевской четы распространить свою власть на иные земли. Отсюда и путешествие Колумба, принесшее первые плоды, и отщипнутый в результате дипломатических переговоров кусочек Франции и алчные взгляды на север, юг, восток. Гранадский эмират по существу уже почти переварился в организме молодого и хищного королевства, требовалось подать «на стол» новое блюдо. Но именно с этим кардинал Борджиа Льянсоль де Романи и прибыл — с предложением королевской чете возможности с малыми усилиями расширить королевство.

С недавних пор посланники из Рима встречались в Испании не просто доброжелательно, а с явным радушием. Увеличение доли испанских кардиналов при Святом Престоле, булла «О Новом Свете», показательно доброжелательное отношение Александра VI к Испании и её интересам… Фердинанд и особенно Изабелла не собирались не то что терять, а даже немного ухудшать отношения со столь выгодным им понтификом. Отсюда и первая родственная связь между Борджиа и Трастамара, выразившаяся в союзе Хуана Борджиа и Марии Энрикес де Луна. Не самая близкая родня основной ветви Трастамара, но и не слишком далёкая.

Ожидать аудиенции у королевы Изабеллы кардиналу долго не пришлось. Именно у королевы, потому как Фердинанд Арагонский временно покинул Вальядолид, отправившись проверить что-то, связанное с делами армии. Что именно, кардиналу сразу узнать не удалось, а утруждаться, выясняя абсолютно не важное для выполнение возложенной задачи даже не собирался. Всем, и даже самому королю Фердинанду, было понятно, кто именно правит Испанией, а кто стоит рядом с истинным правителем, обеспечивая силу и мощь армии.

Кардиналу Борджиа Льянсоль де Романи до сей поры не довелось быть удостоенным разговора с королевой Испании, не того полёта птица… была. Теперь же, получив кардинальский перстень и из-за принадлежности к роду Борджиа, ситуация заметно изменилась. И, представляясь королеве, он не мог не отметить ауру силы и власти, окружающую эту невысокую женщину с золотистыми волосами и пронизывающим взглядом глаз которые казались то зелёными, то голубыми. Он охотно верил рассказам придворных о том, что Изабелле Трастамара достаточно лишь посмотреть на человека, чтобы тот даже против своей воли начал говорить… в том числе и то, о чём говорить не следовало бы. Истинная королева, которая не только сидит на престоле, но и по настоящему правит, опираясь на приближённых, но не становясь зависимой от них.

На фоне королевы терялся присутствующий здесь же принц Хуан Астурийский — пятнадцатилетний наследник корон Кастилии и Арагона, единственный живой сын Изабеллы. Остальные её дети, а именно четыре дочери, не рассматривались матерью как наследницы. К тому же старшая, тоже Изабелла, вернувшись из Португалии после смерти мужа, впала в религиозный фанатизм, истязая себя постами и самобичеванием, а потому мать без крайней необходимости и не стала бы продвигать свою дочь к власти над чем бы то ни было. Три остальных дочери пока были слишком молоды, а точнее сказать, Изабелла Кастильская ещё не успела понять, готова ли хоть одна из них к чему-то большему, чем просто замужество.

— С чем прибыл сюда посланник Его Святейшества Александра VI, к которому мы относимся со всем подобающим почтением и любовью? — именно таков был первый действительно важный вопрос королевы. — Мы слышали, что войска Святого Престола под командованием кардинала и великого магистра Ордена Храма разбили войска короля Карла VIII и герцога Миланского при Реджо-Эмилии, из-за чего был заключен некий… договор.

— Вынужденный договор, Ваше Величество, — тяжко вздохнул Борджиа Льянсоль де Романи, всем своим видом показывая, как именно Борджиа к нему относятся. — Лишь трусость и предательство союзников короля Альфонсо вынудили нас пойти на это. И именно по сей причине я появился у подножья вашего престола с просьбой от викария Христа. Важной и предназначенной лишь для глаз и ушей Вашего Величества и тех, кому вы целиком доверяете.

Сказано это было скорее для порядка, потому как Изабелла Трастамара принимала посланца Папы не в тронном зале, а в более тесной обстановке. Понимала, что это не простой визит, да и предварительно прочитанное письмо как бы недвусмысленно намекало о нежелательности присутствия обычных придворных. Отсюда и обстановка, ведь помимо самой королевы и наследника, которого Изабелла явно начинала приобщать к государственным делам, присутствовали лишь королевские гвардейцы, явно не обученные болтать.

— Говорите, кардинал.

— Неаполь не должен принадлежать французам, Ваше Величество, — поклонился Борджиа Льянсоль де Романи. Но Альфонсо не мог не лишиться короны, продолжив то что делал его отец, используя только страх и вызвав ненависть почти всех вассалов.

— Наш родственник потерял корону из-за трусости и глупости, это понятно. Но ваши слова означают, что Святой Престол не хочет видеть Карла VIII на троен Неаполя?

— Именно поэтому я и прислан сюда. У Чезаре Борджиа есть войско и союзники, верные ему, но нет кораблей, способных противостоять французскому флоту. Таких, которые есть у вас, Ваше Величество. Его Святейшество надеется, что Трастамара помогут Святому Престолу в том, чтобы земли королевства Неаполь остались в правильных руках.

Изабелла, силой вырвавшая у судьбы власть сначала над Кастилией, а затем сумевшая объединить королевство с Арагоном, завершить Реконкисту и сделать подвластное ей государство одним из самых сильных в Европе. Хорошо понимала, к чему клонит посланник Рима. Избегалось упоминание целого королевства Неаполь, зато слова «земли королевства» говорили о желании семьи Борджиа разделить королевство. Была ли она против такого развития событий? Вовсе нет, поскольку недавно усопший Ферранте и его сын, хоть и были Трастамара по крови, но не являлись желательными для Изабеллы властителями Неаполя и всего к нему прилегающего. Вместе с тем королева понимала, что Папа Римский прислал кардинала-родственника не для того, чтобы предложить ей или её мужу корону всего Неаполя. Что ж, сперва можно попробовать получить часть, это по любому лучше, чем ничего. А что будет дальше… лишь господь ведает, но точно не его наместник на Святом Престоле.

— Доверие и дружба связывают нас с Александром VI, — отозвалась королева. Мило улыбаясь. — И наше сердце болит при мысли о том, что земли Неаполя могут оказаться под властью человека, не понимающего и не желающего понимать желания добрых неаполитанцев. Мы готовы отправить часть королевского флота и даже войска… Святой Престол может рассчитывать на по меньшей мере десять тысяч, среди которых будет не только пехота, но и кавалерия, и пушки. Необходимо лишь время… два месяца, возможно три. И удобное место, где войска смогут выгрузиться с кораблей.

— Сицилия, Ваше Величество. Оттуда, из Палермо или Мессаны флот перебросит войска в Реджо-Калабрию, Сидерно или Тропеа. Укрепившись там, пользуясь поддержкой знати юга Неаполя, которая просто так, без сопротивления не примет власть Франции, ваши вассалы смогут двигаться дальше, возвращая под власть Трастамара исконно принадлежащие им земли. И войска великого магистра тоже проявят себя. Немного иначе, но тоже для торжества Трастамара.

— Иного Трастамара.

— Иной…

— Конечно же, иной, — кивнула королева. — Как добрый брат, кардинал и великий магистр Чезаре Борджиа не сможет не выступить в защиту интересов невесты своего младшего брата Джоффре, принцессы Санчи Трастамара, герцогини Салерно и Бишелье.

— Пока что герцогини, Ваше Величество.

Изабелла Кастильская понимала, что Родриго Борджиа, став понтификом, не перестал быть Борджиа. Следовательно, человеком, желающим получить как можно больше и даже не собирающимся это скрывать. Вот и сейчас он устами своего посла и родственника прямо говорил о том, что желает обойти законного сына Альфонсо и тем более его дочь, которая также была старше Санчи. Как именно? Через отречение обоих от прав на престол Неаполя или иным образом, но обойти. В решительность и настойчивость воздействия на обоих стоящих перед Санчей наследников она верила. Про младшего брата Альфонсо, а именно Федерико, Борджиа точно вспоминать не собирались, словно его и не было на свете.

Раздел королевства. Изабеллу устраивало подобное решение, но она желала, чтобы собственно корона Неаполя оставалась у Трастамара и не побочной ветви.

— Наши войска с радостью встретятся с вашими в Неаполе, где мой муж возложит на себя по праву принадлежащую Трастамара корону. А герцогиня Санча придёт в Неаполь с запада.

— Пусть и окружённый землями Санчи Трастамара, также носящей титул герцогини Салерно, Неаполь станет очередной жемчужиной объединенной Испании, — испытующе посмотрел на Изабеллу Кастильскую кардинал. — Союзники могут быть спокойны, находясь рядом друг с другом.

— Мы ещё успеем обсудить с Его Святейшеством, что будет севернее и восточнее Салерно, — временно отложила в сторону вопрос конкретных границ королева. — Я думаю, вы привезли не только слова, но и бумаги. В том числе те, в которых говорится о силе французской армии.

— Да, Ваше Величество. Позвольте передать их вам.

Запечатанные печатью самого понтифика бумаги сменили владельца, перекочевав в руки Изабеллы. Собственно, аудиенция на этом была закончена. Несколько подарков для самого понтифика, его семьи и особенно старшего сына, пожелания успеха. Здоровья и всяческой поддержки с небес… И всё, кардинал Хуан Борджиа Льянсоль де Романи покинул помещение, оставляя Изабеллу Кастильскую в глубоких раздумьях на тему того, как именно ей лучше обернуть произошедшее на пользу своему королевству.

Спустя пару дней, когда Фердинанд, завершив дела, вернулся в столицу, она полностью, во всех подробностях рассказала мужу, что именно предлагает им Родриго Борджиа, Папа Римский, и какие выгоды можно получить от уже де-факто принятого ей предложения. По сути, к объединённым коронам Кастилии и Арагона могла прибавиться ещё и неаполитанская, пусть и в несколько урезанном виде. Муж, будучи человеком довольно вспыльчивым, повёл себя… ожидаемо.

— Борджиа нам полезны, но не слишком ли многого они хотят? — кулак ударил по подлокотнику кресла, жалобно скрипнувшему. — Неаполь должен принадлежать нам, Трастамара!

— Об этом говорил и посланец понтифика, Фердинанд. Только не одному Трастамара, а двум. Сперва… Потом мы сумеем сделать так, что из двух останется один.

— Борджиа мстительны и коварны, они никогда не отдадут то, что считают своим.

— Не отдадут, всё верно, — кивала Изабелла, хитро при этом улыбаясь. — Мы не будем угрожать им, давить на них, муж мой. Это заведомо неправильное поведение, которого требуется избегать. Мы поддержим и Его Святейшество и его сына, теперь не просто кардинала, но главу новых тамплиеров. Ведь Александр VI уже немолод, почти что стар, его семья не может забывать про это. А Святой Престол не передаётся по наследству. Отсюда и стремления Чезаре Борджиа получить для себя и своей семьи земли, которые можно объявить великим герцогством, может даже королевством. Как оно будет называться… это неважно.

— Нам что с того? — пробурчал король Арагона, постепенно успокаиваясь.

Он вообще не мог долго возражать и тем более противостоять своей жене, успев понять и принять её превосходство в политике и управлении Испанией. Для него оставалась война — та стезя, которая была ему ближе прочих и в которую Изабелла даже не пыталась вмешиваться, всецело полагаясь на способности супруга.

— Борджиа становятся большой, значимой силой, которая не исчезнет даже после смерти нынешнего Папы Римского. Даже в случае, если следующий понтифик не будет из их семьи или союзен им. Зато у нас хорошие отношения с этой семьёй, которые стоит не разрушать, а развивать. В наших, конечно, интересах. СынАлександра VI, Хуан, пусть и в опале у отца, что если и пройдёт, то очень нескоро, всё равно остаётся его сыном. Женатым на нашей дальней родственнице, что важно! Младший сын понтифика, Джоффре Борджиа, жених Санчи Трастамара. Этой свадьбе быть, Борджиа настроены серьёзно, видя в теперь законной дочери Альфонсо претендентку на немалую часть королевства. И мы поддержим свадьбу, мы поддержим даже не самый выгодный для нас раздел королевства, но при одном маленьком условии.

— Зная тебя, это условие поставит всё с ног на голову, да так, что немногие это поймут, — переместившись с кресла за спинку того, на котором сидела супруга, Фердинанд положил руки ей на плечи, начав разминать напряжённые, как и обычно, мышцы Изабеллы. — Только Борджиа и есть эти «немногие», интриги для них так же естественны как дыхание.

— Это не совсем угроза, дорогой… И проявится она не сразу, лишь спустя годы, постепенно. Начнётся всё с того, что мы попросим, чтобы Джоффре Борджиа и его супруга после свадьбы стали именоваться не Борджиа, а Боджиа-Трастамара.

— Потом это легко изменить на Трастамара-Борджиа…

Улыбкой то, что появилось на лице Фердинанда Арагонского сложно было назвать Оскал — вот более подходящее слово. Изабелла же, пусть и не видела лица своего мужа, но явно догадывалась о том, что с ним происходит.

— Есть просто союзники, а есть те, которых нужно сначала приблизить, а потом поглотить. Осторожно, медленно, даже нежно. У Родриго Борджиа есть ещё двое детей.

— Чезаре кардинал, он…

— Уже не совсем кардинал, а глава Ордена Храма, который избавлен от обетов целомудрия! — отрезала Изабелла. — Именно он наша главная цель, потому что Лукреция — это его любимая сестра, он будет стоять на страже её покоя, в этом я успела убедиться. Брак её с Джованни Сфорца был разрушен именно Чезаре Борджиа с главной целью не расстраивать сестру. Политического брака без её желания не получится.

— Значит, Чезаре Борджиа. Кардинал, великий магистр Ордена тамплиеров, возможно великий герцог или даже король пока не существующего королевства, — подвёл итог Фердинанд. — И ты, любовь моя, хочешь опутать его шёлковыми нитями, привязывающими всю семью Борджиа к нам, Трастамара, чтобы в итоге получить не только Неаполь, но и большую часть итальянских земель. А не опасаешься, что он, пускай не сразу, но поймёт и тоже захочет поиграть в эту игру?

Изабелла лишь снисходительно усмехнулась.

— Он умный и талантливый мальчик, но за ним нет силы, помимо той, которую он сам создаёт из ничего. За нами, Трастамара — многие поколения коронованных особ, завершённая Реконкиста, короны Кастилии и Арагона, даже Неаполя. Это… несопоставимо, он обречён проиграть, влив силу и кровь Борджиа в нашу династию. К сожалению, сейчас подобное вливание жизненно необходимо. Мы… угасаем.

— Что?! Ты о чём говоришь, Изабелла? — крик души, по-иному это и не назвать, вырвался у Фердинанда. Искренне не понимающего суть сказанного супругой. — Мы сейчас на вершине. Мы добились… всего!

— Мы — да, добились. Но посмотри вокруг, на тех, кто должен был бы быть, но кого нет. Кто был до нас и кто должен прийти после. Посмотри на неаполитанскую ветвь Трастамара. Безумец Ферранте, при жизни создавший вокруг себя ад, чьим именем пугали детей. Альфонсо, его сын — такой же как отец, но лишённый его ума и хитрости. Другие дети и внуки Ферранте или ничем не выделяются или выделяются не тем, чем надо. Они не правители, их сметут, даже если кто-то из них попытается.

— Нам теперь нет до них дела, ты сама сказала. Только недавно, здесь, сейчас.

Фердинанд почти моментально, едва услышал поразившие его слова, поменял положение. Сейчас он опустился на колено перед креслом, где сидела печальная, искренне огорчённая собственными словами Изабелла, и держал её за руки. Надеялся, что прозвучавшее было лишь недопониманием, ошибкой… И вместе с тем арагонец понимал, что Изабелла Кастильская очень редко ошибается и тем более не говорит то, чего предварительно как следует не обдумала.

— Тогда к тем, до кого дело есть. У моего отца было много детей, но выжили лишь Энрике и я. У Энрике оба брака оказались бездетными, внебрачных отпрысков тоже не было. Его же «дочь»… Всем известно, что отец не он. Осталась только я. Теперь твоя линия, с ней тоже не очень хорошо.

— Я не понимаю тебя, Изабелла.

— Всё достаточно просто. Потомки твоего отца от Бланки Наваррской либо мертвы, либо стали наваррцами, либо выбрали дорогу служителей господа. Твоя родная сестра стала женой Ферранте, а его дети… ты и сам понимаешь. Остались лишь наш сын и наши дочери. Я бы хотела быть уверенной в их силах, но не могу. Хочу, а не могу!

Фердинанд видел, что супруга с трудом выталкивает из себя эти сплетаемые во фразы слова, что они приносят ей явную, почти телесную боль. Понять же получалось с большим трудом. Хотя он и делал огромные усилия, напрягая свой разум… бывший разумом не правителя и политика, а лишь талантливого полководца.

— У нас четверо здоровых детей: сын, объявленный наследником всей Испании, и трое дочерей.

— Здоровых ли? Наша старшая дочь, надломлена гибелью мужа, которого Изабелла действительно любила. Теперь она истязает себя, на неё страшно смотреть. Хуана… Она может неделями почти не говорить, только смотрит в окно и ходит по коридорам дворца словно призрак. Я молюсь о том, чтобы она стала такой, как в раннем детстве, но нельзя надеяться только на милость божию. Нам, королям, делать этого нельзя. Мария не тот человек, она не интересуется государственными делами, она будет лишь супругой… чьей-то.

— Наследник — Хуан. Он мужчина, а значит ему перейдут наши короны.

— Единственный наследник! И я боюсь, что он может оказаться таким, как Энрике, то есть неспособным заронить жизнь в женщину. Этот страх… он преследует меня, ведь я уже сказала про наших дочерей. Конечно, есть ещё Екатерина, наша младшая, но она ещё слишком мала, ребёнок. Кто знает, какой вырастет моя девочка. Теперь ты понимаешь, почему я столь обеспокоена и стремлюсь влить новую кровь в жилы Трастамара?

Вот сейчас и Фердинанд ощутил невидимые пальцы на своей шее. Ледяные, пока ещё только мимолётом прикоснувшиеся, но и этого хватило, чтобы почувствовать себя очень уж неуютно. Арагонец понимал, что его мудрая супруга не станет паниковать просто так, не чуя действительно серьёзной угрозы для династии.

А дочери… Переориентироваться с уже имеющихся предварительных договорённостей на новые — не полностью, но частично — действительно имело смысл. Для Хуаны планировался брак с Филиппом Бургундским. Марию собирались выдать замуж за короля Шотландии Якова IV. Что же касаемо Екатерины — ей уже с трёх лет было уготовано стать супругой Артура Уэльского, принца и наследника английского престола. Теперь это могло измениться. Как именно? Тут он не мог сказать ничего определённого, теряясь в мыслях. По существу все три этих брака должны были стать противовесом влиянию Франции. Но раз уж в силу изменившихся обстоятельств главной угрозой для Франции становились Борджиа, то… От союза с ними были более ощутимые выгоды.

— Кто из наших девочек?

— Мария и Екатерина слишком малы, можно заключить лишь помолвку. Я не уверена, что разумно будет ждать несколько лет. Изабелла почти отрешилась от мира, а Чезаре Борджиа, он… — королева замялась, подбирая слова, но всё же продолжила. — Излишняя склонность к молитвам может стать препятствием. В этом Борджиа от князя церкви всегда был только перстень и очень редко что-то иное.

— Остаётся Хуана, ей скоро четырнадцать лет.

— Не сейчас, — покачала головой Изабелла. — Только после того, как Борджиа подтвердят свою силу, выбросив французов за пределы италийских земель.

— Без нашей помощи?

— Почему без? С нашей. Флот, те самые десять тысяч солдат с конницей и артиллерией. Может даже больше. Но от того, что будут делать и с каким успехом Борджиа, зависит многое. Достойны ли они или я всё же ошиблась.

— А если не ошиблась…

— Тогда оплетём их, обездвижим и сделаем чужую силу частью собственной. Это поможет нашим детям и внукам не только сохранить мощь Трастамара, но и преумножить её.

Королева, взошедшая на престол вопреки всему и удержавшая всю полноту власти даже после замужества, она знала цену своим словам. Что же до мужа… в его податливости перед напором её воли она не раз успела убедиться, потому и не опасалась чего-то неожиданного. А вот Борджиа… Впрочем, Изабелла Кастильская без особого труда отбросила в сторону лёгкую тень опаски. Уверенность в собственных силах у сокрушительницы мавров и могущественной королевы это позволяла.

* * *

Франция, Амбуаз, октябрь 1493

Вот уже почти два года Анна Бретонская, герцогиня Бретани и как бы королева Франции чувствовала, что жизнь хрустнула, надломилась и теперь идёт совсем не так, как должна была. Все её попытки сохранить независимость Бретани рухнули, хотя, видит бог, она приложила мыслимые и немыслимые усилия. Увы, сыграло свою роль катастрофическое неравенство сил и то, что возможные союзники не помогли либо помогли войсками в недостаточном количестве. Итог — взятый в осаду Ренн, столица герцогства, и осада эта завершилась вовсе не снятием, а капитуляцией защитников.

Затем расторжение формально заключённого брака с Максимилианом, наследником Священной Римской империи и свадьба с Карлом VIII Французским прямо в том же Ренне, в часовне доминиканского ордена. Её нынешний муж не желал дать герцогине Бретани даже призрачных шансов избежать свадьбы. И с этого дня начались ещё более тяжёлые испытания. Не столько для неё самой, хотя быть насильно взятой замуж человеком, которого она искренне ненавидела как врага своего государства… та ещё печальная судьба. Положение становилось совсем невыносимым из-за того, кто Карл VIII поставил целью полностью уничтожить Бретань как независимое государство, желая превратить герцогство всего лишь в одну из провинций Франции.

Началось всё с того, что во время коронации Карл VIII запретил своей супруге носить герцогский титул, зато сам на него претендовал. Дальше… Беременность Анны и рождение ребёнка, Карла-Орлана, сразу же объявленного королём наследником французской короны. Общий ребёнок мог стать средством, чтобы сблизить монаршую чету, и Анна Бретонская попробовала воспользоваться этим, введя не слишком хорошо разбирающегося в женской сути мужа в заблуждение. Тот вроде как и принял это за истинную монету, а не за фальшивку, каковой на деле являлось это потепление супруги, но… не прекратил встраивать Бретань в общефранцузский организм. Чего стоило упразднение Канцелярии Бретани и введение в герцогстве прямого королевского правления. Анне стало ясно, что любые попытки остановить и даже отсрочить переваривание герцогства во французском желудке пошли прахом.

А затем муж, которого она возненавидела ещё сильнее, собрался в Италию, добывать корону Неаполя, а заодно всё, что удастся прихватить по дороге. Разумеется, регентшей на время своего отсутствия оставил не её — королева даже не думала удивляться и тем более оскорбляться — а Анну де Боже, свою сестру и полностью преданного ему человека. Хорошо ещё, что Анне Бретонской буквально в последние дни пришло в голову приказать бывшему командующему войсками Бретани, Жану де Риё, сказаться больным. Иначе… отправился бы наиболее верный из её людей туда, в пределы италийских земель, да к тому же вкупе с немалой частью тех, кто остался от войска Бретани.

Хотя они и так отправились, но не столько, сколько могло бы. Остающиеся верными герцогине люди были понятливыми, «болезнь» де Риё подала им верный знак. В результате немалая часть того, что сохранилось от войска бывшего независимого герцогства, осталась вне устроенного королём Франции похода. Что сподвигло Анну на такой шаг? Она умела слушать и слышать, несмотря на свой весьма юный, всего лишь шестнадцатилетний возраст. Беспокойство маршала де Ла Тремуйля, наиболее выдающегося военачальника Франции, оказалось достаточным поводом. Он… не видел необходимости в том, чтобы особенно скрываться от побеждённой герцогини, ныне всего лишь формальной королевы, военного трофея его сюзерена. То есть он не говорил с ней о делах военных, но даже не пытался прервать уже ведущийся разговор с другими людьми при появлении Анны. Этим герцогиня, так и не считающая себя королевой Франции, и воспользовалась.

Надежда, пусть и слабая, вспыхнула пару недель назад, она возникла словно из ничего, из пустоты. А началось всё с того, что к её сыну прибыл очередной врач, обладающий неплохими рекомендациями, а потому допущенный до дофина Франции. Карл-Орлан с самого своего рождения отличался слабым здоровьем, был крайне болезненным ребёнком. Оттого и всяческие предосторожности. В Амбуазе, где он находился чуть ли не с самого рождения, королевскими указами было запрещено чуть ли не всё, что могло причинить даже опосредованный вред или представлять угрозу наследнику престола. Усиленный гарнизон в замке, более половины ворот было закрыто даже днём, даже охота в окрестных лесах была по непонятной причине запрещена. И постоянные молитвы за здоровье дофина. Лучшие врачи Франции и не только.

Помогало ли? Уж точно не молитвы, которых было слишком много. Врачи же… В последнее время всем стало очевидно, что лучшие доктора не во Франции, а в Италии, на землях Папской области. Не зря же именно оттуда пришло избавление от оспы, да и кое-что другое тоже из этих земель, непосредственно из Рима. Да и об истинном создателе новых целительных средств даже до Франции доходили слухи. Про средство от оспы и вовсе сомнений не было. Естественно, и сам Карл, и Анна, и вообще вся знать Франции не могли не обезопасить себя от смертельной угрозы, благо уже успели удостовериться в безопасности лекарства. Врач же, Генрих фон Шлоссберг, изначально прибывший в Париж, теперь частенько появлялся и в Амбуазе, наблюдая за здоровьем дофина. И делал это куда лучше, нежели другие, тем самым показывая, что известные и привычные средства, используемые врачами французскими, мало на что пригодны. Правда смотрели на него… с подозрением: как врачи, так и монахи. Особенно монахи, ведь доходили слухи, будто Шлоссберг, прибывший изначально аж из Богемии, там был замечен в использовании богомерзкой алхимии. Но пока это были лишь слухи, хотя… Самой Анне было всё равно, лишь бы результат имелся.

Где один врач, там и его помощники. Их Анна Бретонская особенно и запоминать не стремилась, да и менялись они порой. Велико же было её удивление, когда один из оных, проходя мимо, прошептал, прежде чем вложить в руку клочок бумаги: «От Его Святейшества, желающего видеть Бретань свободной».

Вздрогнув, герцогиня всё же нашла в себе силы промолчать. Подозревала ли она какую то хитрость со стороны своего мужа? Несомненно. Но надежда — явление особенное, человек цепляется за неё до последнего. Вот потому Анна выждала до того момента, когда могла остаться одна, без посторонних, лишь после этого развернув сложенную в очень маленький прямоугольник бумагу. И прочитанное не могло не заинтересовать ту, что мечтала о восстановлении независимости своей страны. Хотя в этом первом послании и не говорилось ни о чём, лишь была просьба о том, чтобы королева Франции и герцогиня Бретонская при следующем визите передавшего ей это послание нашла возможность поговорить с ним без присутствия посторонних. Единственное допускаемое исключение — Генрих фон Шлоссберг.

Так и произошло, причём спустя всего лишь три дня. Как бы печально это не прозвучало, но поводы вызвать врача к сыну были у Анны почти каждый день. А уж выгнать во время осмотра всех, включая служанок, кормилиц, даже охрану… на это власти Анны пока ещё хватало. И стоило ей задать первый вопрос «помощнику врача», как тот показал ей узкую полоску пергамента, на которой было на писано:

«Предъявитель сего действует по моему приказу, во имя Господа и во славу Святого Престола.

Александр VI»

Печать, подпись, сам почерк… Пусть Анна и не могла быть абсолютно уверенной, но с подобными вещами мало кто осмелится шутить. К тому же она без особенных сложностей могла найти в архивах мужа образец и печати понтифика, и его подписи. Нет, так шутить или пытаться ввести её в заблуждение было бы слишком опасно. Потому и прозвучали слова:

— Чего хочет Его Святейшество?

— Я уже сказал вам, Ваша Светлость, — усмехнулся посланник понтифика, обращаясь к ней так, чтобы показать, кем её хотят видеть в Риме. — Восстановления независимости Бретани, власть в которой принадлежит вам, но никак не Карлу Французскому.

— А вы сами…

— Не совсем доктор, хотя и в медицине кое-что понимаю. Пришлось, согласно приказу моего сюзерена, великого магистра Ордена Храма, Чезаре Борджиа, верного сына Его Святейшества. Рыцарь Ордена Диего де Фуэнтес, можете располагать мной, если это не идёт во вред нам, тамплиерам.

Анна Бретонская старалась держать руку на пульсе событий во всей Европе, поэтому откровением слова рыцаря — тамплиера для неё не стали. Зато известия о том, как именно проходила битва при Реджо-Эмилии… обрадовали герцогиню. Пусть армия её «любимого» мужа и не была разгромлена, но всё же понесла чувствительное поражение. Это значило, что «путешествие в Неаполь» не станет для Карла лёгкой и беззаботной прогулкой, обернувшись кровью, смертями, болезненными поражениями. Только вот она пока не понимала, какое отношение это имеет к независимости Бретани. Спросив, Анна Бретонская получила чёткий и уверенный ответ:

— Когда король Франции завязнет в Неаполе, как в болоте, и потеряет немалую часть армии, тогда Ваша Светлость сможет вырваться из Амбуаза в Ренн. Конечно же, предварительно подготовившись, собрав тех вассалов, которые готовы обнажить клинки во имя своей герцогини и свободы от Франции. А Борджиа вам обязательно помогут: деньгами, влиянием, военной силой, если понадобится.

— А вы сами…

— Я понимаю в медицине, вы же, хоть и здоровы, но можете притвориться, что не всё так хорошо, как есть на самом деле. От моих же снадобий вам будет гораздо лучше. Генрих предоставит все рекомендации касаемо моих врачебных знаний.

Фон Шлоссберг лишь кивнул, не произнося ни слова. Он вообще молчал, обратившись в живую статую, тем самым показывая своё подчинённое положение, что само по себе много значило.

Вот так и появился у Анны Бретонской личный врач, умеющий быстро и без сложностей справляться с мучившими королеву Франции головными болями. Врач скромный, почти незаметный, не стремящийся как-либо продвинуться при королевском дворе. Удобная такая ширма, скрывающая истинное положение дел.

И полетели письма в Бретань, но не от самой Анны, а от Жана де Риё, слово которого как бывшего командующего по-прежнему очень много значило в тех местах. Пока это были лишь осторожные намёки, да и то не всем, а лишь тем, в верности которых не сомневались как сам де Риё, так и Анна Бретонская.

Прошло не так много времени, но поступающие из Италии новости продолжали радовать Анну. Не те, которые удавалось получить как королеве, а иные, доставляемые через Диего Фуэнтеса. Для вассалов регентша Анна де Боже показывала, что всё идёт замечательно, что Карл VIII вынудил противостоящих ему Борджиа и Медичи оступить, дать проход через свои земли и склониться перед короной Франции. И даже сам Папа Александр VI возложил на его голову корону Неаполя, тем самым признав правомочность притязаний на королевство.

Только вот о понесённых потерях, более чем в два раза превышающих таковые у противника, сестра короля умолчала. Равно как и о том, что продвижение по землям Флоренции и Папской области было обставлено радом жёстких, очень жёстких условий. А побеждённые, как известно, условий не выдвигают. Что же до Неаполя… Прикрываясь лечебными процедурами и изгнав из комнаты всех-всех, Анна Бретонская слушала своего «врача», который действительно исцелял её одними словами, пусть даже не тело, а душу.

— Карл VIII уже занял Неаполь и сейчас ловит Альфонсо Трастамара. Тот хочет удрать на Сицилию, во владения Фердинанда Арагонского, но… Мы стараемся этому помешать. Пусть сначала подпишет отречение, как и его дети, и его брат.

— Зачем мне это знать?

— Потому что чем дольше ваш муж задержится в Неаполе, тем лучше. Будет время собрать всех ваших сторонников, к тому же подойдут наёмники из Уэльса и германских княжеств. Их оплату мы взяли на себя.

— Но как только я окажусь в Ренне, регент бросит войска, стремясь подавить восстание. И муж… — тут Анна замолчала, осознав, наконец, суть задуманного. — Именно этого вы и хотите, да?

— Ему не дадут покинуть Неаполь морем, а на суше будут ждать собранные моим сюзереном войска. В самом лучшем случае он или прорвётся с малым числом людей, либо отступит в Неаполь. И в том и в другом случае Бретань будет не самой главной проблемой. Увидев слабость Франции, воодушевятся её соседи. И тогда пусть Карл борется за свою корону, а не пытается удержать чужую. К тому же полная политическая поддержка Рима у вас есть.

Анна осознавала, что Борджиа нет особенно дела до Бретани, но вот ослабить Францию для них действительно важно. И свободная Бретань, союзная Риму из-за оказанных услуг — как раз то, чего они хотят добиться. Значит, оставалось сперва ждать, а потом действовать, как только ей скажут одно лишь слово: «Пора!» Имелась лишь одна сложность, о чём она и сообщила Фуэнтесу.

— Амбуаз. Мне не дадут его покинуть просто так и тем более вывезти сына.

— Ваша Светлость как супруга короля Франции не заперта внутри, вы можете выезжать на прогулки. На одной из них ваша охрана будет… «заменена» на наших людей. Они же въедут в замок вместе с вами и удержат одни из ворот открытыми на срок достаточный, чтобы подошли подкрепления. Затем — уничтожение гарнизона и бегство. Сменные лошади будут подготовлены, путь проложен. Бегство в Ренн прикроют верные вам вассалы. Всё уже продумано и подготавливается, мой сюзерен знает толк в таких делах. Наконец, в порты Бретани доставят всё нужное, для возможной осады крепостей. Ваш успех и в наших интересах, Ваша Светлость.

От слов Фуэнтеса несло кровью, смертью, улыбка же напоминала о том, что такое война. Но Анна Бретонская готова была пойти на это. Уже потому, что понимала — второго такого шанса ей не предоставят. Оставалось лишь ждать. Недолго.

Глава 4

Папская область, Рим, январь 1494

Небольшая оперативная пауза — вот то, что порой нужно больше всего прочего. И мы её получили, чего скрывать. Карл VIII капитально застрял в Неаполе, сначала гоняясь за Альфонсо Трастамара, а затем приводя к покорности большую часть местных феодалов. Они то, наивные существа, думали, что им не только оставят старые вольности, но и новых отсыплют от королевских щедрот. Ха и ещё раз ха! Резвящиеся на неаполитанских землях французы и швейцарские наёмники и сами по себе то ещё удовольствие, но грабежами и прочими буйствами завоевателей дело не ограничилось.

Многие замки, хм, поменяли хозяев на новых, не только местных, поддержавших французского короля, но и тех, кто пришёл с ним. Естественно, в крепости рассылались гарнизоны, причём довольно сильные. Морем и через Папскую область из Франции шли подкрепления, поскольку Карл VIII и его маршал неожиданно для себя поняли, что пятнадцать тысяч на всё королевство — это капля в море. Особенно учитывая то, что для итальянцев они были совсем-совсем чужими, а значит и местным, даже как бы сторонникам, доверять не стоило. Мы же… пропустили эти самые подкрепления, тем самым доводя численность закупоренных в будущей ловушке до двадцати с лишним тысяч только французов и их наёмников, в основном швейцарцев.

Зато как широко и с размахом работали люди «отца», в изобилии засланные на земли королевства. Просто прелесть какая гадость! Часть флота Неаполя переместилась из портов королевства в наши, особенно в Остию. Причина проста — капитаны и команды этих самых переместившихся получили весьма заманчивое предложение. Морские ворота Рима отныне действительно начинали становиться таковыми. А раз есть корабли, то требовались и команды, которым можно было доверять. Дело опять же небыстрое, но при наличии тех, кто готов был обучать и собственно кораблей — сроки должны были заметно сократиться.

Не флотом единым. Всего ничего прошло с того момента, как армия Карла VIII вошла в Неаполь, а недовольных уже было более чем достаточно. И некоторым, особо важным и влиятельным, сохранившим относительную силу, намекали, что хотя отловленные Альфонсо с большинством родственников и подписали отречение от власти — после чего были выпровожены на Сицилию, это владение арагонских родственников — но большинство не значит все. Осторожно намекали, не называя до поры имён. Карл Французский же покамест был слишком занят и не стремился особо обращать внимание на, как ему казалось, мелочи.

Зато мы готовились. Мы — это не только Борджиа и крепко-накрепко по понятной причине союзные Медичи, но иные заинтересованные стороны. Испанская монаршая чета, высказавшая готовность совместной борьбы против Франции ещё посланному к Вальядолид Хуану Борджиа Льянсоль де Романи, недавно уведомила нас, что готов и флот, способный противостоять французскому, и десять тысяч пехоты и кавалерии при небольшом количестве орудий. Да и наша агентура в Бретани только и ждала, что сигнала к началу активных действий. Если удастся выдернуть Анну Бретонскую из её полутюрьмы в Амбуазе… вот тогда начнётся серьёзная заварушка. Крайне опасная для Франции.

Было и ещё кое-что, точнее сказать кое-кто, готовый выступить на нашей стороне. Тут постарался сам Родриго Борджиа, честь ему и хвала. Конечно же, союзник так себе, о надёжности в данном случае даже мечтать не приходилось, но у нас с ним были определённые общие цели. Следовательно… хоть какое-то время сей союз протянет, а дальше видно будет.

Б-бах! Ясно, опять началось, а точнее продолжилось. Лукреция, вот источник шума. Точнее шум и грохот бы не от неё самой, а от того пистолета, который она держала сразу в двух руках, чтобы хоть так скомпенсировать отдачу. Вот пришло ей в голову научиться стрелять, а значит, ничего не поделать. Аргументированно возразить, что подобное умение ей не понадобится, в принципе не реально. Особенно с учётом того, что я ей уже вложил в голову. Да и не стоило лукавить — способность метко выстрелить в нужный момент способно спасти Лукреции жизнь, ведь заранее неизвестно, как жизнь повернётся. Слишком много у нас, Борджиа, врагов, да и покушения имели место быть, к счастью, неудачные.

Кто учил сестрёнку? Вестимо та, кому Лукреция не просто доверяла, но и готова была прислушиваться даже к мелочам. Ага, Бьянка де Медельяччи собственной персоной, волею сложившихся обстоятельств, помимо прочего, ставшая одной из наставниц Лукреции. Не де-юре, конечно, но де-факто точно. Ведь она девушка, пусть и воительница. Точнее сказать, именно факт её женской природы позволял Бьянке быть практически идеальной наставницей в физическом развитии другой девушки. Как ни крути, а мужчины и женщины по разному устроены. А значит и учить их стрельбе и работе кинжалом требуется по особенному, с учётом, пардон, анатомии. Пистолет и кинжал, на этом всё! Хотя Лукреция порой и поглядывала в сторону другого оружия, но тут уж на дыбы встал лично Родриго Борджиа, заявив дочери, что она и без того очень уж далеко отошла от образа благопристойной синьорины. Да и возможные шрамы никак не украсят лицо и тело той, кто уже теперь является одной из самых завидных невест Европы.

Вот и оставалось Лукреции упражняться в стрельбе, дырявя бумажные и деревянные мишени, да упражняться во владении тонким кинжалом, более всего подходящим её хрупкому телосложению. Правильный хват, основные движения, метание опять же. Контактный же бой пока шёл по остаточному принципу. Его время ещё придёт… если сама Лукреция не остынет к новому увлечению. Ай, кого я убеждаю то? Точно не остынет, с такими то примерами рядом. Я, Бьянка, Мигель, бывшие кондотьеры и бойцы кондотт — именно сей набор человеческий стал её окружением, среди которого она находилась почти постоянно и на которых стремилась походить. Вот и что в итоге могло получиться? Уж явно не домашняя девушка, ждущая замужества и даже не утончённая разбивательница мужских сердец. Вот хищница вроде Катарины Сфорца — это да, только менее развитая физически в силу природных особенностей.

— Хватит на сегодня! — прикрикнул я, заметив, что руки Лукреции заметно подрагивают после очередного выстрела.

— Но почему?

— А тебе что, объяснять надо? — прищурился я. — Или может будешь честна сама с собой и скажешь причину, по которой пора прекратить обучение стрельбе?

Тяжело вздыхает, но отмалчиваться явно не собирается. Положила разряженный пистолет на стол к трём другим, почти таким же, и заговорила:

— От отдачи начали болеть руки, а от этого очень сложно прицеливаться. Последний раз взводила курок медленнее, свезла палец. Не до крови, но неприятно. Но хотелось ещё…

— Разумное сдерживание, сестрёнка, не забывай.

— Помню всё, Чезаре. И то, что после этого с кинжалом тоже не надо учиться работать. Придётся вернуться к книгам. И не к тем, которые интересные.

— Для интересных тоже время найдётся, — не удержался я от улыбки. — И согласись, даже не самые интересные лучше, чем если бы тебя сейчас мучили, заставляя в сотый раз повторять фигуры танца или правила этикета, которые ты и без того неплохо знаешь.

Грустное выражение лица, но кивает, соглашаясь с разумными доводами. Да и верить этой тоске-печали не стоит — сестрёнка наловчилась изображать эмоции очень даже душевно для своего то юного возраста. Помогли тренировки, ой как хорошо помогли! Вот что значат изначально имеющиеся задатки, совмещённые с искренним желанием развиваться и совершенствоваться в привлекающем человека направлении.

Переключить вид занятий и заставить Лукрецию куда-нибудь переместиться — это отнюдь не одно и то же. Вот и сейчас, погрузившись в чтение, она нет-нет, да и сверкала глазищами в нашу с Бьянкой сторону. Ушки, небось, тоже навострила по причине естественного душевного порыва под названием любопытство. Ничего, это нормально, ей даже полезно привыкать всегда слушать и смотреть. К примеру, на тех же значимых торжествах из вроде бы случайного разговора можно много полезного узнать. Главное не перепутать, где тут действительно ценные сведения, а где специально подбрасываемая деза. На неё, знаете ли, и в этом времени горазды.

А поговорить с Бьянкой было о чём. Мы готовились к тому, чтобы ударить по Карлу Французскому, но и он с его верным «паладином», маршалом де Ла Тремуйдем тоже приготовил для нас, Борджиа, неплохую такую гадость за нашими же спинами. Это я, если что, о как бы вассалах Борджиа из семей Орсини, Колонна и прочих. Псевдопатриотический порыв, во время которого они, демонстрируя единение с нами перед лицом общего врага, действительно собрали немалое число солдат, да к тому же стянули их в несколько мощных группировок не слишком далеко от Рима. Типа армия Святого Престола, да под командованием Гонфалоньера Церкви Никколо Орсини ди Питильяно. Этому красавцу не впервой было переходить со стороны на сторону, а уж учитывая изначальное отсутствие симпатии к Борджиа и зависть к тем, кого мы поднимали как командующих… Результат понятен и естественен — он полностью лёг под наших врагов, среди которых имелись и его кровные родичи, наверняка получив много вкусных и щедрых обещаний.

Почему мы вообще дали им сконцентрировать свои силы в нескольких ударных кулаках? Игра на повышение, только и всего. Сначала выманить из-за крепких стен их фамильных твердынь, а уж потом, спровоцировав на определённого родя действия, ударить самим. Быстро, резко, жестоко. Да, неизбежны потери, зато потом гораздо легче будет выкурить остатки неприятелей из тех самых крепостей. Крепость ведь имеет ценность, когда она не превращена в руины, когда жители городов и окрестностей не ощутили на своих шкурах невзгоды пусть и короткой, но ожесточённой войны. Именно этого мы и хотели избежать, получив для себя новые земли, новые города и укреплённые замки без лишнего и ненужного кровопролития. Один или несколько целевых ударов и всё, финита. Такая игра реально стоила как свеч, так и некоторого риска.

— Наши враги готовы. А мы? — испытующе посмотрела на меня Бьянка. — Когда мы начнём?

— Сама знаешь. Как только отец окончательно будет уверен, что ещё один наш союзник не попытается уклониться от предназначенных ему действий. Тогда Гонфалоньер Церкви и перестанет быть таковым.

— И это будет…

— Я жду этого не сегодня, так завтра. Отец уверил меня, что или пришлёт кого-то из своих каталонцев или сам появится. Замок Святого Ангела не столь велик, особенно если ты один из его хозяев. А теперь ещё и поиск заметно облегчился по понятной причине.

Тут я поневоле посмотрел на то, что лежало рядом, на столе, причём это нечто не имело никакого отношения к оружию. Простейшая подзорная труба, она же «труба Галилея», состоящая из положительной собирающей линзы и отрицательной рассеивающей, они же объектив и окуляр. Не вариант Кеплера, упаси боги от такого изврата, поскольку в этом случае изображение получилось бы перевёрнутым, что есть неудобно и нелепо. Дошли, наконец, руки и до этого очень полезного девайса.

Что потребовалось? Для начала как следует поднапрячь мозги — благо они присутствовали — и вспомнить предмет под названием физика, то есть сами основные оптические принципы. Затем как следует поразмыслить насчёт используемых материалов. Два варианта: хрусталь и качественное оптическое стекло. Первый — это быстрее и для штучных вариантов оптики, в серию подобное пускать и дорого, и сложно. Стекло… сначала требовалось как следует отладить процесс варки, натаскать мастеров-стеклодувов, да к тому же однозначно будет огромное число пробных бракованных партий.

Отсюда и «соломоново решение». Выточенные из собственно хрусталя линзы для первых подзорных труб и начало работы по варке подходящего стекла. Как ни крути, а обеспечить какой никакой, но оптикой высший командный состав требовалось как можно скорее, я это на своей шкуре понял, у Реджо-Эмилии, когда крайне сложно было разглядеть в деталях происходящее на поле боя. А уж чуть позже, когда стекольщики доведут до ума общую теорию, ими полученную… вот тогда подзорные трубы станут не редкостью, а стандартом для всего командного состава и особенно для моряков.

Пока же… экзотика, но вызывающая крайний интерес любого, кто сталкивался с первыми прототипами. Вон, та же Бьянка, которой я недавно показал первый действительно рабочий, качественный экземпляр, смотрит и нарадоваться не может. Лукреция тоже… Для меня четырёхкратное увеличение не есть что-то особенное, да к тому же изображение «плывёт», мутноватое и размытое по краям. Но это для меня, человека из иного времени, здесь же иной расклад. А экземпляров, пригодных для использования, уже с десяток скоро будет.

— А вот и твой отец, Чезаре.

Бьянка всегда была глазастой, этого у неё не отнять, а и вообще, окончательно прекратив страдать фигнёй по поводу скрытия своей сути, рванула вверх. В том плане, что и уверенности прибавилось и… привлекательности тоже. Хотя с её то предпочтениями… Впрочем, наверняка и девицам не шибко тяжелого поведения есть дело до красоты.

Тем временем Родриго Борджиа, сопровождаемый парочкой каталонцев, подошёл достаточно близко, чтобы видеть его абсолютно чётко. Выражение лица… довольное, он даже не пытался это скрывать, что было более чем хорошим знаком. Да и у меня найдётся чем его порадовать. Не только и не столько подзорной трубой, которую он, к слову сказать, пока что не видел, хотя и слышал о самой природе разрабатываемого устройства. Каталонцы остались стоять в почётном отдалении, а вот сам понтифик сперва подошёл к Лукреции, которая до последнего момента изображала чрезвычайную увлечённость чтением и полное отрешение от мира. Именно изображала, стремясь показать, какая она вся из себя усердная и трудолюбивая. Удалось ли ей обмануть отца? Вряд ли, зато произвести впечатление точно. Затем разговор о разных мелочах жизни, в который я особенно даже не вслушивался, считая лишним лезть в то, что касается их двоих. А вот тот факт, что глава семейства Борджиа уже и не пытался вежливо выпроводить Лукрецию, направившись к нам — это хороший показатель. Чего? Меняющегося к ней отношения. Он ведь отлично понимал — юная девица непременно станет подслушивать, иначе и быть не может. Знал, но ничего не предпринял, то есть по факту одобрил или на крайний случай смирился со стремительным взрослением дочери.

— А у меня для тебя подарок, отец, — с ходу озадачил я Родриго Борджиа, протягивая ему ту самую подзорную трубу. — Помнится, я говорил тебе об устройстве, которое поможет даже не исправить плохое зрение у слабовидящего, а улучшить оное у совершенно здорового. На поле боя эта штука будет чрезвычайно полезна, сам посмотри.

— Давай сюда очередное своё изобретение, — улыбнулся понтифик, беря в руки подзорку. — Так это значит… Ага, сюда смотреть надо!

Понравилось, тут и гадать нечего. Смотря на мир, который теперь приближал доселе располагавшееся слишком далеко для человеческого взора, Родриго Борджиа от души улыбался. Хоть он и был не слишком близок к пониманию чисто военных тонкостей, но ум то имелся, а данного фактора было более чем достаточно для оценки полезности сего устройства.

— Отличное устройство! — похвалил подарок Александр VI, временно откладывая оный в сторону. — Думаю, это только начало?

— Увы, но пока достаточно большое количество создать не получится. Нужны опыты со стеклом, ведь хрусталя на все подзорные трубы не напасёшься, да и обрабатывать каждую линзу приходится ювелирам. Долго, дорого, неудобно. Но ничего, с этим со временем справимся. А теперь ты меня обрадуй.

— Чем же я тебя обрадую, Чезаре?

Угу, прямо так сейчас взял и поверил, что нечем, хитрец ты старый и многоопытный! Сидишь, изображая уставшего от мирских и духовных забот человека, только глаза ни разу не соответствуют.

— Итогами переговоров, конечно.

— Ах вот ты о чём… Они закончились, да, — благостно возвёл глаза к нему старший из Борджиа. — Дож Агостино Барбариго оказался достаточно мудрым человеком, понимающим, что французы в Неаполе — это проблема всей Италии. Правда он опасается нашего, как он полагает, чрезмерного усиления, но когда я указал ему на другую, более важную для Венеции угрозу, ему не нашлось что возразить.

— Значит, отношения республики с султаном Баязидом II уже достаточно обострились. Это хорошо!

Действительно хорошо, с какой стороны ни посмотри. Ведь пару лет назад была перехвачена переписка венецианского посла в Османской империи, а там содержалось много чего интересного и угрожающего интересам турок. Посла, естественно, выпнули под зад коленом — и это ещё сильно повезло, потому как турки и хоть какие-то правила приличия сочетаются крайне редко — после чего началась де-факто холодная война, имеющая перспективы в ближайшие годы перерасти в войну полноценную. Я смутно помнил, что в известной мне истории так и случилось и точно в этом веке. Но вот когда именно? Увы, память — она не есть нечто безупречное, тем паче историком по образованию я не являлся. Так, общая начитанность и любовь к векам минувшим, не более того.

Но и не менее! Именно поэтому, глядя на ситуацию в целом, я убеждался — войне Османской империи и республики Венеция быть. Уже начались захваты судов друг друга, накапливание военной силы и постройка новых кораблей. А флот что у турок, что у венецианцев был очень мощный, пожалуй, мощнее прочих игроков этого региона. Вместе с тем не флотом единым, да и рассчитывать исключительно на собственные возможности можно, но лучше и о союзниках позаботиться.

Забавно, мы волей-неволей, но уже приложили руки к созданию предпосылок для этой войны. Ладно, не совсем предпосылок, скорее уж облегчению политического расклада, причём для тех, кому лично я помогать точно не стремился. Брат Баязида II, Джем, которого мы сменяли на османских пленников. Теперь, с его смертью, турецкий султан получил по сути возможность не беспокоиться, оглядываясь во время войны на собственные владения, готовые переметнуться на сторону Джема Гиас-ад-Дина. Плакать по сему поводу я точно не собирался, но вот учитывать сие печальное обстоятельство стоило.

Учитывал и «отец», который как раз и вёл переговоры с дожем Венеции. К сожалению не лично — сам Барбариго просто не рискнул приехать в Рим по причине слишком уж большой вероятности, что тогда важность ведущихся переговоров выплывет наружу — а через посредников и письма. Цель переговоров была достаточно проста — гарантировать помощь Рима в неотвратимо надвигающейся войне Венеции с Османской империей, получив взамен помощь против короля Франции, залезшего в Неаполь, словно в свой огород. И вот… сказаны последние слова, о сути которых осталось лишь узнать.

— Я вижу по твоему лицу, отец, что венецианцы пошли навстречу нашим пожеланиям. Но нужны подробности, иначе я не могу оставить полную картину.

— Будут тебе подробности, Чезаре! Дож и его советы-сенаты согласились с тем, кто Карл VIII в Неаполе им совершенно не нужен. Хуже того — опасен для Венеции! Но в обмен на свои войска, которые поддержат нас, они хотят щедрой оплаты.

— Но ведь оба мы знаем, что платить лучше или деньгами или тем, что принадлежит другим.

Уже не улыбка, оскал на лице викария Христа, по сути же испанского гранда, мстительного и жестокого.

— Венецианской знати всегда хочется больше. Больше золота, власти, но особенно земель, которые дадут как первое, так и второе. Мантуя — их покорный вассал. С севера имперские земли, куда они не осмелятся шагнуть.

— Пока не осмелятся, — рискнула вставить пару слов Бьянка. — Империя больна, вот-вот отпадут швейцарские кантоны, может и другие области.

— Верно, дочь моя, — изобразил благостность понтифик, натягивая на пару секунд маску смиренного клирика. — С глубокой печалью вынужден признать, что империя переживает не лучшие свои годы. Но нам нет дела до их невзгод, пока не решены собственные. Республика готовится к войне с турками, но не теперь. Они не кинутся без повода на Феррару, не зная, кто вступится за род д’Эсте. Остаётся…

— Милан, — констатировал я очевидный факт. — А не подавятся столь жирным куском добычи?

— Другими словами, но я, скромный викарий Христа, вынужден был донести это до возгордившихся и поддавшихся греху алчности детей моих, добрых венецианцев. И они, устыдившись, вняли словам разума, умерив свои аппетиты.

— И насколько они их умерили?

— Я провёл линию от города Бергамо строго на запад. Южнее войска Венеции не останутся по итогам окончания войны.

Бергамо и линия на запад… Хм, недурно так. Вместе с тем приемлемо. Хотят венецианцы получить границу с буйными швейцарцами, которые те ещё любители пограбить всех и вся, особенно соседей? Да и флаг им в руки!

