Коварство Золушки. Современные рассказы о любви (сборник)

Мария Метлицкая

Адуся

Адусины наряды обсуждали все и всегда. Реже – с завистью, часто – скептически, а в основном – с неодобрением и усмешкой. Еще бы! Все эти пышные воланы, сборки, фалды и ярусы, бесконечные кружева и рюши, ленты и тесьма, буфы и вышивка, панбархат, шелк, крепдешин и тафта – все струилось, переливалось и ложилось мягкой волной или ниспадало тяжелыми складками.

Совсем рано, в юности, придирчиво разглядывая в зеркале свои первые мелкие прыщики, недовольно трогая нос, подтягивая веки и поднимая брови, Адуся поняла: нехороша. Этот диагноз она поставила уверенно, не сомневаясь и не давая себе, как водится, никаких поблажек. Сухая констатация факта. Была, правда, еще слабая надежда на то, что буйный и внезапный пубертат все же осторожно и милостиво отступит, но годам к семнадцати и она прошла. К семнадцати годам, если тому суждено, девица определенно расцветает. Не вышло. Теперь оставалось либо смириться и жить с этим – навсегда, либо пытаться что-то изменить. Адуся выбрала второе.

Жили они вдвоем с матерью, которую Адуся безмерно обожала. Мать служила в театре оперетты, дарование было у нее скромное, но была она определенно красавицей и дамой светской, то есть посвятившей жизнь самой себе.

С Адусиным отцом, рядовым скрипачом театрального оркестра, она рассталась вскоре после рождения дочери, так до конца и не поняв, для чего был нужен этот скоротечный (будто кому-то назло, что, видимо, так и было) брак с некрасивым, тощим и носатым мужчиной. И зачем ей ребенок от этого брака – некрасивая болезненная девочка, точная копия отца. Ах, если бы девочка была похожа на нее! Такая же белолицая и гладкая, с той прелестной женственной полнотой, которая не режет, а радует глаз. С шелковистой кожей, пухлыми губами, с темными, густыми, загнутыми кверху ресницами! Ах, как бы она ее любила, наряжала бы, как куклу, демонстрировала с гордостью знакомым, обнимала бы ее и тискала без конца. А так чем хвастаться? Тощим, нескладным, неуклюжим подростком с унылым носом. Вся ее истинно женская плоть и прелесть отвергала дочь с тем негодованием, с которым признают неудавшийся опыт.

Поздним утром после долгого и крепкого сна мать с раздражением и неудовольствием глядела на Адусю, так старавшуюся ей угодить! Крепкий кофе со сливками, гренки с малиновым джемом – не дай Бог пересушить, апельсин, конечно, очищенный и разобранный на дольки… Адуся матерью любовалась. Даже после сна, с припухшими веками и всклокоченной головой, она казалась дочери богиней и небожительницей.

После кофе мать откидывалась в кресле, вытягивая изящные ноги в парчовых, без задника, с меховым помпоном шлепках, закуривала и начинала вещать, с неудовольствием оглядывая дочь:

– Нос надо убрать. Сейчас это делают эле-мен-тар-но! – произносила она по складам. – Жри булки и манку. Господи, живые мощи! Ну кто на это может польститься? Гены – страшное дело, ну ничего от меня, ничего, – вздыхала она. – И как мне тебя пристроить?

Иногда, в короткие периоды затишья между многочисленными бурными романами, она пыталась преобразить дочь. Вызывала своего парикмахера, подщипывала Адусе брови, красила ресницы, милостиво швыряла ей свои сумочки и туфли, заматывала вокруг тощей шеи длинные нитки жемчужных бус… Но потом, не получив искомого результата, быстро теряла интерес к процессу.

К полудню приходила домработница Люба. Мать вяло отдавала ей приказания, удобно устраивалась в спальне с телефоном – и начинала бесконечные перезвоны с армией подружек и поклонниц. Обсуждались наряды, романы и сплетни без числа. Адуся же собиралась на работу. Работала она утро-вечер, через день. В соседней сберкассе, в окне приема коммунальных платежей.