— Приемлемо. Но они должны понимать, что сперва — сражения с целью не выпустить армию короля Франции из Неаполя. Милан потом. И… нам бы особенно не проявлять свое деятельное участи в этом. Не хочется портить отношения с Катариной Сфорца. Если только…

— Что «если только», сын?

— Ослабить герцогство Миланское, часть которого откусит Венеция, другую приберём мы. А остаток, но довольно большой и по-прежнему вкусный, отдать Сфорца. Той Сфорца, которая будет нам обязана. Зная Львицу Романии, за такой кусок отборного мяса она не столь любимого дядюшку живьём проглотит.

Импровизация, но, судя по широкой, до ушей, улыбке Бьянки и глубокой задумчивости Родриго Борджиа, не столь и дурная.

— Меняем преисполненного коварством Мавра на и без того опасную Тигрицу… Опасно!

— А если предварительно ограничить её власть в Милане? Не явно, а рассадив там таких «вассалов», с которыми Катарине придётся считаться, которых даже она не сможет подмять под себя. И пара-тройка резиденций Ордена Храма, способных в случае необходимости стать центрами притяжения недовольных. К тому же подобное изменение политической карты, особенно если Геную не забыть, позволит нам окончательно отгородиться щитом от Франции и её союзников, как бы оно не повернулось. Через Венецию франки точно не сунутся, да их туда и не пустят. А морем… Думаю, через несколько лет у нас будет настоящий, сильный флот. Есть у меня и насчёт усиления кораблей несколько задумок.

— Приглашу я, наверно, графиню в гости. Встретим с подобающим почётом, торжественно вручим герцогскую корону. Я специально дал поручение ювелирам изготовить её, и такую, какую королеве носить не стыдно, — а вот последнее неожиданно, расстарался «отец». Но к месту, чего уж там, полезно будет малость порадовать Львицу Романии. — Вручим ей герцогство маленькое и предложим поменять на большое и сильное.

— Поменять?

— Конечно же, сынок. Может и не получится, но если удастся дать ей Милан и отдать лично нам, Борджиа, Форли и Имолу… да хотя бы одну из крепостей. Или ты откажешься сам взять либо передать кому-то из своих верных вассалов?

Качаю головой, показывая, что уж я то точно отказываться не стану. А взгляд Родриго Борджиа в сторону Бьянки… Мда, ну и интриган нынешний понтифик! Тонко так, незаметно для прочих намекает, что совсем уж ближний круг следует рассадить по «тёплым местам», чтобы сделать верность совсем уж незыблемой. По его понятиям это единственный и лучший путь. По моим же… Вознаграждать свой ближний круг надо, это без сомнения. В том числе и таким вот образом, но одновременно делать это так, чтобы в отдалённом будущем у их детей и внуков не возникло стремления к самостоятельности, к возможному отделению. Ну да здесь время терпит, успею оформить в голове мысли о необходимых реформах в связке сюзерен-вассалы.

Вот уж если зашёл разговор о Милане, Венеции и прочем, то пришлось корректировать изначальные планы на беседу и закапываться в детали венецианской помощи и раздела герцогства Миланского. Что им — это уже ясно, а вот что нам и что оставить в качестве пряника для Тигрицы из Форли — это предстояло обсудить. Равно как и те доводы, которые предстоит выдвинуть для того, чтобы она приняла предложение не под нажимом, а от души. Затаившая даже не злость, а досаду Катарина — не та проблема, с которой в принципе хочется иметь дело — сейчас, в близкой перспективе или вообще в крайне отдалённом будущем.

* * *

Папская область, Остия, январь 1494

Серебряный кубок, по счастью пустой, с силой был брошен в стену, после чего с печальным звяканьем покатился по полу. Перуджа! Вот тот город, который мало-помалу стал своего рода столицей, центром притяжения тех лордов Романии, которые видели в нас, Борджиа, главную для себя угрозу. Теперешний властитель города, Асторре Бальони, был представителем семьи, которая ещё с первой половины века как вцепилась в город с прилегающими землями, так и не выпускала Перуджу из своих лап. Вдобавок как он сам, так и его де-факто формальные родственники-соправители, имели сильные дружеские связи с семейством Колонна, что тоже не абы что и абы как. Более того, неподалёку от Перуджи, почти на побережье Тразименского озера стоял замок под названием Маджоне — главная резиденция кардинала Орсини. Орсини, Колонна… и Перуджа, чтоб ей пусто было, как и всему роду Бальони, давно держащихся очень уж независимо от Рима и поддерживающих всех, кто выступал против понтификов, пытающихся хоть как-то окоротить своих вассалов.

Почему Перуджа вызвала у меня приступ ярости именно сейчас? Дело всё в том, что некто Никколо Орсини ди Питильяно, явно заподозрив что-то, рванул туда и приказал собранным уже войскам стягиваться в ту сторону. Утечка информации, тут и гадать не стоило! Но как, откуда, когда? Загадка да и только. Слишком мало людей было посвящено хотя бы в часть планов семьи Борджиа, не говоря уж о всей картине, известной лишь абсолютно верным людям. И всё это на фоне только-только завершившихся тяжёлых переговоров с Катариной Сфорца. Успешных, что особенно радовало!

Более того, испанские войска уже отправились морем на Сицилию, да и венецианцы готовы были со дня на день отправить свою часть собирающейся соединённой армии прямиком через земли Феррары. Хорошую такую часть, под общим командованием герцога Мантуи Франческо Гонзага, заметно выделяющегося своими талантами. Герцога Феррары Эрколе д’Эсте никто и спрашивать не собирался по поводу разрешения. Назвался нейтралом? Вот и огребай по полной программе за своё слабодушие, причём сразу от всех. Франко-миланские войска ведь так и не вылезли с территории Модены, хозяйничая там по своему усмотрению, вывозя всё мало-мальски ценное, а заодно сажая в крепости герцогства собственные гарнизоны. Впрочем, последнее большей частью относилось именно к французам, Сфорца от этого несомненно вкусного куска отпихнули в сторону, оставляя лишь возможность мало-мальски пограбить. Тоже неплохо, но явно не то, на что Мавр изначально рассчитывал.

Но венецианцы должны были начать выдвигаться на днях… А Гонфалоньер, мать её, Церкви, чёртов Орсини, уже рванул в Перуджу, стягивая в эту область всех, кого мог. Оттого меня и переполняла злость. Временно, но переполняла.

— Хватит посудой бросаться, Чезаре! — Мигель, лично сообщивший мне эту новость, был хоть и в не лучшем расположении духа, но и злобиться вроде как не собирался. Или уже пережил вспышку эмоций, этого тоже нельзя было исключать. — Твои враги тоже умные, иначе ты бы даже врагами из называть не стал.

— Кто… нас… предал? Или где мы ошиблись? За Гонфалоньером Церкви должны были следить. Хорошо следить, так, чтобы и мышь незаметно не проскочила.

— Мышь и не проскочила, — хмыкнул Корелья, поднимая с пола кубок и ставя его на полку, подальше от меня. — Проскользнул венецианский купец, у которого давние дела с Орсини, Коррадо Франкитти. Останавливай мы всех и каждого, Орсини ди Питильяно понял бы всё ещё раньше. Сейчас же только после того, как венецианские друзья наших врагов открыли им глаза… на многое.

— Р-республика! Удержать внутри этих советов и сенатов тайну всё равно что наполнять пригоршнями дырявую бочку. Но мне полегчало.

— Потому что не было предательства?

— Было, Мигель, но не среди наших людей, — поправил я друга. — Значит, пора действовать, а то ведь дураку ясно, что пока ещё Гонфалоньер Церкви послал верных людей и в Неаполь и в Милан. У нас остаётся мало времени, придётся начать несколько раньше запланированного.

— Соединиться с венецианцами и самим ударить по Неаполю, пока флорентийцы Медичи при помощи части вассалов Святого Престола сдерживают миланцев и тех французов, что под командованием Бурбон-Монпансье?

Не мне одному сегодня подтормаживается. Погода что ли плохо влияет? Мрачная она сегодня, туманная, с накрапывающим дождиков. Голова действительно тяжёла, словно чугунный котёл.

— К чему сложности? Зачем давать нашим врагам время на принятие… решений? Венецианцы идут с севера, мы выдвинем пехоту и артиллерию отсюда, с юга. И сойдутся они…

— У Перуджи, — злобно оскалился Мигель, но тут же призадумался. — А венецианцы пойдут на такое? Мы же договорились об их помощи против Карла VIII, а не для решения своих проблем.

— А для убеждения у нас есть много-много писем, с помощью которых большая половина сеньоров, собравшихся под знаменем как бы Гонфалоньера Церкви — а он перестанет им быть со дня на день — предстаёт и является на самом деле помощниками Франции, а значит теми, кого нужно незамедлительно и жестоко покарать. Я готов огнём орудий обрушить стены Перуджи и Маджоне, чтобы только в головах остальных раз и навсегда отпечаталась простая истина: «Нас. Предавать. Нельзя!» Что до Никколо Орсини ди Питильяно — если каким-то чудом ему не посчастливиться ускользнуть, то расстанется с головой под топором палача.

— Ты уже решил.

— Жизнь так расставила фигуры, нам остаётся лишь играть. Ну не проигрывать же, в самом то деле!

— Я тебя понимаю. Но всё придется делать очень быстро, иначе из Неаполя выползет французская армия. Она ослабела из-за рассылки солдат по гарнизонам, но сам Карл и его верный маршал могут использовать уже проверенную тактику — наберут тех неаполитанцев, которые их поддерживают или просто захотят много звонких жёлтых монет.

Всё верно говорит Корелья, я и сам это понимаю. Только оставлять у себя за спиной врага, готового ударить хоть нам в спину, хоть порезвиться в глубине страны, хоть метнуться пакостить союзным Медичи или ещё куда… Нет такого счастья нам и даром не требуется. Поэтому быстрый марш на Перуджу, блокирование противника в крепости или крепостях — на то, что они доблестно примут бой, зная возможности армии под знамёнами Борджиа и Ордена Храма я признаться, совсем не надеюсь — ожидание подходя артиллерии и венецианцев, после чего обстрел, штурм, раздача слонов… И вновь марш-бросок, но уже в направлении нового противника — французской армии.

Ничего не забыл? Вряд ли, если не считать испанцев, которые уже должны выдвинуться на Сицилию. Но хитрая Изабелла наверняка дала своим военачальникам целый набор инструкций, которые позволят им понести минимум потерь и получить максимум выгоды. Понимаю, не обвиняю, всячески уважаю подобный подход. Более того, я даже догадываюсь, как именно будут действовать эти самые войска. Польза от них будет, спору нет — особенно от флота, что должен перекрыть французскому пути отступления и тем паче перевозки армии и трофеев — но вот в совместном бою против французской армии мы вряд ли поучаствуем.

Глава 5

Папская область, Перуджа, январь 1494

Грохот артиллерии — от него порой закладывает уши и довольно часто начинает болеть голова. Если же сам оказываешься на позициях установленных для обстрела Перуджи батарей, то добавляется ещё одно проклятье этого покамест допотопного по моим меркам огнестрела — гутой дым от сгорающего пороха. Много дыма, потому как обстрел ведётся не беспокоящий, а самый что ни на есть интенсивный, цель которого превратить в руины достаточно большой участок городской стены. Вот тогда и придёт время третьей фазы операции, решающей…, заключительной.

Почему третьей? Так первая уже завершилась, а вторая близилась к естественному концу. Сперва, выждав пару дней, чтобы дождаться момента, при котором мы и венецианцы сможет примерно в одно и то же время подойти в район Перуджи, я отдал войскам команду выдвигаться. Не всем, конечно, потому каки Рим без защиты оставлять нельзя, и резерв на случай повышенной активности со стороны Неаполя требовался, но значительной части. Корелья, Раталли, Рикотто…. А вот Эспинозе выпало оставаться в относительном тылу, который того и гляди мог обернуться новым фронтом и как бы не погорячее того, куда двинулись мы.

Считать наших врагов идиотами не стоило, так что подобное я даже в теории не рассматривал. Как оказалось, правильно делал. Никколо Орсини ди Питильяно, получив от своих доброжелателей известия о том, что войско Борджиа двинулось в направлении Перуджи, Маджоне и пары крепостей меньшего калибра, но так же недалеко друг от друга расположенных, сильно занервничал. И было от чего!

Карта Папской области, стоило на неё посмотреть, многое объясняла. К северу от Перуджи находились владения либо Борджиа, либо их союзников, порой очень неожиданных. Орсини, Колонна и прочие Бальони никак не ожидали, что Катарина Сфорца перейдёт от нейтралитета — что ещё куда ни шло, хотя и заметно печалило противников нынешнего понтифика и Борджиа в целом — к союзу с «завладевшими Святым Престолом выскочками». Пандольфо Малатеста, сеньор Римини, также предпочёл не искушать судьбу и склониться перед силой. Что до Гвидобально Урбинского, так он вообще выбрал вариант сидеть тихо-тихо, понимая, что его независимое, но очень уж маленькое герцогство не ровня действительно серьёзным игрокам. К тому же относительное благорасположение, выказываемое Александром VI, позволяло герцогу надеяться на лучшее. В смысле на то, что его просто оставят в покое, не втягивая в разгорающуюся на итальянских землях большую войну всех против всех.

Восток? Вперёд, милости просим! Чем ближе к Риму он попробовал бы сместиться, тем удобнее нашим войскам было бы его прихватить за оны органы. А прорываться на земли Неаполя, под крылышко к Карлу VIII, надеясь как на большую удачу, так и на то, что он и его сторонники окажутся нужны французам как нечто большее, чем просто «смазка для клинка»… Можно, конечно, но шансы явно скро-омные такие.

Западное направление тоже, скажем так, не сильно радовало наших врагов. Земли Флоренции явно не являлись для них дружественными, да и попытка обойти герцогство с севера поневоле вынуждало оказаться поблизости от… Болоньи. А там и более чем пристойный гарнизон, и возможность на некоторое время замедлиться… что позволило бы нашему войску догнать улепётывающих бунтовщиков. Шансы, опять же, имелись, но попытку прорваться в Милан их французские союзники не оценили бы. Они ведь рассчитывали на то, что войска Никколо Орсини ди Питильяно ударят нам. Борджиа, в спину, а не будут бегать он знамен с красным быком, словно заяц от загоняющей его охотничьей своры.

Но и держаться против превосходящих сил сколь-либо долгое время… Орсини ди Питильяно не мог не понимать, что вероятность того, что он сумеет долгое время отражать атаки армии Борджиа, пусть даже сидючи за стенами Перуджи, крайне невелика. Артиллерия, она не просто так, а все в Италии уже успели услышать — а некоторые даже увидеть — мощь нового оружия. И это ещё не учитывая накатывающуюся со стороны Венеции угрозу!

Что ему оставалось, в чём он мог попробовать убедить людей, которые худо-бедно, но объединились, выдвинув его пусть военным — а ни разу не политическим, ибо стремились совсем к другому — но всё же лидером? Имелась Сиенская республика, куда можно было попробовать прорваться и отсидеться. Там присутствовал как правитель Пандольфо Петруччи — отвешивающий реверансы всем сторонам, но играющий свою партию — так и республиканская «знать» и не знать даже в очень условном понимании, у которой имелись свои резоны если и не поддержать бунтовщиков против понтифика, то уж точно не выдавать их. В общем, именно южное направление было для врагов Борджиа наиболее перспективным в том случае, если бы они захотели бежать.

А они, как и полагается в случае рыхлой, не объединённой харизматичными лидерами коалиции, сами толком не знали, какой из возможных вариантов выбрать. Часть, явно чуя, что запахло жареным, готовилась бежать быстро-быстро, на дистанцию «чтоб не догнали». Другие всерьёз вознамерились попробовать выдержать наш первый удар и дожидаться прибытия подмоги. Этих, что интересно, особенно поддерживал Асторре Бальони, лорд Перуджи. Понимаю, жалко ему было терять родовое — и весьма богатое, к слову сказать — гнездо. Кардиналы Орсини и Колонна тоже склонялись к тому, чтобы попробовать для начала «позвенеть клинками», а уж потом, если что, можно, в зависимости от исхода боя, попробовать либо бежать, либо затвориться в крепостях, либо… чём демоны не шутят, вообще получится одержать победу.

Другая часть мятежников была настроена более осторожно. К примеру, Паоло и Вителоццо Вителли, нутром чуявшие слишком высокий уровень угрозы, которого им хотелось избежать. И у них также было немало сторонников. Пока же суд да дело, склоки и споры… Мы были уже близко, да и венецианцы пусть медленно, без особого энтузиазма, но накатывались со своей стороны. Ещё немного и соединённые силы Борджиа и Венеции просто раздавили бы сконцентрировавшуюся у Перуджи армию под командованием уже бывшего Гонфалоньера Церкви. Само собой разумеется, Родриго Борджиа сразу после бегства Орсини ди Питильяно за пределы Рима лишил того всех званий, да к тому же назначил немалую награды золотом за живого или мёртвого, без разницы. Разницы действительно не было — этот человек не мог сказать нам ничего такого, чего мы бы и так не знали.

Лично у меня возникла было надежда, что наши враги так и будут свариться вплоть до последних минут, тем самым дав нам нанести удар по де-факто не готовому к защите противнику. Однако… таки да не улыбнулось. Пинками ли, словами ли, но Никколо Орсини ди Питильяно сумел сколотить почти все имеющиеся под рукой силы и вывел их навстречу нашей армии. Почему не венецианской? Не знаю, может быть сыграло свою роль то, что именно за противостояние семейству Борджиа король Франции много чего наобещал всем и каждому из взбунтовавшихся вассалов Александра VI. А может и не совсем так, тогда этого точно нельзя было понять. И началось…

* * *

Двумя днями ранее, неподалёку от Перуджи.

— Если враг хочет показать дурную храбрость — не следует ему в этом мешать, — усмехнулся я в ответ на обеспокоенность Мигеля тем, что мы планировали сперва действовать исключительно от обороны. — Нас чуть более трёх тысяч, на нас же устремятся четыре с лишним, из них немало конницы, включая тяжёлую. Они до сих пор мнят, что это действительно серьёзное преимущество.

— Они настроены очень решительно, Чезаре! Хотя от переговоров не откажутся, если…

— Никаких переговоров. Только полное признание воли сюзерена и выдача главных зачинщиков бунта, а именно Никколо Орсини ди Питильяно, Асторре Бальони и обоих кардиналов, Орсини с Колонна.

— А на это они не пойдут, — усмехнулась вездесущая Бьянка. — Будут пытаться разбить наш строй конной атакой и рассеять пехоту. Если окажутся умнее — пробив, начнут рваться к орудиям. Но они всё равно этого не сделают. Не успеют.

Мигель усмехнулся, понимая уверенность нашей с ним подруги, я же даже улыбаться не посчитал нужным. Лорды Романии и иных земель папской области так пока и не осознали, что эпоха главенствования на поле боя тяжелой и вообще кавалерии прошла. Да, конница оставалась важной и незаменимой частью, особенно для обходных маневров, преследования противника и, что немаловажно, быстрого перемещения ездящей пехоты, то бишь пока не обозванных «драгун». Но бросать кавалерию на правильное построение, ощетинившееся пиками, укрытое цельнометаллическими щитами и огрызающееся слитными залпами аркебуз… Героическая версия суицида и не более того.

— Две терции, небольшой «коридор» между ними. Если по дурости своей решат туда сунуться — сначала аркебузиры глупцов «поприветствуют», а затем цепные ядра и картечь батарей фон Циммера окончательно их остановят. После этого даже небольшому числу всадников, которое мы используем, хватит сил и возможностей оттеснить противника.

— Под наши же выстрелы, — радостно закивал Мигель. — Бойня.

— Но сразу же предлагать сдаться. Нам не нужны мстители по всей Италии, — поспешил уточнить я. — Достаточно слетевших с плеч голов организаторов и вдохновителей.

— И даже кардиналов?

Бьянка… становится всё более ядовитой, что есть неплохо с учётом того, на кого её стремлюсь вытянуть. Однако, подобные действия будут, как бы это сказать, перебором. Уж для обоих точно. А вот если…

— Нет, конечно, хотя и хочется. Двух сразу нам не убрать. Зато если один из них, будучи в глубокой печали после поражения, выбросится из окна или зачахнет с тоски… Тут есть над чем подумать. В конце концов, с момента смерти прошлого римского префекта прошло уже достаточно времени.

Понимающие улыбки обоих моих друзей. Им не требовалось объяснять дважды, что я только что сказал. Если суметь прихватить за шиворот сразу двух кардиналов — один внезапно умерший от совершенно естественных причин будет воспринят нормально. Если же прихватим лишь одного… тут придётся как следует поразмыслить.

Впрочем сейчас было немного не то того. Мы заняли весьма удачную позицию, отгородившись от того направления, с которого ожидалась атака противника, небольшой речушкой. Неглубока, без крутых берегов, разве что курица вброд перейти не сможет, а значит и у Орсини ди Питильяно с его помощниками-советниками не должно было появиться искушения пытаться совершить обходной маневр. Подвох с нашей стороны, хитрая ловушка? Отнюдь! Всё было именно так, как и казалось на первый взгляд — мелкая, малозначимая преграда, которая только и могла, что чуток сбавить атакующий порыв. Но именно это нам и требовалось в условиях, когда ставка первым делом сделана на стрелков и артиллерию.

Терциями на сей раз командовали Рикотто и Раталли, на долю же Мигеля оставалась конница, которой в этот раз предстояла, несмотря на относительную малочисленность, довольно важная роль. Если вообще до этого дойдёт, ведь порой воля противника к ведению активных действий заканчивается несколько раньше, чем другая сторона выложит на стол все припасённые козыри. В общем, будем посмотреть, господа и ни разу не товарищи, будем посмотреть.

Хвала богам, что нет дождя, ведь покамест для огнестрельного оружия погодные условия весьма важная штука. И да здравствуют великие учёные иных времён, благодаря которым у меня теперь имеется такая штука как подзорная труба, позволяющая не всматриваться вдаль до рези в глазах, пытаясь без вспомогательных устройств превзойти то, что дано человеку от природы. Главное, не только у меня теперь есть это наиполезнейшее здесь устройство. Следовательно, отныне командирам войск под знамёнами Борджиа будет гораздо легче отслеживать обстановку в режиме почти что реального времени, не медля из-за того, что гонцы, как ни крути, не могут моментально перемещаться из одной точки пространства в другу. Увы, но телепортацию и в родном для меня времени так пока и не освоили.

Эх, зима, пусть даже итальянская, когда температура редко падает ниже градусов так пяти-семи выше ноля — всё равно не самое лучшее время для ведения военных действий. Причина? Корм для кавалерии, само собой разумеется. Необходимо заранее заготовленное сено, а с подобным тут заморачиваться хоть и умеют, но не так чтобы любят. Предпочитают воевать в предельно комфортных условиях. Хорошо это или плохо? От ситуации зависит. Сейчас подобная привычка была скорее на руку уже потому, что Карл Французский тоже привык зимой сидеть в крепостях, а не воевать. Во Франции ведь климат похуже итальянского, да и снег, скажем так, не в диковинку.

Чуток задумавшись, я чуть было не пропустил тот момент, когда авангард вражеского войска реально было разглядеть в подзорную трубу не в виде смутных точек, а вполне пристойным образом. Вот что тут сказать то можно? Всё типично, никаких сюрпризов. Разумеется, с учётом того, что сейчас столкнутся не столь многотысячные войска как при Реджо-Эмилии. Разве что у противника немалая часть армии именно конница, на которую тот же Никколо Орсини ди Питильяно и сделал основную ставку. Прорвать строй, растоптать, рассеять, а там уж можно и относительно венецианцев поразмыслить. Нормальное такое поведение, естественное даже для полководца вполне приличного уровня по здешним понятиям. Наша же задача его в этом разубедить — жёстко и эффективно.

— Нас вызывают на переговоры, — озвучила Бьянка то, что мы с ней и без того видели. — Хочешь сам поговорить с бывшим Гонфалоньером Церкви?

— А о чём? — хмыкнул я, даже не собираясь задумываться о такой возможности. — Желания у нас совершенно разные, сблизить позиции в принципе невозможно. Не думаешь же ты, что Орсини ди Питильяно сам отрежет себе голову и поручит кому-то из приближённых принести её мне на серебряном подносе вкупе с признательно-покаянным письмом.

Смеётся Бьянка, от души и заливисто. Я же добавляю заключительный «аккорд».

— Можно было бы послать поговорить с ним тебя, но не получится. Не возьмусь предсказать ответные действия, которые могут быть… опасными для твоей же безопасности. Потому пусть с ними Рикотто побеседует, как и было решено.

— Гаэтано просто передаст твои требования, с ними не согласятся и на этом разговор закончится. Начнётся сражение.

— Как раз то, что нам и требуется.

Стоять на холме и перебрасываться словами с подругой- дело не то чтобы полезное, скорее приятное. И уж точно отвлекающее немного от того, что вот-вот должно было начаться. Очередное, второе по счёту крупное сражение в этой войне. Первое мы выиграли, в этом требовалась не просто победа, а явный, показательный разгром, учитывая специфику противостоящих нам сил. Враг не внешний, а самый что ни на есть внутренний, пусть и подчиняющийся Карлу Французскому.

Переговоры, если их вообще можно было так назвать, долго не продлились. Несколько минут, да и то большую часть указанного времени заняли «ритуальные телодвижения». Всё, как и ожидалось, ничего необычного. К тому же Гаэтано Рикотто, согласно полученным от меня приказам, должен был вести себя с предельно допустимой надменностью, тем самым провоцируя Орсини, Колонна и прочих на то, чтобы те атаковали именно здесь, именно сейчас и уж точно не пытались затевать обходные маневры. Преимущество в кавалерии давало им большую, чем у нас, мобильность. А уход немалой части вражеских войск, пусть даже мы тогда вообще без усилий ликвидируем пехоту, равно как и проведём штурм Перуджи и иных крепостей… Всё равно не самый лучший для нас, Борджиа, исход.

Но нет, удачно сложилось. Это было ясно даже до того момента, как Рикотто примчался сюда, на этот холм, где расположилось командование армии. Все его слова неплохо ложились в тщательно выстраиваемую нами картину. Бывшему кондотьеру пару раз удалось зацепить как самого Орсини ди Питильяно, так и властителя Перуджи, Асторре Бальони. Как раз то, чего я от него и ожидал. Теперь, уязвлённые «каким-то безродным выскочкой», эти привыкшие раздуваться от осознания собственной значимости крупные феодалы ещё сильнее хотят устроить нам наглядный урок на тему «преимущество кавалерии перед любого рода пехотой». Эх, и ничему то их недавние события не учат! Точнее сказать, не желают многие верить в то, что мир меняется: заметно и очень быстро. Изменения же нужно принимать во внимание, перестраивать тактику и стратегию ведения битв к новым реалиям, а вовсе не цепляться за бесповоротно уходящее прошлое. Вот, французы уже пробовали цепляться во время Столетней войны. И что получили? Только невероятное стечение обстоятельств не позволило королям Англии не присоединить большей частью — это реально было осуществлено — но удержать за собой присоединённую к королевству Францию.

Стечение обстоятельств, да. Вот чтобы его не случалось в печальном смысле, и требуется планировать различные варианты действий, просчитывать ситуацию сразу на несколько ходов вперёд, внося по ходу действий те или иные коррективы. История, собака страшная, как раз и учит понимающих людей такому принципу решения государственных проблем. Только вот мало кто к этому реально прислушивается… на свою беду или беду тех, кто приходит на смену.

Рикотто уже успел вернуться к порученной ему терции, когда стало ясно — началось. Наслышанные про то, что артиллерия Борджиа способна стрелять ещё и через головы собственных войск, равно как и о «взрывающихся ядрах», войска Орсини ди Питильяно сделали то, чего и стоило от них ожидать в подобной ситуации — стали готовить атаку кавалерии. Выдвинутый вперёд авангард не стоил ровным счётом ничего — для того его и вывели, чтобы отвлечь наши батареи и частично терции. Жертвы, специально выведенные под расстрел, отвлечение внимания от главного действующего лица — кавалерии, особенно рыцарской.

Заблуждения противника надо поощрять! Поэтому фон Циммеру был отдан приказ начинать пристрелку, а затем и огонь по авангарду противника, когда он окажется с зоне уверенного поражения. Только вот задействована будет лишь малая часть орудий. Си-ильно я сомневаюсь, что такие «великие специалисты» по артиллерии, каковы есть у «Орсини ди Питильяни и Ко» способны на слух различить, сколько именно оружий мы задействовали. Разрывающиеся же бомбы тоже, в силу своей новизны, не помогают толком понять, какое конкретное количество орудий задействовано. Плюс рваные промежутки между «залпами», а точнее сказать залпами частичными, в каждом из которых задействована лишь небольшая группа орудий. Всё во имя введения противника в заблуждение, ведь обманут врага, ты становишься сильнее, это ещё с самых древних времён известно.

— Дым, — вздохнула Бьянка, отметив тот мешающий фактор, который ещё долгое время останется проблемой при применении артиллерии. — Из-за него пушки не могут стрелять более точно после одного-двух залпов. И не всегда есть ветер, чтобы снести его в сторону.

— Увы, пока с этим ничего не поделаешь, — усмехнулся я, глядя по на расстреливаемый авангард противника, то на уже перебирающихся через речушку всадников. Ничего, даже дым не помешает Циммеру дать полный залп по тем, кто уже совсем скоро окажется под прицелом. Не зря же мы рассредоточили орудия. Теперь не всем мешает этот действительно густой дым.

Меж тем авангард противника погибал. «Искупительная жертва», как наверняка думал бывший Гонфалоньер Церкви, всерьёз рассчитывающий на успех своего безнадёжного предприятия. И ведь туда явно выдвинули далеко не худших солдат. Откровенные слабаки разбежались бы в разные стороны после первых же залпов, а эти погибают, но только сейчас начинают не то отступать, не то и впрямь спасаться. Неудивительно, после таких то серьёзных потерь. Или… Ну да, им дали разрешение «спасаться кто как может», ведь перебравшаяся через речушку конница набирала разгон, стремясь… Мать моя женщина, вот это номер!

— Они торопятся прямо в ловушку, — Асканио Росиенте, глава отряда охраны и просто полезный во многих отношениях человек редко сам высказывал мнение, но тут и подошёл и поделился мыслью. Значит проняло. — А им должны были рассказать про сражение у Реджо-Эмилии.

— Так там прорыв строя был, Асканио! — радостно воскликнула Бьянка. — Тут же все открыто. Как там раньше в старом Риме говорили: «Кого боги хотят наказать — первым делом разума лишают!».

— Почти так, — кивнул, соглашаясь с неугомонной воительницей старый «пёс войны». — Они хотят видеть одно и дубиной вбивают видимое в желаемую им картину. Себе на погибель, как раньше делали и французы.

И Росиенте про Столетнюю войну вспомнил, гляди ж ты! Нет, ну а что, по сути для ныне живущих это относительно недавнее прошлое: яркое, увековеченное в книгах и сказаниях, да и народная молва тоже не пустой звук в плане памяти. Воистину, некоторых — очень многих, откровенно говоря — надо сначала очень сильно разгромить, да не единожды, чтобы у немногих оставшихся мозги начали работать как следует. В том числе и поэтому я считаю, что не стоит, имея определённые преимущества, растягивать войну, устраивая затяжные кампании, тем самым давая врагам приспособиться к имеющимся у тебя на руке козырям, выработать эффективную тактику противодействия. С другой стороны, ставить всё на условный блицкриг тоже не лучший вариант. Комбинировать надо, гибко подстраивать имеющиеся у тебя ресурсы к конкретному противнику, отдельным раскладам. Взять, например…

Пофиг, сейчас это совсем неважно. Конница Орсини ди Питильяно, теряя часть своих сначала от пушечного огня, затем от залпов аркебузиров, рвалась в промежуток между терциями. Он был невеликим, потому и не казался противнику ловушкой. Нет, ну а что? Захотели Борджиа для повышения мобильности разделить одно большое построение на два поменьше, рассчитывая на то, что погасят пыл атаки противника ещё до того, как оставленный зазор станет представлять собой настоящую угрозу. Понятное действие, пусть и дающее определённые возможности противостоящей армии.

Отсюда и их действия. Условные правое и левое «крылья», выделившиеся из атакующей конной лавины, находившиеся заметно впереди, ударили по терциям Раталли и Рикотто, стремясь даже не прорвать строй — сложно, чревато совсем уж большими потерями — а хотя бы оттеснить, хотя бы одну из терций. И вот в освобождающееся пространство должны будут рвануть приотставшие солдаты «центра». Что интересно, «центр» состоял из лёгкой кавалерии. Тяжелую, рыцарскую Орсини ди Питильяно разумно бросил на оттеснение с направления атаки нашей пехоты. Здраво оценил шансы, вот в этом он умница. Только один дельный ход ещё не означает выигранную партию, к тому же неправильно оцененное расположение своих и чужих фигур, оно тоже не просто так.

И опять «коридор». Но на сей раз противника будут бить не в нём самом — обе терции были слишком заняты уменьшением числа раздвигающей их в сторону тяжёлой кавалерии — а уже на выходе, огнём батарей по вырвавшемуся на оперативный простор «центру». Картечью, цепными ядрами, полузалпами, как при таком раскладе и полагается.

Скоростная перезарядка орудий — вот то, на что, помимо прочего, натаскивались орудийные расчёты. Конструкция условных «единорогов» — это, конечно, хорошо, но не ей единой. Доведённые практически до автоматизма движения расчётов помогали заметно повысить темп стрельбы, но только при условии сохранения безопасности. Разрывы орудий от небрежности обслуги мне точно не требовались. Оттого тренировки, тренировки и ещё раз они же, но не выходящие за грани разумного. Зато результат… имелся.

Выбиваемые цепными ядрами и картечью всадники не собирались сдаваться просто так. Уж на то, что бы понять простую истину: «Развернуться — расстреляют со спины, да с большим удовольствием»… На это разума хватало с избытком.

Клин клином вышибают. Вот сейчас уже наша конница и летела окончательно погасить наступательный порыв мятежников, обратить их в бегство, а при удаче и вовсе вывести под залпы терций, если те успеют окончательно расправиться с собственными противниками.

Столкновение… Пошла рубка, в которой главную рол играли уже привычные в этом времени умения. Те самые, что у врагов были ничуть не менее, а то и более развиты. Бойцы кондотт, они всё ж немного иную школу проходили, да и далеко не все из них с самого детства готовились к стезе «пса войны». Италийская же знать всех мастей и калибров — это совсем иное дело. Зато на стороне солдат под командованием Мигеля Корельи было отсутствие ран, высокий боевой дух и понимание того, что время работает на них, а никак не на врага. Стоит хотя бы одной терции приблизиться на расстояние прицельной стрельбы из аркебуз и… И тогда усё, амбец.

Время тянется, словно резиновое — так очень часто бывает в бою, меняется само восприятие окружающего мира, если научишься использовать подобное — получаешь нехилое преимущество. Я научился… много лет тому вперёд.

Опасно! Недостаточно у нас конницы, да и выучка «псов войны» в этом конкретном случае не столь хороша, как хотелось бы. Могут и прорваться, а при пушках охрана довольно слабая… совсем слабая. Значит, остаётся бросить последний резерв:

— Асканио! Три четверти своих на помощь Мигелю. И быстро!

— Но…

— Это приказ.

Не хочется опытному вояке оставлять командующего армией почти без прикрытия, но против прямого приказа не попрёшь. Вдобавок видно, что сейчас и малое количество воинов способно окончательно переломить ход сражения в нужную нам сторону. Ту сторону, которая приводит не к победе над врагом, а к его полному и видимому для всех разгрому.

— Бьянка… Нам тоже пора на коней и быть готовыми быстро-быстро скакать в сторону одной из терций, если у кого-то из командиров Орсини ди Питильяно хватит сообразительности бросить хоть малую часть всадников в нашу сторону.

Безопасность собственной шкуры — это тоже немаловажно. Выбей командующего и многое способно измениться. Да даже нарушение управления битвой дорогого стоит, немало давая другой стороне. Вот оставшиеся рядом охранники и засуетились, готовясь к срочному отступлению при первых реальных признаках угрозы. Однако… пронесло. В хорошем смысле этого слова.

Похоже, даже небольшой конный отряд, набирающий скорость и несущийся к месту схватки конницы Корельи с «центральным», рванувшимся в прорыв отрядом мятежников, оказался веским доводом. Хватило одного вида, символа того, что у Борджиа ещё есть что бросить на свою чашу весов… Загнусавили не то трубы, не то рога — сроду не разбирался в музыкальных инструментах от слова «ва-аще» — и почти сразу отряды противника начали выходить из боя. Те, конечно, у кого это в принципе получалось. Хотя… А чего не получиться то? Преимущество в коннице у бывшего Гонфалоньера Церкви было впечатляющим. Нам просто нечем было преследовать мобильную часть вражеского войска. Приказывать было нечего, оставалось лишь наблюдать, куда именно метнутся вдрызг разбитые войска противника. Что до «прощального салюта», так его и так обеспечивали, «салютуя» как из орудий, так и посредством аркебузных залпов.

— Кавалерию так не догнать, — опечалилась Бьянка. — И за пехотой побегать придётся, вон они как быстро отступают к Перудже. Ой…

— Что такое?

— И часть конницы туда же. А другая… не туда.

— Похоже, всяк бежит туда, куда считает выгоднее, — усмехнулся я. — Сиена, Милан Неаполь… А Бальони наверняка не могут не попытаться защитить свой город. Там их главная твердыня. Потеряют её… и следом за делла Ровере с Бентивольо, на обочину большой политики, власти, прочего. Надеются отсидеться до прибытия Карла.

— Могут и переговоры начать…

— Могут, да только кто ж их слушать будет. Точно не я.

Последние слова я произносил, уже отвлекшись на внимательное рассматривание и впрямь разбегающихся в разные стороны остатков разбитого войска мятежников. Разбиты, рассеяны… вот только терзают меня отнюдь не смутные сомнение, что главные фигуры и не погибли, и не собираются сидеть внутри каменного мешка той же Перуджи, ожидая штурма города. Именно штурма, потому как надежды на скорый приход войска короля Франции не так чтобы сильно велики.

Что это значит для нас? Очередная головная боль на предмет отслеживания ключевых фигур мятежников и попытка дотянуться до тех, которые действительно способны представлять угрозу. Надежды на то, что хотя бы часть из них мертва, в плену либо устремится в ловушку внутри крепости… крепостей. И необходимость выделять часть сил на то, чтобы наложить руки на крепости, оставшиеся почти без защитников. Обстановка то весьма благоприятная для подобного расклада!

Интерлюдия

Неаполь, январь 1494 года (немногим ранее)

Охота с давних пор была одним из любимых развлечений знати практически всех стран, французы отнюдь не являлись исключением из общего правила. Понятие ловчих, ям, капканов, приманок, на запах или звуки от которых идёт зверь, чтобы оказаться под прицелом хитрого зверолова также не могли считаться чем то новым и необычным. Зато чувствовать себя в роли этого самого зверя не понравилось ни маршалу де Ла Тремуйлю, ни д’Обиньи, ни тем более самому королю Карлу VIII. К их глубокой печали, понять ситуацию удалось далеко не сразу, а лишь недавно, когда стало ясно, что войска Испании высадились на Сицилии, а флот вовсе не ушёл обратно, а находился рядом, ненавязчиво так показывая свою мощь. И корабли республики Венеция тоже стали очень уж часто виднеться на морских просторах. Военные корабли, не торговые.

Корона Неаполя, ещё недавно казавшаяся очень даже удобной, внезапно стала ощутимо давить на голову Карла. Пусть этот король Франции и не был совсем уж выдающимся представителем династии, но и посредственностью его не получилось бы назвать даже открытым врагам. Вот потому он, серьёзно обеспокоившись происходящим и прислушавшись к Ла Тремуйлю, вызвал к себе как самого маршала, так и д’Обиньи с… кардиналом делла Ровере. Последний волей-неволей, а стал для короля советником по итальянским делам. Всем понимающим людям было понятно, что ненавидящий Борджиа кардинал из кожи вон вылезет, вывернется наизнанку и укусит себя за локоть, лишь бы отомстить и попытаться вернуть утраченное его родом влияние.

Неаполь… Совсем недавно бывший богатым и процветающим городом, несмотря на творимые покойным королём Ферранте безумства, сейчас он уже не производил прежнего впечатления. Несмотря на то, что французские войска вошли в столицу — равно как и в немалую часть иных городов — без боя, это не спасло Неаполь от разграбления. Карл VIII знал, когда следует отпустить поводок, на котором он держал армию, алчущую золота, женщин, веселья… Под запрет касаемо безудержного грабежа попадали исключительно замки тех неаполитанцев, которые изначально перешли на его сторону. Вот их озлоблять было опасно. Другие же, в том числе и пытавшиеся остаться нейтральными в войне, отстраниться от поддержки бывшего уже короля Альфонсо, но и не примкнуть к сторонникам Карла… Им требовался определённый урок. В сами замки распалённая вином, кровью и властью орава французских солдат не вторгалась, а вот на окрестных землях резвились от души.

Реквизиции продовольствия, необходимого для прокорма немаленькой армии. Трофеи из непокорившихся замков, королевских владений, церквей, торговых домов… Золото с серебром, каменья, шёлк, пряности и благовония. Королевство было далеко не бедным, особенно если знать, где искать и как именно это делать. Последнему пехотинцу было ясно, что он вернётся во Францию если и не богатым, то далеко не бедным. Разумеется, если не пропьёт-проиграет доставшиеся на его долю трофеи и если не погибнет в очередном сражении. Солдатам хотелось думать, что их больше не предвидится, вот только мрачнеющие с каждым днём лица командиров и гуляющие по армии слухи как-то не способствовали радужным мечтаниям.

А если в будущем предвидятся новые сражения, то немалая часть хочет хорошенько погулять перед этим. Мало ли, вдруг потом не доведётся! Учитывая же, что вокруг не родная Франция, а покорившиеся их славному королю Карлу города и деревни… можно было себя не сдерживать. Ладно, почти не сдерживать.

Понимал ли ситуацию как сам Карл VIII, так и его полководцы? Несомненно, только вот сделать они мало что могли. Армия сохраняла боеспособность, но вот озлобление населения росло как на дрожжах. Оно бы ничего, будь уверенность в том, что в ближайший год, ну хотя бы полгода ничего не произойдёт. Усмирять недовольное население завоёванных земель французы, равно как и многие другие, умели неплохо. Только вот были ли они, эти самые полгода, а тем более год без угрозы ответного удара? Карл VIII очень сильно в этом сомневался. Более того, он опасался уже и того, что само возвращение отягощённой добычей армии во Францию будет не самым лёгким делом. Потому и созвал тех, кто мог помочь найти выход из сложной ситуации.

Мрачный де Ла Тремуйль сидел, водя пальцем по небольшой по габаритам карте и бормотал что-то себе под нос. За его спиной, словно два верных паладина, притаились шевалье д’Ортес и граф де Граммон, разведка и планирование тактики. Именно их король не звал, но и выгонять не стал, здраво рассудив, что если маршалу они могут понадобиться, то пусть… стоят рядом и тихо говорят, если потребуется.

Бернар Стюарт д’Обиньи тоже не был доволен происходящим. Командующий шотландской гвардией, он ждал настоящих, значимых боёв, а до сих пор так и не сумел ни в одном сражении поучаствовать… в этом Итальянском походе. Не считать же за таковые жалкие попытки немногочисленных верных Альфонсо Трастамара вассалов воспрепятствовать движению французской армии к Неаполю. Их рассеяли почти что походя, про то, чтобы задействовать гвардию никто и подумать не мог. Так что д’Обиньи скучал. Однако был готов дать королю любой совет, какой только потребуется.

Что до кардинала делла Ровере, так он стоял вблизи окна, нахохлившись, словно большая красная птица, и о чём-то размышлял. Вряд ли о приятном, ведь занятие королём Франции Неаполя и размещение в ключевых крепостях королевства сильных гарнизонов, скажем так, не слишком способствовали исполнению его личных желаний. Вместе с тем он уже дал французам немало ценных советов касаемо неаполитанских дел и намерен был продолжать оказывать услуги королю Карлу VIII.

Появление короля заставило тех, кто сидел, подняться, приветствуя, как и полагается монаршую особу. Сам же Карл, прошествовав до богато украшенного кресла, заменяющего в этой комнате трон — не так давно на нём наверняка восседал Ферранте, совсем недавно его сын Альфонсо, а теперь он, Карл VIII — устроился поудобнее и нарушил повисшее было молчание словами:

— Королевство стало для нас западнёй. Вы были правы, маршал, разглядев это раньше прочих.

— Я высказал опасения…

— Сейчас не до красивых слов, — слегка поморщился король. — Борджиа договорились как с Испанией, так и с венецианцами. Флоренция и раньше делала то, что приказывают из Рима. Море закрыто для нас. Даже если мы сумеем вызвать флот из Франции, то сможет ли он противостоять испанскому? А про испано-венецианский я и говорить не стану, тогда мои корабли потопят или возьмут на абордаж.

— У нас сильная армия, — скрипнув зубами, процедил д’Обиньи. — Оставить гарнизоны, захватить с собой связанных с нами неаполитанцев, хорошо заплатив им и другим, кто захочет и кого заставим. И прорываться через Папскую область. Мы уйдём, а потом вернёмся. Гарнизоны продержатся, даже если испанцы вторгнутся с Сицилии на юг королевства.

— Они обязательно вторгнутся! Тысячи солдат не станут перевозить морем просто так, — усмехнулся Луи де Ла Тремуйль. — Гарнизонам придётся оставить большую часть артиллерии, иначе им не выдержать осаду и особенно обстрел. У наших врагов тоже есть хорошая артиллерия, она даже лучше. Если просто уповать на силу имеющейся армии и милость Господа, мы можем получить вторую «Реджо-Эмилию».

Недовольное ворчание д’Обиньи было проигнорировано королём. Карл VIII понимал, что враг уже показал свою силу и недооценивать его снова будет огромной ошибкой. Потому и кивнул, демонстрируя согласие со словами маршала и позволяя тому говорить дальше.

— У понтифика и его сына есть враги как внутри Папской области, так и вне её. Внутренних врагов мы сумели объединить под знаменем Гонфалоньера Церкви Никколо Орсини ди Питильяно. Но я не хочу внушить вам и особенно Вашему Величеству ложные надежды. Борджиа в любой день могут ударить по этим нашим союзникам. Силы этих сторон несопоставимы.

— Одновременный удар. С двух сторон! Пока Борджиа охотятся за этими Орсини, мы выступим и ударим по ним ослабевшим. Или пройдём мимо, оказавшись во Франции без потерь.

— Ты вроде бы и прав, Бернар, но не совсем, — не согласился с командиром гвардейцев маршал. — Орсини, Колонна и других раздавят — быстро и жестоко, как Борджиа умеют и любят делать.

— Тогда зачем?

— Они отвлекут часть их сил и времени. А лидеры мятежных вассалов, пусть даже не все, всё равно сумеют скрыться, если не окажутся совсем глупцами. А вот КУДА они скроются — об этом особый разговор. Им был дан дружеский совет как раз на такой случай. Помните, Ваше Величество?

Король кивнул, довольно улыбаясь, в очередной раз убеждаясь, что его маршал снова показал умение сочетать таланты полководца и мастера совсем по иным делам, скрытым от глаз большинство французской знати. Вслух же вымолвил лишь два слова:

— Сиенская республика.

— Именно так, мой король. Раньше она располагалось между Папской областью и республикой Флоренция. Теперь Сиена зажата между Борджиа и их по существу вассалом, герцогом Пьеро Флорентийским. А правитель Сиены Пандольфо Петруччи и республиканский сенат знают про аппетиты Борджиа и не слишком уступающие им поползновения Медичи. Если ничего не изменится, им останется выразить покорность и стать частью… может даже частями этих двух государств либо примерить на себя участь делла Ровере, Бентивольо, многих флорентийских родов.

Присутствующий здесь представитель рода делла Ровере в кардинальском облачении поморщился, но Ла Тремуйлю было плевать на этого потерявшего почти всё неудачника. Зато д’Обиньи и самому Карлу Французскому было далеко не плевать на произнесённые маршалом слова. Поскольку же король уже многое знал, то и вопрос прозвучал соответствующим образом:

— Я знаю, что сиенцы готовы принять беглецов, если это понадобится, не выдавая их Риму. Но пойдут ли они на большее?

— Республика не станет воевать со Святым Престолом, — коварно ухмыльнулся склонный к многоходовым интригам маршал. — Но одна республика всегда готова будет поддержать другую, тем более расположенную по соседству.

— Медичи не сбросить с созданного для них престола, — печально констатировалд’Обиньи. — Во Флоренции больше нет тех, кого мы могли бы использовать.

— Зато есть то, что раньше было Пизанской республикой. Медичи обезопасили изначально флорентийские земли, сделав их жителей довольными начавшимся монархическим правлением, но для жаждущих восстановления республики и независимости от Флоренции золота оказалось мало. Им нужно лишь помочь.

— И чем мы им можем помочь сейчас? — заинтересовался король идеей Ла Тремуйля. — Что вызовет начальную вспышку пламени мятежа?

— Не совсем что… Один человек, которого мы хотели использовать как оружие, но вынуждены были отложить свои планы. Теперь пришло время. Немного позже, не совсем в том месте, но и в Пизе, Ливорно, иных городах он сумеет воздействовать на недовольных правлением Медичи.

Имя фра Джироламо Савонаролы произнесено не было, но все и без того поняли, о ком именно зашла речь. И сразу напомнил о себе кардинал делла Ровере, почти бесшумно приблизившийся к королю и заговоривший после поклона, показывающего, что он показывает себя именно как слугу французской короны.

— Позвольте уверить Ваше Величество, что фра Джироламо способен воспламенить сердца и души простых горожан, особенно республиканцев. И если в Пизе и особенно Ливорно окажется достаточно его братьев из ордена святого Доминика… Мятеж вспыхнет быстро. Нужно лишь убедить его не проповедовать против богатства, ограничиться излиянием гнева небес, чьим голосом он себя считает, на Борджиа, Медичи и всех, кто поддерживает этих «порождений антихриста и вавилонских блудниц» по его собственным словам. Иначе поддержка может оказаться не такой значительной, чтобы доставить Медичи весомые неприятности.

— Достаточно, я услышал, — слегка повёл рукой Карл VIII и кардинал сразу же умолк, отступив на пару шагов назад. — Луи, это возможно?

— Не знаю, мой король, — с сомнением покачал головой маршал. — Этот безумный монах пообещает что угодно, но в любой момент просто забудет о данных клятвах. Он же «слышит глас Господень», а воля творца для него всегда превыше воли владык земных. Я не возьмусь обнадёживать Ваше Величество в таком важном деле.

— И всё равно стоит попробовать. Савонаролу необходимо как можно скорее перевезти в… Ливорно. Да?

— Да, именно туда, — подтвердил де Ла Тремуйль. — Порт, торговые корабли. Мы сделаем это незаметно. Туда же отправится немало монахов-доминиканцев и из других орденов, недовольных понтификатом Александра VI. Кардинал делла Ровере и его родственники в этом помогут. Золото и оружие тоже поступят. Первого немного, второго больше. Тоже на кораблях, сейчас это выгодный товар, всем нужна острая сталь клинков и крепкая доспехов.

Говоря это, маршал Франции предчувствовал множество сложностей, которых всё равно не избежать. Он уже имел «счастье» не единожды беседовать с Савонаролой, хотел понять этого человека, оценить, насколько его можно использовать в интересах Франции. Понять получилось, а насчёт возможности использования он уже сказал королю.

— Предположим, этот монах и другие наши доброжелатели сумели разжечь пламя мятежа в бывшей Пизанской республике. Что тогда сделает Сиена? Что она может сделать? — задавая этот вопрос, д’Обиньи внимательно смотрел на маршала и двух его советников-помощников. — Слов недостаточно, нужна поддержка войска. Пойдёт ли на это сам Петруччи и сенат?

— Сначала отправятся солдаты без знамён, — сразу же отозвался д’Ортес, как более сведущим именно в этой области. — Нужен первоначальный успех, хотя бы пара городов, откуда выбьют или договорятся об уходе гарнизонов, которые верны Медичи. Тогда мы убедим тех, кто имеет власть в Сиене, действовать открыто. Не против Святого Престола и Флоренции, а исключительно поддерживая восставших людей, желающих восстановить независимость Пизы.

— И это даёт…

— Медичи вынуждены будут бросить свои войска на подавление мятежа, Ваше Величество, — склонился в поклоне шевалье. — Может даже попросят помощи у Борджиа, чтобы скорее покончить с бунтовщиками. Ваше армия тогда сможет действовать так, как захочет. Прорыв обратно во Францию, большое сражение… как вам будет угодно.

Карл VIII осознавал, что предлагаемое решение может и не самое лучшее, но в сложившихся обстоятельствах другого вроде бы и не было. Оставалось соглашаться. Это он и сделал.

— Отправляйте Савонаролу, доминиканцев… кого угодно. Пусть как можно скорее заставят Пизу, Ливорно и другие города восстать. Обещайте правителю Сиены и другим горы золота и нашу поддержку. Посулите им присоединение к республике герцогства Пьомбино, наконец! Но они должны поддержать восстание в Пизе!

— Шевалье д’Ортес этим займётся, — кивнул маршал. — Что прикажете предпринять насчёт наших войск, Ваше Величество?

— То, что вы и хотели сделать. Оставить сильные гарнизоны, установить в важных для обороны крепостях артиллерию, приготовиться, что первый удар будет нанесён испанцами с Сицилии.

— Неаполитанцы?

— Привлеките тех, кто не перебежит к нашим врагам, Луи. И поспешите, нам нельзя тут задерживаться слишком долго. Как только начнётся в Пизе и Ливорно, мы должны выступить.

— По какому направлению?

— Будет зависеть от наших врагов. Я сказал, такова моя воля.

По существу, прозвучавшие слова ознаменовали собой конец совета. Король высказался, пришла пора исполнять его приказы. Сложные, но вот назвать их глупыми или даже опрометчивыми было нельзя.

Глава 6

Папская область, Перуджа, январь 1494 года

Не самый лучший вариант — рушить стены города, которые потом могут пригодиться тебе самому. Увы и ах, но иного варианта не было — укрывшихся за стенами Перуджи следовало показательно и жестоко покарать, иного выхода они не оставили. Хотя после с треском проигранного сражения из действительно важных персон в город вернулся только Асторре Бальони, да и у серьёзно раненого Вителоццо Вителли просто не было иного выхода, помимо как попасть к нам в руки, что ничего хорошего этому действительно талантливому кондотьеру не сулило бы. Остальные… А что остальные? Унеслись с остатками конницы в южном направлении. Как доложили наши люди, в сторону Сиенской республики, зная верхушку которой, можно было понять одну нехитрую истину — там их не только примут, но и укроют от нас. Пандольфо Петруччи с не столь давних пор занял не просто нейтральную, но затаённо недружественную позицию по отношению как к нам, Борджиа, так и к союзным нам Медичи. Видимо, боялся того, что его Сиена скоро перестанет быть самостоятельной. И вместо разумного пути переговоров с нами выбрал нечто иное. Что именно? Это агентура «отца», опутавшая всю Италию, пока выяснить не смогла, хотя и старалась.

Зато другое событие действительно порадовало. Мы наконец то соединились с венецианско-мантуйской армией под командованием герцога Мантуи Франческо Гонзага. Надо сказать, что последний показал себя вполне разумным человеком. Аргументы касаемо того, что сперва надо подавить союзников короля Франции тут, а потом уже двигаться ближе к границе Неаполя и Папской области на него подействовали. А обещание того, что трофеями во взятых крепостях мы непременно поделимся и вовсе привело в благостное состояние не только самого герцога, но и военачальников уровнем пониже. Потому и удалось не просто выделить достаточное количество войск для блокирования, помимо Перуджи и Маджоне, иных укреплённыхвладений Орсини и Колонна, но сделать это действительно качественно, от всей души, чтобы и мышь не проскочила.

Именно блокада, а ни в коем случае не подготовка к штурму. Сокрушить стены Перуджи и Маджоне, захватить эти два ключевых владения и… Остальные сильно-сильно призадумаются насчёт того, чтобы по доброй воле сложить оружие в обмен на заметные послабления при сдаче. Но сперва требовалось показать силу. Вот потому орудийные залпы и превращали в руины немалую часть стены Перуджи прямо на моих глазах. Да и несколько западнее, с Маджоне, происходило практически то же самое, пусть и не с такой интенсивностью. Недолго осталось до того момента, когда в проломы хлынут как спаянные дисциплиной войска Борджиа, так и откровенные головорезы, ведомые более прочего желанием богатой добычи. Впрочем… добычи жаждут все, отличие лишь в том, что в своих войсках мне вроде как удалось все естественные душевные порывы упорядочить, поставить на контроль и вбить в некоторые чугунные головы необходимость воздерживаться от обычных для военного времени выходок тут, в итальянских землях. То есть грабёж далеко не всех подряд и под присмотром командиров, про насилие и говорить не стоило. Потом — все бордели к их услугам, причём оплата за счет казны. А вот озлоблять будущих подданных рода Борджиа… Нафиг мне такое не требовалось!

А венецианцы явно делали серьёзную заявку, присылая настоящую армию, а не её подобие. Под командованием Гонзаго было полторы тысячи тяжёлой кавалерии, семь тысяч пехоты и пять с лишним тысяч конных арбалетчиков, этого особого рода войск, использовать который венецианцы очень наловчились. Четырнадцать тысяч — как ни крути, а очень весомая сила, отмахнуться от которой нельзя было при всём на то желании. Именно исходя из этой весомости, отдан был приказ стянуть силы союзников, да и кое-какие собственные резервы подтянуть, чтобы соблюсти, так сказать, баланс. Те три с небольшим тысячи, используя которые мы вдребезги разбили войско мятежников, были бы… чрезмерно скромными с политической точки зрения, вызвали бы у герцога Мантуи и иных неправильные мысли, пусть даже не облечённые в слова. Высокая политика плюс психология — эти факторы стоит учитывать всегда. Зато теперь, при шести с лишним тысячах, собранных именно тут, близ Перуджи и Маджоне — ситуация относительно выровнялась, особенно с учётом того, что поблизости были именно наши вассалы, а никак не венецианские.

Есть! Чтобы уж точно быть уверенным, что мне не помстилось, я достал подзорную трубу, раздвинул её колена и внимательно посмотрел на один из участков стены, по которому вот уже не первый день долбили батареи фон Циммера. Точно, мне не показалось. Недостаточно прочная для противостоянию обстрелу из орудий каменная кладка оседала вниз, заодно погребая под собой и тех, кто оказался на стене и не смог вовремя убраться. Второй серьёзный пролом. По идее, этого уже достаточно, но если до темноты пробьют ещё и третью из намеченных брешей — тогда совсем хорошо. Отражать атаку сразу с трёх направлений защитникам города будет совсем уж печально и тоскливо. Эх, жаль, что белый флаг Бальони точно не выбросят — слишком хорошо понимают своё положение и моё желание быстро и сразу разобраться с одной из голов мятежа.

— Приближается Его Светлость герцог Мантуи, — уведомил меня о не столь ожидаемом здесь и сейчас госте Асканио Росиенте на правах начальника охраны. — Прикажете проводить его в шатёр или побеседуете здесь?

— Лучше здесь, на свежем воздухе с видом на рушащиеся стены Перуджи. Картина помогает… проникнуться нужными мыслями.

— О да, синьор Чезаре, — криво усмехнулся Асканио, успевший повоевать как на стороне венецианцев, так и против них. — Я немного знаком с герцогом, ему надо сразу показывать, кто ты есть и тогда он не станет чересчур навязчивым в отстаивании собственных желаний. Но он хороший военачальник, иначе Венеция не доверила бы ему командование.

— Благодарю, Асканио. Ты же знаешь, я не стану отмахиваться от умных слов даже от врага. Венеция же сейчас нам союзна.

Излишним было выделять интонациями слово «сейчас», Росиенте и так это понимал. Сейчас да, у нас с Венецией общие интересы и даже после завершения «французских дел» останется очень важная точка соприкосновения под названием Османская империя, а точнее необходимость прищемить ей яйца до тоненького голоса, приличествующего исключительно кастратам. Только вот важно постоянно напоминать, что Венеция не является главной в этой взаимовыгодной связке. Равноправное сотрудничество? Со всем нашим уважением. Но подчинённое положение — это уж обломитесь в полный рост! А венецианцы будут пытаться выставить себя в качестве лидера, уже сейчас сие видно невооружённым глазом. Иначе не явились бы во всём великолепии, желая показать численное преимущество своей армии, сгладили бы сей нюанс.

Вот он, Франческо Гонзага, герцог Мантуи во всём своём великолепии… относительном. Богатые одеяния, роскошные, но в то же время качественные броня и оружие, только вот внешность подкачала. Невысок, курнос, да и глаза показывают пусть несильную, но базедову болезнь. А рядом, как я полагаю, его дядюшка, Ридольфо Гонзага, который многому научил племянника да и до сей поры не оставлял без полезных советов.

— Ваша светлость, синьор Ридольфо, рад видеть прославленных своими делами воинов здесь, близ города, который скоро откроет нам путь внутрь считавшихся столь крепкими стен.

— Ваше Высокопреосвященство…

— Великий магистр, — а это уже Ридольфо, в отличие от племянника использовавший более светскую часть моего титулования. — Похоже, Перуджа действительно скоро падёт, ваша артиллерия снова доказала свою значимость и на поле боя и при осаде крепостей.

И внимательный такой взгляд в сторону племянника. Дескать, смотри и запоминай, какую силу представляет из себя новое оружие. Тот и смотрел, благо даже невооружённым глазом кое-что разглядеть было можно, пусть и без подробностей.

— Штурм начнётся либо после полудня, либо завтра с утра. Это зависит от того, удастся ли сделать третью большую брешь в стене и если да, то когда именно, — не стал я затягивать с тем, что меня сейчас интересовало более прочего. — Предварительные договорённости о штурме города в силе?

— В силе, — подтвердил герцог. — это справедливо. Но я не могу приказать всем своим солдатам не грабить… Они не поймут.

— Не «не грабить», а собирать добычу правильно, не озлобляя тех наших вассалов, кто не причастен к мятежу, — уточнил я. — Участвующие в штурме не будут обделены. Никто не будет.

Треть наших солдат, две трети венецианских — вот какова была договорённость. Протестов не прозвучало лишь потому, что именно наша артиллерия пробивала в стенах такие «двери», куда штурмовые отряды могли пройти пусть и не как на параде, но с потерями значительно меньше тех, которые понесли бы при использовании обычной тактики. Оставалось утрясти кое-какие мелочи. Этим мы и занимались где-то около получаса вместе с присоединившимся Гаэтано Рикотто и парочкой венецианских кондотьеров, когда…

— Видимо, синьоры, штурм состоится сегодня.

Самый подходящий комментарий, учитывая то, что несколькими секундами раньше окончательно обрушился и третий, последний из намеченных участков стены. Теперь не было ни малейшего смысла откладывать штурм на завтра, тем самым давая возможность защитникам установить за ночь хотя бы какие-то временные укрепления на месте рухнувших участков стены.

Оба представителя славного рода Гонзага, уточнив ещё кое-что с учётом недавнего события, удалились, прихватив с собой и венецианских кондотьеров. Рикотто же, глядя им вслед, заметил:

— Они согласились ещё и потому, что первыми на штурм пойдут шитоносцы. Наши.

— Потери не будут велики, их прикроют аркебузиры. А вот уличные бои пусть достаются венецианцам. Напомни остальным командирам, что не нужно чересчур усердствовать, важнее следить за союзниками и не давать им особенно разгуляться. Я хочу сделать с Перуджей то же самое, что произошло с Болоньей. Ну и иными городами.

Гаэтано лишь коротко поклонился, выражая согласие с тем, кого признал в качестве не только командира, но и сюзерена. Увы, но пока ему… немного не хватало глубины мышления. Может и не немного, а чуток больше. В любом случае, время у него есть, равно как и у других. Развитие, самосовершенствование — это то, заняться чем никогда не поздно. Зато кое-кому явно не судьба… Тем, кто сейчас по другую сторону крепостных стен, готовится к отражению штурма. Или сначала в очередной раз попробуют договориться? Только смысла в этом как не было, так и не появилась. Капитуляция, а не переговоры — вот то единственное, что я готов принять.

Спустя час всё было готово. Не капитуляция, конечно, всего лишь завершение последних шагов перед собственно штурмом города. Штурмом, в котором нам, к немалому моему удовольствию, отводилась не самая опасная роль. Лишь авангард штурмовых групп состоял из солдат армии Борджиа. Далее должны были идти венецианцы, они же и вынести на своих плечах основную тяжесть городских боёв. А мы будем стоять, смотреть, контролировать. И остальная часть участвующих в штурме войск под знамёнами Борджиа и Ордена Храма пойдёт в задних рядах — закреплять успехи и подводить итоги.

Залп! Не ядрами, тем более не картечью, исключительно бомбами. Их цель — разметать тех защитников города, кто находится поблизости от пробитых в стене брешей. И вот уже движутся плотно сбитые, прикрытые теми самыми стальными щитами отряды. По ним ещё стреляют со стен из арбалетов и немногочисленных аркебуз, но эффективность подобного обстрела не шибко высока. Немалая часть стрел увязает в щитах или и вовсе от них отскакивает, другая не в силах пробить реально хорошие доспехи. Что до пушек… В Перудже их и так было мало, да к тому же устаревших, а обстрел крепостных стен чуть ли не в первую очередь должен был подавить орудия противника. Это и было сделано в самые сжатые сроки.

— Моё и Гаэтано место должно было быть там, — показал в сторону штурмующих бреши отрядов Раталли. Почему, синьор Чезаре?

— Отвыкай быть кондотьером, Винченцо, — вместо меня отозвался Корелья. — Военачальник не всегда в строю, чаще он смотрит издалека, чтобы принимать правильные решения, смотря на общее, а не на отдельную часть. Думаю, скоро все мы и терции водить в бой перестанем, когда войско нашего великого магистра ещё немного вырастет.

— А оно вырастет, Мигель, — вижу, что Бьянка, говоря эти слова, довольно улыбается, глядя то на нас, то на бреши, в которых уже закипела схватка. — И мы все растём вместе с ним. Или растём над собой, как любит говорить Чезаре.

Люблю, чего уж тут скрывать! Я вообще много какие привычки утащил с собой из веков грядущих, даже не собираясь расставаться с ними. Вот сейчас стою и не без удовольствия смотрю на кипящее сражение, с трудом отделываясь от иллюзии, что вижу фильм, снятый на скверную камеру или же любительскую историческую реконструкцию с привлечением огромной массовки.

Пошла движуха! Вот в одной из брешей штурмовые отряды продавили таки сопротивление защитников, хлынув внутрь. И туда же, согласно приказу, двинулись новые отряды, до поры находившиеся в отдалении, в резерве. Теперь точно всё, в городских боях защитникам долго не выстоять, учитывая как их меньшую, заметно меньшую численность, как и дрогнувший боевой дух. Плюс готовность штурмующих принимать сдачу как отдельных солдат противника, так и больших групп. Разоружать, конвоировать и запирать до поры под охраной, но в целом обращаться вежливо, без жестокости. А потери… Наши командиры среднего звена уже озадачены инструкциями не ввязываться в городские бои сверх необходимого минимума. Пусть геройствуют венецианцы, а мы свою часть, причём немалую, уже выполнили, пробив стены и продавив сопротивление защитников города.

— Ну вот и всё, синьоры и синьорина, — улыбнулся я, увидев, что и в других двух местах сопротивление закончилось, да и со стен стали исчезать защитники. — Битва на стенах закончена, началось сражение за сам город. А учитывая все наши многочисленные преимущества… это агония противника. Может и не самая короткая, но и только.

— Тогда внутрь?!

— Не торопись, Бьянка, мы успеем. Лучше пока ещё немного постоять на холме, посмотреть на город вдалеке, который вот-вот окончательно упадёт к ногам Борджиа. К нашим ногам…

— Но я не Борджиа.

— Кровь порой заменяется духом. Да и сама подумай, кто мне ближе — родной по крови и ничтожный по сути братец Хуан или ты? Или Мигель, да и Винченцо тоже куда достойнее того недоразумения, чуть было не опозорившего род. Впрочем… о крови и духе мы ещё успеем поговорить. Пока же помолчим, посмотрим… Заодно отдадим дань уважения тем, кто пал в битве за Перуджу, кто ещё падёт в ней. И, само собой разумеется, восславим одержавших победу. Мы ведь тоже… победители.

Помолчать и впрямь стоило. Недолго, несколько минут, сейчас мне хотелось именно этого. А тот самый близкий круг, немалая часть которого находилась тут, рядом, точно не собирался отказывать в такой незначительной просьбе.

* * *

Более суток! Именно столько времени понадобилось для того, чтобы окончательно додавить последние очаги сопротивления в городе. Немалое число способных держать оружие сдалось под гарантии жизни. Многие были банально убиты или ранены настолько тяжело, что просто не могли держать в руках оружие. Малой части удалось прорваться, раствориться в ночи. Очень малой части, следует заметить, ведь закрытее ворота и выведенные на стены уже наши люди всячески препятствовали подобному.

Зато были и те, кто сражался до конца. В основном, конечно, из числа Бальони, с падением Перуджи терявших почти всё, да и сам Асторре Бальони понимал, что ему ничего хорошего не светит, помимо показательной казни. Вителеццо Вителли, несмотря на рану, не позволявшую даже подняться, тоже очень не хотел попадать ко мне в руки, а потому делал всё, чтобы попробовать выскользнуть из города, ставшего смертельной западнёй. Именно его люди пытались не просто прорваться, но и его вытащить как особо ценный груз.

Не получилось. Добравшись каким-то чудом до стены, там они и остались, прижатые к ней и расстрелянные из аркебуз и арбалетов. Вместе с прославленным своим кондотьером, который не просто поставил на проигравшую сторону, но слишком сильно себя проявил в этом деле. Однако, серьёзный был противник, достойный уважения… и похорон по высшему разряду. Мертвецов надо чтить, в том числе и врагов. Но не всех, далеко не всех. Того же Савонаролу, если попадётся, ожидает что угодно, но только не достойная смерть с пышными похоронами!

А вот властитель Перуджи, Асторре Бальони, тот, уже слыша, что взломаны двери последней преграды и почти все верные люди либо погибли, либо пленены, либо сдались… Он предпочёл сам уйти из жизни, вонзив кинжал в сердце, оставшись пусть мёртвым, пусть побеждённым, но хозяином города и земель. Зато его формальные соправители, Гвидо и Родольфо… эти остались, пытаясь выторговать себе жизнь в обмен на слова и имущество, которого, признаться, было немало.

Сам же город… Нет, он не пылал, хотя кое-где пожары всё же имели место быть. Их, конечно, сразу же тушили, но малыми силами, ибо не совсем до того. Разрушения тоже присутствовали, как и всегда после уличных боёв, затронувших немалую часть дворцов, по совместительству служивших и пристойными укреплениями при крайней нужде. Вот чего точно не было, так это грабежей и насилия. Любые попытки пресекались быстро и безжалостно. Будь тут чисто люди из моего войска, не постеснялся бы особо нестойких и вздёрнуть за нарушение приказов, но венецианцы… Обострять здесь и сейчас не следовало, потому особенно борзых парни из числа специально отобранных сначала ловили, а потом, содрав штаны, вваливали плетьми по спинам и жопам. Вгоняли, так сказать, ума через задние ворота. За каждый случай определённое количество плетей, чтобы было понятно, почему именно так, а не иначе.

Криков было… в смысле жалоб венецианцев своим командирам. Те, само собой, переадресовывали жалобы на самый верх, герцогу Мантуи. Тот же, согласно нашим с ним договоренностям, лишь печально разводил руками. Дескать, кардинал и великий магистр, сын Его Святейшества чудить изволит и ничего не поделать. Зато есть много-много денежек, которыми он вполне готов поделиться и скоро дележ состоится.

Денег и впрямь было много, особенно если учесть один интересный финт ушами. Мне, по моему положению лидера Ордена Храма и пока ещё кардинала, было бы не совсем удобно приказывать своим парням как следует обчистить церкви, которые реально ломились от золота и иных ценностей. Зато венецианцы — это другое дело. Под присмотром нескольких наблюдателей эти добры молодцы обнесли ВСЁ, что только можно было оторвать и что содержало хоть часть драгоценных металлов, самые малые каменья, да и про дорогие ткани как-то не позабыли. Вроде некоторые даже «святыми мощами» не побрезговали. Но уж в эти некрофильские забавы я вникать точно не намеревался.

К слову сказать, немалая часть церковных ценностей, даже большая их часть пойдёт именно венецианцам. Причина? Они не хотели ждать результатов осторожного выжимания излишков жира из мятежных вассалов Святого Престола, ныне же вассалов рода Борджиа. Разгорячённым только что одержанной победой воякам хотелось сейчас, без промедлений, побольше… а Франческо Гонзага вместе со своим дядей также не имели сколь-либо серьёзного желания сдерживать порывы своих войск.

Хотели? Получите и можно даже без росписи. Меня совесть грызть за обезжиренные церкви точно не станет, равно как и за малость обедневших аббатов и прочую монашескую братию. К тому же если и поднимется шум, то большая часть вони уйдёт в сторону венецианцев и семейки Гонзага, но никак не в мою. Так, пошипят, что Чезаре Борджиа не смог или не захотел предотвратить разграбление храмов, опасаясь поссориться со своими союзниками. Да и плевать. К тому же доминиканцы с иными близкими им по духу монашескими орденами нас и без того ненавидят, получая в ответ полную взаимность. Хуже точно не станет. А если совсем с цепи сорвутся…. Право слово, этим они сделают лично мне огромный подарок, дав возможность развернуть против их ордена масштабную кампанию, цель которой в идеале вообще разогнать сие осиное гнездо. Ну а по минимуму — отобрать инквизиторские полномочия и… никому их не передавать, а просто спрятать в самый дальний угол и закрыть на семь замков.

Эх, мечты. До этого ещё очень далеко, да и по любому несколько промежуточных шагов сделать придётся. Сейчас же, заткнув жадные венецианские и мантуйские рты большими кусками золотого пирога, я пытался в предельно сжатые сроки — несколько дней, большего времени просто не было — привести Перуджу в мало-мальски пристойный порядок. А дел тут было… Много — это совсем не то слово. Гарнизон нужен? Само собой разумеется. Успокоить реально боящееся резни и тотальных грабежей население? И без этого не обойтись, ведь отсутствие беспредела в моём понимании сего слова по местным понятием исключение, а вовсе не правило. Восстановление стен опять же жизненно необходимо, для чего требовался не только материал для починки порушенного артиллерийским огнём, но и мастера, умеющие хорошо работать в области крепостного строительства. Тут ведь не только сами стены, но и позиции под артиллерию, и усиленные башни и многое другое. Перуджа, как ни крути, была мощной крепостью некоторое время тому назад, а сейчас её защита являлась крайне спорной. Проверено и доказано нами же.

И это лишь дела в самой Перудже и окрестностях. Имелись ещё и внешние, тоже немаловажные. Вот-вот должен был состояться штурм Маджоне, куда был спешно отправлен Мигель Корелья с целью проследить, проконтролировать и, случись что, вправить мозги при одной лишь попытке перегибов в сторону от установленной «генеральной линии». Да и кардинала Орсини хотелось прихватить живым и разговоропригодным. Уверен, что этому типусу есть чем со мной поделиться. А уж как именно убедить его сотрудничать я найду, можно даже не сомневаться! Прямой мятеж вассалов Святого Престола и поддержка оного этим конкретным кардиналом развязала мне руки. Тут даже кардинальская курия особо протестовать не осмелится, если, конечно, я не стану тащить их собрата прямиком в пыточную. Так я вроде и не собираюсь, есть куда более тонкие методики.

Рассылка посланцев в города, контролируемые Орсини, Колонна, иными замешанными в мятеже. Не простые послания, а с напоминанием о том, что если падение Болоньи ничего не прояснило в головах, то может штурм Перуджи и вот-вот готовая пасть крепость Маджоне и иные способны рассеять туман в особенно упрямых головах. Плюс намёк, что лучше уступить часть, нежели потерять все или почти всё, уподобившись Бентивольо, а теперь и Бальони. Внемлют ли голосу разума, учитывая, что и «отец» по своему положению понтифика тоже должен будет отправить схожие по сути письма нашим противникам? Сложный вопрос. Те же Орсини получили очень существенную оплеуху, поскольку Никколо Орсини ди Питильяно больше не был Гонфалоньером Церкви, а его владения по любому будут изъяты в пользу не то Святого Престола, не то прямо Борджиа. Да и немалая часть из разбитого нами войска состояла из людей Орсини. А что, вполне логично, что к Орсини ди Питильяно прежде всего стекались связанные с ним персоны, личные вассалы и отряды, выделенные родственниками.

Колонна же практически не пострадали, хотя и лишились части собранных сил. Они могли затвориться за крепостными стенами, надеясь на успех французского короля и на то, что даже если мы, Борджиа, начнём рушить одну крепость за одной, то просто не успеем нанести им действительно сильный, значимый урон.

Зато возвращаясь к Орсини… О, эти тоже могли затаиться в крепостях, сесть в осаду — что они и сделали, откровенно то говоря — только гарнизоны были не так чтобы сильны. Часть их людей погибла, часть попала в плен, удравшие на земли Сиены опять же находились «вне зоны доступа». Орсини было о чём призадуматься.

Проклятье, да всем стоило начать использовать голову по назначению! Некоторые это даже делали, причём вполне успешно. Понимая уровень нашего главного противника, я со дня на день ожидал известий, что французская армия выползла из неаполитанских крепостей и двинулась к границам Папской области. Хотелось бы разделаться с необходимым минимумом в Перудже пораньше и самим иметь фору, чтобы встретить противника на наиболее выгодных позициях, но тут уж как карта ляжет.

И бумаги, бумаги! Даже в этом времени порой приходится зарываться в них с головой, чтобы подчинённые не натворили чего то совсем уж невразумительного. А если бумаг много, то за ними и заснуть можно, вот как я сейчас. Не то чтобы сплю, а просто растёкся в кресле за рабочим столом в одной из комнат дворца, совсем недавно принадлежавшего Асторре Бальони, находясь где то между сном и явью. Даже какое-то отдалённое подобие кайфа испытываю уже оттого, что вокруг нет вообще никого, даже вездесущая Бьянка временно удалилась. Может просто вздремнуть, а может по делам, я даже интересоваться не стал. Что же до находящихся за дверью охранников, то им дан приказ гнать всех куда подальше, если только не что-то действительно важное и не те, кто может заходить почти в любое время. Последних, правда, из присутствующих в Перудже особенно, можно пересчитать по пальцам одной руки и ещё останется.

Когда в дверь стучатся — это нормально. Но когда сначала ты слышишь обеспокоенный голос близкого тебе человека, а потом дверь открывается от добротного пинка и на пороге появляется реально встревоженная Бьянка… Это поневоле заставляет не только проснуться, но и вскочить, а на автомате проверить, не подевались ли куда клинок и пара пистолетов. Хорошо ещё, девушка с ходу объяснила, что её подвигло вот так вот резко врываться, какой повод послужил причиной

— Ливорно! Там мятеж против Медичи. Гарнизон растерзан. В Пизе бои на улицах. Это… Савонарола и монахи-доминиканцы.

— Приехали, — обрушиваюсь обратно в кресло. — Вот и подарочек от французского короля и его хитромудрого маршала. Медичи?

— Направляют войска в Пизу и другие города бывшей республики. Там всегда было неспокойно, но чтобы вот так… Ты прав, Чезаре, это французы.

— Уж понятно, что не крымский хан, — огрызнулся я. — Извини, просто даже для меня это неожиданно. Будь оно всё проклято! Если французы сделали такой ход, то под прикрытием беспорядков, отвлекающих силы Медичи и, как они надеются, наши… Их армия будет атаковать или прорываться.

— Ты думаешь?

— Почти уверен. Придётся ускориться. Тут останется Рикотто, ему не впервой заниматься подобными делами. Основные силы и все венецианцы — не позднее этого вечера должны выдвинуться к неаполитанской границе. Мигель пусть не тратит время на Маджоне — крепость дожмут и без его присмотра.

— Маджоне пала, кардинал Орсини захвачен, Мигель везёт его сюда под крепкой охраной и с полагающимся особе его сана почётом.

Ф-фух… Отлегло! При таком раскладе Орсини точно примолкнут, хотя на Колонна придётся давить и ещё раз давить. Но не столько мне, сколько «отцу», Папе Римскому Александру VI.

— Хорошо. Гарнизоны оставляем, как и немного артиллерии. Послать к тем мятежникам, которые ещё удерживают крепости, людей с предложением о сдаче. На выгодных условиях. Если кто откажется — держать осаду. Не штурмовать.

— Так и нечем будет, Чезаре, если мы уйдём к неапольской границе.

— Знаю, потому и говорю. Теперь Медичи. Я напишу Пьеро письмо, объясню ситуацию. Посоветуюне соваться туда, где его людей убили или вытеснили, но подавить беспорядки там, где ещё держатся его солдаты. Особенно в Пизе.

— Он ждёт нашей помощи…

— Это я тоже не забуду. Нас отвлекают. И пусть будет готов к тому, что миланцы и прочий сброд под командованием Его Светлости Бурбон-Монпансье попробует атаковать Флоренцию. Но сам Пьеро не должен вступать в сражения, пусть действует от обороны, именно это его главная задача. А пока… Поспеши, Бьянка, сейчас ты мой голос. Мне же ещё требуется кое-что сделать.

Кивнув, девушка вышла, оставив меня наедине с не самыми приятными мыслями. Было ясно, что французы зашли с тех козырей, которые только смогли наскрести. Мятеж против нас, Борджиа, пусть и ожидаемый. Затем Пиза и Ливорно, где отметился невесть как проникший туда Савонарола с его доминиканскими собратьями. Не удивлюсь, если каверзный ум маршала Луи де Ла Тремуйля подготовил ещё какую-нибудь пакость. Что ж, на войне есть разные виды оружия, уж мне ли это не знать! Значит пора. Это я про «бретонскую карту», которую пришло время извлечь из «руки» и выложить на стол. Пусть король Франции подскочит так, словно ему к заднице со всего размаху дикобраза животворящего приложили.

Вот-вот армия выдвинется сначала к Риму, а оттуда в направлении, которое приведёт к рвущемуся из Неаполя французскому войску. Борджиа, венецианские войска под предводительством герцога Мантуи… А для полноты картины надо бы ещё одну персону присоединить. Вежливо, со всем уважением, несмотря на то, что собственных войск у этой самой персоны очень негусто.

А что там испанцы? По всем раскладам они должны сейчас либо высаживаться в Реджо-Калабрии, Сидерно, Тропеа и возможно нескольких иных местах на юге Неаполитанского королевства, либо сделают это со дня на день. И вот тогда у Карла VIII начнёт, пусть и в переносном смысле, подгорать задница. Оказаться под прессом со стороны Папской области и с носка итальянского «сапога» — то ещё удовольствие, которого он точно не захочет испытать на собственной шкуре. Нет уж, Карл, как ни крути, а никуда тебе не деться. Раз уж сунулся в ловушку, то выбраться оттуда если и сможешь, то заметно потрёпанным и оставив весь свой пышный хвост. А может и не только!

Интерлюдия

Папская область, Рим, февраль 1494 года

Жизнь — это то, что случается с человеком, пока он стоит свои планы. Эти слова Тигрица из Форли не придумала и не прочитала, а услышала от человека, который внёс в её и так насыщенную событиями жизнь ещё больше первозданного хаоса. Могла ли она какой-то год назад подумать о том, что тогдашние союзники перестанут быть таковыми, а предполагаемые враги обернутся выгодными лично для неё и семьи союзниками? Нет не могла. Хотя учитывая, что семьёй она считала лишь мужа и детей…

Когда несколько дней назад в Форли примчался гонец на взмыленной лошади с письмом от Чезаре Борджиа, кардинала и магистра Ордена Храма, она ожидала чего угодно, решив ничему не удивляться. Какие уж тут удивления, когда на прошлой встрече с отцом и сыном Борджиа она получила предложение в близком будущем стать не просто герцогиней — ей она уже стала, ибо Имола и Форли получили статус герцогства Форли — а герцогиней Миланской… вместо Лодовико Сфорца, своего дядюшки. Да, Милан должен был быть обкромсан как со стороны Венеции, так и со стороны Папской области, но такова цена власти. Той, на которую она по своим возможностям не могла рассчитывать. И однако ей эту самую возможность предложили.

Почему именно ей? Спрашивать у понтифика она даже не собиралась, поскольку понимала — идея эта была рождена не отцом, а сыном. Сам же Чезаре Борджиа обладал очень неприятной особенностью говорить так, что запутывал в паутине слов слишком многих. Только вот и данные им обещания он пока выполнял, на прямой лжи его ещё никто не поймал. Недоговорить, ввести в заблуждение правдой — это да, но только не нарушенные обещания. Вот герцогиня Форли и согласилась стать герцогиней же, но Милана. А дядюшка Лодовико… Каждый сам за себя в этом жестоком мире. Слабый должен уйти, уступая место сильному. Львицу Романии же слабой не назовёт никто.

Платой за власть была полная, безоговорочная поддержка замыслов Борджиа. Всех, без сомнений и колебаний, уже озвученных и тех, которые лишь вызревали в душах столь любящего интриги каталонского рода. Единственное условие, которое она выдвинула в ответ — ничто из этих замыслов не должно было вредить тем, кого она считала семьёй. И оно было принято даже без обсуждений, лишь под одобрительное хмыканье младшего Борджиа.

Немного жаль было собственно Имолу и Форли… Ведь когда — не если, а именно когда, в успехе Катарина была почти что уверена, слишком уж особенную, хотя и мрачную славу приобрёл Чезаре Борджиа — она сядет на трон Милана, новое-старое герцогство придётся отдать. А кому именно… Младший Борджиа намекнул, что: «Если уходит одна опасная хищница, то ей на место должен прийти кто-то очень на неё похожий». И, само собой разумеется, верный лично ему, Чезаре. Последнее слова пусть и не прозвучали, но подразумевались.

Отдать меньшее и получить большее. Катарина Сфорца понимала причины выдвинутого условия. Очень уж стратегически важную позицию занимали Имола и Форли, давая возможность их правителю отрезать Болонью и Равенну от основных земель Папской области. Отсюда и желание Чезаре Борджиа сделать её сначала нейтральной, затем союзником, а потом и устроить такой вот выгодным обеим сторонам размен.

А полученное письмо… В нём содержалось вежливое, облачённое в форму просьбы, требование пусть с небольшим отрядом, но немедленно выехать в Рим. Не просто так, а для присоединения к союзному войску Венеции и Борджиа, которое должно было встретить французскую армию на пути из Неаполя и… по меньшей мере оттеснить обратно на неаполитанские земли. Это были не просто слова, а с довольно подробными выкладками, доказывающими высокую вероятность успеха планируемого сражения. Войска Борджиа и их вассалов, венецианская армия… Испанцы, которые не то высадились в портах юга Неаполя, не то должны были это сделать, тем самым угрожая французам ещё и с южного направления. И намёк на то, что венецианцы не ограничились одной лишь армией под командованием Франческо Гонзаго. Что другая, пусть и меньшая часть их войск ударит с севера.

Довольно полное описание всего: как успехов, так и неудач. Чезаре Борджиа упоминал о разгромленном войске мятежных вассалов и бегстве остатков оного на территорию Сиены. О взятой штурмом Перудже и переходе города под власть Борджиа, как это ранее было с другими землями вроде Болоньи, Остии, Сенигалии и прочих. Наконец о том, что пала и Маджоне, где отсиживался, считая себя в полной безопасности, кардинал Орсини, теперь нечто среднее между пленником и почётным гостем у Борджиа.

Это были успехи, но и неудачи не скрывались. Поднятый мятеж на землях бывшей Пизанской республики, устроенный при явном участии французов, использовавшими для этого всё доступное, включая широко известного проповедника Джироламо Савонаролу. Отвлечение на этот мятеж Медичи, странное поведение правителя Сиены Пандольфо Петруччи и ещё кое-что.

Подобная открытость от другого человека могла бы показаться наивной и вызвать улыбку, но… Катарина осознавала, что уж в наивности и непредусмотрительности этого Борджиа никогда обвинить не получится. Исключительно расчёт, точный и на несколько ходов вперёд. И она понимала суть проводимой игры. Ей, как союзнице, показывались сильные и слабые стороны, давалась возможность сравнить их с аналогичными у противников рода Борджиа. И сравнение было… не в пользу того же застрявшего в Неаполе и рвущегося в родные края Карла Французского. Против одновременного натиска Венеции, Рима и Испании отрезанному от метрополии Карлу было не выстоять. Сфорца не зря долгие годы изучала войну и по трактатам, и на деле. Да и советами опытных военачальников никогда не пренебрегала. Оттого внимательное изучение расстановки сил помогло сделать вывод: если даже Карл VIII сумеет прорваться во Францию, то он заметно ослабеет. Слабость же — то самое, что редко прощают властителям, которые незадолго до этого заявили о себе как о покорителях соседних земель. Чересчур много недоброжелателей за своё не столь долгое правление нажил теперешний король Франции. Достаточно одной серьёзной ошибки, одного действительно крупного поражения и….

Как следует всё обдумав, пусть и потратив на раздумья совсем немного времени, Львица Романии устремилась в Рим, сопровождаемая не самым большим, но всё же внушающим уважение и соответствующим положению герцогини войском. Если даже часть её солдат и погибнет, то не напрасно. Милан, он стоил жертв. А то, что она поставила на победителя, Катарина уже не сомневалась. Очень уж удачно складывалась пока ещё не завершённая но уже понятная мозаика, которую выкладывали на месте Папской области и окрестных государств два Борджиа, понтифик и великий магистр, старый и молодой хищники, для которых слишком тесными и неудобными оказались установленные традициями рамки.

И вот он, древний и великий город, который слишком многое повидал на своих улицах, внутри дворцов просто и дворцов, неотличимых от крепостей. Город, меняющийся в очередной раз, превращающийся из просто сердца христианского мира в город-крепость, опору не Святого Престола, на котором восседал представитель рода Борджиа, а в… Катарина не слишком весело улыбнулась, понимая, что нынешний понтифик укреплял свой род не как иные викарии Христа. Те давали своим родственникам земли, деньги, но при этом делали их частью Папской области, неотъемлемыми от сложной системы власти опоры христианской веры. Александр VI поступал иначе, вырывая земли, замки, даже целые города у своих противников, только передавались они не внутри Папской области, а как бы вне её. Ни Болонья, ни Остия и прочие бывшие владения делла Ровере не стали вассальны Святому Престолу и тому, кто на нём сидит. О нет, они оказались переданы лично Борджиа, да к тому же ставшему теперь главой возрождённых из небытия тамплиеров.

Тамплиеры… Не все обратили внимание на то, что их не просто восстановили, но очень аккуратно отделяли от привычного образа рыцарей-монахов. Отделял тот, в ком самом не было почти ничего от князя церкви, кроме регалий и возможностей. Львица Романии сумела это понять, но вместе с тем ей хватило осторожности держать выводы при себе. Такое знание могло оказаться опасным даже для неё, если она поделилась бы им… с кем-нибудь.

Её встречали. Не просто, а со всем почётом, чего она даже не ожидала. Сразу пришла в голову мысль, что таким образом Борджиа приоткрывают часть того, что должно стать обычным после того, как воплотятся в жизнь достигнутые договорённости, включая и относящуюся к судьбе герцогства Миланского. А во главе встречающих были один из военачальников Чезаре, бывший кондотьер Сальваторе Эспиноза и… Бяьнка де Медельяччи, ей уже знакомая девушка-воительница с необычной судьбой.

Сфорца удержалась от усмешки, поняв, кому именно поручили саму встречу. Эспиноза, который ей был почти не интересен, являлся лишь «парадным доспехом», ведь никто бы не понял, возглавь встречающих женщина, к тому же не имеющая громких титулов. А так… приличия были соблюдены, но в то же время гостье был подан знак, с кем именно ей предстоит говорить. Хотя бы сначала, потому как высшая власть в Риме — это Борджиа. Пусть самого Чезаре в городе не было, он с большей частью союзной армии уже успел покинуть Рим, готовясь к перехвату рвущихся из Неаполя французов, а его младшие брат и сестра были… слишком младшими, но имелся сам Папа Римский — высшая власть в самом Риме и во всей Папской области.

Тигрице «пока ещё из Форли» было ясно, что её сопровождают в центр власти Борджиа, а именно замок Святого Ангела. Однако и по дороге, благо двигались лошади по улицам Рима очень уж неспешно, можно было узнать кое-что интересующее. Не у Эспинозы, конечно, у той, которой было поручено встретить дорогую и ценную для Чезаре Борджиа гостью. Отсюда и первый не относящийся к «погоде, здоровью и прочим мелочам» вопрос к ехавшей чуть правее Катарины де Медельяччи:

— Раньше, при нескольких предшествующих Александру VI понтификах, Рим славился яркими красками празднеств, множеством особ священного сана на улицах, красотами одежд, особенно женских…

— Красота женщин осталась, Ваша Светлость, — улыбнулась Бьянка, чьему слову можно было верить в силу… заинтересованности последней, пусть и не самой обычной. О пристрастиях приближённой к Чезаре Борджиа девушки слухи поползли и самые разные. Этому Катарина была склонна верить. — И склонность украшать себя всеми способами тоже. Рим должен быть прекрасен… даже во время войны.

— Понимаю. Оттого и установленные на стенах пушки, и дым от кузниц литейных и иных мастерских. Если так продлится, то этот город станет больше напоминать Флоренцию.

— Флоренция великолепна, — аж зажмурилась де Медельяччи, вспомнив о чём-то приятном. — Рим красив и сам по себе, но, как говорит великий магистр: «Одна красота — это хорошо. Две — намного лучше». Пусть эти красоты усиливают друг друга. А в кузницах, литейных и других мастерских создаётся то, что способно уберечь римские красоты от желающих их присвоить либо разрушить.

— Но есть французы. Их армия, которая может испортить красоту Рима…

— Если им это позволили бы — тогда да, — криво усмехнулась Бьянка, осаживая взбрыкнувшую было лошадь. — Только синьор Чезаре им не позволит даже добраться до Франции. Уже известно, куда они направляются. Там их и будет ждать армия, сравнимая по числу и не уступающая в мастерстве. Туда же проследуете и вы.

Катарина Сфорца отметила, что голос её собеседницы был спокойный, уверенный. Эта юная особа не врала, хотя и могла бы. Поэтому Львица Романии спросила не совсем то, что хотела всего несколько мгновений тому назад.

— Куда движется армия Карла Французского?

— Через Понтекорво, затем на Палестнину, Тиволи и…

— Сиена, — понятливо кивнула Катарина. — Дальше, как я полагаю, в сторону восставших Ливорно с Пизой. И Милан, где войска Его Светлости Бурбона-Монпансье.

— Этого хочет король Франции, только он перепутал с реальностью свой приятный сон, — отрезала де Медельяччи, а её рука сама собой потянулась к рукояти клинка. — Или он уползёт лечить раны обратно в Неаполь, или сдастся или… Великий магистр будет особенно доволен получить короля живым или мёртвым. Он говорит, что для обоих случаев есть свои преимущества.

Преимущества. Сфорца и хотела бы спросить, что это за преимущества такие, но поостереглась. А вдруг возьмут, да и ответят. Нужно ли ей ТАКОЕ знание? В этом она была далеко не уверена! Меж тем Бьянка, явно по поручению Чезаре Борджиа, словно мимоходом напомнила Катарине Сфорца, о том, ради чего её вообще «пригласили» сначала в Рим, а потом и в расположение союзной армии.

— Сегодня вечером Его Святейшество устроит небольшой приём в честь вашего прибытия в Рим. Он сам, некоторые кардиналы, посланники государств, с которыми у нас хорошие отношения. Завтра же вы направитесь к армии.

— Я благодарна Его Святейшеству за такое внимание, — изобразила улыбку Сфорца и без удивления увидела на лице собеседницы ответную, но куда более искреннюю.

Вот всё окончательно и открылось. Борджиа не были бы самими собой, не используй они всю выгоду от заключённого союза. Приём в честь союзницы, представление её в таком качестве послам других стран, наверняка и без намёков на последующий взлёт герцогини Форли не обойдётся. А затем прибытие к армии той, чьё знамя с гербом рода Сфорца можно поднять рядом со знамёнами Борджиа, Венеции и Мантуи. Что подумает сам король Франции и его военачальники, увидев такое? В самом лучшем для них случае начнут с большей подозрительностью относиться к нынешнему герцогу миланскому.

Нет, неправильный герб у Борджиа! Катарина удержалась от видимого проявления чувств, но перед её взором почему-то вставала картина, где красный бык на золотом фоне сменялся на угольно чёрную змею. Да, такой символ обоим интриганам, старому и молодому, подошёл бы гораздо лучше.

Глава 7

Папская область, Палестрина, февраль 1494 года

Похоже, сегодня решится если и не всё, то очень многое. А как может быть иначе, если столкнутся две действительно большие армии, спорящие по поводу того, кто будет диктовать условия на большей части италийских земель. Пусть войско короля Франции и выползло из Неаполя, стремясь прорваться как минимум до Милана, где были союзники, собственно часть французской армии и спокойные, безопасные путиво Францию и оттуда, но в королевстве Неаполь остались сильные гарнизоны. Те самые, которые сейчас начали ломать высадившиеся на юге «сапога» испанские войска.

Те ещё поросята, к слову сказать! Это я про Изабеллу и Фердинанда, но особенно про первую. Хитрая бестия вроде и выполнила условия, предоставив почти десять тысяч войск плюс флот, но в то же время предоставила нам самим нести на себе основную тяжесть военных действий. Ведь что делали и собирались делать испанцы? По сути мотивировать Карла Французского как можно быстрее прорываться во Францию, дабы усилиться и вернуться. А первый удар что по пути туда — в непременном варианте — что при возвращении, королева Испании «милостиво позволяла» принять другим союзникам по антифранцузской коалиции. Уважаю до такой степени, что хочется нежно пожать сей знойной испанке… шею. Хотя что сделал бы я сам на её то месте? Мда, нечто подобное, чего самому себе врать то.

Впрочем, сейчас политика отступила на второй план, мысли как-то почти полностью сконцентрировались на предстоящем сражении. Карл VIII, хоть и вынужден был оставить большую часть артиллерии и немало солдат в захваченном Неаполе — гарнизоны во всех важных городах, ага — но и имеющихся сил было достаточно для оч-чень уважительного к нему отношения.

Собственно, что он имел? Семь тысяч наёмников-швейцарцев, которых не было никакого смысла оставлять там, в Неаполе. Вреда как бы не больше, чем пользы по причине склонности этих парней грабить всё, вся и всех, причём с такой замысловатостью, что таки ой. Плюс буйный нрав и чрезвычайно болезненное отношение к любой задержке выплат или к возможному давлению со стороны нанимателя. Зато как элитная пехота они могли подпортить жизнь кому угодно.

Более трёх тысяч тяжёлой конницы, в том числе гвардейцы короля. Разумеется, в атаку на наши пушки их никто не пошлёт, у маршала Ла Тремуйля была столь полезная штука как работающий мозг, он наверняка оценил как собственный опыт при Реджо-Эмилии, так и случившееся близ Перуджи. О последнем не могли не доложить его шпионы, чего уж.

Пара тысяч конницы лёгкой. Ничего особенного, но учитывать по любому надо, чай, не комариный чих. Зато практически вся французская пехота была распихана по гарнизонам Неаполя. Логично, конница там была бы… не совсем уместна, для сидения то в крепостях при выбранной оборонительно-выжидающей тактике.

Шотландская гвардия д’Обюссона. Это вообще отдельной графой, потому как будут оберегать собственно короля и при необходимости прикрывать хоть отступление, хоть лихой прорыв.

Двенадцать тысяч французов и к ним приравненных. Приятная новость по причине количества оных? Э, нет, всё не так просто, как могло бы показаться! Помимо собственно французов и крепко связанных с ними швейцарских наёмников имелись также неаполитанцы. Много неаполитанцев, поскольку чую нутром, что Луи де Ла Тремуйль приложил все усилия, дабы как следует потрясти и выжать из неаполитанских земель побольше пушечного мяса. Число… Мог бы и больше, если бы не опасался дезертирства и откровенного перехода на нашу сторону тех, кому за недолгое время своего владычества французы успели осточертеть по полной программе. Хотя и так семь тысяч было собрано, из них больше половины конница, тяжелая и лёгкая.

Вроде бы хорошая такая армия, с высокой маневренностью. Проклятье, да в худшем случае король Франции мог оставить прикрывать своё отступление швейцарцев и остатки откровенно расходного материала, то бишь неаполитанцев, сам же, сохраняя ядро своей армии, прорываться по тем дорогам, где мы просто не могли ему ничего противопоставить. Так? Не совсем.

Жадность! Вот то, что удерживало большую часть войска Карла VIII Валуа от сколь-либо высокого темпа передвижения даже при крайней необходимости. Помимо собственно войска присутствовал огромный обоз, в котором провиант и прочие полезные для войны вещи занимали ничтожный процент. Остальное… добыча. Та самая, которая была взята в королевстве Неаполь: золото, серебро, в том числе разного рода утварь из драгоценных металлов, ткани, вина, пряности, прочие ценные предметы. Армия была замедлена, отягощена этим самым барахлом. А оторвать от него тех же швейцарцев, награбившихся на несколько жизней вперёд… Мда, это примерно то же самое, что совершить двенадцать подвигов Геракла. Да и французы им мало в чём уступали, чего греха таить! Король обещал им великую добычу, они её получили. А вот попробуй он лишить их её, ограничить малой частью, той, которая поместится в заплечном мешке или у седла и, в лучшем случае, во вьюках на заводной лошади… Вряд ли разорвут — король как-никак, да и то к швейцарцам это не относилось — но не услышат точно.

Благодать да и только! Для нас, само собой разумеется. Обременённой громоздким обозом армии не суждено оторваться от армии более мобильной, которая, к тому же, воюет на своей земле. Поневоле приходило на ум сравнение с армией одного великого корсиканца, который тоже сунулся в ловушку, а затем, выбираясь из неё, сильно затормозил движение армии огромными неповоротливыми обозами. Эх, прямо карма такая у французов — тащить за собой кучу добычи, которая утягивает их армии на дно!

Ещё один немаловажный бонус нашей армии — можно было заранее подготовить позиции и не особо опасаться, что противник попробует пойти другим путём. Причина та же самая — тяжело груженые добычей повозки, которые, с учётом недавно пролившегося дождя, банальным образом завязли бы вне мощёных камнем старых, ещё имперских дорог. Так что мы имели преимущества заранее подготовленной позиции вдобавок к прочему. Прочее — это артиллерия, теперь превосходящая французскую заметно и неслабо, а ещё численность. Те самые четырнадцать тысяч венецианцев с небольшими вкраплениями солдат Мантуи, да наши войска, что под знамёнами Борджиа и Ордена Храма. Сколько? Шесть с половиной тысяч, учитывая вассальные отряды

Можно ли было сделать преимущество в численности не формальным, а куда более значимым? Теоретически — бесспорно. Практически… игра не стоила свеч. Немалая часть венецианцев вот-вот должна была ударить в направлении Милана, тем самым вызывая нехилую такую панику у старины Мавра и обоснованное беспокойство у Жильбера де Бурбон-Монпансье. Ну а кое-какие наши войска находились как по гарнизонам, так и в Перудже с Маджоне, и блокировали часть враждебных нам городов под властью Орсини, Колонна и прочих. Именно блокировали, потому как распылять силы сверх уже имеющегося… череповато. Что же до Медичи, то Пьеро и его родственники были всецело поглощены тем, чтобы не дать мятежу земель бывшей Пизанской республики набрать действительно серьёзную силу. Получалось… так себе, но герцог Флорентийский имел достаточно разума, чтобы не изводить нас, Борджиа, призывами о помощи. Понимал, что если не разбить армию короля Франции, то его нынешние проблемы покажутся откровенно мелкими и даже ничтожными.

Ах да, была ещё одна забавная деталь, а именно город под названием Палестрина, рядом с которым мы собственно и находились. И рядом, и в самом городе, использующемся как резервный опорный пункт. Дело в том, что Палестрина с давних пор принадлежала семейке Колонна. Ага, тем самым, которые наряду с Орсини были явными и открытыми врагами Борджиа. Черт побери, да они вообще постоянно грызлись с любыми понтификами, кто не хотел прогибаться под их интересы! А по причине слишком уж близкого расположения Палестрины к Риму… город два раза сносили чуть ли не до основания после яростных штурмов. Первый раз почти два века назад, а вот второе «помножение на ноль» случилось всего за полвека до сего времени.

Стоило ли удивляться, что когда к стенам Палестрины подошла армия в пару десятков тысяч человек, с мощной артиллерией, да к тому же один из командующих которой заимел специфическую привычку открывать даже не ворота, а стены города залпами мощных батарей… Комендант сдал не только крепость, но и приказал всему гарнизону сложить оружие во избежание третьей «капитальной перестройки» города и окрестностей.

И не мелочь и приятно! Борджиа получили ещё одну не самую плохонькую крепость, а у Колонна на один город убавилось. С какой стороны ни посмотришь, аж сердце радуется. Разумеется, если ты не Колонна и не их реальный союзник.

Энтузиазм и жажда битвы Франческо Гонзага — вот что могло доставить и уже доставляло определённые неудобства. Пользуясь тем, что в венецианской армии были столь полезные и интересные войска как конные арбалетчики в большом количестве, он хотел обрушиться на французов прямо во время их движения. Сначала пощипать их на марше а затем, после того как те вынуждены будут если и не остановиться, то должным образом среагировать — начать атаку при помощи тяжёлой конницы и затем ввести в дело пехоту.

Оно, конечно, логики данная система была не лишена, вот только тогда мы де-факто исключали из боя свою артиллерию, слабо использовали терции и теряли возможность боя на заранее подготовленных позициях. Примерно это мне и пришлось высказать герцогу Мантуи, причём довольно неожиданно получив поддержку со стороны недавно прибывшей Катарины Сфорца. Герцогиня Форли хоть и не привела сколь-либо серьёзное количество солдат — просто физически не была в состоянии, учитывая, что оголять Имолу с Форли не собиралась — но в качестве символа и весьма авторитетной в Италии личности её слова имели определённый вес.

Так что венецианской лёгкой кавалерии пришлось, скажем так, заметно урезать задачи. Герцог Мантуи был не слишком доволен, но, скрипя зубами, согласился, что неразумно терять уже созданные преимущества ради других, которые могут сработать, а могут и нет. Зато если конные арбалетчики покружат рядом с движущейся французской армии, обстреляют подставившихся и попробуют раздёргать часть вражеской конницы… Уже хорошо.

Разговор на эту тему был вчера вечером, а раздергивание началось с раннего утра, благо лёгкая кавалерия венецианцев худо-бедно, но могла перемещаться и в тёмное время суток.

Успехи? Имелись, хотя ничего особо выдающегося вроде захвата одного из вражеских полководцев или убийства метким выстрелом кого-то из важных персон. Вот побеспокоить французов и их союзников удалось неплохо, заодно и провести разведку боем. Несколько же стычек с противником позволили венецианцам притащить и нескольких пленников, как французов, так и неаполитанцев, что было совсем уж неплохо. И как раз сейчас я вежливо спрашивал одного из последних, Стефано ди Альбертини, о том, какие настроения царят среди его собратьев-неаполитанцев. А тот… заливался соловьём уже по той причине, что был из числа тех, кто переметнулся на сторону французов в сражении при Реджо-Эмилии. Знал, собака страшная, что репутация у меня своеобразная, а уж приказать повесить предателя на первом же подходящем дереве могу без малейших колебаний. Собственно, именно поэтому лучше и легче всего было допросить именно этого пленника из числа имеющихся.

— Так что ты там говорил, Стефано, про настроения среди таких же как ты неаполитанцев? — вежливо поинтересовался я у пленника, который выглядел… бледно и печально. — И бодрее отвечай, как на исповеди, со всем старанием. Представь, что тут нет ни герцогини Сфорца, ни охранников, ни вот этой серьёзной синьорины с пером и чернилами… Есть только ты, я в ипостаси кардинала и твоё искреннее желание покаяться в многочисленных грехах. Ну, представил? Тогда начали… разборчивым голосом, а не шёпотом умирающего.