Еще будучи совсем юной девицей, она решила поспорить с природой, скупо предложившей ей такой скудный и обидный материал. Критически разглядывая себя в зеркало – размытые брови, близко посаженные глаза, узкий рот, руки, похожие на птичьи лапки, плоскую грудь, тонкие ноги, – Адуся пыталась найти и что-нибудь позитивное. И находила! Волосы были не густые, но пышные, легкой волной. А талия! Где вы видели талию в пятьдесят четыре сантиметра? Правда, увы, на этом список удачного заканчивался, но Адуся вывела разумную формулу. Надо суметь себя преподнести. Не вставать в унылую очередь дурнушек, а выделиться из толпы. Обратить на себя внимание. Объяснить всем, что она особенная. Необычная. В конце концов, главное – суметь в этом всех убедить.

И Адуся принялась за дело. Тогда-то она и подружилась с Надькой-инвалидкой, так безжалостно прозванной Адусиной матерью за высохшую ногу в тяжелом и уродливом ботинке. Надька была молчуньей, с недобрым затравленным взглядом, вся сосредоточенная и зацикленная на двух вещах – своей болезни и своей работе. Из дома она почти не выходила, стеснялась. Продукты ей приносила соседка, умело обманывавшая Надьку, – цен та совсем не знала. А вот от клиенток не было отбоя. Работала Надька с утра до поздней ночи. Портнихой была от Бога – шила с одной примеркой, никогда не повторяя модели и не сталкивая лбами капризных клиенток. Кроме обычной и точной закройки, она безошибочно угадывала фасоны, удачно скрывала недостатки и подчеркивала достоинства фигуры. Ей достаточно было одного быстрого взгляда, чтобы все оценить и не ошибиться. И брюки, и деловые костюмы получались у нее превосходно, но все же ее коньком были вечерние туалеты. Здесь Надька отрывалась по полной – вышивала узоры, обвязывала золоченой тесьмой, выдумывала затейливые аппликации, оторачивала мехом и перьями, крутила немыслимой красоты цветы из обрезков бархата, тафты и меха. Деньги за заказы брала большие – но кто с ней спорил? С ее талантом, чутьем и безупречным вкусом считались безоговорочно. Она молча выслушивала нервных и капризных дам, кивая или не соглашаясь, крепко сжав в тонких бесцветных губах снопик булавок.

Обшиваться у Надьки считалось привилегией и хорошим тоном. Со всеми она держала непреодолимую дистанцию, а вот с Адусей получилась почти дружба. Почему – вполне понятно. Адусю она сразу причислила к несчастным – некрасива, небогата, нечванлива, без капризов. И к тому же одинока. Это их и роднило. Адуся приезжала не просто по делу на примерку, торопясь и нервничая перед зеркалом. Без настойчивых просьб: «Надя, милая, побыстрее, пожалуйста. Меня ждут внизу в машине (водитель, муж, любовник)!» Приезжала Адуся к Надьке именно в гости. С утра в субботу и на целый день – с хрустящими вощеными пакетиками с кофе из «Чайуправления», только что молотым, и с коробкой разноцветных пирожных из «Праги» – лучшей кондитерской тех лет. Обе были заядлые кофеманки и сластены. Надька варила кофе – целый кофейник на весь день, освобождала половину огромного стола, заваленного бесконечными выкройками, булавками, мелками, обмылками и обрезками – и начинали свой сладкий пир две одиноких души.

Только ей, Адусе, своей единственной и закадычной подруге, Надька доверила свою страшную тайну, ни одной душе неведомую. Тайну о том, как однажды остался у нее на ночь мужчина, водитель одной из клиенток, заехавший вечером за готовым заказом. Остался на ночь. А утром, увидев у кровати безобразный черный, кособокий Надькин башмак, бросился в ванную, где его вырвало прямо в раковину. Так Надька в одночасье распрощалась с девственностью и иллюзиями.