— Нам заплатили, Ваше Высокопреосвященство, в том наш грех, — говоривший старательно отводил глаза, ему очень не хотелось встречаться взглядом ни с кем из присутствующих. Репутация моя и Львицы Романии была хорошо известна, а Бьянка научилась нервировать окружающих одним своим видом и кривой такой, обещающей многие проблемы улыбочкой. — Король Карл избавил Неаполь не только от Альфонсо Трастамара, но и от всего ценного, что можно погрузить на повозки и подготовить к перевозу во Францию. И теперь он платит нам частью того, что было в Неаполе, очень малой частью. Швейцарцы получают намного больше!

— Я не собираюсь состязаться в щедрости с французским королём. К чему деньги тем, кто по причине мёртвости не сможет их потратить?

— В могилу деньги не унесёшь, — подтвердила Сфорца, от голоса которой ди Альбертини дёрнулся, словно через него ток пропустили. — Кардинал Борджиа спрашивает тебя другое. Готовы ли неаполитанцы отступиться от короля Франции? Вам не впервой переходить на другую сторону даже в разгар битвы.

— Они… мы боимся, Ваш-ша Светлость Всем известно, что Его Высокопреосвященство делает со своими врагами. Много таких как я, изменивших королю Альфонсо тогда, при первом сражении.

— Бывшему королю!

— Бывшему…

Эхом отозвавшись на мой комментарий, пленник снова замолк, но мне хватало и уже сказанного им. Страх! Если его разжечь в сердцах врагов, он часто помогает, но в некоторых случаях способен и помешать. Как теперь, когда один раз перешедшие на сторону французов неаполитанцы готовы были драться не столько из-за враждебности к Риму — её как раз мало у кого можно было найти… достаточно сильную, чтобы рисковать жизнью — сколько из-за реального страха перед виселицей или топором палача.

— Ты прав, поить выдержанными винами и кормить изысканными блюдами я таких как ты не собираюсь, — придавив Стефано взглядом, я выдержал небольшую паузу и продолжил. — Зато могу обещать, что не стану как-либо карать тех, кто в предстоящей битве не то что снова перейдёт на изначальную сторону, а даже просто… отойдет в сторону. Демонстративно, показательно, чтобы было ясно, что это сделано не под конец сражения, а в самом начале или до разгара битвы. И тебя… тоже отпущу.

— Ваше Высокопреосвященство!

Попытавшегося было бухнуться на колени пленника удержали стоящие по бокам охранники-конвоиры. Знали, что я подобное, мягко сказать, недолюбливаю.

— Удивлён? А зря, — хмыкнул я, наблюдая за лицом уже не такого и пленника, на котором причудливо смешались радость и неверие в происходящее, щедро приправленные глубочайшим удивлением. — Что Ферранте Трастамара, что его сын Альфонсо были… великими грешниками. Один полным безумцем, видевшим прекрасное лишь в пытках, трупах и смраде разлагающихся тел. Другой оказался просто жесток, а к тому же и неумён, раз не смог отойти в сторону от безумств своего папаши, который сейчас демонов на одном из последних кругов ада развлекает.

— Но вы же…

Заикнувшись было, ди Альбертини сразу заткнулся, чуть было язык не прикусил, поняв, что фортуна то может быть очень переменчива. Только вот захохотавшая Бьянка и ухмыляющиеся охранники совсем выносили мозг бедняге неаполитанцу. Спокойствие сумела сохранить разве что Катарина Сфорца, явно имеющая большую практику прикладного лицемерия и сдерживания истинных эмоций под маской ледяного безразличия.

— Мой враг — Франция, а точнее её король, лезущий в италийские земли. Я не питаю вражды к Неаполю и желаю правильного, доброго правителя. Но сперва надо выгнать оттуда тех, кто успел награбиться там так, что множество повозок с трудом вмещают в себя плоды этого безудержного грабежа. Можешь так и передать другим. И про обещание не карать тех, кто перестанет сражаться на стороне французов. И про то, что Борджиа желают Неаполю лишь блага с процветанием. А чтобы с тобой, Стефано, ничего не случилось по дороге, отправлю тебя со своими людьми, которые предложат корою Карлу поговорить перед сражением. Заодно у тебя появится время донести мои слова до других сынов Неаполя. Понял?

Кивает, соглашается, пытается потоком льстивых, пусть и довольно неуклюжих фраз выразить свою безграничную благодарность. Кажется, он только сейчас окончательно поверил, что его не только не повесят и не станут калёным железом взбадривать, но отпустят обратно. Мда, времена нынче… и репутация Борджиа в целом и моей персоны в частности.

— Четвёртый и последний, — фыркнула Бьянка сразу после того, как неаполитанца вывели за пределы помещения. — Но этот хоть не полный дурак!

— Да, на первых трёх надежд немного. Вроде и поняли, но мысли излагать толком не в состоянии. Голова… чтобы шлем носить и в неё есть.

Моя подруга то уже давно привыкла в подобным не шибко свойственным этому времени изречениям, а вот Катарина Сфорца в очередной раз вынуждена была призвать всю доступную ей после многолетних тренировок выдержку, чтобы не показывать истинных эмоций. Потому ограничилась нейтральными словами, хотя в глазах кое-что таки да отразилось.

— Они скажут, особенно ди Альбертини. Те трое, хоть простые солдаты, но тоже молчать не будут, Чезаре. Вы же потому и хотите «переговоров» с Карлом VIII, желаете получить немного времени, чтобы слова этих пленников донеслись до ушей других неаполитанских солдат и их командиров.

— Я и не думал скрывать очевидное от прекрасной и опасной Львицы Романии и будущей герцогини Милана, — подмигнул я Катарине. — Нет уж, обманывать союзника, в котором заинтересован на долгую перспективу, да ещё по мелочам… оставлю подобные ошибки своим врагам.

— У вас их много, Чезаре. И у меня теперь тоже, — не то реально опечалилась, не то сделала вид Катарина.

— Зато появились не только сильные союзники, но и буквально в паре шагов находится корона не самого слабого государства. Осталось лишь подойти и взять. Милан стоит риска, не так ли, Катарина?

Пристально сверлит меня взглядом и… коротко кивает, подтверждая уже ранее заключённую договорённость на эту тему. Хорошо. Теперь последний нюанс, без которого в теории можно обойтись, но лучше заранее уведомить.

— И на переговорах, если таковые состоятся, ваше присутствие необходимо наряду с моим и герцога Мантуи. Вы Сфорца…

— Ещё противовес Лодовико. Я понимаю. И помолюсь Господу, чтобы он простил всех нас, дав одержать победу в сражении.

Хочет молиться — да на здоровье, мешать и отговаривать не собираюсь. Вообще же, после допросов удалось не только подготовить людей для передачи предложения неаполитанцам — кстати, в бодром темпе надо и бумагой с печатью озаботиться, по всем правилам. Но без какой-либо торжественности, без парадного варианта, то есть незаметным листом, который тот же ди Альбертини вполне может пронести под одеждой, дабы показать друзья, товарищам и прочим. К слову сказать, там будет ещё одна небольшая, но очень интересная приписка. Получится разыграть ещё и эту карту? Просто замечательно. Нет… я ничего не потеряю.

Что ещё удалось? Конечно же, удостовериться в численности противника, в боевом духе всех частей его войска, да и степень усталости я тоже учитывал как весьма важный параметр.

Дальше… Пора из собственно Палестрины за пределы городских стен, к армии. Пусть там и Мигель, и Раталли, но всегда стоит самому пройтись по расположению частей, дополнительный раз проверить, не случилось ли чего. И для боевого духа собранных под знамёнами Борджиа головорезов это тоже лишним не окажется.

* * *

Троянский конь был заслан и даже принят. Это я про отправку в сторону подошедшей к нам французской армии одного из венецианских кондотьеров с небольшим сопровождением. «Посол доброй воли», мать его! Он должен был передать королю Франции или, на крайний случай, одному из его полководцев подписанное мной, Франческо Гонзаго и Катариной Сфорца письмо с предложением предварительных переговоров. А в качестве красивого жеста возвращались захваченные недавно венецианской конницей пленники. ВСЕ пленники, а не только неаполитанцы. Иначе нельзя, могли возникнуть подозрения. Зато так… красивые жесты никто не отменял, как ни крути.

Пока суд да дело, войска были полностью готовы к началу сражения. Авангард, центр, правый и левый фланги, резерв… И должным образом расставленные батареи, то есть на холмах, да к тому же худо-бедно, но составившие «карты стрельб». Примитивные, конечно, по причине крайней архаичности самих орудий, но за неимением лучшего и это заметно повышало эффективность ведения огня.

— Беспокоюсь я, — признался стоящий рядом и только что оторвавшийся от рассматривания противника в подзорную трубу Корелья. — И даже не за успех тех неаполитанцев, которым ты поручил кое-что передать своим… Гонзага!

— А что с ним, то есть с ними не так? Предавать нас и переходить на сторону французов они точно не станут. Я человек очень осторожный и стараюсь как можно меньше оставлять на волю случая. Мои люди внимательно отслеживают происходящее у венецианцев, там всё спокойно.

— Другое беспокоит. Гонзага хороший военачальник, но не любит прислушиватьсяк другим. Исключение — его дядя Ридольфо, но он не большой сторонник слишком новых и необычных ходов. Оба предпочитают действовать как им привычнее, а это способно доставить неудобства. Венецианцев больше, с ними приходится считаться, даже уступать.

— Всё учтено, Мигель, — успокоил я друга. — Даже если герцог Мантуи станет воевать по тем канонам, которым его обучал Ридольфо, он не нанесёт нашим планам особого вреда, разве что увеличит собственные потери, только и всего. Какое самое слабое место противника?

— Обоз с добычей!

Быстрый ответ. Абсолютно правильный ответ.

— Сюда же стоит прибавить малое число орудий, но в целом ты прав. У властителя Мантуи слюнки текут на французскую добычу, а значит он ни за что не откажется от предложения послать часть своей лёгкой кавалерии в обход, чтобы та ударила с тыла, по охране этого самого обоза. Но ведь и французы, и швейцарские наёмники очень не хотят лишиться даже части добычи. За неё они готовы драться жестоко!

— Всем нужно золото… — усмехнулась Бьянка, доселе молчавшая. — Но и нам тоже, да?

— У нас хватает выдержки и понимания, что после победы трофеи никуда не денутся. И что золото — это не самая важная часть. Куда важнее сам Неаполь, раздел которого ещё предстоит сделать наиболее выгодным для нас. И не только Неаполь. Пока же просто ждём… Для нас лучшим исходом будет прибытие кого-то из французов на переговоры. Время, оно работает отнюдь не на наших врагов и не на временных союзников. Но даже если король Франции решит атаковать сразу — мы к этому уже приготовились.

— И снова мы на фланге, — покривился Корелья. — Только теперь левом.

— Главное не где находиться, а как грамотно использовать местоположение, — возразил я. — Вот и постараемся использовать положение на фланге таким образом, чтобы противник резко расхотел нас атаковать. Батареи уже сгруппированы должным образом, осталось лишь напомнить командирам о правильных обороне и атаке. Наши то ладно, а вот вассалы Святого Престола… Эти могут позабыть, поддаться жажде славы, трофеев и понести чрезмерно высокие потери.

— Они — это не совсем мы, — испытующе этак посмотрела на меня Бьянка, ожидая реакции.

— А венецианцы — это совсем не мы. Пусть союзники, но такие, за которыми надо очень внимательно следить, чтобы потом горько не пожалеть. Слишком уж переменчива политика любой республики, особенно торговой. Сочтут, что выгоднее будет поддерживать Рим не так сильно, вот тогда и усложнят нам жизнь. А уж если взбредёт в голову с Османской империей заново договариваться… тогда будет совсем печально для наших планов.

— Планов? Каких именно?

— Позже, Мигель. Сейчас в двух словах сказать не получится, а обрывать разговор на самом интересном месте я сам не хочу. И вообще, лишнее сейчас — забивать разум тем, что даже косвенно не относится к этой войне.

Чувствовалось, что Корелья хочет сказать нечто вроде: «Сам то постоянно думаешь и о сиюминутном и о только начинающем приближаться». Однако молчит и правильно делает. Вот когда сможет одновременно гонять в голове несколько потоков мыслей, не сбиваясь и не теряя эффективности — тогда другое дело. А пока не вывел мышление на более высокий уровень, лучше воздержаться и не гоняться сразу за двумя зайцами со всем известным результатом.

Ждать пришлось недолго. Результат? Как раз тот, что доктор прописал — французы согласились на переговоры, причём даже уговаривать не пришлось. Интересно, однако! Неужто Карл VIII и его приближённые реально надеются, что им удастся договориться о безопасном проходе с учётом имеющегося на сей день расклада? Или просто хотят посредством отправленных на переговоры хоть частично, да получить представление о противостоящей им армии? Не столько о численности — это им и так известно — сколько составить личное впечатление, что часто бывает фактором не из последних. Такого я бы не исключал, учитывая наличие столь опытного и опасного человека как маршал Луи де Ла Тремуйль.

Мда… Собственно, именно он к нам и пожаловал с полагающимся сопровождением и явно снабжённый всеми возможными и невозможными полномочиями. Оставалось лишь пригласить его в спешно раскинутый шатёр чуть в стороне, дабы не любопытствовал сверх меры в глубине нашей армии, особенно касаемо расположения и численного состава батарей.

Самый минимум высокопоставленных персон, дабы не огорчать Франческо Гонзага. Он как командующий венецианской армией, я в качестве командира остальных войск… и Катарина Сфорца, чьё присутствие было важным с политической точки зрения и за ради психологического давления на маршала Франции. Корелья и Раталли были при войсках, дабы не случилось чего-нибудь неожиданного; Бьянка тоже, тяжко вздыхая, смирилась с тем, что тут ей не судьба побывать. Гонзаго, однако! Присутствие девушки, скажем так, не шибко знатного происхождения пусть даже в качестве секретаря, записывающего сказанное, ему явно встала бы поперёк горла. А конфликтовать по даже не второ-, а третьестепенным поводам я лично смысла не видел.

Но вот та самая знатность, из-за которой он хоть и косился на Львицу Романии, но вслух своего истинного отношения не высказывал — это заставило меня по иному посмотреть на некоторые намёки Родриго Борджиа относительно Бьянки. Сейчас она всего лишь Бьянка де Медельяччи, странная фаворитка папского сына и великого магистра Ордена Храма. Это немало, но в то же время не много для того уровня, куда я стремлюсь её вывести. Пусть она очень успешно учится, но набрать вес в глазах окружающих может только двумя путями, один из которых ей явно не подходит.

Выходить замуж за знатную, влиятельную и непременно зависимую от Борджиа персону… Учитывая определённые пристрастия моей подруги, подобное даже в теории очень сложно допустить. Даже если заморочиться с чисто фиктивным браком, слишком хлопотно, а это не есть хорошо. Остаётся второй путь, при котором она, как личный вассал семейства Борджиа, получит какое-нибудь герцогство, которое по тем или иным причинам будет не слишком удобным удерживать за собой лично. А потом уже трансформировать связку сюзерен-вассалы таким образом, чтобы последним стало на порядок сложнее проявлять попытки отколоться или играть в местечковый сепаратизм. Опыт веков грядущих тут сыграет на моей стороне.

Потом, всё потом и даже не на близкую перспективу. Сейчас «улыбаемся и машем» мрачному маршалу Франции, который наконец появляется в шатре и окидывает собравшихся тяжёлым таким, недовольным взором. Вот слова наоборот, более чем вежливые. Понимает, как умный человек, что ситуация сейчас для его стороны далеко не самая приятная, учитывая тот факт, что французская армия уже получала от нас по голове, а вот в иную сторону… как-то не случалось в этой войне.

— Вы пропустили нас через свои земли, Ваше Высокопреосвященство, ваш отец, Папа Александр VI, возложил на моего короля корону Неаполя, — вкрадчиво так, с показным недоумением начал де Ла Тремуйль. — Чем же вызвано то, что теперь знамя Борджиа развевается среди прочих над армией, которая преградила нам путь во Францию?

Умные слова, Ваша Светлость, — кивнул я, признавая умение маршала играть словами. — Только у всех трёх людей, сидящих перед вами, есть свои претензии к Франции. И, как я полагаю, правильно будет дать Его Светлости Франческо Гонзага, герцогу Мантуи, сказать о претензиях республики Венеция к Франции.

— Венеция и Мантуя не признают власть французской короны над Неаполем, — сверкнул глазами герцог. — Республика требует, чтобы Трастамара вернули себе власть над королевством, а король Карл VIII перестал примерять на свою голову не принадлежащие ему короны. Мы думали, что Бретань была исключением, но она стала началом.

— Вот видите. Ваша Светлость, Венеция недовольна, — улыбнулся я, разводя руками. — Тут и торговые интересы и опасения излишнего усиления вашего королевства. Уж простите, но пример Модены, Асти, Монферрата. Салуццо и той же Савойи показывает, что если французская армия куда-то вошла, то выпроводить её без очень веских доводов крайне затруднительно. А там как знать… Вдруг ваш король захотел бы прогуляться и по землям Венеции.

Гонзага пробурчал что-то подтверждающее, а маршал только и мог, что скрипнуть зубами и сохранять вежливое выражение лица Знал, хитрая его душа, что Карл VIII не остановился бы, пока не «положил в карман» короны и знаки власти ВСЕХ италийских земель, даже тех, которые изначально сказались нейтральными и даже союзными. И понимал, что я это понимаю, точнее догадываюсь, исходя из знания нутра его сюзерена.

— Его Величество поручил мне спросить, что вы хотите получить в обмен на свободный проход его армии?

Торг? Сомнительно, хотя обещать то французы могут многое, только исполнение обещанного у Карла VIII не в чести. Пример Бретани тому явное доказательство!

— Вы слышали сказанное герцогом. Впрочем, это претензии со стороны Венеции и Мантуи, маршал. У меня они совсем другие, причём совершенно не связанные с неапольскими делами.

— Тогда с чем, Ваше Высокопреосвященство? — прозвучала нотка удивления в голосе де Ла Тремуйля. Между Святым Престолом и Францией нет ни земельных споров, ни даже денежных! Вместе с тем мой король готов пойти навстречу пожеланиям Его Святейшества Александра VI.

— Вы правы, только претензии к Франции не у Святого Престола, а со стороны Ордена Храма, великим магистром которого я являюсь. Они же и денежные, и земельные. Вот, ознакомьтесь со всем списком, я же, если вам что-то покажется непонятным, поясню.

Протягивая маршалу лист бумаги, исписанный мелким, но более чем разборчивым почерком, я сохранял внешнее спокойствие… Однако до чего же хотелось даже не ухмыльнуться, а расхохотаться от души, когда маршал Франции Луи де Ла Тремуйль нехило так фалломорфировал у всех на глазах! Ведь он сейчас смотрел насписок отжатых Филиппом Красивым принадлежавших тамплиерам земель на территории нынешнего королевства, а также на суммы, которые корона была должна Ордену Храма, и те, что выгребла из орденских сокровищниц. А они впечатляли при любом раскладе.

Филипп Красивый поживился от души! Двести тысяч полноценных золотых ливров — а турский ливр весил немногим более восьми грамм — было изъято лишь из главной резиденции Ордена Храма во Франции — крепости Тампль. Почти на такую же сумму потянуло имущество из Тампля — что поделать, рыцари знали толк в красоте и ценностях.

Естественно, имущество других французских владений тамплиеров тоже перешло к Филиппу, но вот деньги почуявшие неладное рыцари успели припрятать, да так, что наложить на них лапы загребущие просто не получилось. По обрывочным сведениям они просто ушли за пределы страны… вроде даже к дружественным Ордену Храма Иоаннитам. Так что досталось Филиппу Красивому лишь то, что хоть и было ценным, но не слишком компактным.

Всё? О нет! Король Франции подгрёб под себя векселя, выданные тамплиерами многим знатным персонам, занимавшим у храмовников деньги. Немалые суммы, к слову сказать! И, само собой разумеется, переключил выплаты по ним на себя. Суммы там измерялись тысячами и десятками тысяч ливров в каждом векселе, а в целом счёт шёл на сотни тысяч. Плюс «вишенка на торте» — долги самого Филиппа Красивого и его родственников. Более миллиона ливров золотом! В общем, король был в долгах как в шелках, вот и решил разом избавиться не только от своих финансовых проблем, но и поживиться за счёт чужих — нагло так, по беспределу, даже фиговым листом не прикрывшись. Ведь абсурдность предъявленных тамплиерам обвинений была очевидна всем.

Золото… очень много золота. Двести тысяч золотых турских ливров звонкой монетой из сокровищницы Тампля, почти столько же от продажи ценностей из того же места, сто с чем то тысяч с «периферии», векселей на сумму около шестиста тысяч и миллион с гаком долга короля Филиппа и его семейки. Банальная арифметика и в результате получаем очень приблизительную сумму более трёх миллионов золотых ливров. Ливров, а не дукатов! При переводе в последние стало бы совсем грустно маршалу. Поэтому я и не стал этого делать. Захочет — сам проведёт нехитрые вычисления, чай человек грамотный.

Ну и претензии возрождённого Ордена Храма на все замки и земли, изъятые в результате судебного процесса, с недавних пор объявленного потерявшим силу, юридически ничтожным. Шах и маг, месье, шах и мат! Издевательские требования по сути, но по форме практически безупречны, сложно подкопаться. И это если не считать унизительного такого щелчка по носу у всех на виду, который при предъявлении сего документа получала Франция, король которой считал себя чуть ли не самым могущественным человеком в Европе.

Ага! Противный звук наискось разрываемого листа бумаги, и вот обрывки, уже скомканные, летят на пол. А сам Луи де Ла Тремуйль, пылающий от искренней злобы, цедит сквозь зубы:

— Мой король ни секунды не станет сомневаться, что ответить на… это. Франция готова терпеть то, что Папа Римский решил подарить сыну новую игрушку, назначив его главой уничтоженного ордена, главные из которых сгорели в очищающем пламени с божьего благословения! Или кто-то хочет, чтобы история повторилась заново?

Жестом останавливаю явно что-то пожелавшую сказать Львицу Романии. Знаю её острый язык, но вряд ли она осмелится сказать то, о чём принято молчать. Совсем молчать в присутствии кого-либо из сначала Капетингов, а затем сменивших их на троне Валуа, тоже самых что ни на есть родственников.

— Зачем повторять то, что ещё не закончилось? Ведь ваш Карл VIII Валуа такой же «проклятый король» как и Филипп Красивый Капетинг, что не пережил и на год великого магистра Жака де Моле. И трое его сыновей, смерти которых на протяжении чуть более десятка лет никто не назвал бы естественными, как и кончину их грешного отца.

Отшатнувшийся де Ла Тремуйль, полнейшая тишина… Побледневший Франческо Гонзага, серьёзная Катарина Сфорца. Я же, криво усмехаясь, продолжаю говорить то, что многие, слишком многие пытались забыть, вычеркнуть из памяти и не вспоминать, несмотря даже на происходящее.

— Беда Валуа в том, что они очень уж родственны Капетингам. Уж не потому ли при первом же из новой династии разразилась война, которую позже назовут Столетней? Страшная война, принесшая с собой неисчислимые бедствия всей Франции, не говоря уж о тех, кто ей правил в те времена. Не потому ли сменивший Филиппа VI, первого Валуа на французском троне, Иоанн Добрый проиграл самую важную для себя и Франции битву, после чего умер в плену? Карлу V не то повезло, не то мудрость позволила избежать беды… А вот следующий, Карл VI, тот и вовсе сошёл с ума. Да, именно безумие его настигло, скрывать это было невозможно, не так ли, маршал?

— Прекратите!

— Неужто? Нет уж, прекратить должны были те, кто носил корону! Только один из них, кому сильно помогла Орлеанская Дева, не то позабыл, не то посчитал лишним передать потомкам, что проклятье не умерло, а всего лишь задремало. Что оно ждёт, когда на троне окажется монарх… схожий с теми, которые навлекли на себя гнев за уничтожение Ордена Храма. Кажется, отец вашего короля кое о чём догадался в последние годы своей жизни. Интересно, предупредил ли он своего сына? Если и да, то «в одно ухо влетело, а в другое вылетело». А сейчас… Уговорили, я прекращаю. Зато проклятие так просто не уговорить. Идите, маршал, и передайте это своему королю. А лучше и другим, кто захочет слушать и будет иметь достаточно ума для того, чтобы услышать. Жак де Моле передаёт привет из могилы устами сменившего его великого магистра.

Нокаутирующий удар. Луи де Ла Тремуйль, сопровождаемый парочкой уже знакомых мне советников вышел из шатра, даже забыв про правила приличия. Хорошо хоть его сопровождающие оказались не столь впечатлены прозвучавшими словами… Но «не столь» и «не впечатлены» — это всё ж большая разница. Просто выдержки побольше оказалось, как я полагаю. Выдавили из себя подобающие слова и тихонько так удалились, потупив глазки. А вот де Ла Тремуйля пробрало до печёнок. Никак вспомнил о том, что канцлер Гийом де Ногаре, верный пёс короля, умер не самой лёгкой смертью во время процесса, а Папа Климент V спустя месяц с небольшим после сожжения Жака де Моле помер во время охоты по неизвестной причины. Более того, в церковь, где находилось уже мёртвое тело понтифика, ударила молния, вызвав такой пожар, что и хоронить нечего было.

Хм, уж не примерил ли на себя вернейший сторонник короля Карла VIII участь Ги де Ногаре? Возможно, ой как возможно! Про это я, каюсь, как-то даже не подумал. Более того, почему то в голову пришла мысль о том, что и сам Карл VIII умер донельзя дурацкой смертью — ударился головой о дверной косяк в одном из своих замков. Вроде даже в том самом Амбуазе, где сейчас находится ненавидящая его жена, Анна Бретонская. Мля-я… Тут и сам начнёшь верить в проклятье тамплиеров, особенно учитывая то, что в существовании высших сил мне так точно сомневаться не получится.

В любом случае, удалось даже больше того, на что я рассчитывал. Выигранный час времени для того, чтобы моё предложение неаполитанской части вражеской армии дошло до как можно большего числа адресатов — это само собой. Приятный же бонус заключался в том, что лучший военачальник короля пребывает сейчас в таком шоке и душевном раздрае, что руководить сражением, выкладываясь на все сто… не факт, что в состоянии. Мне же предстоит объясняться, пусть и по-быстрому, с Гонзаго и Сфорца. В основном, конечно, с герцогом Мантуи. Пофиг, прорвёмся! С учётом моего положения кардинала, сына понтифика и великого магистра Ордена Храма есть варианты. В конце то концов, не одному же Савонароле корчить из себя Глас Господень!

Интерлюдия

Папская область, Палестрина, расположение французской армии, февраль 1494 года

Карл VIII давно, очень давно не видел маршала де Ла Тремуйля в таком удручающем состоянии. По одному виду полководца становилось понятно — переговоры прошли не просто плохо, а отвратительно. Но что именно привело его в такой вид? Король хотел было спросить своего верного сподвижника, но тут сам де Ла Тремуйль открыл наконец рот, изрекая слова, которые король хотел…. А может и не хотел из-за дурного предчувствия услышать.

— Нашу армию не пропустят, да, Луи?

— Хуже, Ваше Величество, — выдохнул маршал, с трудом удерживающий себя в подобии обычного состояния. — Борджиа предъявил требования не как кардинал и «рука Святого Престола», а как великий магистр тамплиеров. Он претендует на ВСЁ, что было имуществом Ордена Храма. И он…

— Сошёл с ума, — рыкнул король. — Придётся напомнить ему, как завершился путь этого ордена! Заодно… Что-то не так, маршал?

— Простите, мой король, я сказал почти то же самое и… получил ответ, который мне хочется забыть.

Эти слова заставили Карла VIII внимательно так посмотреть на одного из самых верных своих людей. Он знал, что Луи де Ла Тремуйля сложно смутить, но ещё сложнее напугать. А именно страх сейчас витал в воздухе, стремясь добраться даже до него. Поэтому король повёл рукой, разрешая, а точнее приказывая маршалу продолжить.

— Чезаре Борджиа, как новый магистр Ордена Храма потребовал от меня сказать Вашему Величеству, что: «Жак де Моле передаёт привет из могилы устами сменившего его великого магистра». И подробно напомнил о «проклятии тамплиеров», которое висит дамокловым мечом над королями Франции.

— Ублюдок! — прошипел король Франции, сжав руку в кулак и с трудом удержавшись от желания ударить этим самым кулаком по чему-нибудь… или кому-нибудь. — Ядовитая ехидна знает, в какое место ударить… и ужалить. Про «проклятие» он сказал не только тебе, но и другим. Неаполитанцы, среди них волнения. Вместе с отпущенными пленниками он «подарил» им слова и письмо.

— И в нём…

— Самого письма нет, его не удалось найти. И даже повесить тех, кто его доставил, нельзя.

— Это помогло бы внушить страх неаполитанцам, Ваше Величество.

— Помолчите, Бернар, — отмахнулся от командира гвардии Карл VIII. — Повесим хотя бы одного, ещё сильнее убедим остальных в том, что надо бежать. Они уже привыкли это делать. Послушайте, маршал, что придумал этот Борджиа!

Тут король вкратце изложил ситуацию, которая заметно изменилась за то недолгое время, пока шли переговоры с участием де Ла Тремуйля. И услышанное маршалу сильно не понравилось. Оказалось, Чезаре Борджиа предлагал неаполитанской части войска даже не перейти на его сторону, а просто отойти и «постоять в сторонке», обещая за это позабыть про случившееся ранее и никоим образом не наказывать впоследствии. Не награждать, но и не карать. Учитывая же известность младшего Борджиа как человека, который старается исполнять данные им обещания… Одно это могло сильно воздействовать на неаполитанцев. А вдобавок и напоминание про «проклятье тамплиеров», которое поражает всех французских королей, отступающих от «праведной жизни». В послании неаполитанцам Чезаре Борджиа припомнил Карлу VIII и коварно захваченную Бретань, и нарушение священного таинства уже заключённого Анной Бретонской брака, и вторжение в италийские земли. А как начало действия «проклятия» припомнил весьма символическое и чувствительное поражение в первой же битве этой войны. Заодно напоминал, что проклятью не прикажешь, оно порой не особенно разбирает, кто виноват больше, кто меньше. И лучший способ избежать его действия — отойти в сторону от того, кто является его главной целью.

— Напиши это кто-нибудь другой — его бы не стали и слушать, — бушевал Карл Валуа. — Но он же не просто «великий магистр» вынырнувшего из зловонного болота «ордена тамплиеров», а кардинал, причём уже известный своими достижениями. Лекарство от оспы, оно действует! Вот и относятся к его словам гораздо внимательнее, чем они того заслуживают. Хорошо ещё, что этот Борджиа не уподобился Савонароле и не утверждает, что и с ним Господь говорит!

— И что с неаполитанцами, Ваше Величество?

Карл VIII, прервавшись, лишь махнул рукой в сторону д’Обиньи, приказывая говорить капитану гвардии. Тот, не скрывая своего недовольства происходящим, проворчал:

— Неапольские войска ненадёжны, они боятся Борджиа больше, чем нас. Как только почувствуют слабость — воспользуются его предложением, сохраняя жизнь и надеясь, что мы не сможем их наказать. И легенды о тамплиерах, они очень мешают. Опасно!

— То есть у нас семь тысяч, больше трети армии, может покинуть поле битвы в любое мгновение, да?

— К сожалению, мне нечем вас утешить, Луи, — покривился командир гвардии от печальных перспектив. — Разве что не обязательно все, кто-то может и остаться. Но кто… этого я не знаю. Неаполитанцы!

— И как тогда мы можем надеяться выиграть битву при меньшей численности, слабой в сравнении с противником артиллерии да ещё со сковывающим движение громоздким обозом?

Де Ла Тремуйль задал этот вопрос, только вот к кому он был обращён, маршал и сам толком не понимал. Слишком уж недавние события выбили его из привычного спокойного, сосредоточенного состояния. Полученный же ответ заставил его глаза округлиться, чуть ли не вылезти из орбит, особенно учитывая то, что ответ был получен от самого Карла VIII.

— У нас мало шансов выиграть сражение, Луи. И нам нельзя отступать в Неаполь, ожидая подкреплений. Тогда нас раздавят с двух сторон, испанцы уже высадились на юге и движутся к северу, занимая одну крепость за другой.

— Вы хотите прорываться сквозь вражескую армию, мой король? Под огнём артиллерии Борджиа, отягощёнными даже не пехотой, а обозом? Прорвутся немногие, если вообще прорвутся. Неаполитанцы… останься они верны, не опасайся мы их измены в любой момент…

— Я это понимаю! Потому заранее говорю, что нам вряд ли удастся прорваться всем, тем более со всем, что везём в обозе. Луи, Бернар, слушайте внимательно, от этого многое будет зависеть!

Оба приближённых короля Франции слушали и с каждым новым королевским словом становились всё мрачнее. По сути им предстояло придумать, как не выиграть сражение, а проиграть его с меньшими для себя потерями. Как ни странно, но второй после ненадежности неаполитанцев проблемой стала наёмная швейцарская пехота. О нет, они не собирались даже думать о сдаче или бегстве, получив столь большую по любым меркам добычу. Только в этом, в объёме и ценности добычи, и была проблема. Наёмников почти невозможно было заставить бросить тот самый обоз! На такое «псы войны» не пойдут, прежде чем не встанет вопрос о выживании.

Сказать им прямо? О, вот тогда возможно всякое, но неизменно печальное для Франции. Поставленные перед печальным выбором наёмники могли склониться к тому варианту, при котором обратят оружие против нанимателя, предварительно договорившись с изначальным противником. И ведь Борджиа вполне мог пойти на такую сделку. Что Карл VIII, что его маршал и командир гвардии успели в должной мере изучить своего, пожалуй, главного врага в этой неудачно складывающейся войне.

Поэтому то король и предложил де Ла Тремуйлю начать основную стадию сражения атакой швейцарской пехоты той части войска Борджиа, которая покажется более уязвимой. И уж точно не атаковать собственно войска этого «великого магистра», учитывая грустный опыт противостояния его новому пехотному построению с большим числом аркебузиров и массовой поддержкой артиллерии.

Втянуть врага в битву, заставить его сосредоточить немалую часть сил на швейцарцах и возможно неаполитанцах — если те сразу не увильнут от боя, чего все трое совещающихся не исключали — после чего… Атаковать кавалерией? О нет, как Карл VIII, так и его маршал помнили, что такое венецианские конные арбалетчики и как они опасны что для пехоты, что для конницы. Зато подставить как выгодную цель слабо охраняемый обоз и, с не менее глубокой печалью, артиллерию — вот это могло подействовать.

— Венецианским кондотьерам и самому Франческо Гонзага прежде всего нужны деньги и ценности из обоза, — невесело усмехаясь, выдавливал из себя Карл Валуа. — Чезаре Борджиа не обманется этим и будет призывать преследовать нас, только…

— У Борджиа мало кавалерии, — понятливо откликнулся де Ла Тремуйль. — А оторвать венецианцев от разграбления обоза у него не хватит сил. И ещё швейцарцы.

— Всё вместе, маршал. И прорвавшись, уходить через Сиену, охваченный мятежом против Медичи Ливорно, возможно даже Пизу… В Лукке уже наши войска.

— А затем Милан?

В ответ на этот вопрос командира своей гвардии король невесело так ухмыльнулся, заявив:

— После того как Катарина Сфорца стала союзницей Борджиа, я не знаю, куда метнётся Мавр! Лучше из Лукки, соединившись с отрядами Жильбера де Бурбон-Монпансье мы через Геную отступим в Савойю. Там же, приведя войско в порядок и дождавшись подкрепления из Франции, продолжим. Нельзя дать нашим врагам достаточно времени, чтобы они лишили нас большей части завоёванного.

Может Луи де Ла Тремуйль и хотел возразить по отдельным моментам, но сейчас предпочёл промолчать, выждать. Тут и напоминание о «проклятии тамплиеров» и понимание, что вот-вот начнётся сражение… И вообще неуверенность, что в этой войне хоть что-то может пойти по заранее разработанным и продуманным планам. Вырваться из ловушки, пусть даже потеряв обоз, артиллерию, даже наёмников — вот то, что заботило маршала, в этом он был полностью солидарен с королём. Остальное… подождёт.

* * *

Франция, Амбуаз, февраль 1494 года

Голубиная почта — вот то средство, которым пользовался как Диего де Фуэнтес, так и все люди, нуждающиеся в получении сведений как можно быстрее и при этом имевшие достаточно средств для подобного. Ведь хорошие почтовые голуби стоили немалых денег. Более того, их отправляли сразу двух-трёх, дабы исключить утерю послания от неизбежных печальных случайностей.

Фуэнтес располагал должными средствами. Не своими, конечно, а предоставленными ему Родриго Борджиа, Папой Римским. Хотя служил он не понтифику, а именно Борджиа и были на то сразу несколько причин. Во-первых, Диего родился и вырос в Каталонии, примерно в тех местах, откуда были родом и Борджиа. И как многие другие, когда их земляк возвысился в Риме — даже в бытность не Папой, а «всего лишь» вице-канцлером — представители многих семей сочли хорошей мыслью отправить кое-кого из своих туда, в Папскую область. Не прогадали, ведь Родриго де Борха стал хозяином Святого Престола, обойдя всех соперников.

Но не только это сделало каталонца абсолютно верным семье Борджиа человеком. Диего, по его глубокому убеждению, боялся в этом мире всего двух вещей: оспы и за жизнь членов своей семьи, то есть матери, брата и двух сестёр. Отец и старший брат погибли… не от клинка, хотя немало успели повоевать, а от «бича божьего», той самой оспы. Теперь же, после того, как именно Борджиа — чтобы ни говорили некоторые о «божественном ниспослании» — сумели найти средство, защищающее от страшной болезни, один страх исчез полностью, второй же значительно ослабел.

Отсюда и преданность, и готовность служить под знамёнами хоть самих Борджиа, хоть Ордена тамплиеров, который был восстановлен исключительно во имя интересов этих самых Борджиа.

Приказ отправиться во Францию, скрыв истинную суть под маской лекаря? Не представляло сложностей. Трудности были лишь во время обучения, когда Диего с заметными усилиями изучал хотя бы основы лекарского дела. Нужного дела, полезного, но всё же не совсем того, к чему лежала душа. Гораздо легче ему давались шпионские премудрости, в коих его просвещал сам Чезаре Борджиа. Шифрованные послания, умения заметить следящих за ним людей и самому оставаться незаметным, знания о том, что даже другая одежда способна изменить человека, не говоря уж об искусственной хромоте или поддельном шраме. Происходящий из знатного рода более чем в десяти поколениях Диего де Фуэнтес и не думал, что ему придётся почерпнуть знания у… бродячих актёров. А вот пришлось!

И пригодилось. Уже с того дня, как он въехал во Францию, прикидываясь учеником довольно известного врача Генриха фон Шлоссберга. Врач действительно существовал и, более того, был обязан тем же Борджиа, избавившим его от серьёзных неприятностей, связанных с вниманием инквизиции на землях Священной Римской империи. Алхимия… ей с давних пор занимались почти все врачи из числа тех, которые хоть что-то из себя представляли.

Сперва к королевскому двору, а точнее в Амбуаз, для лечения слабого и болезненного дофина проник сам Генрих фон Шлоссберг, обязанный Борджиа избавлением от пыток и, вполне вероятно, костра инквизиции. Затем протащил и «помощника» среди других, часто и постоянно меняющихся. А дальше… всё было так, как и планировал великий магистр Ордена Храма. Ненавидящая своего мужа Анна Бретонская охотно приняла помощь Борджиа, сулящую ей свободу для себя и восстановление независимости для своей Родины.

За то время, которое прошло со дня «союзного договора», пусть и не оформленного на бумаге, прошло не так много времени. Только и его оказалось вполне достаточно для подготовки. Жан де Риё, бывший командующий армией Бретани, прикидываясь больным, сумел собрать верных герцогине вассалов, не объясняя суть. Да и не мог объяснить, ибо сам её толком не знал. Анна Бретонская сказала верному воину лишь то, что от этого зависит независимость Бретани, у которой теперь есть действительно серьёзная поддержка. От тех людей, которые её окажут, а не отделаются лишь символической подачкой, как было во время той печальной для герцогства войны.

Поддержка действительно ожидалась серьёзная. В портах Испании уже собирались корабли, которые должны были высадить в портах Бретани из числа находящихся поближе к Ренну, её столице, часть нанятых отрядов, а также орудия и припасы. И корабли были не торговыми, а способными за себя постоять, что было особенно важно в свете событий в Неаполитанском королевстве.

Только что толку в тех приготовлениях, когда знамя и сам символ власти герцогства находится в Амбуазе, на положении птицы в золотой клетке? Маловато! Требовалось совместить Бретань и герцогиню, а для этого доставить Анну Бретонскую в Ренн. План был составлен, герцогиня его приняла, оставалось лишь тщательным образом подготовиться.

Как? Наёмники родом из Швейцарии, самые настоящие, выдаваемые за отряд, направляемый в Италию, как одно из подкреплений. Подложные бумаги, способные выдержать какую-никакую, но проверку, были готовы заранее и находились при Фуэнтесе. А вслед за бумагами притопали и сами наёмники, ранее якобы находившиеся на службе у короля Англии. И они действительно прибыли со стороны Англии, те самым подтверждая свою «легенду», как некоторое время назад, усмехаясь, поименовал подобное Чезаре Борджиа.

Большой отряд в три сотни человек под командованием Марка Штайгера, опытного и многое успевшего повидать вояки. Не сам по себе, а сопровождаемый настоящими французскими шевалье. Французы знали лишь малый элемент мозаики, в их задачи входило всего лишь сопроводить отряд, не представляя, какую цель он будет исполнять. Проклятье, да они не знали даже то, кому на самом деле служат эти три сотни швейцарцев! Имеющие глаза, способны были лишь бессмысленно смотреть, но не видеть истину.

Если что, истину, помимо Анны Бретонской и самого Фуэнтеса, знали лишь сам Штайгер и два его лейтенанта, которым дали неплохой аванс и обещали по выполнению заплатить столько, что не только детям, но и внукам останется. Равно как пообещали всем троим по замку с землями в италийских землях, да и простых солдат не обделить приятными подарками. Слово Борджиа, которому привыкали верить. А кого именно убивать… этим швейцарских наёмников смутить и тем более испугать было сложно. Они привыкли участвовать в самых разных боях, меняя сторону, оставляя после себя то кровь, то крики, то пепел пожарищ. К тому же именно отряд Штайгера успел наследить-напакостить слишком во многих местах, отчего нуждался в тихом и безопасном месте. Для кого-то шанс осесть, для других — переждать пару лет, пока всё хоть частично не успокоится. Потому и подбирали таких… замаранных и ненавидимых в слишком многих местах. Тех, кому, по большому счёту, нечего терять, но кто действительно мастер своего дела.

Был обычный день, довольно прохладный, февральский, но именно он должен был стать решающим. Ещё пару дней назад Фуэнтер предупредил Анну Бретонскую о том, что всё готово, подходящий момент настал и вот-вот подойдёт отряд тех, кто должен будет проникнуть при помощи королевы Франции в Амбуаз и… вырезать там всех, кто поддерживает её мужа и готов обнажить клинок в знак этого. Тогда Анна Бретонская сказала лишь: «Он не оставил мне выбора. Кровь не на моих руках… на его!»

Самому рыцарю Ордена Храма не было дела до того, кого хочет обвинить в предстоящих смертях герцогиня Бретани, так и не ставшая по сути своей — но не по положению — королевой Франции. Рыцарь выполнял порученную ему миссию и стремился сделать это так, чтобы у обоих Борджиа, кому он клялся в верности, не было ни малейшей возможности остаться недовольными проделанным. Уже исчез Генрих фон Шлоссберг, которому он сам недвусмысленно намекнул, что со дня на день тут станет очень опасно. Врач, мало что знавший, но кое о чём догадывающийся, послушался доброго совета и отбыл… наверняка в Испанию, чтобы или осесть там или, что более вероятно, вернуться в Папскую область.

А вот Анне Бретонской для поправления здоровья по совету врача следовало почаще совершать прогулки на свежем воздухе, на природе, в ближайшем к Амбуазу лесу. Начались эти самые прогулки давно, чтобы не вызывать удивления и тем более подозрения о приставленной де-юре стражи, а де-факто охраны из числа королевских гвардейцев. Подействовало. Теперь выезд королевы Франции на конную прогулку, без дам свиты, но в сопровождении личного врача стал донельзя привычным. Как раз то, чего и добивался Фуэнтес.

Погода… можно сказать благоприятствовала. Никакой слякоти, даже лёгкий снег выпал. Отсутствие ветра, гололёда также не наблюдалось, что было весьма важно для лошадей. И Анна Бретонская, в это утро высказавшая пожелание прогуляться чуть подальше обычного.

Повод для беспокойства охраны? Отнюдь! Такое тоже случалось. Только на сей раз это была не подготовка к действию, а первая стадия оного. Диего де Фуэнтес понимал, что чем дальше от стен крепости произойдёт нападение первого отряда наёмников и чем тише оно окажется, тем больше шансов на успех полный, а не частичный. Полный — это доставка в Ренн не только Анны Бретонской, но и её сына, дофина Франции. Хотя если вдруг что-то пойдёт не так — рыцарь ордена Храма был готов усыпить герцогиню и пусть даже против воли, но доставить в Ренн символ Бретани. Ну а если доставляемая станет совсем упрямиться… Лучше мёртвый символ «убитый слугами подлого короля Карла VIII при попытке насильно выданной замуж бежать от мужа-тирана».

Полтора десятка охраны — меньшего количества Анне Бретонской добиться так и не удалось, что было довольно неприятно, но всё же решаемо. Фуэнтес не зря тщательно создавал образ именно врача, причём далёкого от любых военных дел. Это должно было помочь, особенно с учётом тех приказов, которые получил Марк Штайгер и которым должен был строго следовать. Осталось совсем немного времени до тех пор, пока… Уже не осталось.

— Я вижу каких-то людей! — воскликнул Шарль де Грассе, один из сопровождающих королеву стражей. — Может нам вернуться? Королева…

— Спокойно, Шарль, — едва заметно поморщился д’Ассанж, командир охраны, не одобряющий чрезмерную осторожность и считающий, что тут, близ Амбуаза, мало чего стоит остерегаться. — Возьми с собой де Бриссака, д’Олонэ и де Виллама, проверь, кто это там и зачем.

Осторожному де Грассе не слишком понравился приказ, но и отказаться он выполнения он не мог. Фуэнтес, глядя на это, привычно сдерживал улыбку. Не зря же он постарался узнать как можно больше обо всех охранниках королевы Франции, дабы знать, чего и от кого стоит ожидать. Касаемо же появившихся вдали людей сомнений как раз не было — те самые наёмники-швейцарцы. Малая их часть, чтобы не вызвать чрезмерных опасений у стражи. Только в этом случае д’Ассанж приказал бы нескольким из своих людей проверить, а не скомандовал возвращаться в Амбуаз. Точный и оправдавшийся расчёт.

Было пятнадцать, осталось всего одиннадцать. Уже лучше, но недостаточно. Было бы изначально десять… Диего де Фуэнтес мигом отбросил бесполезные мечтания, сосредоточившись на имеющемся, благо знал, что вот-вот должно произойти. Пусть отряд Штайгера успешно прошёл через большую часть Франции, пользуясь поддельными бумагами и сопровождением по большому счету верных подданных короны, не знающих истинной сути происходящего, но тут… Амбуаз — это особое место, вплотную к нему не подобраться. Так что…

Подпустить вплотную, усыпить бдительность вежливостью и вроде бы верными словами, после чего — убить. Это было не ошибкой, а верным действием со стороны швейцарцев Штайгера, одним из тех, о которых было договорено. Уменьшить число охраны таким вот образом и… пришпорить коней, сокращая дистанцию до оставшихся охранников.

И вот что должен был подумать д’Ассанж, едва только он увидел, что отправленных им на разведку людей стали убивать? Естественно, что цель — убийство или захват королевы Франции, которую он обязать защищать. Отсюда и крик-приказ, чтобы четверо стражей гнали лошадей обратно к стенам Амбуаза, сопровождая королеву, в то время как он сам с оставшимися должен был задержать врага. Ведь и было то их менее двух десятков — не то число, которое смогло бы быстро и без потери времени проскочить мимо королевских гвардейцев, обученных конному и пешему бою, да и стрельба тоже не была им чужда.

Фуэнтес… радовался. Д’Ассанж поступил именно так, как был должен, то есть предсказуемо. Анна Бретонская, сопровождение из четырёх стражей и он, подготовившийся как следует. Нужно было лишь отъехать на достаточное расстояние от д’Ассанжа и тех, кто оставался с ним, готовясь задержать приближающихся с каждым мгновением наёмников, уже разделавшихся с де Грассе и тремя другими. Герцогиня Бретани предупреждена, она знает, что нужно будет сделать.

Пора! Фуэнтес мысленно возблагодарил не то силы небесные, не то своего учителя в подобных делах, да и плащ скрывающий под собой броню и… пистолеты пришёлся кстати. Новые пистолеты, римской выделки, которые было почти невозможно купить даже за большие деньги. Недавно появившиеся, они позволяли многое. Для него и вовсе создали особенные, двуствольные, специально проверенные, чтобы не давали осечек. Оставалось лишь извлечь их, что — даже обрати четверо французов внимание на сие обстоятельство — могло вызвать лёгкое удивление, но не опасения, взвести курки отработанным движением и… выстрелить. А потом снова, снова, снова. Сложно промахнуться с нескольких шагов, да к тому же в спину, да к тому же когда стреляешь в тех, кто этого от тебя совсем не ожидает. Но даже если бы Диего и промахнулся, у него за поясом имелось ещё два пистолета, правда уже обычных, одноствольных, но столь же надёжных, пристрелянных.

Пригодился запас! Убито — ну или ранено настолько тяжело, что находились без сознания — оказалось лишь трое из чётверки охранников. Последний, шевалье де Прилло, в которого пуля хоть и попала, но не оказалась смертельной, взвыл от боли, но сумел и остановить лошадь, и развернуть её в сторону совершенно неожиданного врага. Понимал, что если не прикончить Фуэнтеса, то королеву ему никак не защитить, что ни д’Ассанж, ни его люди просто не успеют. Они пока только-только обернулись в сторону столь внезапной стрельбы, ещё только начали осознавать происходящее… Только де Прилло ошибался, он не мог принять и понять, что сама королева Франции является устроителем происходящего, что все это с её полного согласия и одобрении. А потом пуля из запасного пистолета рыцаря-тамплиера, попавшая в левый глаз и вошедшая глубоко в мозг, поставила окончательную точку в его жизни.

— По дуге, герцогиня, по дуге! — заорал Фуэнтес, видя, что Анна Бретонская немного подрастерялась, не представляя, что делать дальше. — Влево и скачите по дуге!

Эти слова не оставили и тени сомнений у д’Ассанжа, вот только что он мог сделать? Уж точно не застрелить королеву Франции, такого приказа ему не было отдано. Пресекать как нападения на королеву, так и попытки самой королевы покинуть Амбуаз — это да. Но причинять вред… за такое самой вероятной расплатой было бы колесование или разрывание четвёркой лошадей на одной из площадей Парижа!

Вот поэтому глава охраны промедлил ещё несколько мгновений, а после этого стало поздно. Швейцарцы наконец то добрались до намеченных целей, а при явно численном превосходстве и выучке наёмников, не слишком уступающей гвардейской, всё было кончено очень скоро. Первая часть, пусть и самая лёгкая, подошла к концу. Однако…

— Быстро, поторапливайтесь! — покрикивал на наёмников Фуэнтес, пока те стаскивали с мёртвых гвардейцев плащи, броню, ловили брыкающихся лошадей. — Выстрелы наверняка слышали с крепостных стен. А нам нужно туда. Штайгер!

— Я здесь. Слушаю…

Немногословный швейцарец на вид был не столь уж опасен. Добродушное лицо, фигура деревенского увальня, вот только в глазах светился разум, а в моменты боя кажущаяся неповоротливость сменялась отточенными движениями хищного зверя.

— Где остальные твои солдаты?

— Близко. Услышали выстрелы — а они хорошо слушали, старательно — и теперь на рысях сюда скачут.

— Хорошо. Тогда ты остаёшься, со мной только те, кто переоделся в гвардейцев.

— Не все, — возразил наёмник. — Кровь… Не поверят, что только раненые, без убитых. Дюжина!

— Согласен, — признал тамплиер резонность замечания. — И быстро, быстро…

— Они уже готовы. Смотри.

Да, если не слишком сильно присматриваться, то швейцарцев в новых одеждах можно было принять за охрану королевы. Конечно же, если особенно не присматриваться, но тут было и ещё кое-что. Сама Анна Бретонская и он, королевский врач де Фуэнтес, что ни говори, были настоящими, а значит способными привлечь внимание именно к себе, оттянуть его от других членов изменившегося отряда. Им всего то и нужно было, что проскочить в ворота. А там уж… Фуэнтес надеялся, что умение этих швейцарцев обращаться с оружием не перехвалили, что один наёмник и впрямь был как минимум равен французскому гвардейцу в условиях неправильного боя, где допустимо всё и нет даже подобия строя. Впрочем, ему по любому предстояло это выяснить в самом скором времени…

На стенах Амбуаза и впрямь услышали выстрелы, что не могло не вызвать определённого беспокойства. Уже готов был конный отряд для проверки, что же там такое случилось, но тут… Скачущий во весь опор отряд, охраняющий королеву был замечен и опознан, равно как и присутствие самой королевы Франции, вроде бы целой и невредимой. Разве что число её охраны несколько уменьшилось, а это означало одно — произошло нападение. Более того, раз так мчатся, значит есть вероятность, что за отрядом гонятся или могут гнаться. Звуки труб, играющих тревогу, заставили гарнизон Амбуаза зашевелиться, занимать позиции на стенах, готовить орудия. Всё как и полагалось в таких случаях, как было заведено комендантом, не желающим расплатиться за небрежность собственной головой. Все знали, что Карл VIII в гневе весьма опасен.