Адуся сочувствовала бедной Надьке, и обе, обнявшись, плакали. Еще Адуся слегка жаловалась подруге на свою резкую, бесчувственную, но все же такую обожаемую мать и вторым пунктом, конечно же, – на тотальное отсутствие женихов. В перерывах между кофе и перекурами Надька ползала по полу – кроила она только там. Потом Надька раскрывала журнал и предлагала Адусе самые свежие модели, измененные и усложненные буйной фантазией и талантом портнихи. Адуся все принимала с восторгом и восхищением.

И начиналось священнодействие. Красили в крепком растворе чая кружева, приобретающие цвет топленого молока или подбеленного кофе, разрезали широкую, с золотой ниткой, тесьму, поуже – на рукав, пошире – на оборку, клеили фиксированные, твердые банты из атласа и капрона, завязывали на свободный крупный узел мягкие шелковые галстуки, обтягивали большие старые пуговицы парчой. Оторачивали обрезками голубой норки весенний светло-серый суконный жакет, кроили легкие, полупрозрачные блузки с обильным жабо, высоко вздергивали фонари рукавов и безжалостно зауживали длинные манжеты, разрывали нити старых бутафорских жемчужных бус и пускали горошинами по воротнику и передней планке платья…

Адуся мужественно мерзла у огромного мутноватого старого зеркала в коридоре, ежась в колючей немецкой кружевной комбинации, а Надька ползала вокруг нее, закалывала, подкалывала, чиркала мелом, бряцала огромными ножницами. Она отползала от Адуси на пару шагов и, прищурясь, довольная, оценивала свою работу. И тощие, с пупырчатой кожей, посиневшие от холода ноги подруги с крупной грубой щиколоткой, тонкой икрой и мосластыми коленями казались Надьке абсолютным воплощением красоты. Потому что это были две здоровых ноги. В изящных туфельках на каблуках. Две полноценных и крепких ноги. А значит, есть шанс на успех и победу. Надька горестно вздыхала и еще крепче сжимала свои узкие, почти бескровные губы. Сейчас, вот сейчас Адуся наденет свою пышную юбку, кокетливо закрутит шелковый шарфик на блузке, обует ноги в замшевые ботильоны на высоком и неустойчивом каблуке, ярко подкрасит губы, встряхнет легкими рыжеватыми волосами – и выскочит на освещенную улицу. Выскочит в жизнь. В ее быстрый поток, бурлящий водоворот. И застучит каблучками по мостовой. И все в ее жизни еще будет, будет наверняка. А в ее, Надькиной, жизни? В который раз Надька придирчиво и настороженно смотрела на себя в зеркало: огромные, с черным ободком вокруг серой радужки, глаза, короткий прямой нос, темные густые волосы, жесткие, как щетка, бледное, почти белое лицо (конечно, совсем без воздуха) и тонкий, искривленный в печальной гримасе рот. Неухоженность, полное безразличие к своей женской природе – это природе в отместку за то, что так жестоко она с ней обошлась. Надька тяжело вздыхала и садилась за свою нескончаемую работу. В этом и было ее истинное утешение.

Адуся легко выпархивала из захламленной душной Надькиной квартиры и с жадностью вдыхала московский воздух. Она тихо открывала дверь ключом – не дай бог нашуметь, вдруг мать задремала – и слышала один и тот же недовольный материн вопрос:

– Это ты? – Как будто это опять ее очень огорчило и разочаровало.

– Я, мамуся, – громко отвечала она.

– Господи! – почему-то тяжело вздыхала мать.

Однажды мать ушла в спальню, взяв с собой телефон. По квартире черной змейкой струился перекрученный телефонный шнур. Мать плотно закрыла дверь в спальню. Адуся осторожно подошла к двери и услышала раздраженный и возмущенный голос.