Стоящие на стенах вскоре заметили и тех, кто преследовал. Большое количество всадников, гораздо больше сотни, может даже двух. Это значило одно — на крепость напали, причём не случайная разбойничья шайка, а кто-то гораздо более опасный, кому хватило смелости и даже наглости атаковать место, где находится дофин Франции и его мать… королева. Но вот в открытые ворота проносятся уцелевшие охранники отряда д’Ассанжа, которые явно сумели защитить королеву от…

От кого? И они ли это? Выстрелы из нескольких аркебуз, которых не имелось у людей д’Ассанжа. Свистят арбалетные болты, ещё сильнее прореживая тех солдат гарнизона, которые оказались около ворот, приблизились к переодетому, как оказалось, врагу. А те уже спешиваются, пытаясь занять наиболее выгодную позицию у открытых ворот. Зачем? Понятно всем — оставить их открытыми до того мига, когда те, другие, приближающиеся к стенам Амбуаза всадники смогут проскочить в «гостеприимно» открытую для них дверь. И королева… При взгляде на неё, укрывающуюся за прикрывшимися щитами воинами, не возникало ощущения, будто её пленили или она там против воли. Нет, она явно считала своими врагами не этих чужаков, а французов… королевой которых стала. Это также сбивало гарнизонных вояк с толку. Вроде бы и надо атаковать, но ранить или убить королеву… значило навлечь на себя почти неминуемую смерть. Вот и медлили. И даже приказ атаковать вроде и выполняли, но без подобающего рвения.

Рявкнули установленные на стенах орудия, изрыгая картечь по рассыпному конному строю атакующих. Результативно? В какой-то мере, ведь далеко не каждая картечина может пробить качественный доспех, если выстрел не с сильно близкого расстояния. А у наёмников из отряда Штайгера доспехи были даже не хорошие, а великолепные. Швейцарские наёмные отряды всегда предпочитали брать не числом, а мастерством, к тому же очень не любили, когда их убивают. Вот и заботились об оружии, доспехах, прочей амуниции.

Открытые ворота — это как отвалившаяся часть доспеха, открывающая беззащитную против острой стали человеческую плоть. Вот туда и был нацелен основной и по сути единственный удар. Штайгер ЗНАЛ, что ему приоткроют эту дыру в защите, оттого и поставил всё на единственный бросок.

Правильно поставил! И с торжествующим даже не криком, а звериным воем проскакивающие в так и оставшиеся открытыми ворота всадники-швейцарцы знаменовали собой то, что у гарнизона Амбуаза большие, очень большие проблемы. Конница внутри, которая быстро и без проблем разметала собравшихся было на привратной площади французских солдат. Другие, уже спешившиеся наёмники, уподобившиеся библейской саранче — пусть не столь многочисленной, но злобной и кусачей — поднимающиеся на стены, очищающие их от защитников. А тут ещё и крики той, которая по положению своему могла приказывать, пусть даже её редко когда слушали, повинуясь лишь самому Королю Франции и — во время отсутствия — регентше королевства. Анне де Боже:

— Я, королева Франции, приказываю! Сложите оружие и кровь не прольётся!

Пусть мало кто готов был вот так вот бросить мечи, но слова какой-никакой, а королевы, они снижали боевой дух, вносили сумятицу, заставляли хоть немного, но засомневаться в том, стоит ли так рьяно выполнять приказы отсутствующего короля при присутствующей королеве. Уже не просто бессильной затворницы, а той, на стороне которой бьётся не одна сотня умелых солдат, ничуть не уступающих защитникам Амбуаза.

Разве что королевским гвардейцам было плевать и на окрики Анны Бретонской, и на то, что атакующие их швейцарские наёмники — а их быстро познали по ругательствам, возгласам командиров и манере боя — являлись очень опасным противником. Гвардия на то и гвардия, чтобы драться даже в самых сложных условиях. Только вот далеко не весь гарнизон был гвардейским… это в конечном итоге и решило исход противостояния. Час. Именно столько времени потребовалось, чтобы остатки швейцарцев полностью завладели Амбуазом. Оставалось лишь покинуть это место. И пока Марк Штайгер носился туда-сюда, злобно рыча на истово разграбляющих замок своих солдат, Диего де Фуэнтес вошёл в спальню дофина, где Анна Бретонская пыталась хоть как-то успокоить перепуганного донельзя сына.

— Ваша Светлость, времени почти нет, — поклонившись, напомнил тамплиер. — Скоро беглецы доберутся до ближайших замков, а там верные вассалы вашего мужа. Им не понадобится много времени, чтобы, собравшись вместе, примчаться сюда, в Амбуаз.

— Я послала Манон, кормилицу моего мальчика, собрать его одежду и немногие любимые вещи… Вот и она, — Анна Бретонская бегло взглянула на запыхавшуюся от быстрой ходьбы и веса груды вещей женщину. — Манон! Одень дофина, мы уезжаем в Ренн.

— Я пришлю сюда пару швейцарцев, они помогут с вещами. И вновь скажу, чтобы вы поторопились, Ваша Светлость. Каждый миг промедления — усиливающаяся возможность для слуг Карла Валуа поймать вас и вашего сына.

Убедившись, что слова пошли и до ума и до сердца герцогини, Фуэнтес покинул комнату, чтобы решить ещё несколько важных дел. Но меньше чем через полчаса за ворота Амбуаза выехали первые наёмники. Им предстоял изматывающий путь до Ренна, во время которого нельзя было жалеть даже людей, не то что каких-то лошадей. Впрочем, последних было запланировано сменить далеко не единожды. Диего де Фуэнтес позаботился и об этом тоже.

Глава 8

Папская область, Палестрина, февраль 1494 года

В отличие от битвы при Реджо-Эмилии, сейчас я предпочёл находиться поближе к левому флангу, скажем так, на «резервном командном пункте», уступив основной герцогу Мантуи. Управлять всеми нитями битвы мне всё едино не получится, помешает желание командующего венецианской армией быть «первой лягушкой на болоте», а находиться рядом и не потыкать его носом в некоторые ошибочные решения… Просто не удержусь.

Почему так? Продавив основной план предстоящего сражения, я понял, что мантуец находится на грани кипения, то есть планирует в дальнейшем решать сам, считая, что и так достаточно уступил мне, имеющему под своими знамёнами войск заметно меньше, нежели он. Тот же факт, что венецианцы как бы… не совсем его личное войско, он, согласно особенностям психики, вывел за скобки. Следовательно, лучше уж временно отойду чуть в сторону, полностью сохранив за собой управление левым флангом и большей частью артиллерии. Моими же глазами и, в случае необходимости, голосом, будет Сальваторе Эспиноза, находящийся как раз при Франческо Гонзага. К тому же при нужде переместиться с левого фланга в центр — дело не столь сложное и долгое.

Странноватое было выбрано построение для битвы, откровенно то говоря. Несколько отрядов лёгкой конницы в авангарде — это нормально и понятно, особенно учитывая, что конницы было более чем достаточно. А вот по сути два больших отряда пехоты на левом и правом флангах при почти полном отсутствии пехотного центра… Мда. Дыра? Вовсе нет, ведь с небольшим смещением вглубь располагалась вся тяжелая кавалерия с добавлением лёгкой конницы, что вроде как и давало необходимую устойчивость общей конструкции. Только вот, исходя из расстановки сил, лично мне пришлось отказаться от действительно сильных батарей по центру. Конница без пехоты — это не то, что мне хотелось бы видеть, а чрезмерно рисковать своими людьми я не собирался. Венецианские же орудия были не столь продвинутые, как находящиеся у нас, Борджиа. Причина то понятна, но… Иными словами, герцог Мантуи решил сам себе создать определённые проблемы, чтобы потом героически их преодолевать. Его право… его же головная боль.

Французы же на сей раз явно хорошо подготовились. Авангард так, больше для порядка — минимальное количество конницы, явно неаполитанской, чтобы только проводить разведку и на некоторое время задержать уже наш авангард. Сдаётся мне, что маршал Луи де Ла Тремуйль не может не отслеживать ситуацию среди неаполитанцев, а следовательно вполне мог пронюхать про доставленное письмо и обещания от меня. Доверять после этого тем, кто уже отметился переходом на другую сторону и вообще не имеет сильной заинтересованности рисковать жизнью ради интересов Франции… Не тот это человек, совсем не тот. Не удивлюсь, если загонит неаполитанцев в резерв и будет применять очень осторожно

Зато за авангардом находилось мощное построение швейцарских наёмников, по флангам подпираемое и оберегаемое отрядами французской конницы. Похоже, именно на наёмников будет сделана основная ставка как на главную ударную силу, вполне способную накрутить хвосты венецианцам, да и нам доставить большие проблемы. Репутация и боевые возможности швейцарцев тут всем известны и их заслуженно опасаются. Мне ещё сильно повезло, что при Реджо-Эмилии этих бравых вояк не было!

— Сейчас начнётся, — процедил Мигель, покамест не отправившийся к конной части войск под знамёнами Борджиа, которой должен был командовать. — Я не сомневаюсь в нашей победе, Чезаре, но потери могут быть тяжёлыми.

— Знаю. Потому и хочу с самого начала забросать их бомбами и опалить огнём из аркебуз до такой степени, чтобы отогнать от нашего фланга. Пусть венецианцев пощиплют, а то герцог Мантуи раздулся от важности до такой степени, что стал напоминать павлина, распустившего свой пышный хвост.

Смех Бьянки и кривая ухмылка Корельи, который был куда более озабочен предстоящей битвой, нежели наша подруга, уже уверившаяся в благополучном исходе..

— Мы не знаем, что с неаполитанцами.

— Думаю, французы тоже этого не знают, — парировал я. — Даже если они и не воспользуются сделанным им предложением, то в любом случае король и его полководцы просто не смогут им сколь-либо доверять. А опасаться, что в любой момент часть твоего войска покинет поле боя или и вовсе перейдёт на сторону врага… Мы уже доставили им большие проблемы, Мигель.

— Посмотрим.

Это точно, лично я буду именно смотреть за происходящим, вооружившись подзорной трубой, а также готовностью отдавать приказы своим войскам и советы венецианским. Послушают или нет, это ещё вилами по воде писано, но моё дело озвучить, а там пусть герцог Мантуи сам думает.

Началось… Мигель уже удалился поближе к коннице, собранной по большей части из вассалов Святого Престола, союзных Борджиа — то есть всем этим Чибо, Фарнезе, Пикколомини и прочим — когда авангард противника решился прощупать позиции нашей армии. Слабо так прощупать, неуверенно. Хватило нескольких залпов выдвинутых в авангард конных арбалетчиков, чтобы неаполитанцы резво так развернулись и дали стрекача на зависть любому вспугнутому зайцу. И это хорошо, потому как показывало их категорическое нежелание ввязываться в серьёзный бой.

Только неаполитанцы и швейцарские наёмники — две большие разницы. Именно швейцарцы в своём плотном строю двинулись вперёд… с упором на атаку нашего правого фланга, над которым развевалось знамя Сфорца. Почему? Для убедительности, однако! В центре знамёна Венеции и герцога Мантуи. Слева — красный бык Борджиа и алый крест Ордена Храма. Ну а слева — знамя Катарины Сфорца, Львицы Романии. Сама герцогиня была там, хотя собственно её солдат там практически не наблюдалось, а те, что всё же присутствовали, по факту исполняли роль всего лишь личной охраны столь ценной лично для меня и всего рода Борджиа союзной персоны.

Заговорили наши пушки, посылая горячие и неизменно взрывающиеся приветы в сторону наёмников короля Франции. Остановить и тем более обратить швейцарскую пехоту в бегство я даже не надеялся, но вот поубавить численность и хоть немного сбить их боевой дух — это дело другое. Жаль, что задействована была лишь меньшая часть орудий. Увы и ах, но дальнобойность даже улучшенных пушек оставляла желать лучшего. Не те времена!

Столкновение. Швейцарцы врубились в строй венецианской пехоты и началось то, на что явно рассчитывали наши противники — бой, где сила противостояла силе, одни наёмники резались с другими, в то время как другая часть армий могла… А что именно могли обе стороны? Франческо Гонзага таки да исполнил своё желание добраться до обоза, послав в обходной фланговый рейд немалую часть конных арбалетчиков. Заметил, что обоз прикрывается лишь малой частью швейцарцев да неаполитанцами из резерва. Свою же тяжелую конницу герцог Мантуи пока так и держал в центре, ожидая, что будут делать французы. А те… вели себя странно.

В чём странность? Они практически полностью игнорировали левый фланг, тот, где находились наши войска. Так, крутилось некоторое число конных неаполитанцев, но и только. Большее беспокойство вызывала сконцентрированная против нашего фланга артиллерия — вся, которая только была притащена сюда французами. Мало её было, чего уж там, большая часть осталась в пределах Неаполя, усиливать защиту ключевых крепостей. Но пока французские орудия бездействовали. Слишком далеко, да и кидать те же ядра через головы своих конструкция лафетов не позволяла к моему огромному удовлетворению.

В любом случае, противостоящие нам войска демонстрировали, так сказать, угрозу, но лично меня этим сложно было обмануть. Раталли, командующий большой терцией, тоже относился к этой показухе без должного уважения. Более того, просил разрешения перейти в атаку, но… получил однозначный отказ. Я чувствовал, что маршал де Ла Тремуйль что-то задумал, вот только не мог понять, что же именно. Потому и выжидал, не решаясь двинуть вперёд пехоту или же задействовать конницы. Порой выжидание — лучшая из возможных тактик.

Франческо Гонзага так явно не считал, подкрепляя правый фланг, где де-факто командовал его дядюшка Ридульфо. А чуть позже…, произошло то, что оказалось важным.

Обоз! Посланные в обход конные арбалетчики опрокинули охранение, дорвавшись до добычи. И, само собой разумеется, это не могло остаться незамеченным всеми, кто управлял битвой с обеих сторон. Даже неаполитанцами, которые до поры держались в стороне, но тут почуяли возможность «приобщиться» к обогащению себя любимых. Это за французского короля и против получивших мрачную известность Борджиа они сражаться не хотели, а вот за набивание собственных карманов против занятых тем же самым венецианских арбалетчиков — совсем другое дело!

Свара за добычу! Именно это началось во французском тылу. Казалось бы командование должно всерьёз этим озаботиться, однако… Аккурат в тот момент, когда стало понятна серьёзность происходящего, французская кавалерия — рыцарская впереди, легкая в условном «охранении» — набирая скорость, двинулась в направлении нашего правого фланга. Не просто двинулась, а так, чтобы обойти его с краю, тем самым…

— Они бросают обоз! — выдохнул я, не в силах так сразу поверить в происходящее. И артиллерию тоже. Жертва — вот что это такое. Гонцов к Гонзаго! Всю конницу, тяжелую и лёгкую… особенно лёгкую, особенно конных арбалетчиков — удар по прорывающимся. Обоз никуда не денется!

— Это ты так думаешь, — вздохнула Бьянка, наблюдая за пришпоривающим лошадь гонцом, что должен был передать мои слова герцогу Мантуи. — Там — добыча! Богатая, какая раз в жизни может достаться.

— Проклятье! Тогда… Мигелю — удар конницей по швейцарцам. Раталли — разделить терцию на две и половиной вперёд, пока франки и пушки под шумок не утащили. Вторую часть — на правый фланг, помочь коннице Мигеля. Фон Циммеру — продвижение вперёд и перенести огонь на позиции французской артиллерии, наши пушки дальнобойнее, так можно сделать.

Приказы были отданы, оставалось только ждать. Кого? Чего? В основном реакции Франческо Гонзага. Я всё же надеялся, что стратегическое мышление возобладает над желанием поплотнее набить кошелёк.

Ага, прямо щ-щаз! Прежде, чем кавалерия Мигеля успела, помогая венецианской пехоте, ударить по швейцарцам, проклятый мантуец бросил тяжёлую венецианскую кавалерию… Вперёд, по направлению к «золотому обозу», тем самым сделав выбор в пользу сиюминутной выгоды и отбросив стратегическую перспективу.

— Чтоб ему, скотине, прямо в самое гнилое и зловонное болото с головой нырнуть, — прошипел я, выслушав ответное послание герцога Мантуи.

— Золото, Чезаре, — криво усмехнулась Бьянка. — Оно туманит голову даже тем, у кого она есть.

В ответ с моей стороны последовал совсем уж нецензурный ответ, где я сравнивал интеллектуальные способности герцога Мантуи и большой зелёной жабы, причём отнюдь не в пользу титулованной особы. Нет, а что ещё можно было сказать после того, как я услышал, что: «Пусть уходит сам король и вся его кавалерия, зато нам остаётся главное — все взятые французами в Неаполе трофеи. Особенно золото, которого там на всех хватит».

Королевская армия удирала, уподобившись ящерице, оставляющей в зубах врага собственный хвост, но сохраняющей главное. Они бы вытащили и швейцарцев, те уже начинали было выпутываться из схватки с венецианской пехотой, однако… Атака кавалерии Мигеля и максимально частые орудийные залпы их сперва как следует притормозили, а затем дотопала и терция, оторванная от Раталли, которая окончательно склонила чашу весов на нашу сторону, заставив швейцарцев сначала нарушить строй, а затем и выкинуть белый флаг. Погибать наёмники не хотели, понимая, что раз уж конница с королем, маршалом и прочими прорвалась, а их спасать особенно и не пыталась — то есть пыталась, но без особого энтузиазма — то лучше попробовать договориться.

А вот тут уже я в довольно грубой форме отшил предложение Ридольфо Гонзага поднапрячься и окончательно добить вражескую наёмную пехоту. Смысла в этом, откровенно говоря, не имелось. Швейцарцы — это тупо наёмники, им по большому счёту плевать на французские интересы. Мне же не хотелось терять своих людей, особенно если вспомнить о том, что сейчас почти пять тысяч французской конницы, не жалея коней, драпали… куда-то. Драпали успешно исключительно благодаря жадности и непредусмотрительности венецианцев, древко от алебарды им в задницу и проталкивать, пока из пасти не вылезет!

Хорошо хоть, поняв, что им вот-вот придёт полный каюк, прислуга орудий и небольшое охранение предпочло, скажем так, озаботиться собственным спасением, а вовсе не стоять насмерть, пытаясь отразить атаку терции Винченцо Раталли. Так что около трёх десятков орудий и неплохой запас пороха и ядер были вполне весомой и полезной добычей. Пусть эти орудия заметно уступали тем, которые с недавних пор отливались мастерами-оружейниками в окрестностях Рима, но они были более чем пригодны, к примеру, для установки на крепостных стенах. Про порох и говорить нечего — наши торговые агенты и без того закупали сей стратегически важный продукт даже в Испании по причине хронического дефицита. Тут с порохом вообще сложно, ведь, с учётом медленного производства столь необходимой селитры, стрелять так часто и так много, как хотелось бы… В общем, ещё и эту проблему в скором времени надо думать как решать.

* * *

Если хочешь решить какую-нибудь проблему — зачастую приходится самому прикладывать усилия. И даже не потому, что помощники «не тянут» — в моём случае это было не так — а по причине того, что у них банально нет того уровня авторитета, чтобы быстро и надёжно придавить естественные душевные порывы кое-кого из союзников. Точнее сказать, союзника самого главного, который, ко всему прочему, сейчас почти всё своё внимание переключил на разграбление «золотого обоза». Даже венецианская пехота, по необходимости остающаяся тут, опасающаяся оставить швейцарцев, то и дело посматривала в сторону, где начинали делить добычу.

А неаполитанцы… ну что там неаполитанцы? Поняв, что с прибытием к конным арбалетчикам солидного подкрепления им явно не светит поживиться, эти красавцы банально слились, предпочитая рассеяться и малыми отрядами ускользнуть обратно в неаполитанские земли. Дескать, может Борджиа слово и сдержит, но лучше уж так, не доводя до личного общения. Да и бес с ними, откровенно то говоря! Нам они хлопот в этом довольно коротком сражении не доставили, а это главное.

Швейцарцы — дело иное. Вот они, два представителя наёмников — Дитрих Хальц и Андрэ Белль. Изначально не они были самыми влиятельными, но один погиб, двое ухитрились всё ж выскользнуть, хотя бросили большую часть своих отрядов. Теперь эти двое оказались, хм, избраны для ведения переговоров. С кем? Со мной и… Катариной Сфорца, потому как оба Гонзага были всецело поглощены разделом трофеев — наверняка постараются прокинуть нас, Борджиа, по полной программе — а от менее значимых представителей венецианцев мне удалось отбояриться. Нет, смотреть со стороны несколько кондотьеров второго ряда будут, но именно что смотреть — не по чину и положению им влезать в такого рода переговоры. Ошибка с моей стороны относительно отдачи на откуп венецианцам раздела «золотого обоза»? О нет, исключительно расчёт! Если бросать волкам кость, то она должна быть мозговой, да к тому же с во-от такими махрами мяса, чтоб глодали подольше и отвлеклись от того, на что в иной ситуации обратили бы внимание. Кратковременная польза очень часто уступает той, что получается теми, кто умеет выждать. Вот и проверим… в очередной раз.

Я с любопытством смотрел на обоих представителей наёмников, пропущенных к нам, расположившимся на некотором отдалении от места, где мог состояться завершающий этап битвы при Палестрине. Тот самый, подразумевающий даже не разгром, а практически полное уничтожение швейцарцев. С потерями, с пленными, кучей раненых… Лично мне хотелось избежать лишённого смысла кровопролития, если, конечно, удастся добиться выгодных условий для себя и в то же время минимально приемлемых для наёмников.

— Надеюсь, мы не услышим глупостей вроде того, что вы уйдёте при всей захваченной вами добыче, со всем имуществом и при полном вооружении? — ухмыльнувшись, поинтересовался я у этих двух мрачных типусов. — Иначе мне придётся считать вас полными и абсолютными тупицами, не способными здраво воспринимать окружающий мир.

— Мы свободны от договора с Францией, — буркнул, не поднимая глаз, Андрэ Белль. — Мы хотим уйти и не с пустыми руками. Это нормально!

— Вы разбиты, — мурлыкнула, словно оправдывая свои прозвища, Катарина Сфорца, взирая на обоих наёмников, как на диковинных заморских зверушек. — Вы пешие, а у нас есть кавалерия и артиллерия. Соизмеряйте свои желания с тем, что вам могут дать.

— Для вас сохранить жизни и свободу — уже выигрыш в столь неудачно сложившейся игре, — подхватил я удачные, правильные слова Сфорца. — И вам… действительно не уйти. Вы видели, сколько у нас конницы.

— Большая часть грабит обоз, — буркнул Дитрих Хальц, в отличие от своего коллеги по трудному ремеслу «пса войны» не прячущий глаз, а смотрящий прямо на меня. — И я думаю, часть пехоты тоже хочет к ним присоединиться. Мы успеем уйти.

— Успеете… только недалеко. Достаточно намекнуть тем самым, которые грабят французский обоз, что у вас с собой самое ценное, такое как драгоценности и золотые монеты. Поверьте, те, кто счёл, что ему досталось меньше, чем соседу, с радостью погонится за вами. А я непременно скажу и мне поверят. К тому же не удивлюсь, если эти слова в какой-то мере правдивы.

«Всё своё ношу с собой!» Этот девиз с давних времён можно отнести к тем, кто давно и прочно привык жить войной. Итальянские кондотьеры и бойцы кондотт уж точно носили при себе немалую часть имеющихся ценностей. Сразу вспомнилось первое в этом времени и этом теле сражение, во время которого удалось прикончить неудачливого кондотьера Проди. Тот тоже таскал с собой немалую сумму в золоте и драгоценных камнях. Так чем швейцарцы то хуже?

Ничем не хуже. Это было заметно по немного изменившемуся выражению лица Хальца и закашлявшемуся Беллю. Не сильно понравились обоим мои слова, сразу чувствуется.

— Что вы можете нам предложить? Такого, чтобы солдаты не прирезали нас самих!

— Приемлемые условия, Хальц. Вы сохраняете жизнь, свободу и по мечу или там топору на человека. Зато передаёте нам доспехи и три четверти того, что у вас в кошельках и нательных поясах, в которых многие наёмники так любят хранить особо ценную добычу. А потом можете проваливать в свои родные края. Ах да, ещё передадите другим, что разумно наниматься на службу к Борджиа, а не к их врагам.

Щедрое предложение по любым меркам. Жизнь, свобода и минимум оружия для собственной безопасности уже было бы много. Только я действовал с прицелом на будущее. Сами швейцарские наемники — это не враг. Более того, потенциальный ресурс, пусть даже такой, который дорого стоит. Отмахиваться от него, не зная, что может случиться в среднесрочной перспективе… не самое мудрое решение. А подобная щедрость позволит в будущем начать разговор с лидерами тамошних наёмников с выгодных стартовых позиций. «Псы войны» — люди особенные, они хоть и те ещё сукины дети, но на память не жалуются.

Дальнейший, хм, торг был скорее порядку ради, чем с целью что-то серьёзно изменить. Оба швейцарца с того момента, как узнали наши пожелания, вели себя очень и очень вежливо… по своим критериям, конечно. По сути выторговывали они не более чем быструю и безопасную дорогу до родных краёв с минимальными неудобствами. То есть продовольствие, которое также имелось в разграбляемом сейчас обозе, и некоторое количество повозок для раненых. Можно было согласиться и сразу, но с дипломатической точки зрения только после некоторого времени и в качестве великого одолжения.

Взамен же этих самых уступок я выжал из наёмников то, что им удалось узнать о дальнейших планах французской армии. Точнее того, что от неё сейчас осталось. И планы эти были, скажем так, не самыми для нас приятными. Сиена, охваченные восстанием земли бывшей пизанской республики, затем земли Модены, Генуя и… Савойя. Именно Савойя рассматривалась, как оказалось, королём и его маршалом как место, где к войску должны были присоединиться отряды под знаменем Жильбера де Бурбон-Монпансье. А что потом? Ожидание подкреплений из Франции с целью либо пробиваться обратно в Неаполь, но с куда более серьёзными силами и уже без каких-либо иллюзий по поводу возможности договориться, либо… Удержание того, что можно удержать и вынужденная пауза для наращивания сил. Плюс ко всему, Карл VIII совсем перестал верить Лодовико Сфорца, не в последнюю очередь из-за того, что его племянница Катарина явно и открыто перешла на сторону его врагов, то есть нашу.

Выслушивая это, Львица Романии не выглядела слишком уж довольной, но и посыпать голову пеплом тоже не собиралась. Так, приняла во внимание как неотъемлемую часть бытия. Затем… началось частичное разоружение и практически полное обезжиривание господ наёмников. Как говорится, мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус! А куда деваться бедным «псам войны»? Альтернатива то — стать либо совсем бедными и пленными, или просто мёртвыми, а мертвецам золото с серебром и каменьями и вовсе ни к чему. Вот и предъявляли один за другим к досмотру себя родимых, ворча, ругаясь, но не делая никаких резких движений и не совершая глупых поступков.

Мда… И ещё раз это же самое слово! Награбились господа нехило так, причём при себе, как я и ожидал, у них было лишь самое ценное, а именно те самые золото в монетах и ювелирка. Даже та четверть, которая оставалась им «на бедность» с данным понятием не сочеталась от слова «совсем». Не пустыми до родных мест вернутся, хотя и не настолько с прибытком, как рассчитывали совсем недавно. Надо было бы не три четверти с них снять, а больше, однако… Слово не таракан — убежало, так уже не прихлопнешь!

Что до доспехов швейцарцев и немалой части их оружия — в этом был немалый смысл, причём отнюдь не в плане материальной выгоды. Огромное снижение боеспособности наёмников, ведь без брони и лишь с одним клинком/топором воевать гораздо сложнее. Они это знали, я это знал… Интересно, поймут ли сие Гонзага или же придётся растолковывать? А ещё придётся возиться с выпроваживанием сей огромной кучи незваных гостей, но выпроваживанием относительно вежливым. И кому поручать? Венецианцы с этим точно заморачиваться не станут. Дёргать своих? Опасно, они должны быть в полной боевой готовности. Остаются лишь относительно верные вассалы Святого престола, которым такое вполне по силам, да и неожиданностей от них ожидать не приходится. Слишком они впечатлились последними успехами Борджиа, а потому не рискнут чудить.

Только нутром чую, что основные хлопоты предстоят чуть позже, при разговоре с герцогом Мантуи… Вот не чувствую я в нём и его войсках желания преследовать заметно уменьшившуюся в числе армию французского короля и всё тут! Меж тем шансы то есть, причём немалые. Если посадить часть пехоты на коней, да к тому же быстро голубиной почтой оповестить через Рим и другие места, где можно наскрести резервы, после чего попробовать если и не разгромить французскую конницу, то поубавить её число. А предварительно жёстко так надавить на Сиену, чтобы Пандольфо Петруччи и члены сената даже не мыслили пропускать через свои земли французов из опасения получить войну с Римом, Флоренцией и Венецией одновременно. Вот тогда и впрямь можно прищемить хвост Карлу Валуа так, что если и доберётся до безопасных мест, то совсем уж потрёпанным и ощипанным. Однако…

— Чезаре!

— А? — вскинулся я, когда почувствовал на плече чью-то руку, но тут же опознал. Бьянка. Мда, что называется «ушёл в себя, вернусь нескоро». Усталость, однако, перенапряжение. Отдохнуть надо, вот только когда… точно не сейчас. — Извини, задумался о делах наших сложных и многочисленных.

— Франческо Гонзага приглашает тебя и Катарину Сфорца отпраздновать великую победу над считавшимися почти непобедимыми французами, — говоря это, подруга заметно кривилась по вполне понятной причине. — Венецианцы не желают воевать больше того, что им необходимо. Это было понятно из слов и видно по лицам.

— Я уже догадался! Изгнать французов из Неаполя, оторвать кусок от Милана — это они со всем удовольствием. Зато ослаблять Францию сверх необходимого, тем самым усиливая нас… О, на это ни дож, ни его советы-сенаты никогда не пойдут. Понимаю их устремления, только вот сочувствовать не собираюсь.

— Тогда что мы будем делать?

— Сперва проясним позицию республики по Сиене, а то терзают меня отнюдь не смутные сомнения. Затем посмотрим, удастся ли использовать венецианцев хотя бы для того, чтобы выковыривать из крепостей Неаполя засевшие там французские гарнизоны.

Бьянка малость призадумалась, а потом произнесла лишь одно слово.

— Милан?

— Пусть сперва сами с ним возятся, ослабляют армию герцогства. Мавр явно не будет просто сидеть и смотреть, как северную часть его владений атакует не самый слабый противник. А мы своё взять успеем!

— Есть ещё Катарина Сфорца.

— Которая заберёт то, что останется от некогда большого и сильного герцогства. Ты же умная, ты понимаешь, что нам нужен более слабый и зависимый от Борджиа Милан. Вообще же ничего ещё не кончилось. Есть Неаполь с засевшими там французами. Восставшие города бывшей Пизанской республики и разъярённый Пьеро Медичи, пытающийся подавить бунты, но не имеющий для этого достаточно сил, пока немалую часть войск вынужден держать свободной из опасения перед миланцами и французами де Бурбон-Монпансье. Сами французы, наконец.

— Но у них будут свои проблемы. Большие!

— Я очень на это надеюсь, Бьянка. Если с Бретанью всё получится так, как задумано, у Карла Валуа появится столь сильная головная боль, что ему ещё долгое время будет не до нас. А пока… проведаем, пожалуй, герцога Мантуи. От разговора с ним всё равно никуда не деться, так что не стоит излишне затягивать.

Чтоб. Этой. Сволочи. Провалиться. Спустя пару часов эти четыре слова полностью характеризовали моё отношение как к Венецианской республике, так и к Франческо Гонзаго, который сейчас олицетворял собой это сильное, богатое, но чрезмерно паскудное государство. Что случилось, раз это вызвало у меня столь сильную эмоциональную реакцию? Герцог Мантуи, явно не по собственной инициативе, а по полученным понятно откуда приказам, раскрыл карты, изложив позицию республики касаемо дальнейшего хода войны. Но сначала… О, сначала он начал «за здравие», распинаясь в своих словах по поводу храбрости союзных войск и огромной добычи, которую удалось взять.

Так и было. Захваченный обоз дорогого стоил. Несмотря на то, что собственно золотых монет и ювелирки там по понятным причинам не было — этот особо ценный и компактный груз легко в седельных сумках держать или и вовсе в нательных поясах по примеру наёмников — оставшееся тоже являлось очень и очень дорогим. Золотые и серебряные изделия, ткани, выдержанные вина, пряности, произведения искусства, прочие пусть довольно габаритные, но ценные трофеи. Французы знали толк в грабежах, а потому составляющие обоз повозки были нагружены концентратом всего ценного, что только можно было выжать из королевства Неаполь. Плюс то, чем с нами «поделились» швейцарские наёмники, да и чисто боевые трофеи — оружие, доспехи, лошади и артиллерия — они тоже дорогого стоили.

Две трети обоза, а также изъятых у швейцарцев ценностей, как и было уговорено, отходили «венецианцам». Оставшаяся треть — это уже нам, то есть Борджиа. Что же касается артиллерии — ей я с венецианским войском делиться даже не собирался по понятной причине. И так их увлечённость грабежом привела к тому, что из вроде бы почти выстроенной ловушки выскользнуло куда больше врагов, чем можно было рассчитывать. Компенсация за жадность, если совсем честно выражаться. Самое интересное, что оба Гонзага даже пикнуть не пытались, явно не считая таким уж для себя важным чисто военные трофеем. А зря! В условиях стремительно меняющихся военных реалий для защиты любой крепости нужно будет иметь не малое количество орудий. Про штурм крепостей и для усиления армии во время обычных сражений я и вовсе упоминать не собираюсь, ибо совсем очевидно.

Даже по предварительным прикидкам добыча была огромна. Доставшейся на долю нашей части армии трети хватало… на многие требующие финансирования проекты. Особенно связанные с развитием новых технологий, которые сперва будут пожирать средства, но спустя некоторое время дадут огромную отдачу. А таковых проектов у меня… хватало. Про венецианцев я молчу — эти наверняка пустят свою часть, оставшуюся после выплат наёмникам, на развитие торговли, которая занимала их мысли более всего прочего. Тут уж каждому своё, как говорили древние.

Зато потом, после приятного вступления, Франческо Гонзага перешёл к иной теме, которая и вызвала у меня целую бурю эмоций, пусть и практически не проявившихся на лице. В отличие от «ближнего круга», особенно Мигеля и Бьянки, как более горячих по природе своей.

Начать с того, что Гонзага прямо заявил, что полученные им от дожа Венеции Агостино Барбариго приказы предусматривали исключительно вытеснение французских войск из Неаполя, Папской области и… Милана, поскольку к последнему с некоторых пор республика имела самый прямой интерес. Модена же с Луккой, не говоря уже про Савойю, Монферрат и Асти — о них пусть беспокоятся Борджиа… если сочтут нужным. И уж тем более он не собирается отправлять свои войска на земли республики Сиена, правитель которой Пандольфо Петруччи и раньше состоял в добрых отношениях с Венецией, а с недавних пор и вовсе заключил тесный торговый союз. О военном не было упомянуто, но зная повадки венецианцев, превыше прочего ставящих именно торговлю, можно было о многом догадываться.

Отдельного внимания заслуживало то, что о Флоренции и краем не было упомянуто. Дескать, а где это такое, что это такое вообще? Я не я и попа не моя! И вообще, с проблемами Пьеро Медичи пусть сам Медичи и разбирается. Зато как только будет решена проблема с откусыванием части миланских земель в пользу Венеции — войска республики готовы будут мало-мало помочь с выковыриванием французских гарнизонов из неаполитанских крепостей. Ну, если к этому времени испанцы или мы. Борджиа, сами с этой мелкой занозой не сумеем разобраться.

Венецианская верхушка решила даже не половить рыбку в мутной воде, а снять пенку с дерьма! Делали они это явно умело, с фантазией, с большим для себя прибытком. Получить большой куш с «золотого обоза», затем наверняка содрать немалые преференции с правителя Сиены и иных представителей тамошней элиты за защиту от «злобных Борджиа». Хитро, расчётливо… выгодно. Заодно венецианцы рассчитывали сохранить баланс сил, при котором и Франция не получала большого преимущества, но в то же время и мы не получали максимума, на который теоретически могли бы рассчитывать.

К сожалению, излишняя хитрость перерастает в хитрожопость — а это совершенно разные понятия. Ведь именно хитрожопость частенько выходит боком тем, кто на неё рассчитывает. Особенно если попавшие под неё обладают не только мстительностью, но и хорошей памятью, а также знанием слабых мест проявившего неожиданное коварство союзника.

Стоп! А что если венецианцы решили забросить удочку ещё в одну гниловатую ёмкость в надежде и там поживиться в меру сил и возможностей? Будучи с давних пор лишённым иллюзий относительно природы человеческой, я вежливо и с доброжелательной — конечно же, совершенно фальшивой — улыбкой, поинтересовался у герцога Мантуи:

— Может мне получиться убедить вас, Франческо, выделить часть своих войск для помощи бунтовщикам, доставляющим неприятности герцогу Флорентийскому? Там и известный всей Италии Савонарола появился, а он, как всем известно, давно уже при дворе короля Карла Валуа скрывался, а и в Неаполь его не просто так притащили.

— ВОССТАВШИЕ за восстановление своей республики жители Ливорно, Пизы и других городов уже получили поддержку Сиенской республики, — совсем уж елейно улыбнулся в ответ герцог. — Венеция с пониманием относится к желанию пизанцев получить то, что они имели раньше. Что же до Савонаролы…

— Да, что с Савонаролой?

Слова Бьянки, которая сюда таки да проскользнула, настолько сочились ядом и злостью, что аж жуть. Взгляд Мигеля де Корельи тоже ни разу не напоминал о такой чуши как кротость и смирение. Даже Катарина Сфорца кривилась в столь специфической улыбке, что знающие Тигрицу хоть немного сразу понимали, какие мысли сейчас бродят у неё в голове… Какие? Разные, но неизменно связанные с виселицами, обезглавливанием, четвертованием и прочими «воспитательными мерами» в отношении бунтовщиков и особенно республиканцев. Сфорца, скажем так, ни разу не симпатизировала отсутствию монархической власти, видя в республиканстве отчётливую угрозу.

— Святому Престолу нужно говорить об этом с Пизанской республикой.

— Которой не существует.

— Существование которой поддержит Венеция, — показал клыки герцог, находящийся де-факто на службе у венецианского дожа со всеми своими потрохами. — Мы надеемся на понимание между всеми нашими союзниками.

— Надежда — это хорошо. Я услышал позицию дожа и тех, кто помогает ему править республикой.

Игра словами, игра интонациями… Гонзага по сути передал послание, что Венеция будет стоять на страже как Сиены, так и пытающейся отколоться от Флоренции Пизы. И Савонарола венецианцев, скажем так, не особенно пугает, пока не лезет в их торговые дела. А ещё то, что если Пьеро Медичи не справляется собственными силами с бунтовщиками, то так тому и быть, а посторонним, то есть нам, Борджиа, в это дело лучше не лезть во избежание конфликта уже с самой Венецианской республикой.

Явно и чётко выраженная позиция! Самое печальное в этом было моё понимание, что, к огромному сожалению, пока ничего с венецианской наглостью сделать не получится. Сила республики позволяла её правителям чувствовать себя хозяевами положения не только на своей территории, но и брать под своё покровительство тех, кто готов был выразить своё желание стать де-факто вассалом. Мантуя, теперь вот Сиена и, если срастётся, Пиза. Дож, а наверняка не только он, но и немалая часть членов разных республиканских советов почувствовали удачный для себя расклад и стремились закрепить выход на новые рубежи.

Успокоив Мигеля и особенно Бьянку несколькими оговоренными примерно в расчёте на такой случай нейтральными для прочих словами, я продолжил «вежливую беседу», вроде как приняв услышанное как данность. Не исключено, что сам герцог Мантуи показными моими эмоциями и обманулся — сам по себе он был не шибко большим специалистом в чтении душ человеческих. А если и нет — невелика беда. Всё равно тот же Агостино Барбариго должен понимать, что Борджиа очень не любят таких вот фокусов. Понимает, а значит просчитал самые естественные варианты наших ответных действий, среди которых и возможный конфликт, чуть позже или заметно позже.

Ничего, всё ещё только начинается. Просто временный союзник оказался совсем уж ситуативным, а значит углублять союз категорически не рекомендуется. Но и рвать с Венецией нет резона, ведь против той же Османской империи венецианцы будут очень даже в тему, да и излишне сильные трепыхания Франции этим торгашам не по нраву. Зато всё, что касается доминирования в пределах итальянских земель — тут они не то что не союзны, а враждебны, что сейчас и продемонстрировали. Понимают, собаки хитромудрые, что любое действительно сильное государство на территории «сапога» рано или поздно, но сожрёт и их республику. Вот и предпринимают меры противодействия.

Заканчивать надо эту говорильню. А что дальше? Конечно же, убедиться, что остатки французской армии направляются именно по намеченному королём маршруту, а параллельно окончательно разобраться с внутренними врагами. Орсини, Колонна, прочие… С учётом «сиенской карты» это может оказаться куда сложнее. Неаполитанские же дела… Оставить часть отрядов, чтобы пресечь попытки прорыва малых и средних групп французов. Маловероятно, что таковые последуют, но всё же. И взаимодействие с испанскими войсками, которые неспешно, но уверенно продвигаются, выбивая малочисленные французские гарнизоны на юге королевства. По любому всем нам будет чем заняться. Только не здесь, совсем не здесь, близ этой паршивой Палестрины. Ведь все дороги, как известно, ведут в Рим.

Интерлюдия

Генуя (территория, подвластная Миланскому герцогству), февраль 1494 года

Порой в тот самый момент, когда надеешься на улучшение, всё становится ещё хуже, причём совершенно неожиданно. Беда приходит оттуда, откуда её не ждали… Вот и в Генуе — этой временной остановке, где Карл VIII надеялся перевести дух, собраться с силами и принять, наконец, решение касаемо дальнейших действий, его ожидали совсем уж нехорошие новости.

— Как это могло случиться? Как?! — бушевал король, мечась из угла в угол. — Амбуаз, этот укреплённый замок, с гвардейцами, артиллерией, крепкими стенами… И туда врываются наёмники, похищают королеву Франции и дофина, после чего просто уходят. Не забыв ещё и украсть то, что можно унести с собой!

— Н-не знаю, В-ваше Величество, — с трудом выдавил из себя шевалье д’Орб, доставивший это известие. Один из нескольких, просто именно ему, отправленному в Геную, «посчастливилось» передать королю сие препечальное известие. — Мне неизвестны подробности.

— Вон! — и даже не дождавшись, пока не верящий, что так легко отделался, шевалье выскочил из помещения, Карл VIII обратился уже к маршалу, не снижая, впрочем, громкости своего крика. — Может быть вы скажете мне, что там вообще творится? Луи, вы же читали это… письмо. И что скажете своему королю?!

— Что Жильбер де Бурбон Монпансье скоро подойдёт сюда с теми отрядами, которые у него ещё остались, — печально вздохнул де Ла Тремуйль. — И что итальянская кампания проиграна, нам не вернуться в Неаполь, когда в самой Франции разгорается мятеж в Бретани. Тот мятеж, к которому приложили руку те самые Борджиа. Это их повадки, Ваше Величество, они уже испробовали свои силы во Флоренции, а теперь добрались и до вашей супруги. Простите, но она вряд ли смирилась с тем, что её Бретань теперь часть Франции. И из письма следует, что королева сделала всё, чтобы эти наёмники преуспели. Сама она не могла их нанять. И бывший… теперь снова действующий командующий войсками Бретани Жак де Риё тоже не такой человек. Он бы не смог, не хватило бы мастерства, умений.

— Маршал прав, — кривясь от боли в не успевшей зажить ране от пропахавшей бок пули из аркебузы, процедил д’Обиньи. — Для начала, война нами проиграна. И если удастся закрепиться хотя бы в Савойе, Монферрате с Асти и, если особенно повезёт, сохранить в Милане и Генуе власть Лодовико Сфорца… Тогда Господь окажется на нашей стороне.

Когда слова о проигранной итальянской кампании говорит склонный к осторожности маршал — это одно. Но если к нему присоединяется и командир королевской гвардии, обычно мало склонный к такого рода высказываниям… Тут и куда менее умный человек, чем Карл VIII Валуа призадумался бы.

Вот король и впал в тяжёлые размышления, прекратив бег по комнате и пытаясь окончательно разобраться со сложившейся к этому дню ситуацией. Начать следовало с того, что в сражении при Палестрине, помимо обоза с большей частью неапольской добычи, была потеряна набранная пехота из швейцарцев-наёмников, а также артиллерия, точнее те орудия, которые не пошли на укрепление обороны неаполитанских крепостей.

Зато немногим меньше пяти тысяч конницы, основу французской армии и её самую боеспособную часть удалось сохранить. А сохранив, ещё и провести до Сиенской республики, попав в которую, король рассчитывал не только на короткий отдых, но и на укрепление договорённостей с её правителем и сенатом.

Получилось ли? Увы, только частично. Представители Пандольфо Петруччи вежливо улыбаясь, снабдили провиантом, кормом для лошадей и пожелали счастливого пути, но не более того. Дали понять, что с недавних пор Сиена является союзником Венеции, а с Францией они готовы разговаривать, торговать, но и только. Естественно, до тех пор, пока из Венеции не донесутся иные советы. А ещё намекнули, что восстанавливающаяся Пизанская республика — без Пизы, которую войскам герцога Флорентийского удалось вернуть под свою власть, с временной столицей в Ливорно — усиленная как раз отрядами «наёмников» из Сиены скажет королю Франции примерно то же самое.

Оправдались опасения Луи де Ла Тремуйля касаемо фра Джироламо Савонаролы, который действовал только в собственных интересах, легко и непринуждённо забывая данные лично им обещания. Именно «говорящий с Господом» проповедник стал главной фигурой восстания и сейчас продолжал подминать под себя уже не только Ливорно, но и находящееся вне городских стен. Потому то остатки французской армии и постарались проскочить эти земли, особо на них не задерживаясь. Мало ли что придёт в голову столь непредсказуемому человеку! Карлу VIII было особенно обидно, что плодами, которые взращивались для него, воспользовалась… Венеция. И что-либо изменить уже не представлялось возможным.

Ему хотелось бы, чтоб проблемы на этом закончились, но и этого утешения не наблюдалось. Пользуясь тем, что герцог Миланский должен был немалую часть войск держать ближе к Флоренции и Папской области, венецианцы ударили по всем крепостям, которые находились севернее столицы герцогства, то есть Варезе, Комо, Лечче и прочим, не столь уж хорошо защищённым, с немногочисленными гарнизонами и не самыми крепкими и высокими стенами. Нагло, демонстративно, но вместе с тем показывая, что желают оторвать от герцогства его северную часть, не более того. Мавру же оставалось разрываться от желания бросить войска на север и опасениями, что едва он сделает это, к югу успеет подойти другая часть венецианской армии, куда более многочисленная и под командованием одного из командиров, одержавших победу при Палестрине, герцога Мантуи. А там могут и войска Борджиа подтянуться, что окажется для власти Лодовико Сфорца приговором. Против объединённых сил Венеции и Рима он мало что мог бы сделать.

Зато Мавр сделал другое — начал одолевать Жильбера де Бурдон-Монпансье просьбами о помощи, частыми и настойчивыми. И тот вроде бы был готов оказать помощь, но чуть позже, когда убедится, что не придётся собирать все имеющиеся силы и спешить на помощь своему королю.

Спешить же придётся — теперь это было понятно всем. И на помощь не самому Карлу Валуа, сумевшему, пусть и с большими потерями, но вырваться из «Неапольской ловушки», а во Францию, чтобы как можно быстрее подавить мятеж и главное — вернуть наследника короны, похищенного собственной матерью. Это сейчас было важнее всего прочего!

— Вы уверены, что это именно Борджиа, Луи? — вышел, наконец, из раздумий король. — Бретань — это не их интерес, им не должно быть дела до этого далёкого от Италии герцогства.

— Они ослабляют Ваше Величество, ударяя в уязвимые места. Борджиа — я уверен, что это они — будут поддерживать Бретань деньгами, припасами посредством своих испанских союзников, наёмниками тоже. Вам нужно спешить в Париж!

— Вы правы, маршал, — недовольно вымолвил Карл VIII, подходя к креслу и даже не садясь, а падая в него, словно разом лишившись сил. — Бретань сейчас главное, а потому вся гвардия и большая часть рыцарской конницы отправится со мной. Вы же останетесь здесь, иначе потеряем всё, а не только Неаполь.

— Я не уверен, что мы сможем удержать и Милан, Ваше Величество, — мягко, но настойчиво, с чувством полной уверенности в своих словах произнёс де Ла Тремуйль. — Борджиа, особенно Чезаре, считают Лодовико Сфорца своим врагом и даже… предателем. Он позвал вас на итальянские земли, а значит это не должно остаться без наказания. Венеция с севера, а потом Борджиа двинутся на Парму, а захватив её, на Милан. Похоже, они уступили Венеции Сиену, а значит говорились о разделе всего итальянского пирога.

— Борджиа захотят всё!

Маршал лишь развёл руками, демонстрируя, что это да, но…

— Потом Борджиа могут сцепиться с республикой. Но не сразу. Они умны и не станут бросаться сразу на всех, кто вызвал их недовольство. Сперва додавят Орсини и Колонна, затем Милан… или наоборот, я не знаю. Поэтому я и осмеливаюсь посоветовать Вашему Величеству сосредоточиться на удержании того, что удержать возможно.

— Милан ценен!

— Очень, — охотно согласился маршал. — И нам лучше поддерживать Мавра… насколько сможем. Пока он будет удерживать хотя бы часть своих владений, мы будем иметь возможность сделать его ещё больше зависимым от Франции.

— А не боитесь, что он снова сменит сторону? Его не зря прозвали Мавром.

— Нет, мой король. Борджиа его не примут, скорее уж Чезаре с доброй улыбкой подсыплет ему один из своих ядов, которые не обнаружить и не опознать. Вот это опасно, нужно убедить герцога, что любые переговоры с Борджиа — его смерть. Я думаю, что уже подготовлен кто-то на замену герцогу. Кто-то, имеющий пусть не бесспорные, но права на трон Милана.

— Сын Джан-Галеаццо?

Де Ла Тремуйль скептически хмыкнул в ответ на предположение д’Обиньи. Талантливому полководцу и большому мастеру в тайных делах не верилось, что Борджиа сделают ставку на эту даже не фигуру, скорее простую пешку в большой политике.

— Это было бы слишком просто и предсказуемо для таких интриганов как Родриго Борджиа и его сын.

— Катарина Сфорца! — прорычал Карл Валуа, сжимая руки в кулаки от бессильной злобы. — Такое возможно, Луи?

— Этот тамплиер… мог, — немного подумав, согласился маршал. — Он любит удивлять своих врагов и даже друзей. Тогда, Ваше Величество, остаётся последнее… Наши друзья в Папской области, которых скоро окончательно раздавят. Мы не сможем помочь им там. Не в ближайшее время.

Добавить было нечего. Все трое понимали, что если Борджиа и не осмелятся вот прямо сейчас проделать с Орсини и Колонна то, что уже сделали с Бентивольо, делла Ровере, а теперь ещё и с Бальони, то всё равно оба самых богатых и влиятельных рода Папской области лишатся немалой части земель и особенно крепостей

— Используйте Джулиано делла Ровере, маршал, я оставляю его здесь, вам. Ему некуда деваться, он теперь предан как собака, больше ему не на кого надеяться. Только на Францию.

Карл VIII знал, что именно де Ла Тремуйль лучше прочих способен использовать одного из злейших врагов Борджиа. Оттого и оставлял ему это оружие. Самого же его ждала Франция, потрясённая случившимся в Амбуазе. И дело было даже не в бегстве королевы, а в том, что ей удалось увезти с собой законного наследника французской короны. Вот это было действительно опасно!

Глава 9

Папская область, Рим, март 1494 года

Непривычное ощущение, с какой стороны ни посмотри! Ещё с начала своей карьеры наёмного убийцы я привык быть рядом с местом приложения усилий. Ладно, пусть не совсем рядом, но и не на слишком далёком расстоянии. Даже после того, как волею не то богов, не то демонов, не то каких-то иных высших сил меня забросило сюда, в тело юного Чезаре Борджиа, я по сути не изменял сложившейся традиции. Старался находиться ближе к боям, врагам, союзникам… не изменяя привычкам до совсем недавнего времени. А потом вдруг р-раз и пришла пора осознать и принять изменившуюся действительность. Как раз после битвы при Палестрине, которая стала ключевой в сражении за Италию.

Что произошло? Осознание, что положение не просто одного из кардиналов и сына понтифика, но ещё и великого магистра Ордена Храма сделало меня политической фигурой слишком большого масштаба. Того самого, при котором зачастую необходимо находиться в центре создаваемой властной пирамиды, а не носиться из одной проблемной точки в другую, пытаясь то тушить пожары на дружественной земле, то разжигать оные под седалищами врагов. Слишком многие дела нужно было решать, при этом находясь на одном месте, известном как союзникам, так и не очень. Рим же — лучший покамест выбор, очень много нитей сходились в древнем сердце италийских земель.

А дела закручивались те ещё! Начать с того, что французы, точнее сказать немалая, пусть и не большая их часть из числа сумевших унести ноги из-под Палестрины, передохнув лишь самую малость в городе под названием Генуя, рванула дальше, во Францию. Причина у них была более чем веская — восставшая Бретань, в столице которой крепко окопалась герцогиня Анна Бретонская, к тому же прихватившая с собой сына, дофина Франции. И не одна, а с оставшимися верными Бретани вассалами, усиленная отрядами наёмников, артиллерией, да к тому же ключевые крепости герцогства были теперь снабжены припасами на до-олгое время. Да и блокаду французам установить будет сложно, учитывая тот факт, что испанские корабли готовы доставить хоть припасы, хоть новых наёмников. Дескать, соединённые короны Кастилии и Арагона уважают стремление герцогини Бретонской к независимости от Франции, а вот стремления французской короны «слишком много кушать» так совсем наоборот. И вообще Франция с Испанией немного того, в смысле воюют, к тому же одержанными победами французы никак не могут похвастаться.