– Глупость, бред! – кипятилась мать. – Это в мои-то сорок! Это он не знает, сколько мне, а я-то знаю. И потом, один опыт у меня уже есть! Не самый удачный. Да, мужик стоящий, богатый, но зачем мне трое его детей – мал мала? Что я с ними буду делать? Эти эксперименты не для меня. И этот вечный кавказский траур по его умершей жене… Наверняка в Москве он жить не станет. Мне уехать в Баку? Ну и что, что роскошный дом, ну и что, что тепло? А если он на ребенка не клюнет? Я понимаю, что вряд ли. Да, у них это не принято. Дети – святое. А если нет? Если просто не сложится и я там не смогу? И с чем я останусь? Одинокая стареющая второразрядная певичка почти без ролей? С двумя детьми? Да-да, Адуся уже взрослый человек. Но ведь и я не сумасшедшая.

Адуся замерла под дверью. Господи, мать попалась! Ничего себе история! Она лихорадочно перебирала возможных претендентов на отцовство. Ах да, был какой-то поклонник – бакинский армянин, моложе матери на добрый десяток лет, вдовец, человек щедрый и, скорее всего, не бедный. И живо вспомнила корзины ярких фруктов, огромные, словно снопы, перевязанные лентой тугие букеты роз на плотных зеленых стеблях. Значит, речь идет о нем! Что же будет? А вдруг мать все же решится и оставит ребенка? Тут Адусе стало и вовсе нехорошо: к горлу подкатила тошнота, и по спине потек холодный и липкий пот. Она прислонилась к стене и прикрыла глаза. Боже, какая угроза! Ведь может измениться вся ее жизнь – какой-то непонятный молодой мужик, трое его детей, еще один ребенок, новорожденный, их общий с матерью. А она? Ее роль во всей этой истории? Нянька, вытирающая сопли всей этой ораве? От такого кошмара у Адуси закружилась голова, и она присела на корточки.

Но ничего этого не случилось, а случилось совсем другое – страшное и неисправимое. Ее сорокалетняя красавица мать умерла спустя месяц от кровотечения – осложнения после аборта, сделанного на приличном сроке. Похороны были пышные и многолюдные. Все как любила покойница. Скорбели потрясенные случившимся бывшие любовники и действующие подруги. Последнего возлюбленного, косвенно имевшего отношение к этой драме, на похоронах не было. Разыскивать его, вызывать из другого города у Адуси не было ни сил, ни времени. Да и к чему все это? При чем тут он?

Мать лежала в гробу бледная, прекрасная и успокоенная. Отгремели все страсти ее недолгой жизни, разом решились все проблемы. Как все просто. И как все страшно.

Адуся осталась одна в большой «сталинской» трехкомнатной квартире с эркером. По матери она тосковала безгранично. Обливаясь слезами, она перебирала ее колечки и браслеты, подносила к лицу платья, еще пахнувшие ее духами, спала в ее постели, зарываясь лицом в ее подушки… И все никак не решалась сменить и выстирать белье, хранившее, как казалось Адусе, материнский запах. Она страдала, совершенно забыв и презрев материнскую холодность и отрешенность. Вечерами, заливаясь слезами, Адуся перебирала драгоценности матери, целовала их, гладила и аккуратно складывала обратно в мягкие бархатные и фланелевые мешочки, потом куталась в шубы – норковую и каракулевую, которые были ей, конечно, велики и которые она все никак не решалась отнести к Надьке и переделать по фигуре.

О том, чтобы что-то продать из украшений или старинных вещиц, так любимых матерью, которая понимала в них толк, не могло быть и речи. Жить теперь приходилось на свою более чем скромную зарплату. Раньше, при матери, о деньгах думать особенно не приходилось. Сейчас же на счету была каждая копейка, каждый рубль – что оказалось непривычно. Адуся терялась и расстраивалась, бесконечно считая жалкий остаток. Домработницу Любу она, конечно же, рассчитала. На что ей домработница? Так и жила – одиноко и неприкаянно. Из подруг – только верная Надька, тоже одинокая душа.