Положение же самого Карла Валуа стоило охарактеризовать как чрезвычайно печальное. Он то рассчитывал на нечто похожее на ту, прежнюю войну с Бретанью, когда ни один из так называемых союзников толком не мог или не хотел помочь. Сейчас же армия была сильно ослаблена как потерями, так и необходимостью немалую часть сил держать на «итальянском фронте», да и соседи оживились. Серьёзно так оживились, все без исключения. Про испанцев и говорить не стоило — они на полном серьёзе вели войну, пусть и перенесли «центр тяжести» поближе к Неаполю. Так было и удобнее и выгоднее. Англичане начали раскачивать Гиень, к тому же город-порт Кале, весьма, к слову сказать, укреплённый оставался на ними, а это, что ни говори, удобный плацдарм. Пока что Гиень не полыхнула, но учитывая сохранившиеся симпатии к Англии и заметную нелюбовь к Парижу… Французские власти были вынуждены держать в Гиени усиленные гарнизоны и быть готовыми к чему угодно, от множества малых мятежей до полноценного английского вторжения, поддержанного изнутри.

Ну и Максимилиан, владыка Священной Римской империи, имевший даже не к Франции, а к Карлу VIII личные счёты. Он не забыл того унижения, которое вынужден был испытать, разрывая пусть политический, но законный и по обоюдному согласию брак с Анной Бретонской. Теперь же, видя, что Франция терпит поражения в Италии, а Бретань снова объявила о независимости, император аккуратно и осторожно стал подтягивать верные войска поближе к границам. Мало ли как всё обернется… От лёгкой добычи ещё ни один из его предков не отказывался, да и сам Максимилиан был отнюдь не против поживиться за чужой счёт.

Неаполь же… Нет, а что Неаполь? С юга неспешно, но уверенно двигались испанские войска под предводительством прославившегося в сражениях с маврами Гранады Гонсало Фернандеса де Кордовы, которого лично Фердинанд Арагонский поставил командовать выделенными для войны войсками. Ну а на восточной границе королевства пока было относительно тихо и спокойно. Причина? У наших войск имелись и иные дела, также связанные с противостоянием Франции и ее союзникам, поэтому пришлось ограничиться усиленными гарнизонами приграничных крепостей и многочисленными конными патрулями во избежание попыток прорыва французов.

Подводя итоги, стоило сказать одно — Карл VIII вынужден был вести армию на Бретань, но при этом оглядываться во все стороны, опасаясь возникновения новых проблем в довесок к уже имеющимся, которые и без того заставляли хребет Франции жалобно потрескивать.

Я же был вынужден сидеть во внутреннем дворике замка Святого Ангела, окружённый кучей бумаг, карт, собственными черновыми набросками, касающимися тактики и стратегии… и тихо звереть. Сильно завидую Бьянке, которую Лукреция утащила за пределы городских стен на конную прогулку. Да, в сопровождении нехилого количества охраны, но ведь можно почти целый день отдыхать, наслаждаться солнечной погодой и самое главное — отвлечься от разного рода хлопот-забот.

Почему меня не было там же, с ними? Сам себя чуть ли не раз в полчаса об этом спрашиваю, хотя ответ очевиден, пусть даже печален. Требовалось корпение над бумагами и присутствовала возможность, что в любой момент появится очередной важный гость, которого не стоило мурыжить в ожидании приёма. Причины могли быть разные, но суть от этого не менялась. Вот отсюда и вынужденное затворничество с бумагами, нарушаемое лишь появлением помощников, то приносящих новую информацию, то уносивших очередной подписанный документ с приложенной печатью Ордена Храма.

Скрип открывающейся двери и уже стандартный рык в ту сторону от раздражённого меня:

— Может сначала стрелять, а потом спрашивать, кого черти принесли? Думаю, после пары трупов быстро правилам при…

— Не научатся, Чезаре. Твои приближённые как были кондотьерами или их солдатами, так и ими и останутся. Поумнеть могут и уже делают это, но поменяться не в их силах.

— Отец… Рад, что у меня появилась возможность отвлечься, — искренне улыбнулся я, реально радуясь даже тому, что сейчас Родриго Борджиа будет выносить мой мозг на какую-то тему. Вероятность того, что он просто так зашёл, сына и наследника проведать, я даже не рассматривал. Он и сам сейчас разрывался на десяток маленьких понтификов от свалившихся из-за последних событий дел. — Проходи, располагайся. Если на кресле бумаги — можно прямо на пол, потом их секретари подберут.

— А не твои… служаночки?

— Не они, — покачал я головой. — Красотки хоть и согревают постель, и вообще приятны во всех отношениях, но нечего им своими милыми глазками смотреть на то, о чём посторонние в принципе знать не должны.

— Понимаю твоё беспокойство. Хотя война идёт успешно для нас, но многие желают ухватить свой кусок с чужого стола. И потому съезжаются сюда, в Рим.

— Вечный город опять становится местом, куда ведёт множество дорог, отец. Вчера был посланник английского короля, за день до этого посол императора Максимилиана… это только из самых значимых. Оба хотят, не участвуя в войне с Францией, получить от неё выгоду.

Родриго Борджиа, последовав совету, смёл с кресла брошенные мной туда бумаги, и уселся, устраиваясь поудобнее. Правда перед этим бросил внимательный взгляд на то, что сейчас лежало на моём столе. Особенно на карту итальянских земель с многочисленными пометками на ней. Умному и тем паче осведомлённому человеку они много о чём говорили.

— Готовишься к тому, как именно будем делить большой и вкусный итальянский пирог, сын? — по доброму усмехаясь, поинтересовался глава рода Борджиа. — Это правильно, ведь скоро в наш хранимый Господом город съедутся многие. Союзники, пытавшиеся остаться в стороне, бывшие враги, склонившиеся перед нашей силой.

— И не склонившиеся тоже…

— И они тоже. Я даже начинаю подумывать о том, не открыть ли тебе одну из склянок с теми… составами, которые создаются в одной из твоих лабораторий.

— Кого травить то? — саркастически хмыкнул я. — Д’Эсте, которые приползут просить, чтобы им вернули захваченную французами Модену? Много чести, к тому же их лучше использовать, а не убивать. Орсини? Так у них из действительно значимых крепостей на землях Папской области останется лишь Браччано, Роккаджовине, Сабина и ещё с пяток. Пусть до земли поклонятся сто двадцать раз уже за то, что легко отделались после такой явной измены сюзерену.

— Ты предложил им отдать крепости, но оставил большую часть доходных земель. И вернул кардинала Джованни Батиста Орсини, ограничившись «духовным внушением».

— От этого внушения Орсини чуть было свои алые одеяния не осквернил… Зато рассказал многое из того, что нам пригодится. Более того, сам написал и подписал, чтобы не отпереться потом.

Да уж, было такое! Порой демонстрация пыток влияет на человека лишь немногим слабее собственно пыток. В случае же кардинала Орсини особая пикантность была в том, что заплечных дел мастера, работающие на нас, Борджиа, рвали не абы кого, а одного из доминиканских монахов-инквизиторов, замеченного в шашнях в королём Франции и Савонаролой. Наглядное такое свидетельство того, что Чезаре Борджиа плевать на принадлежность к церкви, что сей факт никоим разом не рассматривается как смягчающее обстоятельство.

Джованни Батиста Орсини рассказал пусть и не всё — подобная публика рассказывает ВСЁ только после долгих недель и когда уже совсем нет иного выхода — но вполне достаточно для полного вскрытия механизма заговора против Борджиа. Орсини, Колонна, Вителли, Маттеи — кардинал говорил обо всех причастных, но особенно бодро и радостно топил давних друзей-соперников, то есть Колонна, выторговывая целостность собственной шкуры.

После таких признаний, сунутых под нос представителям мятежных родов Папской области… Тем оставалось лишь кланяться, каяться и торговаться по поводу размера компенсации. Понимали, собаки хитромудрые, что не в силах сейчас противостоять нам силовыми методами. Попробовали, рассчитывая на французскую помощь, но с треском проиграли эту партию. А затем удалось сыграть всё на том же — на их жадности. Отдать некоторые крепости, причём более половины, но сохранить земли с виноградниками, аббатствами и прочим? Это показалось семейству Орсини приемлемой платой за по сути провалившееся с треском восстание против своего сюзерена.

— Жаль, что Колонна оказались гораздо хитрее!

Родриго Борджиа в ответ на это лишь махнул рукой. Дескать, их время тоже придёт, просто чуть позже. Согласен, признаю, но всё равно немного обидно. В чём там вообще было дело? Просто главные представители сей семейки остались как бы в стороне, выдвинув на передний план младших сыновей или вовсе бастардов. Единственное исключение — кардинал Джованни Колонна, но он смылся в Сиену и носа казать с земель республики не собирался.

Искупительная жертва — вот как это называется. Колонна просто отказались от «недостойных членов рода», выразили огромное сожаление, а вдобавок закрыли глаза как на прибранную к нашим рукам Палестрину, так и на ещё парочку владений с неплохими крепостями, сильнее прочих связанных с беглым кардиналом. И затаились, как мышь под метлой, предпочтя выжидать и понимая, что с формальной точки зрения их не в чем обвинить. Все всё понимали, но… Вот тут моя репутация играла против моих же интересов, Колонна просто не за что было прижучить, а действовать, как говорили в моём родном времени, по беспределу, я не хотел. Лучше выждать. Ведь Колонна так или иначе, но непременно во что-нибудь вляпаются. Иначе они просто не могут, натура у них такая… зело специфическая.

— Господь наш и так покарал неразумных врагов Святого Престола, — надев на пару мгновений маску благостности, изрёк понтифик, после чего вновь стал самим собой. — Но говоря про твои… снадобья, я подразумевал то, что в Риме появится и Пандольфо Петруччи, правитель Сиены. Быть может если он умрёт не здесь, а у себя во дворце, через какое-то время, случившееся не так сильно скажется на нашем гостеприимстве?

— Не та цель, отец! Не будет его, при следующем правителе больше власти перейдёт к сенату и только. Вот если бы сюда приехал Савонарола или хотя бы Джулиано делла Ровере… О, эти двое действительно зажились! То самое восстание, которое могло и не удаться без поддержки Савонаролы и монахов-доминиканцев, оно доставило нам много неприятностей. А поэтому… Савонароле пора умереть, только вот насчёт обличья смерти надо как следует поразмыслить. Жаль, что с доминиканцами так просто не получится. Хотя…

— Разве с Савонаролой будет просто? — заинтересовался Родриго Борджиа. — Говори, Чезаре, если у тебя действительно появилась мысль, как добраться до этого еретика.

— Мысли то есть, но придётся поработать. И немного подождать. Лучше всего будет аккуратно подвести к Савонароле кого-то из доминиканцев из числа тех, кого этот «глас господень» успел сильно, очень сильно разозлить, но так, чтобы это осталось незамеченным. Найди мне такого человека, отец, а уж я позабочусь о том, чтобы Савонарола взял и помер. Наиболее выгодным для нас образом и в нужное время. Заметь, тому человеку не придётся жертвовать собой, хотя риск будет велик. Ты понимаешь?

— Я всегда понимаю тебя. Чезаре, — безбожно польстил себя Родриго Борджиа. Хотя… если учитывать его понимание настоящего Чезаре Борджиа, то да, согласен. Сейчас же ситуация переменилась, пусть он сам этого никогда не узнает. — Отдам приказ и тебе найдут такого человека. А я потом посижу втайне и послушаю, как ты будешь его уговаривать, — и тут же «отец» переключился на другую тему. — Орсини, Колонна, Петруччи — это враги, хотя двое первых будут просить, а третий коварно улыбаться, чувствуя за своей спиной поддержку Венеции. Но будут как союзники, так и желающие ими стать. У каждого найдутся свои слова и просьбы. Что будем делать с ними?

— Я бы хотел услышать твой совет, отец. Ты очень вовремя пришёл… сам собирался идти к тебе с просьбой помочь.

Никакой лести. Ладно, самая малость оной, не буду притворяться. Только в таких сложных и заковыристых делах очень вредно принимать решения как одному, так и советуясь с одним-двумя доверенными лицами. Из доверенных же и одновременно понимающих сейчас в Риме присутствовали лишь Бьянка, Хуан Борджиа Льянсоль де Романи и… Родриго Борджиа. С первой поговорить уже успел, а второй пока не попался из-за крайней загруженности делами нас обоих. Третий же вот он, тут как тут, а к тому же явно преисполнен энтузиазма. Самое оно!

— Хорошо, я скажу, что, по моему убеждению, нужно сделать, — довольно потёр руки глава семьи Борджиа. — Сюда прибывают Эрколе д’Эсте со своим сыном и наследником Альфонсо, Пьеро Флорентийский, князь Пьомбино Якопо Аппиани, а ещё ты сам настоял на том, чтобы Катарина Сфорца временно покинула наши войска, сражающиеся в Милане, и вернулась сюда.

— Это не все наши союзники…

— Но все просители, Чезаре! Я намеренно не упомянул испанцев, о них будет отдельный и очень важный разговор.

— Хорошо, остановимся пока на просителях. Хотя Катарина Сфорца скорее наше орудие, при помощи которого мы окончательно сокрушим Милан как опасного противника.

— О да, сперва она сокрушит, а потом… Но это будет потом, ты прав, — сделал успокаивающий жест Родриго Борджиа, явно не желая сейчас ввязываться в спор. — Князь Пьомбино! Ему очень, очень плохо сейчас, он боится, что его маленькое княжество, стиснутое между Сиеной и взбунтовавшимися землями бывшей Пизанской республики, падёт жертвой либо аппетитов Пандольфо Петруччи, либо безумного еретика Савонаролы. Он сильно связан с Неаполем, этот бедняга Якопо. Раньше он был зависим от королей Неаполя, но теперь ему не на кого опереться, некого просить там о помощи. Просить Венецию опасно, слишком маленькое и слабое княжество, чтобы дож и другие разговаривали с ним. Им легче отдать его на растерзание Сиене. Мы — его единственная надежда сохранить власть.

А потому он готов на всё, чтобы её не лишиться. Понимаю и всячески поддерживаю такое стремление князя, нам оно только на руку.

— Ему обязательно надо помочь. Напоказ! И в будущем пригодится, ведь Сиена, не говоря уж о змеином гнезде Савонаролы, должна быть…

— Разрушена как Карфаген?

— Нет уж, — усмехнулся я. — Богатые земли, порты и крепости нам самим пригодятся. Просто Сиена должна исчезнуть. Совсем. А земли бывшей и, увы, нынешней республики — вернуться туда, где им и место, то есть во Флоренцию.

— Тогда я начинаю говорить о нашем давнем друге и союзнике, герцоге Флорентийском. Он озлоблен из-за потери части своих земель, хотя и не показывает этого, понимая, что иначе мог потерять всё. И ты прав, сын, ему надо что-то дать. Ты предлагаешь Лукку и ещё что-то, я же считаю, что хватит и одной Лукки с обещаниями скоро вернуть находящееся под властью бунтовщиков.

Разумная такая, естественная жмотистость человека, способного мыслить государственно. Но в этом то и состоит пусть даже не ошибка, а неполное понимание выгоды для нас.

— Медичи должны быть не просто понимать необходимость, но быть очень довольными союзом с нами. Они — это не только Флоренция, но и банки. То, в чём мы, Борджиа, понимаем не так чтобы хорошо. Нужно учиться, перенимать знания, а ради этого на первых порах можно и поделиться. В меру, конечно. Отец, мы и так подомнём под себя немалую часть Неаполя и не только. Поэтому пусть Пьеро поглотит Лукку, жители которой после французского нашествия и «весёлых грабежей» воспримут Медичи как своих освободителей. А чтобы совсем его порадовать, дадим герцогу… Пьомбино, склонив Якопо Аппиани к пониманию необходимости стать вассалом Флоренции, при этом сохраняя немалую часть власти над своими землями. И ещё один выгодный штрих имеется.

— Если Савонарола, что вероятно, или Петруччи, что вероятно гораздо меньше, бросится на Пьомбино, даже венецианский дож будет вынужден смолчать, когда мы ответим ударом на удар. Это возможно, поскольку монах не слушает никого, только то, что считает голосом Господа, разговаривающего с ним и только с ним.

Борджиа и понимание многоходовых интриг — это практически нераздельно за некоторыми печальными исключениями. Впрочем, исключения давно нет не то что в Риме, в Италии.

Видя, что понтифик малость притомился, я брякнул взятым со стола серебряным колокольчиком нужное число раз, вызывая одну из служанок. Как и всегда, появилась быстро. Ага, Франческа! Как всегда очаровательная, одетая так, чтобы многое было видно и вообще её чуток пышная фигурка представала в самом лучшем свете.

— Синьор Чезаре…

— Вино, засахаренные апельсины, миндаль. Шевели ножками, очаровательная.

И не только ножками. Вот что у Франчески не отнять, так это покачивание бёдрами и умение вздыхать так глубоко, что ткань на груди натягивалась ну очень завлекательным манером. Что она сейчас и демонстрировала. Хороша!

Родриго Борджиа тоже, хм, оценил красоту одной из служанок, внимательно провожая взглядом фигуристую красотку. Более того, в очередной раз заметил, что я умею подбирать прислугу, приятную во всех отношениях и не доставляющую хлопот. Хотя уже после того как Франческа, принеся заказанное, вышла за дверь, добавил такое, от чего я чуть было фруктом не подавился.

— Служанки, куртизанки, просто любящие плотские радости римлянки — это нормально, Чезаре, я тебя понимаю. Но теперь, когда ты перевернул всё с ног на голову и ушёл в сторону с пути, изначально тебе выбранного, не уходя с него…

— О чём ты, отец?

— Великий магистр Ордена Храма свободен от тех церковных обетов, которые есть у меня. А положение семьи должно укрепляться! Помолвка твоего брата Джоффре и приближающаяся свадьба только первый шаг.

Мать. Твою. Так. И в той жизни держался подальше от официальных отношений, и в этой специально даже малейшего повода не давал, ограничиваясь ни к чему не обязывающими забавами. И тут здрасьте, приплыли! Судя по вдохновлённому такому лицу Родриго Борджиа, он явно стоит большие такие планы на мою персону, раз понял, что из «церковной петли» я по сути выскочил, ухитрившись, правда, сохранить и все преимущества кардинала.

— Может сначала разговор о гостях дорогих и не очень закончим? — попытался я соскочить с не сильно приятной темы.

— Закончим. А потом продолжим, — улыбнулся понимающий попытку увильнуть глава рода Борджиа. — Д’Эсте, которые хотят вернуть Модену. Эрколе д’Эсте будет напоминать о том, что не присоединился к войскам Карла VIII, что дал нам возможность использовтаь крепости Модены, выведя оттуда свои войска.

— А еще предупредив французов о своей нейтральности, — брезгливо поморщился я. — Желая остаться в стороне, он по существу отдал Модену на разграбление, а теперь хочет выставить это как геройский и мудрый поступок.

— Это чувства. Чезаре. Нам не нужно, чтобы д’Эсте бросились за помощью к Венеции. Мантуя, Сиена, земли бывшей Пизанской республики, отрываемые от Милана северные куски. Этого и так очень много, Венеция становится чрезмерно сильной.

Венеция! Государство, в основе которого лежит торговля и получаемая с этого прибыль. Республика со всеми сомнительными прелестями, к тому же отягощённая олигархами, которым так и не суждено было стать аристократами по примеру Медичи. У последних хватило ума и силы духа понять отличие денег и власти, а у этих… Только вот менее опасной Венеция от этого не становится, тут «отец» прав.

— Но и возвращать д’Эсте Модену просто так — неправильно. Сочтут за слабость и в будущем это создаст нам большие проблемы.

— Ты великий магистр тамплиеров, Чезаре, а они всегда имели резиденции в самых разных местах. Несколько крепостей в Модене, пара или даже единственная в Ферраре — этого должно хватить для напоминания и Эрколе и Альфонсо о том, что рука Борджиа рядом с их горлом. И мы получим возможность держать в кулаке эту пронырливую семью. Лилившись крепостей, переданных твоим тамплиерам, д’Эсте оставят себе деньги, но потеряют часть власти.

— Как Орсини…

— Да, Чезаре. Уже проверенный нами ход.

Мда, действительно круто. Есть ещё чему поучиться у этого интригана и циника со стажем в несколько десятков лет. Остаётся только герцога Феррары и Модены в этом убедить, да помягче, не обостряя отношений. Хотя… Можно разыграть как укрепление обороноспособности подвластных д’Эсте герцогств. Их армия, скажем так, себя никак не проявила. А вот в силе французского войска они явно убедиться успели, равно как и в тех убытках, которые принесло его появление в той самой Модене.

Нравится! Вот теперь точно и нравится, и перспективы успешного разрешения ситуации имеются. Особенно если посмотреть на ту самую карту, где я отмечал успехи наших войск, действующих против миланцев и того немногого, что осталось от французской силы.

Милан. Северная часть герцогства уже была под контролем венецианцев. Не той части их армии, что командовал герцог Мантуи, а другой, изначально не задействованной против Карла Валуа и его союзников. С юга же, почти без сопротивления протопав через земли Модены, из замков которой отступили французские гарнизоны Жильбера де Бурбон-Монпансье — понимали, что артиллерия разнесёт в хлам не рассчитанное на такое стены — по Парме ударили союзные пока что войска Борджиа и Франческо Гонзага.

Парма — богатый город, а её жители хотели сохранить не только жизни, но икомфортное бытие. Вот и получилось, что после первых же ядер, ударивших в камень крепостных стен, засевшие внутри захотели поговорить. И договорились… до выхода гарнизона при оружии, но с оставлением в городе как казны, так и всего действительно ценного. Сама же Парма, равно как и ещё несколько миланских городов, отныне была покорна Борджиа. Именно наши гарнизоны располагались там всерьёз и надолго. Та самая оплата, на которую согласилась Катарина Сфорца, заключая договор. Парма и окрестные земли по условной лини, проведенной строго на запад, аккурат до генуэзских владений. Пусть они тоже были подвластны Лодовико Сфорца, но о них отдельный разговор. Зато всё то, что находилось севернее — это уже лично её земли, которые мы обещали закрепить за ней и её потомками.

Миланцы — не сам Лодовико и накрепко повязанные с ним приближённые, а именно большая часть сеньоров средней руки — не хотела ввязываться в сложную и сулящую большие потери войну. Они и поддержали то Мавра исключительно потому, что считали, что его правление позволит поддерживать привычную им благополучную, можно даже сказать богатую жизнь. А тут сперва вторжение французов, которые хоть земли герцогства и не грабили, но всё равно вызывали опасения, затем участие вассалов Мавра в войне. Той самой, первое сражение которой показало, как сильно способны настучать по дурным головам отряды под знамёнами Борджиа. И вот теперь вторжение не просто отрядов Борджиа, но и при полной поддержке ещё более сильной венецианской армии, да и со стороны Флоренции кое-что накапало. Символически, зато показательно и с прицелом на то, что против такой союзной связки Милану никак не выстоять.

Надежды на Францию? Слухи о творящемся в Бретани в мешке удержать не удалось. Более того, мы специально позаботились о том, чтобы Анна Бретонская как можно скорее уведомила все монаршие дворы Европы о том, что она восстанавливает свою законную власть над Бретанью и объявляет Карла VIII Валуа узурпатором, а свой брак с ним ничтожным, не имеющим законной силы из-за того, что она уже была к тому моменту замужем. Да и Александр VI, он же Родриго Борджиа, радостно подтвердил сей факт, попутно печально вздыхая об ошибке своего предшественника, у которого «страх перед королём Франции оказался сильнее любви к законам божеским и человеческим».

При таких раскладах «добрые миланцы» пусть и без особой радости, но стремились поскорее сдаться на выгодных условиях. А они, условия то есть, были действительно выгодными, хотя те же венецианцы шипели, плевались и исходили на гуано из-за всего этого. Ничего, переживут, и так нахапались, потроша «золотой обоз»!

Смена одного Сфорца на другую — вот, собственно, и всё. Ну разве что городская казна выгребалась, да церкви приближали к житию скромному и аскетичному. Обычная такая компенсация за прикладываемые усилия. Никаких грабежей, беспорядков, просто «смена караула», то есть гарнизонов. Наблюдая это, понимая, что рассчитывать на собственные войска почти нереально, а французов слишком мало — Лодовико Сфорца засобирался не отстаивать столицу герцогства, а напротив, покинуть её, рассчитывая отсидеться в подвластной ему Генуе. Там ведь расположились и войска де Ла Тремуйля, который по приказу своего короля стал командующим того, что осталось от заметно убавившейся числом с момента появления в Италии французской армии.

Вот его то хорошо было бы перехватить! Или по крайней мере поубавить число остающихся верными вассалов. Именно эта задача стояла перед Раталли и Мигелем Корелья. Справятся ли? Гарантий тут не было и быть не могло. У беглеца далеко не одна дорога, а в уме и хитрости Мавру и враги не отказывали.

Примерно это я и сказал Родриго Борджиа, когда перевёл разговор на собирающуюся временно прибыть в Рим без малого времени герцогиню Милана Катарину Сфорца. И получил в ответ почти совпадающие и с моим и с Бьянки мнением слова:

— Маршал де Ла Тремуйль, сам или по приказу Карла Валуа, решил укрепиться по границам Милана. Савойя, Монферрат… Генуя. Это и Салуццо с Асти — вот то, что непременно хотят удержать за собой французы. А у нас, Чезаре, нет достаточных сил, чтобы выставить их оттуда. Не при необходимости держать гарнизоны в Милане, помогая Катарине Сфорца, и сделав правящих в этих государствах монархов вассалами короны Франции.

— Ты забыл про Неаполь. Полагаться только на испанцев Гонсало Фернандеса де Кордовы мне как-то совсем не хочется! А то откусят от королевства больше, чем мы договаривались.

— Теперь пора поговорить о нашем главном союзнике, — как-то уж особенно радостно улыбнулся Родриго Борджиа, после чего осушил кубок до дна и аж зажмурился от удовольствия. Вряд ли от собственно вина, оно ничем не могло удивить старого, опытного сибарита. — Испания довольна!

Не открыл Америку, честно скажу. Естественно, что Испания, что правящая ей королевская чета не могли оказаться недовольными при уже сложившемся то раскладе. Большие проблемы у Франции, которая потеряла немалый кусок армии, большие деньги, потраченные на организацию «итальянской авантюры», а также вложившая немало в умиротворение соседей для развязывания себе рук на этом направлении получила… А что получила Франция? Смуту в Бретани? Союз против себя сразу нескольких государств? Сомнительные приобретения в виде тех же Савойи с Монферратом, правители которых пока подчиняются, но исключительно из страха? Неоднозначные такие выгоды, право слово.

Испании же это очень даже на руку, не говоря о том, что они уже отхватили себе часть Неаполитанского королевства и наверняка захотят отгрызть ещё что-нибудь. Отсутствием аппетита ни Изабелла, ни Фердинанд сроду не страдали. Просто женская половина умнее, хитрее, проницательнее муженька.

— И что Изабелла хочет от нас, отец? — недовольно поинтересовался я. — Будет пытаться пересматривать условия предварительного договора или сыграет потоньше?

— Королева желает посетить Рим и помолиться в сердце истинной веры.

— Она набожна, но умна и расчётлива. И если решилась покинуть Испанию даже на короткое время — это неспроста.

— Прочитай письмо, Чезаре, которое только сегодня было мне доставлено сошедшим с корабля посланником. Оно многое тебе скажет.

Чтение — полезная штука, особенно если делать это внимательно, вникая не только в бросающееся в глаза, но и в скрытый смысл адресованных кому-либо строк. Сейчас же они были начертаны явно с расчётом на то, что их прочитает не только Родриго Борджиа, но и я.

Да чтоб мне сквозь землю провалиться! Сперва я не поверил своим глазам, потому перечитал главный фрагмент послания, затем ещё раз, ещё… Только после этого убедился, что у меня и глюков нет, и само письмо не является особо изощрённой шуткой. Посмотрел на ухмыляющегося понтифика, явно понимающего моё состояние, и снова вернулся к тексту, теперь уже пытаясь без лишних эмоций разложить послание на отдельные составляющие. Нет, всё равно смысл не менялся!

— Изабелла Кастильская желает не просто помолиться в «сердце веры Христовой», но и показать великий город своей дочери Хуане. А заодно «дать ей возможность узнать тех, кто способен как одолеть оспу, «бич божий», так и повергнуть на поле боя французское войско, угрожающее многим странам и добивающееся некогда великих побед». Зная склонность испанцев и не только использовать в подобных посланиях эзопов язык, можно сделать вполне определённый, но очень удивляющий меня вывод. Или я слишком много возился с бумагами и от этого голова не в состоянии правильно мыслить?

— С твоим разумом всё в порядке, Чезаре, хотя письмо от этого не становится менее неожиданным. Изабелла Кастильская предлагает союз Борджиа и Трастамара. Не через побочную линию, что случится, когда твой брат Джоффре станет мужем Санчи Трастамара, а посредством своей дочери, третьей по старшинству и третьей же в линии наследования корон Кастилии и Арагона.

— Причина подобного? — утрамбовав эмоции поглубже и поплотнее, я пытался мыслить, исходя исключительно из логики. — Ты понтифик, я добился кое-чего в делах военных. Но пока мы ещё не сделали те несколько шагов, которые остались до материально зримого воплощения власти нашего рода. До той короны, которая… ты сам понимаешь.

— Значит Изабелла уже увидела её блеск и решила опередить других, менее догадливых. Карта лежит прямо перед тобой, Чезаре, посмотри на неё!

— Уже смотрю. И что я должен увидеть?

— Все владения делла Ровере, Болонью и Перуджу. Окрестности Рима, Остию и прочее. Большую часть земель, ранее принадлежавших Орсини, несколько графств, уступленных нам, Борджиа, родом Колонна. Крепости, которые мы получим от д’Эсте. Отторгнутую от Милана Парму с тем, что рядом. Тот кусок Неаполя, который нам достанется и о чём знает Изабелла Кастильская. Сложи вместе все эти земли, крепости, города, порты… Добавь положение главы тамплиеров, после чего получишь то самое королевство с отсутствующей пока короной. Изучив же тебя… нас, — тут же поправился Родриго Борджиа, — она могла понять, что Борджиа не останавливаются на половине пути, желая получить всё. Получить всю Италию!

— И она хочет получит возможность этим… управлять.

— Или использовать в своих интересах как-то иначе, — пожал плечами старый интриган. — Это шанс, который дважды не предоставляется, сын. Ты и сам не простишь себе, отказавшись от такого предложения.

— Разве я похож на глупца, отец?

Доволен Родриго Борджиа, аки паук! Я его понимаю, равно как и тот факт, что и отказаться от поступившего предложения невозможно, и в то же время могу посадить себе на шею нехилую головную боль неизвестной интенсивности. Дело в том, что Хуана Трастамара, дочь Изабеллы Католички, больше была известна историкам как Хуана Безумная. Хотя сколько там действительно безумия, сколько вымысла, а сколько чисто психологических травм сначала от хамства любимого мужа, затем его смерти, а потом от завертевшейся вокруг неё грызни за власть… Тут лично я бы утверждать не рискнул.

В любом случае, придётся, не откладывая дело в долгий ящик. Составлять ответное письмо — не в одно рыло. А вместе с куда более опытным в таких делах Родриго Борджиа — и отправлять обратно. Потом же ждать визита коронованной особы и её отпрыска. Кстати, сколько ей там сейчас лет натикало? Точно, пятнадцатый пошёл. Понятно, по сути подросток с весьма неустойчивой психикой, если я ничего не путаю. Мда, та ещё задачка предстоит!

Интерлюдия

Балеарское море, апрель 1494 года

Испанскими военными кораблями Балеарское море не удивить! Другое дело, когда не столь малое их количество целенаправленно движется в сторону итальянских земель, при этом не имея враждебных намерений, в сугубо мирных целях. А на сей раз так оно и было. Полтора десятка больших галер три обычных каракки и одна, зовущаяся «Идальго», под знаменем Изабеллы Кастильской. Разного рода морские разбойники, лишь увидев столь немалый отряд, спешили убраться, пытаясь выжать хоть ещё немного скорости из парусов, хлеща плётками прикованных к вёслам рабов… И молились своему Аллаху, осознав, что их не собираются преследовать.

Сама же Изабелла Кастильская, по приказу которой на палубе установили пару удобных и в должной степени подобающих для семьи Трастамара кресел, сейчас восседала в одном из них, смотря на колыхающиеся за бортом волны, на бескрайнюю водную гладь, небо… Мысли текли своим чередом, в то время как руки занимались привычным и расслабляющим делом — вышивкой, к которой она пристрастилась ещё в очень давние годы, когда даже не рассчитывала стать не просто королевой, а известной чуть ли не во всём мире грозой врагов Испании.

Её ждал Рим — тот самый древний город, успевший побывать и центром некогда великой империи, и столицей сменившего империю варварского королевства, и пережить совсем уж тяжёлые времена. А потом вновь подняться на недостижимую высоту, но уже несколько в ином облике — сердца христианства. Правда был ещё Рим Восточный, он же Константинополь, но после сначала заката, а потом и полного, окончательного крушения Византии, Рим снова остался единственным. Остался и теперь там вызревало что-то новое и это новое она, королева, сумела вовремя заметить. Теперь оставалось лишь использовать во благо Испании.

Многим приближённым и даже собственному мужу Изабеллы казалось, что даже если появилась необходимость заключения брака Хуаны с Чезаре Борджиа, то можно было обойтись и браком по доверенности, когда вместо невесты сначала в Рим прибудет какая-то важная персона. И уж точно не было никакой необходимости самой Изабелле отправляться в Рим вместе с дочерью. Однако королева Кастилии была заметно умнее своих советников, своего мужа и вообще очень многих людей в Испании. Иначе бы просто не смогла достичь занимаемого сейчас положения. Она умела не просто смотреть на мир, но и видеть суть происходящего.

А с того самого дня, как она впервые поделилась своими намерениями с мужем, ситуация в Италии изменилась довольно сильно, но исключительно подтверждая её предчувствия. Король Франции был разбит при попытке вырваться из Неаполя. На сей раз уже ничего нельзя было переложить на чужие плечи, Карл VIII сам встал во главе армии, потерпевшей поражение. Пусть в Неаполе и других городах королевства крепко сидели французские гарнизоны — их падение было лишь вопросом времени. Да и восьмитысячная армия Гонсальво де Кордовы успешно продвигалась от города к городу. Ему мешало почти полное отсутствие приемлемых дорог в южной части королевства, но Изабелла, равно как и её муж, была уверена, что такое препятствие точно не остановит закалённого в боях полководца и привыкших к невзгодам испанских солдат.

Восстание, поднятое Анной Бретонской, организованное Борджиа, тоже искренне порадовало Изабеллу Трастамара. Поэтому в порты Бретани безостановочно шли корабли с разными необходимыми для войны грузами, равно как и с наёмниками, которым щедро платили… из римского кошелька. Борджиа явно не жалели того золота, которое отбирали у своих врагов, не копя его, а почти сразу выстилая золотые тропы, ведущие их к мало кому понятным целям.

Королева понимала. И спешила объяснить их мужу, который не отличался глубоким пониманием сложных многоходовых планов. Она показывала ему на карте то, чем Борджиа уже завладели, что собирались получить в ближайшее время, а на что нацеливались в более отдалённом будущем. Собираемая по кусочкам мозаика очень хорошо складывалась даже не в герцогство, пусть трижды великое, а полноценное королевство, мало чем уступающее тому же Арагону. Борджиа не хватало только короны, но было очевидно, что она может быть создана ювелирами в любой миг, как только будет отдан приказ. А уж сомневаться в том, что отец охотно возложит эту самую корону на голову родного сына, не приходилось. Более того, передаст все те владения, которые только удастся отщипнуть от Святого Престола как такового. Раньше этому могли бы воспротивиться знатные семьи, но где они теперь? Изгнаны как делла Ровере и Бентивольо, добровольно признали главенство Борджиа как Пикколомини и Чибо или же были усмирены, как Колонна и особенно Орсини.

— Фернандо…

— Да, Ваше Величество, — склонился в поклоне один из её секретарей, Фернандо де Вега, находившийся рядом на случай, если понадобится… что угодно.

— Пригласи инфанту.

Вновь поклон и верная тень — одна из многих, сопровождающих достигшую величия при жизни королеву Кастилии — удалилась выполнять поручение.

Хуана… дочь. Изабелла не была в восторге из-за необходимости выдавать замуж уже вторую из своих дочерей, тем самым обрекая себя и её на разлуку. Учитывая то, что ранее дети сопровождали её почти всюду из-за нежелания матери расставаться с ними на долгое время — это было особенно печально. Правда старшая, Изабелла, вернулась к ней после смерти мужа, но… лишь тенью себя прежней. В том не было вины ни Изабеллы, ни её мужа Афонсу, просто так уж сложилось. На всё воля Господня!

Подумав об этом, королева почему то вспомнила… слухи о Борджиа. О младшем Борджиа, которого не то что в особой набожности, а вообще в сколь-либо заметной вере сложно было заподозрить. В этом он выделялся даже в сравнении со своим отцом, ныне Папой Александром VI, которого многие до сих пор называли по примеру Савонаролы «антихристом на Святом Престоле». После сперва победы над оспой, а затем военных побед громкие крики в основе своей свелись к злобным шепоткам по углам, но ненависть от этого никуда не исчезала. И источалась она не знатью, даже не цеховыми мастерами и тем более не военными… Проистекала она от доминиканцев, иных монашеских орденов, а через них распространялась по кварталам городской и сельской бедноты, ведь именно они легче других попадали под влияние.

Странный, до конца не понятный ей человек! Вместе с тем Изабелла осознавала другое — если не привязать семейство Борджиа и особенно Чезаре покрепче к ним, Трастамара, то королевой ещё не созданного королевства станет другая женщина. Большой вопрос даже в том, будет ли она дружественно настроена к Испании. И уж тем более не стоило надеяться, что эта самая королева сумеет стать первой нитью, которая в итоге опутает коконом из шёлковой паутины и накрепко привяжет Борджиа к интересам Испании. Зато Хуана, пусть и не до конца понимая своё истинное предназначение, сможет это осуществить.

А вот и она… Изабелла с искренней любовью смотрела на худенькую, стройную девушку, по которой было видно, что пройдёт ещё год-другой и она станет настоящей красавицей. Такой, какой она, её мать, никогда не была. Королева умела здраво смотреть на мир и даже на саму себя, оценивая как достоинства, так и недостатки. У неё имелся ум, прозорливость, умение использовать любую возможность для достижения цели. У дочери этого не наблюдалось, зато имелась красота, пусть и несколько отрешённая от мира. Править ей было не дано, но вот сделать Хуану королевой было в силах Изабеллы. И не только Хуану, откровенно то говоря.

— Ты выглядишь лучше, чем вчера, девочка моя, — улыбнулась Изабелла, повелевающим жестом отослав секретаря прочь, на почтительное расстояние. — Похоже, море уже не так беспокоит тебя.

— Ещё беспокоит, — поёжилась инфанта, вспомнив вчерашние мучения от качки, усилившейся из-за поднявшегося к вечеру ветра. — Я не смогу ни полюбить море, ни привыкнуть к нему.

— Это и не обязательно. Просто море — самый быстрый и безопасный сейчас путь… Война… — ударившая в борт волна чуток сильнее обычного качнула корабль и побледневшая инфанта предпочла сесть в свободное кресло. Изабелла же, не заостряя внимания на нелюбви дочери к морю, перевела разговор на иную тему. — Тебе ведь понравился портрет Чезаре Борджиа?

Ещё недавно побледневшая от небольшой, но всё же качки инфанта заалела. Довольно строгое воспитание относительно девичьей скромности, принятое в роде Трастамара, давало о себе знать. Но именно оно показало Изабелле, а точнее подтвердило, что слова, сказанные Хуаной ещё тогда, до отплытия, не были лукавством, стремлением оправдать ожидания родителей. Борджиа ей действительно понравился. Внешностью и тем, что успел совершить. Что же касаемо остального, то тут многое зависело от первого впечатления при встрече с… женихом. Естественно, инфанта понимала, для чего она отправляется в Рим вместе с матерью. От неё это и не скрывали, напротив, подробно объяснили необходимость для Испании именно этого брака.

— Он… красивый, — потупив глаза, вымолвила Хуана. — И о нём многое говорят. Что он не только выкупил пленных христиан из османской неволи, обменяв их свободу на жизнь одного магометанина, но и хочет помочь своему отцу собрать воинов для нового Крестового похода. Как рыцарь из баллад…

Рыцарь! Изабелла Кастильская заменила усмешку на добрую улыбку, что ей удалось совершенно естественным образом. Она привыкла изображать… разное. Что до сказанного дочерью, то в этих словах не было ничего удивительного и неизвестного ей. Слава частенько бежит впереди человека, особенно если он сам этому помогает. Чезаре Борджиа создавал свой образ так, как скульптор ваяет творение из куска мрамора, придирчиво осматривая получившееся и внося необходимые изменения. Ему нужен был образ человека, твёрдо держащего своё слово в противовес прославившемуся коварством отцу? Извольте!

Допускала ли королева Кастилии то, что это не было маской? Допускать можно было почти всё, но рассчитывать на то, что добивающиеся успеха в серьёзных делах люди честны и открыты… Жизнь успела преподать Изабелле Трастамара множество уроков, доказывающих совсем противоположное.

— Он действительно успел прославиться, несмотря на молодость, — кивнула королева, которую слова инфанты удовлетворили. — Но он способен будет и на большее, особенно если рядом с ним окажется спутница жизни, понимающая, что нужно для блага истинно христианского мира. Ведь ведущаяся сейчас война против Франции началась и из-за того, кто король Карл Валуа завистлив к чужим успехам и желает получить то, что не принадлежало и не будет принадлежать французской короне. Ты меня понимаешь?

— Наверное, — неуверенно прошептала Хуана. — Но я не очень понимаю в государственных делах.

— Зато ты чувствуешь то, что будет хорошо для семьи, а что плохо. Семья, девочка моя — это самое ценное что есть у человека. И я рассказывала тебе, что случается, когда об этом забывают. Помнишь…

Слова лишись без остановки, привычно обволакивая разум инфанты. Королева хорошо знала всех своих детей и Хуана отнюдь не была исключением. Верность тем, кого она считает своей семьёй, готовность пусть мягко, но влиять на тех, к кому она искренне привязывается — это было основной силой инфанты. Изабелла знала, что она, Фердинанд и их дети навсегда останутся для Хуаны неотъемлемой и очень важной частью жизни, несмотря на планирующееся замужество. Равно как и то, что влиять на столь опытных интриганов как Борджиа можно лишь так, чтобы это не выглядело влиянием ни на первый, ни на второй взгляд. Полная искренность, никакой фальши — почуют! Зато вот так, от всей души, даже не думая о самом факте влияния… Пожалуй, это был один из немногих путей и как бы не самый лучший.

Глава 10

Папская область, Рим, апрель 1494 года

— Бедный братик! — слова Лукреции были слегка приправлены сочувствием, а вот иронию она даже не пыталась скрывать. — Ты так усердно спасал меня от нежеланного брака, а про себя даже не подумал. Как же теперь будут плакать все те девушки, которые прикидываются служанками. Их мне тоже жалко… Я сейчас заплачу.

— Юное, но несомненно ядовитое создание, — ткнул я пальцем в сторону сестрёнки, призывая в свидетели Мигеля и особенно Бьянку. — Всего четырнадцать лет, а какие… замечательные результаты. Не удивлюсь, если годам этак к восемнадцати мне удастся воспитать не просто умную и опасную личность, а способную на равных соперничать по влиянию и опасности с Львицей Романии.

Улыбается, вся из себя такая довольная. Мда, этой Лукреции, в отличие от известной из привычной мне по векам грядущим истории явно не интересен образ «роковой красотки» сам по себе. Как дополнение — возможно, но точно не в качестве основы личности. Впрочем, при таком окружении и методах воспитания удивляться нечему. С каждым месяцем юная Борджиа делает всё новые шаги по избранному пути, да так, что приходится даже сдерживать излишний энтузиазм. Особенно тот, который касается оружия. Постоянно напоминаю, что Бьянка, конечно, персона крайне примечательная, но не во всех случаях пример. И вообще, негоже четырнадцатилетней дочери понтифика осваивать бой на мечах. Чревато для красоты, ведь шрамы могут появиться даже во время тренировок. Однако девичье упрямство — штука крайне серьёзная, бороться с которой приходится… с переменным успехом.

— «Служанки» страдать не будут, — хмыкнул Мигель, меланхолично взирая по в сторону римских красот, то на собственно видимую часть замка Святого Ангела, где мы, как и немалую часть времени, находились. — Зная Чезаре, он и на них время найдёт, только уже не столь явно и показательно. Да и испанская инфанта для него слишком молода.

— Четырнадцать лет, пусть даже с половиной, — даже не пытаюсь отрицать очевидное. — Пусть сперва… сформируется. Хотя, как видно по портрету, скоро станет весьма красива.

Посмеиваются, все трое, воспринимая сказанные мной слова как некую причуду, одну из многих, которыми я уже успел прославиться, наряду с прочим. Бьянка аж кубок уронила, ухохатываясь, после чего, всё ещё постанывая от смеха, поплелась подбирать. На самом же деле тут имелось классическое такое расхождение нынешних понятий и моих личных, сформировавшихся в несколько иное время. Возраст девушек, вот в чём суть. По крепко устоявшимся понятиям все, кто не достиг лет как минимум семнадцати — условные «школьницы», которым максимум можно сделать несколько комплиментов, но на этом и ограничиться. Тут же… Скажем так, свадьбой и всеми последствиями оной лет в четырнадцать и тем более пятнадцать тут удивить сложно. И воспринимается оно как нечто само собой разумеющееся.

Проблемы? Ровным счётом никаких, я как жил в своей системе координат, так и продолжу это делать. Тем более всё очень хорошо маскируется уже сложившимся образом.

— Как только Изабелла Кастильская и её дочь прибудут в Рим, о сути визита узнают все, — подметил Мигель, отбросив в сторону веселье. — Даже теперь многие догадываются, что просто так город не украшают, да и флаги Кастилии с Арагоном вывешивают не ради простого посланника. Отбытие из Вальядолида королевы и инфанты тоже не могло остаться тайной. Ты же понимаешь, Чезаре!

— Нам же лучше. Может французы притихнут в Генуе и Савойе, перестав досаждать нашим войскам в Милане. Им и так хватает хлопот по выкорчёвыванию тех, кто остаётся верным Мавру и не убежал следом за ним в генуэзские владения Сфорца. Сам понимаешь — плохо, если почти всю работу в Неаполе сделают испанцы де Кордовы, сложнее будет выторговывать лучшие условия для раздела королевства.

— Зато Милан уже разделили, — вернувшая укатившийся бокал на законное место Бьянка сияла как начищенный медяк. — Жаль, что венецианцам досталась немалая часть, а вот ты взял себе маловато.

— Венеция пока слишком сильна… Повезло, что они не настояли на большем. А вот нам как раз не стоит отрывать от Милана слишком уж много. Пусть Катарина будет довольна, пусть привыкнет, что Борджиа всегда вознаграждают тех, кто соблюдает союз. К тому же нам есть что взять себе и помимо куска Милана.

Мои слова были услышаны. Но вот насчёт их принятия — это ещё бабушка надвое сказала. Что Бьянка, что Мигель — по сути молодые хищники, стремящиеся, завидев дичь, разорвать её и поглотить. Мыслить же на перспективу — этому им предстоит научиться со временем. Взять то же герцогство Миланское, столица которого лишь совсем недавно была полностью взята под контроль. Жаль… сам Мавр сумел таки проскочить в Геную, правда, пожертвовав частью своего войска. Ложный след, чтоб ему пусто было! Сделал вид, что именно по ставшему известному Раталли пути отправляется сам с казной и приближёнными, сам же под шумок ушёл другой дорогой. Результат? Заметно поубавившееся войско Мавра, которое наши и венецианские отряды разгромили, пользуясь преимуществом как в числе, так и в качестве вооружения и особенно артиллерии. Зато сам он с окружением и все сокровища таки да выскользнули.

Печально? Я бы не сказал. Ведь как по мне, люди, особенно верные и умеющие сражаться, куда ценнее золота. Тут же Лодовико Сфорца совершил кажущийся выгодным ему размен, но на деле поставивший его в довольно печальное положение. Ведь что такое Генуя по большому то счету? Оккупированная Миланом территория, где Сфорца, скажем так, совсем-совсем не любят. Сейчас же и вовсе к миланцам — которые хотя бы итальянцы, как ни крути — прибавились войска маршала де Ла Тремуйля, одним фактом своего присутствия напоминая генуэзцам, что они дважды подчинены — собственно Сфорца и тем, перед кем Лодовико Сфорца преклонил колено. А сей факт был довольно унизителен для тех, кто привык воспринимать свою республику как государство с давней историей и славным прошлым. Конечно же, на этом стоило сыграть. Более того, мы уже начали «генуэзскую партию».

— Катарина в Риме, — напомнил об очевидном Мигель. — Довольная, получившая корону герцогини Миланской, осыпанная подарками твоего отца и твоими лично. И вы удерживаете её тут для того, чтобы показать покорность Милана Риму Изабелле Кастильской?

— Ты сам ответил на свой вопрос, — соглашаюсь с другом. — Будь тут ещё и Пьеро Медичи, я был бы рад вдвойне, но он разрывается между полученной Луккой, отправкой части войск морем в Пьомбино, князь коего вынужден был согласиться на тесный… очень тесный союз, и необходимостью обезопасить окрестности Пизы. Увы, не всех сторонников Савонаролы успели поймать и повесить. Некоторые бежали, некоторые укрылись у доброжелателей. Да и подготовку к возврату Ливорно и других земель ещё никто не отменял.

— Венеция!

— Верно, Бьянка. Венеция. Потому я и говорю о подготовке, а не о ближайшей готовности к действиям. В том числе об этом мы с отцом будем беседовать с Изабеллой Кастильской. Не уверен, что Испании нужен столь опасный рассадник фанатизма как «царство божье» Савонаролы, отвергающее власть Святого Престола.

Проблема, что ни говори, образовалась серьёзная, да к тому же почти под боком у нас. Про Флоренцию и говорить нечего! Савонарола, начавший с поддержки восстановления Пизанской республики, сейчас набирал обороты, говоря уже о том самом Царстве Божьем, которое намеревался построить прямо тут, на земле. Глас Господа, шепчущий ему на ухо и тому подобная ересь — оно шаг за шагом, но проникало в души большей части людей тех земель, над которыми он получил духовную власть. Покамест духовную, но замахивался и на власть обычную светскую, хотя даже сам себе в этом бы не признался. Фанатики вроде него нуждаются в полном признании своих идеалов и ради этого готовы буквально на всё, в том числе и перебить большую половину оказавшихся в их власти, только бы оставшиеся оказались целиком и полностью им подконтрольны. Более того, считали этот самый контроль великим благом.

Пустые слова? О нет,! Дело в том, что в Ливорно уже запылали первые костры. Пока на них сжигали неугодные Савонароле и его прихвостням из различных монашеских орденов книги, но явно примеривались ощутить вонь паленой человечинки. Самое же печальное заключалось в том, что пока приходилось наблюдать и ждать. Чего? Удобного момента. Ну и того, чтоб хотя бы у части оказавшихся под его властью открылись глаза на реалии того мира, который стремился воплотить в жизнь безумный монах.

— Скажи мне, братик, а за кого хочет королева Кастилии и Арагона выдать замуж свою дочь?

— И о чём именно ты сейчас спрашиваешь, Лукреция?

— Но ты же понимаешь!

— Понимаю, — не стал скрывать я. — Просто хочу, чтобы ты сама это сказала.

— Вот возьму и скажу! За главу возрождённых тамплиеров, сына Папы Римского? А может за того, кто уже завладел большим количеством земель, крепостей, но кому чего-то не хватает?

— Продолжай…

— Наш отец уже сделал римским ювелирам очередной заказ на то, что некоторые высокородные особы носят на голове?

Тут оставалось лишь склонить голову, после чего несколько раз хлопнуть в ладоши, демонстрируя тем самым полнейшее одобрение прозвучавшим словам.

— Корона будет. Сложность не в материале для неё и даже не в ювелирах. Сперва нужно понять, что будет объединено этой самой короной. Ясно, что это не карликовое нечто вроде Наварры, но и до той же Кастилии, не говоря уже о Франции, нам не дотянуться. Сложность… в вассалах Святого Престола. Они покорились Папе Римскому, надеясь, что после того, как свершится неизбежное по причине природы человеческой, всё изменится. А вот из-под короны вырваться гораздо сложнее. Исчезнет один Борджиа, но на смену придёт другой… тоже Борджиа.

— А если сделать шаг за шагом? — вскинулась Бьянка. — Сперва завоеванное тобой и вне Папской области и внутри неё. Затем те вассалы, кто готов будет связать себя не с переменчивым Святым Престолом, а именно с новым королевством. Уже потом вынудить оставшихся. Не сразу, через год или несколько.

— Полагаю, именно так и придётся поступить. Но опять же после того, как станет понятно с разделом Неаполя. И к слову о коронах… Я ведь не забыл про такую задумку как Крестовый поход. Равно как и про то, что у меня есть очаровательная младшая сестра, которую надо будет потихоньку приобщать к серьёзным делам.

Ишь как уши то навострила! Тщеславие и желание стать значимой, очень значимой фигурой — вот «ахиллесова пята» Лукреции, стремительно образовавшаяся за последний год. И чтобы пока ещё скрытая уязвимость не стала явной, на которую сможет надавить кто-то из недоброжелателей рода Борджиа, требовалось закрепить стремление Лукреции к славе и власти в нужных рамках, обратить его на пользу, а не во вред.

— Как будущий Крестовый поход может быть связан со мной?

— Ты ведь Борджиа, сестрёнка, — подмигнул я юному, но уже продуманному созданию. — А там, на землях, отделённых от нас морем, не так давно были королевства, память о которых ещё не угасла. Только вот много корон на одну голову… может вызвать слишком уж громкие крики недовольных. Твоя же голова вполне себе свободна.

— И на ней будет хорошо смотреться такое украшение, — расплылась в улыбке Лукреция. — Только я тебя знаю, Чезаре, ты просто так ничего не желаешь. Расскажешь?

— Потом… если сама не догадаешься. Будет тебе сложная загадка на ближайшее и не очень время.

Пошла напряжённая работа мысли. Аж самому интересно, сумеет ли Лукреция размотать тот причудливый клубок мыслей, который свился в моём разуме? Поживем — увидим. Меж тем Мигель, словно дождавшись подходящего момента, напомнил о другом, тоже важном:

— Твоя выходка с этим «проклятьем тамплиеров» оказалась очень удачной, Чезаре. По Франции уже поползли слухи, что именно оно стало причиной неудач Карла Валуа. Что как только он пошёл против возрождённого Ордена Храма, на королевство обрушились бедствия. Сначала поражения в Италии, затем восстание в Бретани, сопряжённое с бегством королевы и похищением ею дофина. Теперь они… ждут.

— Чего?

— Смерти или смертей, — радостно оскалилась Бьянка, играющаяся с пистолетом, к счастью, пока не заряженным, а точнее разряженным. — Если умрёт кто-то из приближённых короля, причастных к войне, или он сам, то тогда… поверят окончательно.

Поверят окончательно — это хорошо! Особенно учитывая тот факт, что кое-что для этого уже делалось. Генуя — это очень особенное место, если иметь там доброжелателей, способных помочь внедряемому агенту или даже агентам. Тем самым, отправленным в не столь дальнее путешествие с вполне конкретной целью.

— Когда у Чезаре такое довольное выражение на лице, это означает одно — он уже что-то сделал. И я догадываюсь, что именно. Кто станет целью?

— Тот, кто ближе и опаснее, Мигель. Тот самый маршал, успевший доставить нам множество неприятностей. Самый одарённый военачальник Франции и верный пёс Карла Валуа. К тому же Луи де Ла Тремуйль первым услышал от меня про проклятье тамплиеров, а значит… Мало кто удивится, если он и станет первой его жертвой. Только вот смерть маршала должна стать… необычной и запоминающейся. А может и не только карающая рука Франции, но и её «голова». Хотя тут многое будет зависеть от того, что эта самая коронованная голова будет творить в Бретани.

— Яд…

Киваю, подтверждая не догадку даже, а констатированный Лукрецией факт. Именно яд, причём такой, который вызывает лишь подозрения, но не уверенность. Почему так? Проклятие куда легче привязать к таинственной смерти, а не к банальщине вроде кинжала в спину или арбалетному болту в глазнице. Аура мистицизма — штука хрупкая, слабо выдерживает столкновения с грубой прозой жизни… и смерти. Вслух же добавляю необходимое и успокаивающее уточнение.

— Для «руки карающей» — да. Кардинал Паоло ди Фрегозо до сих пор сохранил немало сторонников в Генуе. Он хоть и свергнутый, а всё равно дож. Используя его сторонников, будет гораздо легче подобраться к «жертве проклятия». А о более важной персоне потом. Не хочу раньше времени обнадёживать ни себя, ни вас.

— А ещё в Генуе Лодовико Сфорца, — мечтательно так протянула Бьянка. — Может ты и его «проклянёшь»?

— Увы, но нет, — покачал я головой, сразу отпираясь от соблазна простых решений. — Сфорца к тамплиерам и их проклятию отношения не имели. Вспомни как следует, что я говорил о подозрительности слишком большого количества смертей.

— Помню… Но хочется поскорее и попроще!

— Простота слишком уж часто сложностями оборачивается. Не на следующий день, а чуть позже… или значительно позже, но от того ещё более болезненным образом. Лучше уж действовать осторожнее, применяя некоторые особые средства лишь когда почва для этого подготовлена. Вот как с этим самым «проклятьем». А к Мавру подберёмся с несколько иной стороны. Порой человека не обязательно убивать, чтобы сокрушить. Достаточно узнать сокровенные тайны, опутать клейкой паутиной, приставить к горлу клинок и…

— Мавр умело хранит свои тайны, — возразил Мигель. — Есть лишь несколько человек, которые знают о нём достаточно много, и все они рядом, все они связаны с Лодовико Сфорца очень крепко. Золото им не так уж и нужно, они имеют его в достаточном количестве. Чезаре, если ты хочешь подобраться к кому-либо из них, нужно очень хорошо подумать о том, что ты сможешь им предложить. Такого, чего Мавр не смог им дать… или не захотел.

Правильно говорит Корелья, только забывает один ма-аленький, но очень важный нюанс. Есть среди советников-помощников Лодовико Сфорца один очень интересный человек, которому Мавр никогда не даст то, чего тот желает. Точнее сказать, не может дать желаемого сразу по нескольким весьма значимым причинам. Но если не может он, то это не значит, что не могу я. Скорее уж совсем наоборот. К тому же этот человек полезен во всех отношениях, если его в должной степени заинтересовать, а потом как следует привязать к роду Борджиа.

Стоит ли игра свеч? Это будет во многом зависеть от того, что готов будет дать нам этот самый человек. Точнее сказать, доступ к какого качества тайнам Лодовико Сфорца у него имеется. Я потянулся было к кубку, но по концентрации запаха понял, что какая то зараза плеснула туда не абы чего, а неразбавленного вина.

— И зачем?

— Сильно задумался, — сверкнула глазищами Лукреция, успевшая примоститься на подлокотник кресла. — Вот я тебе и… помогла. Глубоких раздумий как не было! К тебе тут невеста вот-вот приедет, а ты задумываешься. А о чём?

— Об одной вполне себе красавице, которую можно и нужно использовать против Мавра. Не прямо, а опосредованно, ибо есть один человек, в неё влюблённый, да к тому же имеющий взаимность.

— А синьора замужем и её муж важен для Лодовико или просто знатен более этого человека, а потому он не может либо не желает это решить.

— Очень близко, сестрёнка. Эта синьора была замужем, и её муж действительно являлся чрезвычайно знатным человеком… пока не умер. Причём при самом деятельном участии самого Лодовико Сфорца.

Небольшая пауза, во время которой Лукреция усиленно напрягала мозг, пытаясь в кратчайшие сроки разрешить подкинутый ей ребус. Мигель хранил полное бесстрастие. Бьянка слегка улыбалась. Оба явно поняли, кого я имел в виду, что и неудивительно, учитывая уровень осведомлённости и хорошую память.

— Изабелла, жена бывшего герцога Миланского, Джан Галеаццо? — с нотками неуверенности произнесла Лукреция, но видя, что попала в цель, с куда большим энтузиазмом продолжила. — Значит у неё были не просто любовники, но кто-то важный и близкий к Мавру. И кто это?

— Архитектор, оружейник скульптор, учёный… Иными словами, довольно известный в италийских землях Леонардо да Винчи. Более того, есть большие такие подозрения, что как минимум младший ребёнок Изабеллы Арагонской не имеет к Джан Галеаццо никакого отношения. А может и старший, хотя тут уже всё более смутно. Для нас важно, что он один из приближённых Лодовико Сфорца и может оказаться полезен… в обмен на некоторые услуги с нашей стороны.

— Как только ты женишься на Хуане, а после или до, тут я не знаю как лучше, коронуешься — побочная ветвь Трастамара, к тому же лишившихся короны Неаполя, будет вынуждена к тебе хотя бы прислушиваться, Чезаре. Сын понтифика и глава Ордена Храма — это хорошо, но монарх гораздо лучше. И более значимо!

Прав Корелья, на все сто процентов прав. Один нюанс цепляется за другой, тащит за собой третий, а в результате всё это складывается в большую и сложную мозаику. И ключевых элементов здесь два: коронация и женитьба на дочери Изабеллы Кастильской. Именно сочетание этих двух событий способно вывести меня на совершенно иной уровень влияния на окружающий мир. Раз так, то игра точно стоит свеч!

* * *

Прибытие в Рим столь важных гостей как Изабелла Кастильская и её дочь — событие весьма редкое и достойное всяческого внимания и соответствующего оформления. Учитывая же пусть и продолжающуюся, но очень успешно ведущуюся войну — жители как самого Рима, так и оказавшиеся в Вечном Городе должны были стать свидетелями чего-то действительно роскошного и запоминающегося. Точнее сказать, первой части планируемых событий. Согласитесь, глупо было бы делать из прибытия в Рим Изабеллы Кастильской и инфанты праздник больший, нежели то, что должно было последовать спустя какое то время. Вот то-то и оно!

Другое дело, что уже в Остию, «морские ворота» Рима была выслана неслабая такая делегация, призванная встретить дорогих гостей со всем почётом и проводить их до Рима. Вот тут уже их должны будут встретить иные персоны, в частности самым прямым образом относящиеся к Борджиа.

Кто отправился в Остию? Лично вице-канцлер Святого Престола Асканио Сфорца в сопровождении кардиналов Франческо Тодескини-Пикколомини и Паоло ди Фрегоза. Это, так сказать, от Святого Престола. Ну а от Ордена Храма, то бишь от меня лично, Мигель де Корелья — один из немногих, кому можно было верить практически абсолютно. Тут и личное, и тот факт, что Мигель крепко-накрепко связал свою жизнь с благополучием и процветанием рода Борджиа. А умный человек при таких раскладах в принципе не замыслит чего-то… странного, если только специально не довести его до подобного. Ну а я точно не был помесью дауна с олигофреном, чтобы даже подумать о подобном.

Почему именно Мигель? Нет, ну а кого ещё? Он с не столь давних пор занимал в иерархии возрождённых тамплиеров ступень магистра, то бишь всего на одну ступень ниже главы ордена. Вполне себе подобающее положение для того, чтобы быть одним из «комитета по встрече» коронованной и влиятельной особы. К тому же остальные достаточно важные персоны из ближнего круга либо при войсках как Раталли, Эспиноза и даже Рикотто, либо не дотягивают по уровню подобно Росиенте, либо… по гендеру не проходят. Это я о Бьянке, если что. Даже кровные родственники, а именно оба кардинала Борджиа, Франциско и Хуан, сейчас по уши в делах дипломатических, причём за пределами Вечного Города.

Делегация должна была встретить дорогих гостей, а вот я планировал встретить их на въезде в Рим. Украшенный Рим, показывающий тем самым, что в твердыне Борджиа всё не просто хорошо, а даже замечательно, что война идёт по плану и скоро должна окончиться победой. Нашей, само собой разумеется.

Да уж… Рим заметно изменился, если сравнивать его с тем, каким он был всего около полутора лет тому назад. Изменения были не внешние — столь большие и могучие города мгновенно не изменяются, да и не стоило резко менять неповторимый стиль древнего города — а скорее в людях, которые то спешили по своим делам, то стояли и глазели на проезжающую мимо них процессию всадников в парадных доспехах и в богатых одеяниях. Что изменилось в людях? Не думаю, что многие местные, даже обладающие достаточно развитым разумом, могли верно ответить на сей вопрос. Тут дело в отсутствии должных понятий, ведь психология здесь и сейчас, мягко скажем, не развита. Меж тем именно в этой области следовало искать ответ на вопрос.

Люди, пусть даже инстинктивно, ощущают исходящую от власти государства силу, её, скажем так, направленность, а заодно угрозы для себя или отсутствие оной. А уж тут то, с вечной сменой понтификов и постоянными смутами и грызнёй сеньором Папской области… Зато теперь всё быстро и резко менялось. Да и сам Вечный Город стал гораздо безопаснее. Криминалитет хоть и пошаливал по своему обыкновению, но теперь делал это не посреди дня и даже ночью шмыгал по темным улочкам, уподобившись особо осторожным крысам. Тем, которые уже успели познакомиться и с крысоловками, и с отравой. Мелкая рыбёшка либо штрафовалась, либо, при отсутствии денег — а подобное бывало гораздо чаще — билась прилюдно кнутом, после чего отправлялась «искупать грехи» на добровольно принудительных работах на указанный срок. Более же опасная публика… в конце концов, «куклы» для тренировок солдат всегда требуются, этого ресурса много не бывает. Скорее наоборот, ощущается постоянная нехватка «рабочего материала».

Получилось, что славившийся не только красотой и богатством, но и разбойниками город потерял свою последнюю составляющую. Не полностью, конечно, но весьма существенным образом. А там, где криминал ведёт себя тихо и боится наглеть, там и жизнь становится совсем другой, более спокойной и комфортной для простого народа. Плюс открывшиеся за последний год как за стенами Рима, так и внутри многочисленные мастерские, они хоть и были порой довольно шумноватыми, зато требовали рабочих рук — от мастеров до совсем уж примитивных подмастерьев, если учитывать нужду в действиях «подай-принеси-исчезни». Выгодный рынок сбыта, большие заказы от властей, то есть нас, Борджиа — результат налицо. Скоро можно будет с уверенностью сказать, что если видишь какое-нибудь чмо в лохмотьях во всеми присутствующими конечностями, клянчащее деньги — это либо профессиональный побирушка, либо отброс рода человеческого наподобие бомженины из родного мне времени.

Скоро… И при условии, что поскорее удастся поставить большую, жирную точку под мирным договором, подписанным на выгодных для нас условиях. Ведь если раньше нужна была война для поднятия рода Борджиа над всеми остальными родами Италии, то теперь требуется период мира… для подготовки к новому броску, уже на ином направлении. Или не только на ином, но тут уж как карты лягут.

А пока я в сопровождении полусотни, так скажем, гвардии из числа бывших членов кондотт Раталли и Эспинозы, уже добрался до ворот, через которые въедут — или войдут, хотя в последнее мне не очень верится, ибо не шибко удобно ноги утруждать — Изабелла Кастильская и её дочь. Встреча же… Думаю, уровень гостеприимства они уже успели почуять в Остии, сейчас и вовсе проникнутся. Теперь надо лишь самую малость подождать, я специально прибыл пораньше, дабы избежать возможного казуса, когда гость появится раньше встречающего его хозяина. Неприятная ситуация, попадал пару раз, и это мне сильно не понравилось.

— Испанки будут очень удивлены, — радостно скалится уже успевшая слезть с коня Бьянка. — Римом, твоими приближёнными… тобой.

— Думаю, королева, как мудрая правительница, давно уже собрала все сведения обо мне, даже слухами не побрезговав.

— Так то чужие слова и мнения, а тут она лично увидит и услышит. Это я, Мигель и другие к тебе привыкли, а других ты удивляешь или пугаешь. Иногда то и другое одновременно.

Ситуация, однако. А я ведь всего лишь веду себя естественно, пусть и с поправкой на время, в котором оказался. Так нет же, всё равно происходит именно то, о чём сейчас подруга упомянула. Удивление, страх… Вот и остаётся использовать оба этих впечатления в качестве инструментов для достижения поставленных целей. Иначе никак… или, по крайней мере, очень трудно.

О, показались гости дорогие и весьма ожидаемые! Собственно испанцы, высланное для их встречи сопровождение с важными персонами во главе. Просто замечательно. Совсем немного и…

Медленно переступающая копытами лошадь вела себя на удивление смирно, что не могло не радовать. Впрочем, все уже привыкли к тому, что я требую «под седло» наиболее спокойных представителей четвероногого племени, напрочь отказываясь пусть от более внушительных и эффективных, но норовистых животин. Увы, я так и не смог до конца освоить доставшиеся от «донора» навыки, относящиеся к верховой езде. Чистая психология. Не привык я к этим брыкающимся и склочным копытным ещё тогда, в XXI веке, вот оно и сыграло свою роль.

Зато если без экстрима как сейчас, то вполне себе пристойно получается. Сопровождаемый Бьянкой и ещё парой телохранителей, держащихся чуть позади, я приближался к гостям из солнечной и знойной Испании. И вокруг меня словно бы само собой образовывалось пустое пространство — расступались как свои, так и испанцы, которые в соблюдении этикета далеко не одну собаку слопали. Ещё пару шагов и, повинуясь приказу всадника, лошадь замирает на месте в паре шагов от коронованной особы.

Изабелла Кастильская. Тоже в седле, правда дамском, но оно и понятно, других тут женщинам использовать как бы и не полагается. Более того, её лошадь, как и лошадь инфанты, вели под уздцы, хотя последнее было опять же не необходимостью — верховой езде обе испанки были обучены — а элементом этикета.

— Рим рад приветствовать в своих стенах королеву Кастилии и Арагона, — искренне произношу эти слова, смотря прямо в глаза действительно выдающейся личности. — Мы же, Борджиа, особенно рады встрече с королевой, завершившей Реконкисту, но не остановившуюся на этом, вне всяких сомнений, великом деянии. Также как от имени своего отца, так и от себя лично, рад принимать вашу дочь, очаровательную принцессу Хуану.

Теперь уже взгляд в сторону инфанты, которая от этого малость покраснела и почти сразу уставилась куда-то в землю. Скромность… последствия довольно сурового воспитания, принятого при дворе Трастамара. Испанской ветви Трастамара, попрошу заметить, потому как побочная, неаполитанская… Одна Санча чего стоит с её стремлением перетрахать всех, кто мужеска рода и привлекательной внешности.

— И я рада своему прибытию в Рим, — слегка кивает Изабелла. — Дорога была долгая.

— А значит нам стоит добраться до места, где вы, инфанта, а также ваши люди смогут отдохнуть. Лично вас и Хуану мы будем рады видеть в настоящем сердце Вечного Города, в замке Святого Ангела. Затем же…

— Да, затем, — соглашается королева, явно имея в виду то же самое, то есть то, ради чего она сюда и приехала. Переговоры о политике и союзе между Борджиа и Трастамара, скрепляемом не только словами просто и на бумаге, но и брачными узами.

— Тогда разрешите мне лично сопроводить вас до замка Святого Ангела. По пути же я, как давно живущий в этом великом городе, смогу рассказать много интересного о его достопримечательностях. Только не будем заставлять лошадей двигаться быстро, ведь добрые римляне только тогда получат возможность увидеть великую королеву, столь много совершившую для всего христианского мира.

— Разрешаю, — бросив быстрый взгляд за совсем уж засмущавшуюся дочь, Изабелла добавила. — Мы обе с интересом послушаем то, что может рассказать о Риме тот, кто за короткий срок сделал столь многое для его славы.

Собственно, именно это я и хотел услышать. Медленная прогулка, пусть и верхами, по улицам Вечного Города — как раз то, что требуется для установления первого контакта. А уж что рассказать я найду. Тут буквально каждый камень пропитан историческими событиями — как далёкими, так и не слишком.

Интерлюдия

Ливорно, апрель 1494 года

Сколько нужно времени для того, чтобы богатый портовый город, где находилось место купцам и отрядам наёмников, ремесленникам и шлюхам, монахам и странствующим актёрам превратился в нечто совершенно иное? Как оказалось, совсем немного с чисто формальной точки зрения. Другое дело время относительное, когда то месяц может пролететь словно за неделю, то он же, пройдя, оставляет впечатление целого года.

Казалось бы совсем недавно вспыхнуло организованное при помощи людей короля Франции восстание, целью которого было объявлено восстановление Пизанской республики. Готовые сбросить власть Флоренции и особенно Медичи, этого новоявленного щедротами Святого Престола и Борджиа герцога, получили многое: золото, оружие, поддержку политическую и духовную. О, духовная поддержка и вовсе была особенной в лице как пламенного проповедника фра Джироламо Савонаролы, так и всего ордена доминиканцев, стоящего за спиной того, кто во всеуслышание заявлял, что сам Господь говорит через него со своей паствой.

Первые результаты не заставили себя долго ждать — гарнизоны герцога Флорентийского были быстро вырезаны что в Ливорно, что во многих других городах бывшей Пизанской республики. Сыграла свою роль поддержка французов, что тайно прислали отряды наёмников, которые и помогли слабо подготовленным горожанам. К тому же неожиданность восстания, чрезвычайная осведомлённость восставших о своих врагах и зажигательные речи как Савонаролы, так и его приближённых. Разве что в самой Пизе отряды горожан, поддержанные французскими и просто наёмниками натолкнулись на ожесточённое сопротивление — комендант гарнизона почуял неладное в чрезмерной активности монахов-доминиканцев и приказал солдатам быть готовыми к чему угодно. Это их и спасло — точнее, помогло продержаться до тех пор, пока Пьеро Медичи не прислал помощь. Ту, которую смог наскрести, учитывая ведущуюся союзными войсками войны против вторгшегося в италийские земли Карла Валуа, короля Франции.

В итоге Пиза и окрестные земли остались за Флоренцией. Учитывая же силу флорентийской армии, заметно превышающую всё то, что могли выставить восставшие даже с учётом поддержки со стороны завязших в Неаполе французов… перспективы для пытающейся возродиться республики были неважными. Однако располагающийся восточнее сосед, республика Сиена, протянула руку помощи, выслав отряды «добровольцев». Только благодаря этому удалось удержать как Ливорно, как и несколько других городов. Пусть даже в заметно урезанном в сравнении с ожидаемым виде, но республика могла удержаться… если ничего не случится.

Случилось. Хотя совсем не то, чего боялись жаждущие восстановления прежнего вида правления и изгнания власти Флоренции и тем более Медичи. Только не извне — там как раз всё обстояло неплохо, со временем даже Венеция стала намекать, что её устраивает ослабление Флоренции и сохранение отколовшейся части — а изнутри. Савонарола, которого многие горожане готовы были носить на руках, почувствовал свою силу. А сила светской и духовной власти одновременно в руках того, кто и без того считал себя Гласом Господним — опасное сочетание. В этом жители республики Ливорно, а именно так по понятным причинам вынуждены были себя называть, убедились довольно скоро. Не все, поскольку большая часть до сих пор находилась под влиянием доминиканского проповедника, но кое-кто начал прозревать, осознавая, что они ухитрились натворить, какое чудовище призвали на свои головы и головы своих близких.

Леонардо Монтальбано стоял, прислонившись спиной к стене одного из домов, примыкающих в центральной площади Ливорно, и ощущения от происходящего вокруг были… Они были, они разрывали душу на множество мелких лоскутков, и это являлось достаточным для того, чтобы если и не уйти, то хотя бы закрыть глаза. Увы, этого он себе позволить не мог. Требовалось держать глаза, уши и сердце открытыми, чтобы окончательно сбросить с себя очарование слов Савонаролы и его своры бешеных псов. То воистину колдовское очарование, которое совсем недавно помутило разум почти всех жителей Ливорно и не только.

Стоящий рядом друг Леонардо со времён обучения в Пизанском университете, Джузеппе Альгири, также разделял чувства Монтальбано по поводу творящегося на площади. Площади, заполненной людьми так, что свободное место было лишь по краям — и то немного — да в самом центре, где происходило то действо, которое организовал Джироламо Савонарола. Стоящие на коленях, спиной к толпе и лицом к своему лидеру доминиканские монахи с небольшими вкраплениями слуг Господа из иных орденов. Добровольные помощники из мирян, находящиеся на седьмом небе от счастья уже оттого, что им разрешили находиться не просто на площади, а «во внутреннем кольце», поблизости от своего кумира и светоча. Запахи смолы и масла, переплетшиеся в общий, довольно причудливый аромат. И политые этой смесью дрова, сложенные в один огромный костёр. Тот, который пока ещё не был подожжен. Тот, рядом с которым стоял сам Джироламо Савонарола, витийствующий по своему обыкновению, проповедующий жителям города о пагубности греховной жизни и о пути к спасению, выстланному не розами, но терниями.

— В прошлый раз подготавливаемый костёр был намного меньше.

— На том костре казнили книги, неугодные Савонароле, Дзузеппе, — шёпотом ответил другу Монтальбано. — Сократ, Цицерон, комедии Аристофана, другие, вызвавшие его гнев. А книги горят быстро и они невелики. Сейчас он, не закончив войну со знанием, начал воевать с богатством.

— Зачем мы стоим тут и смотрим?

— Чтобы окончательно исцелиться от дурмана, которым затуманили наш разум, — не медля ни мгновения. Ответил Леонардо. — Другие, кому мы посоветовали прийти, тоже тут и тоже для этого. Мы увидим их после… представления и по одному виду, по первым же словам поймём, кто из них выздоровел, а кому уже ничем не помочь.

— Разве такие найдутся? После того, как этот доминиканец прокричал, что человеку достаточно чтения лишь одной библии, охапки соломы вместо кровати и одной смены одежды. Остальное же — роскошь и излишества, которые смущают дух ревностного христианина и с которыми нужно бороться.

— Посмотри на… этих, — презрительно скривился Монтальбано. — Они как овцы, которых пастух ведёт то на луг с зелёной травой, то на водопой, то прямо на бойню.

Смотреть и впрямь было на что. На политые смолой и маслом дрова подручные Савонаролы бросали картины, гобелены, очередные книги, шитые серебром и золотом одежды, чучела зверей и птиц, а также многое другое, что в понятии беснующихся монахов подпадало под определение «богатство». И как только набралось достаточно «зримого воплощения растлевающей души добрых горожан роскоши», в эту груду полетели зажжённые факелы. А много ли надо для того, чтобы воспламенились политые тем же маслом поленья? Достаточно даже нескольких искр, не говоря уже о десятках факелов. И вот уже ревущее пламя алчно поглощало плоды трудов известных и не очень мастеров, слово рукописное и печатное, теша этим стремление мракобесов в рясах обрушить людей обратно, во тьму невежества и примитива.

Орущий сквозь рёв пламени Савонарола, проклинающий грехи человеческие, призывая не ослаблять «борьбу с таящимися в душе дьявольскими порывами». Беснующаяся толпа, среди которой не было ни одного человека в ярких, праздничных одеждах. Лишь грубая ткань, серо-чёрные тона, фанатичные лица, явно жаждущие того момента, когда вспыхнут иные костры, приправленные запахом горящей плоти тех, кого их кумир назовёт еретиками… Густой дым поднимался вверх, окутывая город, который словно замер от происходящего внутри его каменных стен.

Мало кто заметил, что как только разгорелось пламя, с площади улизнули десятка полтора человек. Скрылись незаметно, но уже менее чем через полчаса встретились, как и было договорено. Леонардо Монтальбано исполнил то, о чём говорил своему другу по университетским временам, перемолвившись несколькими фразами с каждым. С каждым из пришедших, но не со всеми, с кем хотел изначально.

— Сантуччи и Калатари не пришли, хотя их видели там, на площади, — процедил Гвидо Манзини, который до того, как потерять кисть левой руки, успел несколько лет повоевать в одной из флорентийских кондотт, а теперь являлся довольно богатым торговцем, имеющим неплохие связи с венецианцами и неаполитанцами. — Почему так случилось, Монтальбано?

— То, о чём мы говорили с Альгири — Сантуччи и Калатари не сумели выбраться из-под чар доминиканца, — печально вздохнул Леонардо. — Даже если они придут, мы не сможем им верить. Но должны улыбаться и показывать хорошее отношение.

— Не слишком ли?

— Нет, Гвидо! Неужели ты не понимаешь, что сперва горели книги, теперь «богатство», а скоро запылают те, кого Савонарола назначит еретиками?! Хотя отлучённый Святым Престолом еретик именно он. Более того, мне намекнули, что Александр VI намерен распустить орден святого Доминика, а самых главных доминиканцев объявить поддавшимися пагубной ереси Джироламо Савонаролы. А он опирается не только на слова, сказанные с высоты Святого Престола, но и на мечи своего сына, Чезаре Борджиа. Мечи, которые заставили отступить даже короля Франции. И сейчас мы должны сделать выбор — не только для себя, но и для тех, кто живёт в Ливорно. Может и не только здесь.

Собравшиеся по призыву Монтальбано понимали, о каком именно выборе идёт речь. Пусть прямо об этом и не говорилось, но намёки звучали неоднократно. Исходя из них, все они сегодня и собрались… ну почти все. Вместе с тем отсутствие двоих, оказавшихся на поверку не столь приверженными идее, что в Ливорно творится нечто совсем уж неприглядное, не являлось опасным. Пока не прозвучало ничего действительно опасного даже для ушей тех, кто полностью поддерживал Савонаролу. Более того, собравшиеся были из числа тех, кто не просто сочувствовал восстанию, но и вложил в его подготовку немало сил и средств.

Им не нравился результат, который они получили. Ожидали получить республику наподобие Венеции или той же Сиены… или Флоренции до времени, когда Пьеро Медичи при поддержке Борджиа объявил себя герцогом Флорентийским. Нормальную республику с процветающей торговлей, привычными карнавалами и маскарадами, с развитием наук и изящных искусств. Получили же… дым костров, которые усиливались и угрожали уже и казнями людей, а не вещей, олицетворяющих греховность бытия. Серые и чёрные одеяния находящихся вне дома людей, причём этого не избежали даже юные и прекрасные синьорины. Более того, поползли вполне себе достоверные опасения, что Савонарола готовит специальные отряды, которые должны будут врываться в дома подозреваемых в «жизни роскошной и неправедной», дабы настоятельно убеждать грешников расстаться с неподобающими доброму христианину вещами. Про наказания за святотатство и игры в карты и кости и говорить не стоило — они уже начали применяться. Часть из собравшихся лично видела, как на той же центральной площади Ливорно вырывают языки тем, кто был по донесению кого-то из доминиканцев или верных последователей Савонаролы обвинён в «хуле на Господа или говорящих от имени его». Игроки пока что отделывались огромными штрафами и публичным побиением плетьми, которое учиняли… добровольные помощники. Учитывая же, что в нескольких таких случаях плётка вволю погуляла по спинам отнюдь не простых подмастерьев, а видных жителей города… симпатий к новому порядку и его олицетворению у тех, кто ещё сохранял часть прежней власти, это явно не прибавило.

Власть и сколь-либо значительное влияние уходили. Утекали, словно вода сквозь пальцы. Вместо них появлялся страх, что ночью или прямо посреди дня в дом ворвутся «божьи люди» с именем своего кумира на устах, выволокут из дома всё ценное… и даже не ради наживы, а чтобы просто сжечь на площади на потеху толпы, что пока рукоплескала тому, кто провозгласил себя воплощающим царство божье на земле.

Такое следовало прекратить. Но для этого требовалось найти новую точку опоры, дабы, уподобившись Архимеду, хотя бы попытаться перевернуть мир. Не весь, на подобное они даже не замахивались, трезво оценивая свои довольно скромные даже по итальянским меркам возможности, а окружающий лично их.

Нужно было искать того, кто готов был оказать помощь против Савонаролы. Но вот кого именно? Точно не Пьеро Медичи, который, как и все члены его рода, не прощал предателей. То есть он мог бы сделать вид, что простил, а потом «прощённые», выпив кубок вина, поданный заботливым слугой, или скушав яблоко, умерли бы в страшных мучениях. Пусть Медичи не были столь искусными отравителями как юный Чезаре Борджиа, но и им был ведом секрет как кантареллы, так и ещё нескольких столь же действенных ядов, которые так легко добавить в еду или питьё и которые так сложно обнаружить. Выжить же после отравления и вовсе не представляется возможным… если, конечно, ты сам не отравитель, знающий секреты не только ядов, но и противоядий.

Венеция? Дож и многочисленные советы республики признали власть Савонаролы, он был им полезен. Про Францию и говорить не приходилось, именно французы дали обезумевшему доминиканцу прийти к власти.

Испания? Слишком далеко, к тому же связана ведущейся войной и союзна Флоренции и… Риму. Тому самому Риму, где сейчас полную власть имела семья Борджиа. И вот они то вполне могли помочь, если только правильно их заинтересовать.

— Нам придётся договариваться с Борджиа, — нехотя произнёс Монтальбано то, к чему пришёл в результате долгих раздумий. — Медичи не простят, а Испании нет до нас дела, им легче «отдать» наши проблемы тем же Борджиа.

— А Борджиа по твоему нас простят, Леонардо? — взвился было Манзини, но тут же малость приутих, уже более спокойно добавив. — Нас выдадут тому же Пьеро Медичи как тех, кто подготавливал это восстание. Или ты думаешь, что Чезаре Борджиа и его отцу-понтифику ведомо христианское милосердие?

— Я верю в разум Борджиа. Гвидо. А ещё в то, что Чезаре Борджиа, если егоубедить в выгоде предложения, даст своё слово. Для него это не просто сотрясение воздуха, он уже это показал и не раз.

— Чем будем убеждать, что дадим ненасытной утробе этих двух валенсийцев?

Вопрос прозвучал от Стефано Паротти — менялы и ростовщика, который хоть и не дотягивал до полноценного банкира, но находился уже де-то совсем рядом от незримой, но важной черты.

— То, что отняли у Медичи. Лучше Борджиа, чем разжигаемые доминиканским монахом костры, на которых мы все рано или поздно окажемся. Или убежим, сумев забрать лишь часть имущества… как побитые собаки. Беглецы из города, где когда-то имели почти всё, что только могли пожелать.

Повисло тяжёлое молчание. Сказанное Монтальбано услышали и сейчас осмысливали. Хотя чего там было осмысливать то? Все и так понимали — сейчас не до больших претензий, стоило попытаться сохранить хоть что-нибудь из того, что имелось раньше. И избежать участи беглецов конечно.

— Хорошо, Леонардо, пусть мы согласимся на Борджиа, — вновь подал голос Паротти. — Что помешает ему потом передать нас Медичи? Они союзники Борджиа, почти вассалы.

— У кого-то из нас есть влияние в Венеции, у кого-то знания о нелицеприятных делишках кое-кого во Флоренции, у других должники во Франции или Испании. Соберём всё это и перечислим Борджиа. Покажем, что мы можем ему дать в обмен на безопасность себя и своих семей тут, в Ливорно и других городах… уже не республики. И надо поспешить, пока мы ещё что-то можем тут. Чем больше промедлим, тем дешевле будет стоить наша поддержка.

— Кто отправится в Рим? — Манзини, как бывший человек войны, сразу взял быка за рога.

— Бросим жребий из числа тех, кто этого захочет. Выигравший поедет и повезёт в Рим не только слова, но и бумагу с подписями всех нас. В ней мы подтвердим готовность признать над собой власть Борджиа — этого будет достаточно, чтобы нам поверили. Савонарола…

Договаривать было не обязательно, сказанного Монтальбано было достаточно. И собравшиеся, пусть некоторые под тяжкие вздохи и скрежет зубовный, согласились. Этот путь давал хоть какую-то возможность, в то время как остальные… жить под властью Гласа Господня они уже попробовали, в результате чего были готовы поклясться в верности хоть Борджиа, хоть самому Люциферу. А жребий… это было честно. Выигравший явно получит определённые преимущества, но вместе с тем возьмёт на себя и немалый риск доставки послания в Рим и разговора с Борджиа, которые сроду не отличались голубиной кротостью.

* * *

Герцогство Бретань, Ренн, апрель 1494 года

Повторение пройденного, но в иных декорациях, куда более приятных, если можно так выразиться. Именно такая мысль то и дело приходила в голову Анне Бретонской, которая с немалой частью своего войска находилась внутри крепостных стен Ренна, столицы своего герцогства.

Три года назад, весной одна тысяча четыреста девяносто первого года, этот город, где она, законная правительница Бретани, находилась, тоже был взят в осаду французской армией. Тогда ей было всего четырнадцать лет, теперь… семнадцать. Не много, но и не так мало, как в прошлый раз. За прошедшее время Анна успела не только повзрослеть, но и ожесточиться, перестать надеяться на чудо и научилась по настоящему ненавидеть своих врагов. А также трезво оценивать ситуацию — частью сама, частью полагаясь на мнения доверенных людей. Исходя из всего этого, герцогиня могла сравнивать прошлую войну с нынешней. Сравнения были… дающими не самую слабую надежду.

В тот раз Ренн взяли в осаду после того, как войска герцогства были разбиты сразу в нескольких битвах, да и почти все остальные крепости пали либо добровольно открыли ворота из страха перед бесчинствами французской армии. Теперь же напротив — основные крепости были целы, в них крепко сидели гарнизоны под командованием надёжных людей, да и сражений по существу не было. Зато по причине того, что основные силы французов были прикованы к Ренну и частично Нанту — самому значимому порту герцогства — из остальных крепостей то и дело вырывались не столь и большие кавалерийские отряды, доставляющие немало неприятностей французским войскам. Наёмники, а по большей части это были именно они, хорошо знали своё дело и отрабатывали щедрую плату.

Три года назад осаду Ренна вёл маршал Луи де Ла Тремуйль, маршал Франции и действительно лучший военачальник королевства. Сейчас под Ренном расположился, пусть и без особых удобств, сам король Карл VIII Валуа, пылающий ненавистью, злобой и жестоко униженный сперва поражениями в Италии, а теперь восстанием в собственных — как он сам полагал — землях. Именно злоба и унижение то и дело заставляли его бросать собранные войска на штурм, не слушая разумных советов от тех, кто ещё готов был давать их то и дело впадающим в гнев королю.

Штурм… Он хорош тогда, когда гарнизон крепости истощён долгой осадой и отсутствием припасов; когда в стенах уже пробиты бреши осадной артиллерией; когда находящийся за крепостными стенами гарнизон слаб духом и не слишком то хочет сопротивляться. Ну и значительное численное превосходство штурмующих также лишним не бывает!

Сейчас на стороне осаждающих было лишь численное превосходство. Дело в том, что в Ренн завезли огромное количество провианта и иных нужных для длительной осады припасов, усилили гарнизон до предельно возможного, но в то же время не заставляющего чувствовать себя как солёная рыба в бочке. В основном это были наёмники из разных мест: швейцарцы, валлийцы, выходцы из германских княжеств. Воодушевлённые римским золотом, они готовы были хоть сидеть в осаде, хоть совершать вылазки, благо знали толк и в том, и в другом. А ещё артиллерия, которая появилась у осаждённых и не слишком-то впечатляла у осаждающих.

Последствия похода в Италию дали о себе знать. Карл VIII потерял в боях или оставил ещё цепляющимся за неаполитанские крепости гарнизонам все орудия, с которыми отправился в несчастливый для себя поход. Более сотни орудий теперь были отнюдь не там, где могли бы быть. Создать новые? Требовались деньги и время. И если с первым дела обстояли не так плохо, то вот со вторым… Да и стоило учитывать угрозу со стороны той самой Италии. Недаром Карл Валуа оставил там как де Ла Тремуйля, так и Жильбера де Бурбон-Монпансье. А они оба-двое криком исходили, требуя прислать им хотя бы некоторое количество нормальных, современных орудий. Понимали необходимость артиллерии при осаде бретонских крепостей, но и про свои дела забыть не могли. Ведь без артиллерии один хороший натиск со стороны войск Борджиа и Венеции либо Борджиа и испанских отрядов… И всё, тогда и те земли, за которые удалось зацепиться, будут окончательно потеряны, тем самым знаменуя полный крах итальянской авантюры, на которую король Франции так много поставил.

Авантюра! Это слово как нельзя лучше подходило и к провалившемуся походу в Италию и, как оказалось, к попытке быстро, одним махом, разобраться с восставшей Бретанью. Уже после первой попытки взять Ренн с наскока король Карл VIII Валуа должен был здраво оценить понесённые потери, после чего перейти к совершенно иной тактике. Сперва ударить по третьестепенным крепостям, затем попробовать взять прибрежные города, тем самым хотя бы частично отсекая герцогиню Бретонскую от поставок со стороны союзников. И только потом, лишив врагов немалой части преимуществ родной земли, задумываться о штурме. Тогда бы, кстати, удалось и артиллерию обновить.

Но нет… Королевские войска в упорством баранов бились о стены Ренна и, в меньше мере, Нанта и ещё пары крепостей. Анна Бретонская понимала мотивы своего теперь уже не мужа — Святой Престол подтвердил юридическую ничтожность брака — да и советники охотно проясняли непонятное и подтверждали очевидное для правительницы Бретани. Тот же Жан де Риё и Диего де Фуэнтес, каждый на свой лад и своими словами говорили по сути одно и то же, что король Франции хоть и охвачен злобой, но и здравый смысл в его действиях присутствует. Карл Валуа просто не мог тянуть время, этим он показал бы всем соседям, что не может справиться не только с коалицией итальянских государей, но даже с собственной взбунтовавшейся женой, правительницей не самого большого и влиятельного в Европе герцогства. Одно явное поражение и одно успешное восстание на землях, которые он сам совсем недавно сделал частью Франции… Это бы окончательно похоронило влияние его как короля. А этого он допустить просто не мог, сама суть не позволяла.

Война, пусть Бретань и действовала в ней от обороны из-за неравенства сил, продолжалась и разгоралась. Испанские корабли время от времени появлялись у берегов Бретани немалым числом, доставляя не столько припасы, которых пока хватало, сколько отряды наёмников, которых, как известно, в таких делах много не бывает. Конечно, если есть деньги на оплату их услуг. А Карл VIII всеми силами изыскивал резервы по всему королевству, чтобы и границы с соседями окончательно не оголить, и войска де Ла Тремуйля в Италии не тронуть. Было сложно, но он как-то справлялся. Оттого Анна Бретонская и беспокоилась, опасаясь, что если один штурм будет следовать за другим, то однажды французские войска всё же сумеют прорваться внутрь крепости.

Это беспокойство не являлось тайной ни для командующего войсками герцогства Жака де Риё… ни для Диего де Фуэнтеса, который за время с момента прибытия в Ренн стал тенью герцогини, сопровождая её буквально всюду, останавливаясь разве что на пороге спальни. А рядом с ним были даже не швейцарские наёмники, а испанцы и итальянцы весьма мрачного вида, которые появились чуть позже, но в чьей приверженности независимой Бретани можно было не сомневаться. Борджиа с некоторых пор стали злейшими врагами Карла Валуа. И вот рыцарь Ордена Храма в момент, когда Анна Бретонская пожелала с крепостной стены посмотреть на осаждающих город, тихо, но уверенно произнёс:

— У меня есть возможность помочь вам решить проблему с Карлом Валуа, Ваша Светлость. Но она… не сочетается с законами рыцарства и вообще честью. Великий магистр, чьим голосом я являюсь сейчас, даст совет, инструмент и иное, но ни он, ни другие Борджиа не будут иметь к случившемуся никакого отношения. Хотя и окажут всю возможную поддержку Бретани. Потому решать вам и только вам.

Герцогиня уже успела привыкнуть как к самому Фуэнтесу, так и к тем советам, что он время от времени давал и ей, и Жаку де Риё. Советы были действенными, но жестокими, коварными, идущими вразрез с тем, к чему привыкли в Бретани и во Франции. Все понимали, что не сам Фуэнтес всё это придумывает, что это лишь голос и воля двух Борджиа, старого и молодого, передаваемые устами их верного слуги. Зато Анна осознавала, что доверившись посланнику Борджиа, она обрела личную свободу, сумела забрать с собой сына, а также Бретань получила новый шанс на независимость. Хороший шанс, не в пример прошлому, когда война была проиграна быстро и с огромными потерями.

— И викарий Христа отпустит нам те грехи, которые мы вынуждены будем совершить?

— Считайте, что уже отпустил, Ваша Светлость, — хищная улыбка исказила обычно красивое лицо Фуэнтеса. — А вот вашему бывшему, но незаконному мужу они отпущены не будут. В том числе и те, которыми он отяготил свою душу, угрожая вам лично смертью и тем, что даже если у него не получится вас казнить, то своего сына вы точно не увидите.

Рыцарь-тамплиер ударил по больному месту, прекрасно это осознавая. Материнская любовь, она не обошла Анну Бретонскую стороной. Сына, пусть даже рождённого от искренне нелюбимого мужа, она обожала. Оттого, читая послания от Карла Валуа, где были в изобилии расписаны самые разные угрозы, герцогиня рвала их в клочья, а потом, утирая слёзы, говорила то де Риё, то Фуэнтесу, то другим приближённым, что готова разорвать Карла Валуа лошадьми, а оставшееся бросить на корм свиньям.

— Вы хотите предложить мне приблизить смерть короля Франции, Диего? Так знайте, что я готова пойти на это. Ради себя, ради Бретани… особенно ради своего ребёнка. Говорите, я вас случаю, рыцарь!

Тамплиер заговорил. Так заговорил, что глаза Анны Бретонской раскрылись до отведённых природой размеров и пытались открываться дальше. Предлагаемое им способно было в очередной раз потрясти основы Франции, отдаваясь громким эхом во всех, даже самых захолустных уголках Европы. Зато при успехе о Карле VIII Валуа можно было даже не вспоминать, а это было именно то, что Анна больше всего желала услышать. Оттого и произнесла всего три слова.

— Я согласна. Начинайте!

Глава 11

Папская область, Рим, апрель 1494 года

Сложно быть экскурсоводом! Это я понял за те пару дней, которые прошли в рамках «обязательной культурной программы». Что Изабелла Кастильская, что инфанта были, скажем так, очень не прочь посмотреть красоты Рима и окрестностей, да к тому же не просто посмотреть, но и послушать мои высказывания на сей счёт, порой весьма ядовитые, но неизменно для них интересные. Стены старых времён, некогда великий колизей, остатки того ещё Рима, имперского и дохристианского. И тут же относительно новые дворцы, про обладателя почти каждого из которых много чего можно… и нужно было рассказать. Единственная для меня сложность — приходилось «фильтровать базар», то есть бережно относиться к хрупкой психике инфанты, убирая особо колоритные подробности что о совсем древних событиях, что о случившемся относительно недавно.

А вот с тем, ради чего сюда прибыли гости дорогие, пришлось немного обождать. Не по нашему желанию, а по их просьбе. Дескать, требовался отдых после утомительного путешествия по морю. Ага, прямо взял и поверил! Значит шастать по Риму в сопровождении меня — это у них сил хватает, а как делами заняться, так сразу же усталость.

Хотя мотивы этой отсрочки делали на поверхности, даже мозг напрягать не приходилось. Изабелла Кастильская банально присматривалась. Не к Риму — это действительно было обычным интересом к доселе не виданным местам — а к тем, то сейчас правил Вечным Городом, то бишь к нам, Борджиа. Особенно интерес проявлялся к моей персоне — королева явно рассматривала именно Чезаре Борджиа в качестве полезного инструмента для достижения своих далеко идущих планов. Разумно, спору нет. Только планы — штука обоюдоострая, я ведь смотрел в сторону Трастамара примерно с теми же намерениями.

Римская знать — вот кто воистину писался от восторга, причём среди них были как наши сторонники, так и нейтралы и даже недоброжелатели. Причина столь бурных эмоций? Давненько в Риме не появлялось персон столь значимого уровня, причём прибывших именно с мирными целями, а не как возжелавший получить всю Италию Карл VIII Валуа. Он, хоть и прошёлся по улицам Рима, но как гость незваный, да к тому же под конвоем, показывающим, что его королевскую рожу тут видеть ну совершенно не рады. Сейчас же всё было совсем по другому.

Появиться в поле зрения Изабеллы Кастильской, поклониться, льстиво улыбнуться… Пока это всё, что могли те или иные римские и околоримские феодалы. Зато надоедать вопросами моим друзьям либо кардиналам из числа союзных Родриго Борджиа они могли… и делали это с завидным постоянством. Причины? Хотели узнать, когда именно будет торжественное мероприятие по поводу прибытия в Рим монаршей особы и каким образом можно гарантировать приглашение себя любимых. И если сам Александр VI мог пусть и вежливо, но посылать всех куда подальше — следует заметить, именно это он и делал — то как моим друзьям, так и кардиналам «дружественной партии» приходилось нелегко.

Им — нелегко. Мне же и вовсе тяжко. Самое интересное, что основную долю сложностей составляла необходимость не просто познакомиться с инфантой, но аккуратно, шаг за шагом вытащить эту очень замкнутую особу наружу из тщательно созданной самой для себя раковины. Интроверт, млин, причём сферический в вакууме! Проще говоря, очень сложный объект для выстраивания отношений. К тому же сложности из-за строгого воспитания не стоило отбрасывать в сторону. Неудивительно, что в знакомой мне истории Хуана просто сломалась при первых же пакостях со стороны того, кому решила довериться. Мда, муженёк ей достался… специфический. Проблема не в том, что енот-потаскун, а в том, что ещё и хам по природе своей, не умеющий или просто не желающий обращаться с женщинами хотя бы с минимальной деликатностью.

Ладно, сейчас это уже неважно, ведь Филипп, герцог Бургундии, теперь явно выпадал из династических раскладов династии Трастамара. Выгоды от союза с Борджиа, хм, оказались куда более весомыми.

И всё равно — вытаскивать Хуану из её раковины то ещё занятие. Всего пара дней, а усталость неслабая. К тому же присутствие её матери одновременно и мешало, и помогало. С одной стороны, присутствие родного человека позволяло инфанте чувствовать себя хоть немного, но защищённой от внешнего и во многом незнакомого мира. С другой — мне приходилось постоянно отслеживать собственные слова и действия, чтобы они были благожелательно восприняты сразу двумя Трастамара, матерью и дочерью. Эквилибристика словесного вида, чтоб ей провалиться!

Результаты имелись. Во-первых, стало понятно, что с головой у инфанты вполне себе пристойно, а дошедшие до моего времени слухи о её безумии — явно результаты стрессов и нервных срывов, причём не удивлюсь, если её до этого целенаправленно доводил сначала муж, а потом и сынок подросший руку приложил, дабы властью даже частично не делиться. Во-вторых, Хуана была неслабо так заинтересована моей персоной, хотя, как подобает добропорядочной и воспитанной в строгости испанке, это тщательно скрывала. Только одно дело скрывать от местных и совсем другое — от человека, владеющего прикладной психологией на вполне себе приличном уровне. Ну и в-третьих, Изабелла Трастамара начинала поглядывать на меня не просто с интересом, но и со слабой тенью симпатии. Последнее было однозначно связано с наблюдениями королевы за тем, как выбранный в качестве жениха её дочери Борджиа осторожно и бережно «наводит мосты». Нормальное такое, естественное беспокойство матери, которая вынуждена отдавать дочь замуж, исходя из интересов высокой политики. И кстати, тут тоже есть один интересный нюанс, который можно разыграть обеим сторонам на пользу, при этом практически ничего не теряя.

Заканчивается всё, тем более предварительная стадия визита коронованной особы. Пролетевшие довольно быстро для Трастамара и тянувшиеся словно резина в моём представлении дни подошли к концу. Настало время первого действительно серьёзного разговора, на котором той же Хуане делать было просто нечего. Высокая политика, обильно приправленная ядом и цинизмом — явно не для этого по сути домашнего ребёнка. Сей факт понимала как Изабелла, так и мы, Борджиа. Поэтому лишь самый минимум, а именно оба Борджиа, я и «отец», сама Изабелла Трастамара, ну а в качестве помощников-секретарей Фернандо де Вега с её стороны и вездесущая Бьянка де Медельяччи с моей. Воистину некоторые люди и без мыла в любую дырку пролезут! Это я о своей подруге, ухитрившейся всеми правдами и неправдами даже сюда просочиться, вызывая саркастическую усмешку у Родриго Борджиа и неслабое такое удивление у Изабеллы Трастамара. Королева хоть и успела убедиться, что меня с Бьянкой никакого рода постельные дела не связывают, но общая необычность этой, хм, амазонки поневоле заставляла уделять воительнице толику внимания сверх разумного. Отвлекающий фактор, однако!

Излишне говорить, что дело происходило в замке Святого Ангела и при полном отсутствии в помещении слуг. Если что-нибудь понадобится, то лучше пусть кто-то из стоящих за дверями охранников — наших или сопровождавших Изабеллу Трастамара — выполнит поручение. Осторожность в таких делах, она лишней не бывает, а доверять разного рода слугам… не самое лучшее, что можно придумать.

Приоткрытые окна, откуда время от времени в комнату врывался ветер, слегка меня забавляя. Не такие сильные, чтобы разбросать важные бумаги, зато секретарь королевы аж дёргался от избытка беспокойства. В отличие от собственно Трастамара, застывшей в кресле памятником самой себе. Лишь глаза показывали всю гамму эмоций, которую она пока что особо и не собиралась скрывать. Усмешка на губах скромно — относительно, конечно — притаившейся в уголке Бьянки, готовой как записать нужное, так и подать нужный документ или зачитать что-то с листа по первой же просьбе. Родриго Борджиа в подобающем понтифику облачении, то перебирающий янтарные чётки, то сцепляющий руки в замок. Нервничает глава семейства, вполне понимаю владеющие им эмоции. Как ни крути, а сегодня чуть ли не самый важный день с того самого момента, как началось голосование собранного кардинальского конклава. Только тогда решался вопрос, быть ему Папой Римским или нет, сейчас же на кону прочный союз, выгодный как Борджиа, так и Трастамара. Только в первом случае можно было использовать… особые методы, а вот сейчас никак, необходима добрая воля обеих договаривающихся сторон.

— Союз Испании и Святого Престола уже принёс свои плоды, — такова была первая фраза Изабеллы, относящаяся к делам. — Решён вопрос с Новым светом, совсем скоро из королевства Неаполь будут изгнаны оставшиеся французские гарнизоны. И сама Франция, занятая восставшей Бретанью и её герцогиней, поймёт наконец, что желания её короля не соответствуют возможностям королевства.

— По отдельности мы бы не справились, — благостно улыбаясь, изрёк Родриго Борджиа. — Но Франция остаётся сильной и опасной, а её король способен бросить как на нас, Борджиа, так и на вас, Трастамара. И он обязательно сделает это, выждав, выгадав подходящее время, как только почувствует слабость кого-то из нас.

— И чтобы обезопасить себя, мы должны укрепить оказавшийся столь полезным союз, — подключился я к словам «отца», понимая, что самое время. — Карл Валуа умён, а потому понимает, что если угроза его королевству будет одновременно с юга и с востока — лучше не дразнить тех, кто способен больно ударить в ответ. Одновременно ударить. В силе же наших армий он уже имел возможность убедиться.

— Потому я и решилась посетить Рим лично, Чезаре. Не одна, а вместе с моей дочерью. Вы должны понимать, что это значит.

Киваю, показывая, что секретом, особенно после вполне себе понятной и однозначной переписки, это точно не является. Александр VIпросто молчал, но порой молчание и согласие неразделимы. Вот как сейчас.

— Моя дочь будет тем, что сделает союз наших семей более крепким, свяжет Борджиа и Трастамара не только общими интересами, но и родственными узами, — продолжила Изабелла. — Но дочь правителей Кастилии и Арагона не может выйти замуж всего лишь за великого магистра Ордена Храма. Мы все это понимаем.

— Тогда мой сын перестанет быть просто главой тамплиеров и станет вровень с теми, на чьих головах красуются короны, — отозвался Родриго Борджиа. — Я готов в любой подходящий день возложить на его голову Железную корону древних королей Италии. Но сначала хочется решить неапольский вопрос… с учётом только что сказанного.

Сомневаюсь, что Изабелле Кастильской понравился этот довольно прямой намёк на необходимость быть поуступчивее в вопросах раздела королевства Неаполь, но отмахнуться от этого у неё явно не получалось. А раз так, то понятливая Бьянка быстро разложила карту, где был не только Неаполь, но и вся Италия вплоть до Савойи с Венецией. Даже про костяные бляшки, выкрашенные в разные цвета, не позапамятовала, понимая, что порой это средство обозначения позиций сторон куда удобнее, нежели марать карту чернилами или иной раскраской.

— Благодарю, ты как всегда незаменима, — отметил я деловые качества подруги, после чего переключился на вырастающий в полный рост территориальный вопрос. — Думаю, делить будем по-простому, как и договаривались предварительно. То есть «каблук» и «носок» италийского «сапога» отходят Испании, ну а мы возьмём оставшееся.

Говоря это, я кончиком палочки слоновой кости провёл воображаемую линию от Бари до городишки под названием Скалея. Прямая такая линия, удобная. И вместе с тем вполне выгодная для наших интересов граница. Что «каблук», что «носок» — там даже дорог толковых не осталось, да и местные сеньоры народ откровенно диковатый, а вдобавок злобноватый. Разумеется, вложив туда немало денег и особенно времени можно из запущенного за несколько веков сектора получить отличный сельскохозяйственный регион, но… время. Это понимал как я, так и Родриго Борджиа. А вот испанцы могли покамест питать определённые иллюзии. Или нет?

— Корона Неаполя должна остаться у нас, — мягко напомнила о своём чуть ли не главном интересе Изабелла Кастильская. — К короне должна прилагаться столица, которой Бари или Таранто быть не могут.

— Палермо.

— Это Сицилия, Чезаре, — не повелась на уловку испанка. — Нам нужен Неаполь.

— Ну… хорошо, — кивнул я, предварительно обменявшись понимающими взглядами с «отцом». — Сделаем вот так, — снова вооружившись костяной палочкой, обвёл зону, которую можно было отдать. — Поццуоли, Аверса, Казерта, Нола, Помпеи. Ну и Неаполь внутри этого анклава. А взамен мы возьмём себе Бари и окрестности.

— Острова Неаполитанского залива. Их мы возьмём себе, все три.

— Два, — усмехнулся я. — Не думаю, что остров Капри столь уж важен и нужен вам.

— Хорошо, Чезаре, можете оставить этот островок себе, — величаво так, вальяжно отмахнулась Изабелла, явно удовлетворенная итоговым разделом неаполитанского пирога. — Будем считать, что раздел Неаполитанского королевства состоялся.

Ага, конечно! Осталось только выбить французские гарнизоны, упорно цепляющиеся за крепости во исполнение приказа своего короля. И ведь не могут не понимать, что шансы на то, что им придут на помощь, скажем так, невелики, но всё равно зубами и ногтями держатся, не поддаваясь на увещевания наших и испанских командиров. В целом же я тоже рад подобному разделу, поскольку на нашу долю пришлось немалое количество земель. Солидный кусок от Неаполя, плюс отжатое у непокорных вассалов Святого Престола, да приложить к этому Парму с окрестностями, оторванную от бывших владений Лодовико Сфеорца… Итого получаем земли, которые не стыдно назвать королевством. Война вот только заканчиваться пока не собирается, не все цели достигнуты. Кстати, об этих самых целях!

— С недавних пор мы, Борджиа, не возлагаем особых надежд на Венецию, власти которой решили несколько… видоизменить заключённый с нами союз. Меж тем противостояние с королём Франции, вторгшимся в италийские земли, отнюдь не закончено. И не будет закончено, даже если завтра же сдадутся гарнизоны всех неаполитанских крепостей, над которыми ещё развеваются флаги Франции.

— Франции не место даже на самом захудалом клочке италийских земель, — обильно приправленный елеем голос понтифика никого не обманывал касаемо истинных эмоций, да Родриго Борджиа и не собирался сейчас этого делать. — Пусть республика Сиена и Ливорно с окрестными землями сейчас нельзя трогать из-за венецианцев, но вот Генуя, оставшаяся под властью Мавра, и Савойя с Асти, Монферратом и Салуццо, где расположились французы де Ла Тремуйля — это достойная цель.

— Меж тем Корсика находится очень близко к находящейся под вашей властью Сардинии, — намекнул я Изабелле. — Да и порт под названием Монако может послужить очередной жемчужиной в короне. Мир, подписанный с Карлом Валуа Испанией и создаваемой Италией на таких условиях…

— Бретань! — раздался голос Бьянки. — Она как нож в спине Франции.

— И независимость Бретани тоже разумно включить

Когда произносились эти слова, я внимательно смотрел за выражением лица Изабеллы Трастамара, на котором ледяная маска то и дело нарушалась, отражая пусть частично, но истинные эмоции. Корсика ей нравилась, равно как и возможность уцепиться за Монако. Оно и понятно, ведь ухвати часть, потом можно и расшириться, используя один портовой город как отправную точку. Да и нас, Борджиа, она явно хочет заглотнуть и затем медленно переварить по примеру удава. С последним точно обломится с жалобным хрустом, что же до расширения… тут можно подумать. Главное чтобы расширение шло в не мешающем нашим планам направлении, только и всего.

Пришлось… поспорить по поводу претензий Изабеллы Трастамара на ещё парочку кусков, которые пока находились под Карлом Валуа. Признаться, к окончательному взаимопониманию за столь короткое время не пришли, но пока это не подгорало. В отличие от иной проблемы, более «ритуального» характера. О ней королева Кастилии с Арагоном и напомнила.

— Сперва должна состояться коронация, а затем свадьба. И мне хочется видеть на этом важном событии всех итальянских государей. Для вас, Борджиа, это тоже будет полезно.

— Итальянские государи и правители на свадьбе первого короля Италии, — аж зажмурился от удовольствия Родриго Борджиа. — Лучше только они же на коронации моего сына! Я приглашу их всех. И от того, приедут они, опоздают, прибыв только к свадьбе, или вовсе откажутся — мы сможем понять их готовность принять новый, изменившийся мир.

Или неготовность, тут уж смотря у кого. Уверен, что правитель Сиены Пандольфо Петруччи точно будет не в восторге, даже если и появится, равно как и представитель Венеции… и Мантуи. Зато такие как Катарина Сфорца с Пьеро Медичи точно и появятся, и будут в ближайшие годы покорно следовать в кильватере политики Борджиа. Иного выхода, особенно с учётом сложившейся геополитической ситуации, у них просто не имеется. А вот Эрколе д’Эсте — это особый разговор. Его надо дожимать, но при этом с предельной осторожностью, дабы не бросился в объятья Венеции с перепугу.

Пока я думал об этом, Изабелла Кастильская и «отец» были заняты тем, что обсуждали различные тонкости что коронации, что церемонии последующего бракосочетания. Деловые веники, млин! Бьянка, та просто откровенно скалилась, наблюдая за всей гаммой эмоций, отображающейся у меня на лице. Не то чтобы эта самая гамма была заметна всем и каждому, но вот тем, кто успел меня хорошенько изучить — тут уже совсем иной разговор. Мда, ядовитость в моей подруге растёт и крепнет, чего тут скрывать. Вдобавок понимает, что уж ей то подобное никоим образом не грозит — я ж не садист, чтобы девицу со специфическими пристрастиями сватать кому-либо. Хотя насчёт её младшей сестры, Риккарды, стоит на досуге задуматься. Уверен, что на руку сей юной синьорины найдутся охотники.

Довольно неожиданно королева приказала своему секретарю, до сего момента так и остававшегося безмолвной тенью, покинуть нас. И попросила меня таким же образом изъять синьорину де Медельяччи. Вышеупомянутая противиться даже не пыталась. Понимала, что всё равно тайной сказанное в её отсутствие не станет — я от подруги по оружию скрывать важные вещи точно не собирался. Понимала ли это Изабелла Кастильская? Вряд ли. Имело ли это значение? Затрудняюсь ответить, по крайней мере, пока.

Причина изъятия из помещения даже этих двух доверено-перепроверенных персон оказалась проста, но от того не менее значима. Изабелла Трастамара закончила представать в облике королевы, заботящейся о высокой политике, и показала иную грань личности — матери, беспокоящейся по поводу судьбы своей дочери.

— Хуана с детства была не самым обычным ребёнком, — призналась королева после виляний вокруг да около. — Она с трудом принимает новых людей, молчалива, но вместе с тем очень чувствительна.

— Это я успел заметить, — признал я очевидное. — Потому могу обещать, что буду очень осторожен, чтобы её переезд сюда, в Италию, оказался как можно менее беспокоящим. Ну а про предельно благожелательное отношение своего окружения и вовсе говорить не стану — это и так очевидно.

— Наш посол при Святом Престоле, Диего Лопес де Харо, будет сообщать мне о состоянии дочери. В письмах моя дочь может о многом не договаривать из-за скромности и нежелания тревожить.

— Хуана ещё слишком молода, чтобы быть так резко оторванной от родных для себя мест. А потому… Я уверен, что при безопасности морского пути между теми же Остией и Валенсией посещения Хуаной родных краёв будет благотворно сказываться как на её здоровье, так и на спокойствии её матери, то есть вашем. Ведь почему бы будущей королеве Италии время от времени не посещать владения союзного государства?

Заход с козыря, против которого Изабелле Трастамара просто нечего возразить. Готовностью без каких-либо условий, к тому же по собственной инициативе дать обещание я показывал королеве, что намерен заботиться о здоровье её дочери. Духовном, про физическое и говорить не стоило. Репутация же, над которой я работал с самого начала, играла на моей стороне — уже не только в пределах Италии убедились, что Чезаре Борджиа хоть и циник со своеобразным восприятием мира и склонностью выворачивать договорённости в свою пользу, но слово держит твёрдо.

Знак доверия опять же — дескать, готов позволить будущей королеве мотаться в родные края и обратно без особенных ограничений. В рамках разумного, само собой разумеется. Тоже ничего себе заявочка, не совсем обычная по нынешним временам, когда короли и прочие герцоги могли не то что долгие годы, а вообще не отпускать супругу на побывку домой.

Возражать против подобного? О таком Изабелла Кастильская и подумать не могла. Зато поинтересоваться, как лучше всего в такой ситуации обеспечить безопасность дочери — дело другое. Тут и впрямь было о чём поговорить, учитывая, что Средиземное море особой безопасностью сроду не отличалось. Как раз то, что доктор прописал, учитывая некоторые далеко идущие планы, уже рассматривающиеся в кругу Борджиа и их, то есть по сути моего близкого круга.

Обсуждая вопросы повышенной опасности мореплавания, я попутно гонял в голове мысли о будущей столице. Рим, увы и ах, покамест на эту роль никак не годился. Сейчас Вечный Город был столицей Папской области, но не создаваемой Италии. Родриго Борджиа и рад был бы передать своему сыну все владения Святого Престола, только вот понимал, что время ещё не пришло. Не поймут-с, в том числе и дружественно настроенные вассалы в большей своей части. Вот и думал над довольно важным вопросом. Неапольские города отпадали по умолчанию — стратегическое положение так себе, да и инфраструктуру, дороги то бишь, в этой части создаваемого королевства если и не с нуля строить, то восстанавливать по любому. Хотя и без постройки с нуля не обойтись, как ни прискорбно было сие сознавать. Со времён Римской империи много изменилось… и многое разрушилось.

Болонья? Слишком близко к пока ещё не прибранным к рукам кускам Италии. Парма? Та же самая картина плюс отделённость от основных земель королевства. Малозначимые в масштабах всея Италии города вроде Имолы и вовсе упоминать не стоит. Что имеем в сухом остатке? Пожалуй, только Перуджу. Мощная крепость, пусть и нуждающаяся в перестройке, удобное стратегическое положение для временной столицы, да и уровень представительности внутри крепостных стен вполне себе соответствует предполагаемой роли.

Одобрит ли этот вариант «отец»? Думаю, что вполне. Тем более Перуджа явно станет лишь формальной столицей, основные дела будут тут, в Вечном Городе. Про коронацию и последующую за ней свадьбу и говорить нечего. Хотя нет, говорить тут есть чего и есть о чём. Жаль только, что до второго события осталось совсем немного времени — королева пусть и прибыла в Рим, но слишком долго задерживаться здесь не станет. Эх, видно окончание свободной холостой жизни неотвратимо надвигается!

Эпилог

Папская область, Рим, май 1494 года

Тик-так, тик-так… Часики читают, пусть и в переносном смысле, отсчитывая последние часы до коронации. Той самой, которая должна состояться завтра. А спустя пару дней после возложения Железной короны на мою голову — другая важная церемония, а именно бракосочетание уже короля Италии Чезаре Борджиа с принцессой Хуаной Трастамара, дочерью властителей Кастилии, Арагона и Неаполя.

Завтра. А сегодняшний вечер проводится исключительно в компании других Борджиа, такова уж была просьба главы семейства, восседающего на Святом Престоле Родриго Борджиа. Друзья не в обиде, понимают, что уж их празднование обоих важных событий стороной точно не обойдёт. Ну а Борджиа… все здесь. Почти все, потому как Франциско Борджиа, кардинал и архиепископ Неаполя, пропадал именно там, не в силах прервать важную работу с местными сеньорами.

Остальные здесь. Не только Родриго Борджиа, его де-факто жена Ваноцца ди Катанеи и их дети. Вот сидит Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи — довольно юный кардинал, но уже успевший зарекомендовать себя в качестве умелого дипломата и просто хорошего интригана, разбирающегося в потаённых пружинах механизма, двигающего вперёд европейскую политику. Троюродный братец успел доказать и полезность и верность семейству, а потому «уровень допуска» повышен практически до максимума. Кто знает, может быть именно он станет следующим понтификом. Скорее всего, так оно и будет, поскольку в узком кругу уже принято решение — на Святом Престоле в будущем должны сидеть исключительно представители рода Борджиа. Равно как титул великого магистра Ордена Храма станет наследственным у королей Италии. Оба инструмента слишком уж важны, однажды получив их, нельзя уже выпускать из рук. Благо теперь появилось не только желание их сохранить, но и сила, это гарантирующая.

Пока это были все Борджиа, собравшиеся тут, в замке Святого Ангела, но имелись и другие родственники, пусть пока там, в Валенсии. Кто из них мог оказаться действительно перспективным и полезным, а кто откровенным балластом, с которым и возиться не стоит — об этом ещё предстояло как следует поразмыслить. Равно как и прощупать старшую дочь Родриго Борджиа, рождённую от одной из мимолётных любовниц — Изабеллу, в замужестве Матуччи. К прискорбию своему, я так толком и не удосужился разузнать о ней как следует. Ошибка не боги весь какая, да и не требовалось оно до сей поры. Зато теперь… Она, само собой разумеется, была приглашена как на коронацию, так и на свадьбу, причём вместе с мужем, о котором разговор особый. В каком смысле? Да так, дошли слухи о том, что этот брак был… не самым удачным для Изабеллы, а значит следовало прояснить и этот нюанс. Если слухи правдивы, то… или развод, или сия достойная синьора из рода Борджиа в самом скором времени внезапно овдовеет. Последнее при раскладах неподобающего обращения мужа с супругой или же при нежелании согласиться на развод при желании на то супруги. Будем посмотреть, иными словами выражаясь.

Зачем эти хлопоты? Борджиа на земле не валяются, особенно теперь, когда из испанской аристократии «второго круга» род резко рванул вверх, через тройную тиару понтифика к короне Италии. Дочь понтифика и сестра, пусть сводная, короля Италии — по любому становится заметной фигурой на политическом небосводе. Если не обратим внимания мы, то непременно подкатят другие и далеко не факт, что это не обернётся большими проблемами.

Проблемы… Сейчас их можно просто откинуть в сторону, хотя бы на некоторое время. Относительно небольшая комната, обставленная без излишней, показной роскоши — так, чтобы было просто удобно собраться и посидеть в кругу совсем уж своих. Вот как сейчас. Не устраивать пир горой, для этого обстановка и настроение не совсем подходящие, а так, малость расслабиться, почувствовать себя не хозяевами большей части Италии, а просто… Борджиа. Хотя теперь одно это слово крепко связано с властью и кровью, величием и ядами, победами и смертью.

Только всё это там, за дверями осталось. Сейчас просто приятно посмотреть как Лукрецию, аж светящуюся от счастья и гордости за искренне любимого брата, а заодно потихоньку примеривающуюся к пока не существующей короне, о возможности получить которую ей уже намекнули. Правда сроки оставили крайне туманными, но оно и понятно — в таких делах спешка всегда была даже не лишней, а откровенно вредной.

Сейчас она отвечает даже не на вопрос, а на осторожное высказывание своей матери, Ваноццы, о том, что раз её старший брат на днях женится, да и младший уже помолвлен и также в этом году станет мужем красавицы из рода Трастамара, пусть и побочной ветви… То может пора и ей самой подумать… О, только подумать о выборе! Новое положение позволит не просто выбирать из нескольких вариантов, но получить в мужья самых завидных женихов Европы.

— Я сама выберу себе мужа, но… не как сестра Чезаре Борджиа, а как Борджиа, но Лукреция. Когда обо мне тоже заговорят! Как заговорили о Катарине Сфорца. Ведь Чезаре мне поможет, да, братик?

— Куда ж мне деться то? — улыбаюсь, отвечая вопросом на вопрос. — И тебе помогу, да и Джоффре надо в скором времени показывать, что такое война, политика и их самые замысловатые сочетания.

Упомянутый Джоффре, хоть и отличался завидной долей флегмы в характере, но смотрел этак заинтересованно. Тринадцать лет, четырнадцатый давно пошёл. По нынешнему времени возраст «на грани», когда можно потихоньку-полегоньку приобщать этих полудетей к реально взрослой жизни. Правда у Джоффре последовательность этого самого приобщение получится не совсем обычной — сперва женитьба на редкой красотке, до которой он, откровенно сказать, не совсем ещё дорос, а уж потом всё остальное. Ирония бытия, по-иному и не высказаться!

— Война почти закончилась, сын, — не преминул напомнить об очевидном Родриго Борджиа. — Как только короля Карла Валуа разорвало в клочья от устроенного взрыва, а его маршал слёг в постель, терзаемый жуткими, неправдоподобными видениями… Новый король, Людовик, не желая искушать судьбу и примерять на себя это твое «проклятье тамплиеров», уже хлопочет о мире. Его посланник каждый день стремится поцеловать мне и руку и туфлю, прося о скорейшем заключении мирного договора.

— Но ты же сказал ему…

— Что мирный договор будет подписан королями Испании, Италии и Франции, — аж засиял от удовольствия понтифик. — И по нему мы получаем многое, пусть и не всё, что могли бы. Но я уверен, что сейчас создаваемому нами королевству нужен мир. Хотя бы на год, а лучше на два.

— Пусть подавится! Ты прав, отец, мир сейчас важнее, а развязать войну можно всегда. Ведь мы, Борджиа, умеем использовать любую бумагу в своих целях.

И не только бумагу! Тому свидетельство смерть Карла VIII, который слишком уж всех достал, и смерть которого не стала поводом для мести и тем более продолжения войны даже среди приближённых.

Как он погиб? Был взорван аккурат в процессе переговоров, на которые его пригласила бывшая жена. Нейтральная территория оказалась на поверку не такой и нейтральной. Неудивительно, учитывая тот факт, что под разбитым для ведения переговоров шатром посреди открытой местности между крепостной стеной Ренна и лагерем осаждающих было кое-что приготовлено. Бочонок с гранулированным порохом, смешанным с гнутыми ржавыми гвоздями и прочей железной мелочью, чтоб уж наверняка усилить поражающую способность. И огнепроводный шнур, создать который при моих то знаниях химии можно было даже в здешних условиях.

Создание же подходящих условий — это заслуга Диего де Фуэнтеса, который вновь показал себя с самой лучшей стороны. Повернуть переговоры таким образом, чтобы расслабить французского короля, заставить поверить в то, что хотя бы часть его требований будет удовлетворена. Включая возвращение дофина в Париж… И в момент этой самой расслабленности удалить из шатра Анну Бретонскую под вполне себе благовидным предлогом, равно как и самому внутри не остаться. Далее всё просто. По сигналу один из людей Фуэнтеса, находящийся чуток в отдалении, поджег шнур… точнее сказать подожгли сразу три шнура во избежание затухания из-за несовершенства сделанного «на коленке» материала. Результат — большой бум, который в клочья разнёс как шатёр, так и всех, кто находился внутри. Ну а удирать, тем паче недалеко, для Анны Бретонской было уже отнюдь не в диковинку.

Как ни странно, крики о бесчестии, проявленном герцогиней Бретани, нарушившей правила ведения переговоров, хоть и были, но… скорее порядку ради, чем действительно от души. Нет, конечно же, впредь с ней поостерегутся договариваться о чём-либо лично, да и вообще будут посылать тех, кого ну совсем не жалко — только вот и ответная «пиар-атака» со стороны Анны Бретонской присутствовала. Дескать, человек, который взял в жёны чужую жену при живом муже и насильно вырвав согласие на этот самый брак уже… не может считаться примером для подражания и следующим пути рыцаря. Затем ушат помоев по поводу жестокого обращения — на самом деле его не было, но кого это волновало в подобной то ситуации — вдобавок письма с реальными такими угрозами бежавшей Анне… В общем, получая дельные советы от так и остающегося при ней Фуэнтеса, Анна Бретонская могла ещё долго переругиваться с теми, кто обвинял её в коварном и недостойном убийстве французского короля.

Король умер, да здравствует король! А им стал тот самый Людовик Орлеанский — бывший соперник Карла VIII, всерьёз воевавший с ним за корону, но потерпевший тогда поражение. Он может быть — и даже наверняка — хотел и Бретань вернуть, и за оставшиеся итальянские территории зацепиться, но… При такой вот резкой и неожиданной смене монарха вести полноценную войну, да ещё на два фронта — дело чрезвычайно сложное. Более того, главный полководец в Италии, маршал Луи де Ла тремуйль, «внезапно» сильно заболел. Так сильно, что ни о каком руководстве войсками речи идти не могло. А Жильбер де Бурбон-Монпансье — не того размаха личность, чтобы одновременно тянуть на себе и собственно военные дела, и тайные операции, на которые де Ла Тремуйль был такой мастак.

Что стряслось с самим маршалом? Отравленный воздух с ним произошел, чрезмерно насыщенный парами псилобицина. Тот самый яд, вызывающий галлюцинации, содержащийся в довольно большом количестве ядовитых грибов, которые начиная где-то с последней трети двадцатого века стали лопать разные наркоши. Грибы эти была распространены практически везде, так что с получением исходного материала проблем не возникло. Дальше — дело техники. Выделить собственно псилобицин, затем подмешать его в воск, из которого делают свечи, по возможности нейтрализовав посторонний запах. Сами же свечи отправить через курьеров агентам в Геную. А уж там они должны были подменять нормальные свечи в спальне маршала на другие, отнюдь не безобидные. Глюки были гарантированы, а уж смертельный исход… это зависело от крепости организма.

Организм оказался крепким, но плющило и таращило беднягу маршала, как было доложено, по полной программе. Тут и видения каких-то демонов, а визиты мертвецов и… бредни по поводу того самого «проклятья тамплиеров», оказавшегося ну совсем в кассу! Смерть короля Франции, непонятная болезнь маршала, к тому же отягощённая «видениями», связанными с «проклятьем»… роскошно получилось. И плевать на то, что когда его, совсем уж больного, увезли из Генуи, возможность окончательно добить де Ла Тремуйля накрылась медным тазом. Главное уже произошло — слухи о действенности «тамплиерского проклятья» поползли с новой силой, охватив и Францию, и Италию и вообще всю Европу. В таких условиях и новый король, Людовик XII, си-льно так призадумается, прежде чем «гневить небеса», то бишь конфликтовать в открытую с нынешним главой Ордена Храма. К слову сказать, носящим фамилию Борджиа.

Вот он и решил не искушать судьбу, по крайней мере, в ближайшее время. И предварительные условия, которые довёл до нас французский посланник, оказались… приемлемыми. Французы готовы были как признать потерю всех неапольских крепостей, так и изменившуюся картину власти в итальянских землях, включая миланский вопрос. Более того, соглашались отвести войска из Монферрата, Асти и не путаться под ногами в Корсике. Единственное, за что они держались намертво — Генуя, где засел окончательно признавший французского короля своим покровителем Мавр, и Савойя с находящимся внутри герцогства маркизатом Салуццо. Вот тут ещё можно было поперетягивать канат, попытавшись на окончательных переговорах оторвать в свою пользу ещё что-нибудь ценное, но… и так неплохо. Особенно учитывая тот факт, что Монферрат и Асти никто не собирался отпускать на «вольный выпас». Предельно, что светило тамошним правителям — сохранение определённой части власти в составе королевства Италия. Не более того. Что до Корсики… С этим крайне сомнительным приобретениям пусть изабелла с Фердинандом мучаются. Корсиканцы — тот ещё народ, который очень не любит всех посторонних.

Вот Савойя с Генуей… Придётся искать обходные пути, благо есть уже у меня парочка интересных идей насчёт того, как можно, не нарушая мирного договора, устроить нашим «французским друзьям» нехилую головную боль. Да и Мавру показать, где раки зимуют, тоже не помешает.

Пока я, отвлёкшись, размышлял на тему предстоящего мирного договора, Лукреция наседала на своего отца, напирая на то, что если уж Чезаре сказал про корону, то она точно будет красоваться на её голове. А какая именно… вот у него спросить и стоит. И ведь спросила, язва подрастающая!

— Мир тебе нужен, чтобы подготовить Крестовый поход, ведь так? И ты уже знаешь, как будешь готовиться и по кому нужно ударить.

— Он знает, Лукреция. Как и я, — подтвердил Родриго Борджиа. — Только мне придётся отправлять легатов во все христианские государства и принимать уже их посланников, убеждая, прося и интригуя. А твой брат станет готовить армию и флот, которого у нас сейчас почти нет. Его предстоит купить… и начать стоить верфи, чтобы уже на них строить корабли. В отсутствие корабельного леса.

— Лес тоже предстоит покупать, — невесело усмехнулся я. — Придётся создавать флот по кораблю, а лес покупать то там, то сям, ничем не брезгуя. Зато у меня есть идеи, как сделать наши будущие корабли куда более опасными для врагов. Мои идеи, как вы знаете, частенько приносят свои плоды.

— Но цель… Цель похода? И что будет с теми врагами, которые остаются совсем рядом с нами?

Лукреции интересно не просто так. Она пытается понять, чтобы на основании этого делать хоть какие-то выводы.

— Целей лучше иметь сразу несколько, сестрёнка. А для посторонних приоткрыть вообще иную, которая способна обмануть хотя бы часть наших врагов. Вот скажи, какую цель ставили перед собой организаторы первых Крестовых походов, чем воодушевляли воинов?

— Христианские святыни. Иерусалим, гроб господень, древние церкви…

— Всем понятные, всем привычные… и абсолютно бесполезные для нас, Борджиа.

Ваноцца ди Катанеи, как женщина, скажем так, сильно далёкая от политики и циничных ходов, в ней используемых, аж ахнула и пробормотала короткую молитву. Хотя уже должна была привыкнуть… будучи де-факто женой старого циника и матерью молодой поросли Борджиа. Зато сам понтифик, кривовато усмехнувшись, добавил:

— Как и всегда в близком кругу, Чезаре откровенен, но прав. Нам не нужен Иерусалим, он не выгоден ни стратегически, ни для наших кошельков. Зато им можно прикрыться, сделать вид, что мы метим именно туда, в привычную и слабодостижимую цель. Самим же наблюдать за тремя другими и сделать выбор, исходя из положения к тому времени. Это Магриб, затем часть Мамлюкского султаната, что на землях бывшего Египта и…

— И Османская империя, — загорелись глаза Лукреции. — Проливы?

— Нет, для этого мы слабы… пока, — уточнил я. — Зато у Османской империи есть несколько очень уязвимых мест. Например, не так и давно покорённые сербы, которые ненавидят турок люто и помнят о прежних временах. А ещё есть острова в эгейском море, захват хотя бы части которых даст очень большие выгоды. Так что будем внимательно наблюдать за ситуацией и, в зависимости от увиденного, выберем одну из тех целей, о которых только что было сказано.

— Твой брат многого хочет достичь, Лукреция… но это не кажется невозможным. Сложнее будет сделать то, чего он попытается добиться во время мира. Обрушить тех, кто стал врагом Святого Престола с того дня, как я получил тройную тиару понтифика… Это опасно, я не могу предсказать последствия.

— Но мы должны это сделать, отец.

— Да, должны. Действия Савонаролы подтверждают эту необходимость.

О чём это говорит викарий Христа и хозяин Святого Престола? О необходимости если и не разогнать ко всем чертям доминиканский монашеский орден, начиная с генерального магистра Джиоаччио Ториани, то как минимум низвести его до полного ничтожества, до невозможности играть сколько-нибудь значимую роль в церковной политике и тем более в светских делах. Хватит нам и одного Савонаролы, плода сношения жаб с гадюками, который выполз из сего паскудного инкубатора. Хотя нет, оттуда выползла и ещё одна гадина по имени Торквемада, но та резвится в Испании и пока не представляет лично для нас, Борджиа особой угрозы. Пока не представляет, потому как при первых действительно жёстких мерах против доминиканцев взвоет и он. Причём не жалобно, а угрожающе, наверняка пытаясь использовать всю мощь того инструмента, который орден святого Доминика в неслабой мере прибрал к своим рукам — инквизицию.

— Один великий римлянин сказал однажды: «Карфаген должен быть разрушен». В результате от некогда великого города даже стен не осталось, а могучая страна канула в Лету. Я же, перефразируя его, скажу так: «Орден святого Доминика должен быть распущен, а влияние самых опасных людей оттуда сведено к нулю». Но для этого… Пусть Савонарола ещё потешится с годик, устранять его… рано.

— Почему, сын?

— Он — пугало для других, отец. Уже сейчас на Ливорно и другие города умные люди смотрят со смесью страха, брезгливости и непонимания. Подождём, когда страх ослабнет, сменившись ненавистью. Когда брезгливость дорастёт до отвращения а непонимание сменится отторжением. Пусть Савонарола измажет нечистотами не только своё имя, но и всех доминиканцев. А ты, как знающий все потаённые пружины церкви, поможешь в этом несомненно богоугодном деле.

— Да… От такого удара доминиканцы могут и не оправиться. Останется лишь добить их, обрушить невидимые стены, защищающие их орден. И «посыпать солью» пепелище, чтобы на нём не взошли новые ростки.

Свершилось. Если Родриго Борджиа говорит такое, то он решился. Главное же тут даже не в самих доминиканцах, а в полной и наглядной дискредитации воинствующего мракобесия, явным и ярким символом которого является та самая клятая инквизиция, память о которой даже в двадцать первом веке вызывала естественный рвотный рефлекс. Если и впрямь удастся нанести ей удар отравленным стилетом, сочетая это с переносом вектора агрессии не внутрь Европы, а в земли турок, арабов и прочих, скажем так, совсем не европейцев… значит точно не зря меня, наёмного убийцу по прозвищу Кардинал, занесло в эти времена.

Хронология

1492, 2 января — падение Гранады (Гранадского эмирата), этого последнего мусульманского государства на испанских землях, знаменует собой окончание Реконкисты. Авторитет Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского поднимается на доселе непредставимый уровень.

1492, 8 апреля — умирает Лоренцо Медици по прозвищу Великолепный, правитель Флорентийской республики, великий дипломат и интриган. Власть переходит к его сыну Пьеро Медичи, чьё положение изначально неустойчиво.

1492, 5 июня — попадание Кардинала в тело Чезаре Борджиа

1492, 25 июля — смерть Папы Иннокентия VIII

1492, 2 августа — начало конклава

1492, 3 августа — начало первой экспедиции Христофора Колумба

1492, 4 августа — окончание конклава, 214-м Папой Римским избран Родриго Борджиа.

1492, 21 августа — Родриго Борджиа, принявший имя Александр VI, коронован папской тиарой.

1492, 1 сентября — становление Чезаре Борджиа кардиналом. Вместе с ним в сан кардинала возведён Бернардино Лопес де Карвахал, посол Кастилии и Арагона при Святом Престоле.

1492, 3 сентября — булла, запрещающая настоятелю монастыря Сан-Марко Джироламо Савонароле проповедовать на землях Флорентийской республики, а также находиться там, объявление его и его сторонников еретиками. Бегство Савонаролы, до которого дошли сведения о готовящемся принятии этой буллы, из Флоренции.

1492, 21 сентября — заключение между родами Борджиа и Медичи союзного договора.

1492, 26 сентября — кардинал Джулиано делла Ровере покидает Рим, направляясь в Остию, город, где у рода делла Ровере много сторонников, а у Папы нет и тени власти.

1493, январь — посланники Александра VI заключают договор с султаном Османской империи Баязидом II об обмене находящегося в Риме брата султана Джема Гияс-ад-Дина на немалое количество христианских пленников из числа воинов, захваченных османами.

1493, 11 февраля — бегство кардинала Джулиано делла Ровере во Францию.

1493, 20 февраля — Александр VI объявляет как самого Савонаролу, так и всех его последователей, не пожелавших раскаяться, еретиками, отлучёнными от церкви.

1493, конец февраля — прибывшие во Флоренцию войска Чезаре Борджиа захватывают — с полного согласия Пьеро Медичи — монастырь Сан-Марко, этот оплот Савонаролы и поддерживающей его флорентийской знати. Пьеро Медичи, поддержанный Римом, объявляет себя герцогом Флоренции.

1493, 15 марта — возвращение Христофора Колумба в Испанию с известиями о Новом Свете и его богатствах.

1493, 4 апреля — смерть «от естественных причин», выразившихся в удавлении гарротой, Джема Гияс-ад-Дина в замке Святого Ангела. На территорию Папской области прибывают последние из выкупленных христианских пленников, что должны составить ядро армии рода Борджиа.

1493, 23 апреля — булла «Об изничтожении оспы». В Риме открываются первые места, где любой человек может получить прививку от этой опаснейшей в то время болезни, уносившей ежегодно многие и многие тысячи жизней, а немалый процент выживших оставляя обезображенными на всю оставшуюся жизнь.

1493, 5 мая — коронация Пьеро I Флорентийского в Риме. Речь «О подготовке к Крестовому походу» и соответствующая булла. В этот же день умирает от яда Джан Галеаццо Сфорца, герцог Милана, отравленный по приказу собственного дяди, Лодовико Моро Сфорца.

1493, 7 мая — консистория, на которой возведены в кардинальское достоинство Диего Уртадо де Мендоса-и-Киньонес, архиепископ Севильи, Франсиско де Борджиа, архиепископ Неаполя, Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи, архиепископ Сполето, Доминико Гримани, патриарх Венеции, Ипполито д’Эсте, архиепископ Эстергома.

1493, 10 мая — булла «О Новом Свете», устанавливающая исключительные права належащие к западу от Канарских островов территории Испании, Португалии и… Святого Престола.

1493, 14 мая — взятие в результате военной хитрости войском Чезаре Борджиа Остии, важнейшей крепости рода делла Ровере, «морских ворот» Рима.

1493, 20 мая — Лодовико Сфорца узурпирует власть в герцогстве Миланском в обход законных наследников, то есть детей отравленного Джан Галеаццо. Вместе с тем, опасаясь чрезмерных осложнений с Римом и Неаполем, он высылает вдовствующую герцогиню и её детей в Неаполь, к родным.

1493, конец мая — войско под командованием Мигеля де Корельи, соратника Чезаре Борджиа, вынуждает к сдаче Арче и Сору, столицы двух небольших герцогств на востоке Папской области, принадлежащих роду делла Ровере. Теперь у главных врагов Борджиа в Папской области остаётся лишь Сенигаллия.

1493, 29 мая — договор между родом Борджиа и Ферранте Неаполитанским о помолвке между Джоффре Борджиа и внучкой короля Ферранте Санчей, герцогиней Салерно и Бишелье. Также заключён оборонительный союз между Римом и Неаполем.

1493, 19 июня — войска Борджиа захватывают Сенигаллию, последние владения рода делла Ровере. Сами члены этого семейства, забрав оставшихся верными людей и сокровища, покидают Сенигаллию морем, пользуясь отсутствием у Борджиа флота.

1493, 27 июня — первая часть французской армии под жезлом маршала Луи де Ла Тремуйля входит в Милан, соединяясь с войсками Лодовико Сфорца, герцога Миланского.

1493, 9 июля — булла «О восстановлении Ордена Храма», де-юре восстанавливающая тамплиеров в правах и объявляющая юридически ничтожным роспуск Ордена и казнь его лидеров. Великим магистром возрождённых тамплиеров становится кардинал Чезаре Борджиа. Вдобавок к этому вместо обетов безбрачия и бедности новые тамплиеры, согласно повелению Александра VI должны приносить клятвы супружеской верности и отчисления части доходов Ордена в адрес Святого Престола.

1493, 16 июля — умирает Ферранте Неаполитанский, королём Неаполя становится его сын Альфонсо.

1493, 23–27 июля — соединение войск Борджиа и Медичи, «замирение» Болоньи. Попытавшийся «играть в независимость фактический правитель Болоньи Джованни Бентивольо отказывается открыть ворота и впустить войско Чезаре Борджиа, посланника Папы Римского, своего сюзерена де-юре. После обстрела крепостных стен и довольно больших разрушений на отдельном участке, Бентивольо с союзниками вынуждены капитулировать. Болонья переходит под власть Ордена Храма и его великого магистра, а бунтовщики изгнаны с конфискацией большей части имущества.

1493, 2–5 августа — римско-флорентийские войска входят на земли герцогства Модена, принадлежащие Эрколе д’Эсте, герцогу Феррары и Модены. Последний отвёл свои войска в Феррару и вывез казну, тем самым демонстрируя обеим сторонам конфликта абсолютный нейтралитет, но одновременно преследуя далеко идущие цели.

1493, 7–8 августа — обеспокоенные возможностью удара по Парме, герцог Лодовико Сфорца и маршал Луи де Ла Тремуйль выдвигаются в сторону этого города. Туда же движутся и римско-флорентийские войска под командованием Чезаре Борджиа и Пьеро Флорентийского, которых в скором времени должна усилить армия Альфонсо Неаполитанского. Тем временем войско Карла VIII также приближается к италийским землям.

1493, 17 августа — битва при Реджо-Эмилии между франко-миланскими и римско-флорентийско-неаполитанскими войсками. Из-за перехода больше части неаполитанцев, недовольных своим королём Альфонсо, на сторону французов, Альфонсо Трастамара бежит в Неаполь с остатками войск, покидая поле боя. Римско-флорентийским войскам удаётся, несмотря на это, вырвать победу, но она не становится разгромом. Отход войска Борджиа и Медичи к Модене из тактических соображений.

1493, 26 августа — заключен договор между Римом и Флонецией с одной стороны и Францией с её союзниками с другой. По нему немалая часть французской армии получает проход к Неаполю через земли Папской области, но с рядом существенных ограничений, также король Карл VIII может получить корону Неаполя из рук Александра VI. Границы Флоренции и Папской области остаются неприкосновенными.

1493 4 сентября — Папа Александр VI возлагает на голову Карла VIII Валуа корону Неаполя.

1493, 6 сентября — Борджиа заключают союз к Катариной Сфорца, графиней Форли и Имолы. Её владения становятся герцогством, а она, соответственно, герцогиней, тем самым повышая свой статус.

1493, 19 сентября — посланник Борждиа в Кастилию и Арагон, кардинал Хуан Борджиа Льянсоль де Романи заключает союз между Борджиа и королевской четой Изабеллой и Фердинандом Трастамара, направленный против короля Франции и его союзников. Планируется раздел королевства Неаполь.

1493, 25 сентября — начало второй экспедиции Христофора Колумба. Семнадцать кораблей и более двух тысяч человек отправляются в Новый Свет из Кадиса.

1493, 1 октября — войска Карла VIII входят в Неаполь, столицу одноимённого королевства. Альфонсо Трастамара и его ближайшие родственники подписывают отречение от престола и отправляются в изгнание на Сицилию, во владения своих родственников-Трастамара

1493, 20 октября — Диего де Фуэнтес, тайный агент Борджиа при Анне Бретонской, герцогине Бретани и жене Карла VIII Валуа, предлагает ей план бегства в Бретань и восстания с целью вернуть независимость герцогства.

1493, декабрь — переговоры между Римом и Венецией заканчиваются созданием союза с целью противостояния французской экспансии в Италию. Испанские войска под командованием Гонсало Фернандеса де Кордовы высаживаются на юге королевства Неаполь, а флоты Испании и Венеции перекрывают морские пути, тем самым закрывая «неаполитанскую ловушку».

1494, 16 января — вошедшие в сговор с французами враги рода Борджиа в Папской области восстают против сюзерена. Центром сбора их сил становится город Перуджа, а формальным лидером — Гонфалоньер Церкви Никколо Орсини ди Питильяно. Чезаре Борджиа выдвигает собранные войска, чтобы подавить мятеж в зародыше.

1494, 23–27 января — битва при Перудже, в которой войска Борджиа наносят поражение мятежникам, часть из которых отступает в направлении республики Сиена. Штурм крепости Перуджа и падение власти над ней семейства Бальони.

1494, 30 января — взятие замка Маджоне. Где находится один из лидеров мятежа. Кардинал Орсини. Войска Борджиа соединяются с венецианскими и выдвигаются навстречу французской армии, решившей прорываться из Неаполя.

1494 4 февраля — мятеж на землях Флоренции, ранее бывших Пизанской республикой, инспирированный французами. «Знаменем» мятежа становится доминиканский проповедник Джироламо Савонарола.

1494, 8 февраля — прибывшая в Рим Катарина Сфорца получает и принимает предложение стать герцогиней Миланской вместо Лодовико Сфорца после того, как часть территорий герцогства отойдёт Венеции и Борджиа.

1494, 15 февраля — сражение на территории Папской области у города Палестрина между римско-венецианскими и французскими войсками. В результате, бросив «золотой обоз» и швейцарских наёмников. Карл VIII Валуа с конной частью армии прорывается в направлении Сиены, имея промежуточным пунктом назначения Геную. Возникает конфликт интересов между Борджиа и республикой Венеция, заявившей о поддержке «Пизанского восстания» и поддержавшего оно республики Сиена.

1494, 20 февраля — Анны Бретонская при помощи наёмников Борджиа покидает Амбуаз («золотую клетку», созданную мужем для неё и дофина) вместе с сыном, направляясь в Ренн, столицу Бретани.

1494, 27 февраля — добравшийся до Генуи Карл VIII Валуа плучает известие о бегстве жены, забравшей с собой дофина и о восстании в Бретани за восстановление независимости герцогства. В результате он вынужден вместе с гвардией и частью рыцарской кавалерии отправиться в Париж, оставив вместо себя в Италии маршала Луи де Ла Тремуйля.

1494, март — семьи Орсини и Колонна, бывшие основными организаторами мятежа против Борджиа, склоняются перед ними, в качестве «выкупа» передавая немалую часть принадлежащих им крепостей на территории Папской области.

1494, 16 марта — Борджиа получают послание от королевы Кастилии и Арагона Изабеллы Трастамара, в котором та предлагает укрепить союз между Трастамара и Борджиа бракосочетанием своей дочери Хуаны и Чезаре Борджиа.

1494, апрель — фактический раздел Милана между Борджиа, Венецией и Катариной Сфорца. Бегство Лодовико Сфорца в контролируемую им Геную. Ввод войск Флоренции в Лукку и в княжество Пьомбино. Князь последнего сам признаёт себя вассалом Пьеро Флорентийского, чтобы получить защиту Флоренции и Рима от республики Сиены и территорий под властью Савонаролы.

1494, 18 апреля — прибытие в Рим Изабеллы и Хуаны Трастамара.

1494, 22 апреля — достигнута договорённость между Борджиа и Трастамара о разделе Неаполя. Трастамара получают «каблук» и «носок» итальянского «сапога», равно как и сам Неаполь. Остальное отходит Борджиа. Начинается подготовка к образованию королевства Италия, коронации Чезаре Борджиа и последующей свадьбе.

1494, 2 мая — убийство Карла VIII Валуа во время переговоров с Анной Бретонской. Королём становится Людовик XII Валуа, бывший герцог Орлеанский.

1494, 17 мая — прибытие в Рим посланника Франции, желающего заключить мирный договор, по которому Франция уступает Неаполь, подтверждает раздел Милана, сохраняя лишь своё присутствие в Савойе и Салуццо, а также принадлежность Генуи (за исключением Корсики) Лодовико Сфорца.

1494, 25 мая — выигравшие «битву за Италию» Борджиа, готовясь к подписанию мирного договора, коронации Чезаре Борджиа и его свадьбе, планируют новую военную кампанию, на сей раз направленную против истинных врагов Европы — мусульманских владык.

Глоссарий

«Авиньонское пленение» — период с 1309 по 1378 год, когда резиденция Пап, находилась не в Риме, а во французском Авиньоне. Естественно, Папы этого периода находились под полным контролем королей Франции, да и число кардиналов-французов было велико.

Аркебуз — подвид арбалета, имеющий ствол и предназначенный для метания свинцовыхпуль.

Аркебуза — гладкоствольное, фитильное, дульнозарядное ружьё, фактически первое ручное огнестрельное оружие. Прицельная дальность составляя около 50 метров у качественных образцов, примерно на этом же расстоянии выпущенная пуля пробивала рыцарский доспех.

Базилика — в католицизметитул для особо значимых церквей. Он присваивается исключительно Папой Римским.

Балеарское море — располагается на юге Европы у восточных берегов Пиренейского полуострова. Отделено от основной части Средиземного моряБалеарскими островами.

Барбакан — башня, вынесенная за периметр стен крепости, охраняющая подступы к воротам. Соединён с крепостью окаймлённым стенами проходом.

Батование — применительно к лошадям означает их взаимное связывание таким образом, чтобы они стояли рядом друг с другом, головами в разные стороны, а повод каждой вяжется к сбруе соседней лошади. Таким образом, если лошади шарахнутся, то, дергая одна вперед, другая назад, друг друга удерживают

Брак по доверенности — брак, при котором один или оба участника лично не участвуют в церемонии, будучи представленными другими людьми. Был широко распространён при союзе членов королевских семей и реже у высшей аристократии.

Булла — основной папский документ в эпоху средневековья со свинцовой, а при особых случаях с золотой печатью (собственно, по латыни булла и означает термин «печать»).

Вице-канцлер — руководитель Апостольской канцелярии при Святом Престоле, имеющий второе по значению влияние после самого понтифика, обладающий весомыми внутриполитическими и дипломатическими полномочиями

Галера — парусно-гребной корабль с одним рядом вёсел и одной-двумя мачтами, несущими латинское парусное вооружение. Слабо пригоден для плавания в открытом море, в основном используется в прибрежных водах.

Гаррота — оружие ближнего боя, изготовленное из прочного шнура или стальной струны длиной около полуметра с прикреплёнными к его концам ручками или верёвочными петлями для хвата руками

Гонфалоньер Церкви — он же несколько позже Капитан-генерал Церкви. По сути командующий войсками Папы Римского.

Децимация — казнь каждого десятого воина в подразделении. Считалась самым жестоким наказанием для проявившей трусость воинской части в Римской империи.

Диван — в Османской империи высший орган исполнительной и законосовещательной власти, заменяющий султана во время его отсутствия в столице либо в стране. Во главе стоял великий визирь.

Дож — титул выборного правителя в некоторых итальянских республиках (Венеция, Генуя)

Донжон — главная башня внутри крепостных стен. Зачастую там находились главные продовольственные склады, склад оружия и боеприпасов, обязательно колодец.

Дофин — титул наследника французского престола

Дукат — золотая монета весом примерно в три с половиной грамма. Чеканилась в Венеции, сменила флорентийский флорин как стандарт того времени в европейских странах

«Единорог» — гладкоствольное артиллерийское орудие, способное стрелять как бомбами, так и ядрами. Имел коническую зарядную камору и улучшенную конструкцию лафета.

«Инфант террибль» — ужасный ребёнок. Человек, доставляющий окружающим массу беспокойства своими необоснованными капризами. Как правило, выражение применяется к людям, уже успевшим выйти из детского возраста, но не достигшим 25–30 лет.

Иоанниты — они же Госпитальеры, позднее Мальтийские рыцари или Рыцари Мальты. Полное название звучало следующим образом: «Иерусалимский, Родосский и Мальтийский Суверенный Военный Странноприимный О́рден Святого Иоанна». Основаны в 1080 году в Иерусалиме в качестве госпиталя, христианская организация, целью которой была забота о неимущих, больных или раненых пилигримах в Святой земле. Весьма скоро, в1099 году произошла окончательная трансформация в религиозно-военный орден со своим уставом.

Каббалист — мистическое учение, основанное на иудейской мифологии

Кантарелла — средневековый яд высокой эффективности, секрет которого был известен немногим. Основой является порошок кантаридина — вещества, выделяемого шпанской мушкой и жуками-навозниками. Хорошо растворим в жидкости, в том числе вине.

Каракка — большое парусноесудноXV–XVI веков, обладавшее лучшей по тем временам мореходностью, использовавшееся как в торговых, так и в военных целях.

Колесцовый замок — механизм огнестрельного оружия, в котором необходимая для воспламенения порохового заряда искра высекается с помощью вращающегося колёсика с насечкой. Считается, что был создан в 80-х годах XV века Леонардо да Винчи. Являлся важнейшим для этого времени изобретением, поскольку позволял отказаться от фитильного воспламенения порохового заряда, являвшегося ненадёжным (дождь, влага) и крайне замедляющим перезарядку огнестрельного оружия

Комедия дель арте — она же комедия масок. Вид итальянскоготеатра, спектакли которого создавались с широким использованием импровизации, с участием актёров, одетых в одежду кричаще-ярких цветов и носящих маски-символы.

Кондотта — изначально договор о найме на военную службу в средневековой Италии. Позднее термин стал обозначать сам отряд наёмников. Как правило, отличались высоким мастерством и получали плату, значительно превосходящую таковую у обычных солдат. Могли состоять как из итальянцев, так и из иностранных солдат.

Кондотьер — руководитель отряда наёмников (кондотты)

Конклав — собрание кардиналов, созываемое после смерти или низложения Папы Римского для избрания нового понтифика

Консистория — собрание кардиналов, созываемое и возглавляемое Папой Римским. На нем принимаются значимые решения, в том числе оглашаются имена возводимых в сан кардинала.

Консуммация — термин, употребляемый иногда для одной из составляющих брака, а именно первого осуществления брачных отношений (полового акта)

Кулеврина — вид артиллерийского орудия, стреляющего по прямой траектории. Дальность выстрела ядром — от 400 до 1100 метров.

Легат — личный представитель Папы Римского на срок, необходимый для выполнения поручения.

Ливр (турский ливр) — основная золотая монета Франции весом чуть более 8 грамм.

Лигатура — добавляется к драгоценному металлу для доведения ювелирного сплава до определённой пробы, для изменения цвета сплава, а также для придания ему различных полезных свойств. В частности, добавляемая к золоту монет лигатура предназначена для снижения «мягкости» основного компонента (золота).

Магриб — распространённое название, данное странам Северной Африки, расположенным западнее Египта.

Орден Христа — см. Томарский орден

Охлос — толпа, большое скопление людей из низов.

Павеза — вид пехотного щита, применявшегося итальянской пехотой с XIV века. Имел прямоугольную форму, однако нижняя часть могла иметь и овальную. Часто снабжалась упором, иногда на нижнем крае делались шипы, которые втыкались в землю. Обычно через середину щита проходил вертикальный выступ для усиления конструкции. Ширина составляла от 40 до 70 см, высота — 1–1,5 м.

Паланкин — средство передвижения в виде укреплённого на длинных шестах крытого кресла или ложа, переносимого носильщиками

Патриарх Венеции — глава венецианского духовенства, находящийся под влиянием правителей Венецианской республики, по сути проводивший исключительно угодную дожам политику.

Псилобицин — психоделик, вызывающий галлюцинации. Содержится в грибах-псилоцибах, широко распространённых на всех континентах (помимо Антарктиды, само собой разумеется).

Синьория — форма политического устройства ряда итальянских городов-государств со второй половины XIII века, при которой вся полнота гражданской и военной власти сосредоточивалась в руках синьора. Сначала устанавливалась пожизненная синьория, затем могла стать наследственной.

Совет коммуны — во Флорентийской республике наряду с Советом народа законодательный орган в составе 192 представителей (по 40 членов торгово-ремесленных цехов и 8 дворян от каждого квартала), в котором главную роль играли представители старших (более престижных) цехов.

Совет народа — во Флорентийской республике наряду с Советом коммуны законодательный орган в составе 160 представителей (по 10 членов торгово-ремесленных цехов от каждого района), две трети которого избирались от младших цехов и лишь треть от старших

Сольди (сольдо) — серебряная разменная монета, имевшая хождение в итальянских государствах с конца XII века

Тамплиеры (храмовники, Орден Храма) — они же Орден бедных рыцарей Христа, Орден бедных рыцарей Иерусалимского храма, Бедные воины Христа и Храма Соломона. Духовно-рыцарский орден, основанный на Святой земле в 1119 году группой рыцарей во главе с Гуго де Пейном после Первого крестового похода. Второй по времени основания — после Иоаннитов — из религиозных военных орденов. К концу XIII века имели обширные владения на территории большинства государств Европы, контролировали большую часть финансовых потоков и обладали большим влиянием на верхушку аристократии многих государств. Разгромлены королём Франции Филиппом IV Красивым при активной поддержке Папы Климента V. Оба они опасались — и вполне обоснованно — утратить свою власть — один светскую, второй духовную, поскольку великие магистры храмовников обладали влиянием не меньшим, чем короли. По мнению некоторых историков, им оставалось сделать лишь несколько шагов до преобразования своего ордена в полноценное государство.

Тиара — головной убор в виде высокой шапки

Тирренское море — часть Средиземного моря у западного побережья Италии, между Апеннинским полуостровом (Тоскана, Лацио, Кампания и Калабрия) и островами Сицилия, Сардиния и Корсика.

Томарский орден — духовно-рыцарский орден, правопреемник тамплиеров на территории Португалии. Учреждён в 1318 году португальским королём Динишем для продолжения начатой тамплиерами борьбы с мусульманами. Папа Иоанн XXII позволил передать ордену все владения португальских тамплиеров, включая замок Томар, ставший в 1347 году резиденцией великого магистра. Отсюда и название ордена

Фра — переводится как «брат», употребляется перед именем/фамилией католического монаха.

Pater — молитва в христианстве, она же «Отче наш».

Content

Влад Поляков
Борджиа: Время увядающих лилий

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Хронология

Глоссарий