Впрочем, была у Адуси и любовь. Правда, любовь тайная и неразделенная, так как предмет страсти о ней и знать не знал. Это был сын старинной подруги матери, некоей Норы, бывшей балерины, в далеком прошлом известной московской красавицы и вдовы-генеральши. Предмет звался Никитой и вполне бы мог сойти за былинного русского богатыря – косая сажень в плечах, пшеничные кудри, синие глаза. Любила Адуся Никиту давно, с детства, пожизненно и безнадежно, ибо Никита был бог, царь и фетиш. И ему, как богу и царю, было все дозволено и все заранее прощалось. На самом деле он был заурядный и обычный пошловатый бабник и ходок, но Адуся так даже и думать не смела, ни боже мой. В ее сердце имелась ячейка, сейф, куда были припрятаны все тайны и сокровенные мысли (грустные, надо сказать, мысли). Никогда, никогда… Кто она и кто он? Да разве можно себе это представить? Любовь к Никите – отдельная песня, отдельная строка.

Ах, пустые девичьи грезы! В повседневной жизни был вполне прозаический снабженец с Урала Володя, остряк и балагур, то исчезавший, то вдруг внезапно возникавший, как черт из табакерки. Появлялся он редко и на пару дней – случайные нечастые командировки – и поддерживал эту связь только для собственного удобства. Был еще тихий и слегка пришибленный аспирант Миша, живший с полубезумной старухой матерью и посему поставивший жирный крест на устройстве личной жизни. Приходил он к Адусе где-то в две недели раз, зажав в вялой руке три помятые и пожухлые гвоздики, долго пил на кухне чай и, не поднимая глаз, нудно прощался, топчась в прихожей. Все это было тускло, мелко и обременительно, не приносило радости и не сулило жизненных перемен. А ведь хотелось игры, интриги, страсти, наконец… Мамины гены, пугалась Адуся.

Никиту она считала неприкаянным и, естественно, несчастливым вечным странником. Что эта глупая череда круглоглазых красоток? Конечно же, только она, Адуся, сумеет разглядеть его мятущуюся душу, только она, умная, тонкая и остро чувствующая, сумеет дать ему истинное счастье и радость.

Мечтая ночами, она видела себя, хрупкую и нежную, идущую под руку с ним, таким большим и сильным. И конечно же, читающую ему стихи:

– «Сжала руки под темной вуалью…»

Или лучше так:

– «Как живется вам с другою женщиною, без затей?»

Она-то, Адуся, была, конечно, с затеями, не то что те, другие!

К Норе она заезжала часто, естественно, в надежде увидеть Никиту. Подруга матери уже сильно хворала – особенно подводили ноги, когда-то сводившие с ума пол-Москвы. Профессиональная болезнь бывшей балерины – суставы. Перевигалась она по квартире с палкой, из дома почти не выходила, сильно располнела и запустила себя, обнаружив к старости страсть: много и вкусно поесть. Компенсация за вечные диеты и голодовки в молодости.

Обычно Адуся заглядывала в «Прагу» и набирала любимые Норой деликатесы: холодную утку по-пражски, заливной язык, ветчинные рулетики и знаменитые «пражские» пирожные. Денег тратила уйму. Но Нора – единственный мостик между Никитой и Адусиными грезами. Одинокая и всеми покинутая бывшая светская львица, полная, кое-как причесанная, тяжело опирающаяся на палку, была ей всегда рада.

Садились на кухне – Адуся по-свойски хозяйничала: варила кофе, раскладывала на тарелки принесенные вкусности. Нора, как всегда, много курила и поносила Никитиных баб. Это была ее излюбленная тема. Адуся узнавала все до мельчайших подробностей, совершенно, казалось бы, ей ненужных, но на самом деле из всего сказанного и рассказанного она делала собственные выводы. Скажем, так она узнала про парикмахершу Милку, здоровую дылду и дуру, про полковничью неверную жену Марину, уродину и старую блядь (с Нориных слов, естественно), про медсестричку Леночку, в общем, славную, но простую, слишком простую. И далее – по списку. Адуся в который раз варила крепкий кофе, металась от плиты к столу, поддакивала, осторожно задавала вопросы и мотала на ус. Ничего не пропускала. Ах, как нелегка была дорога, как терниста и извилиста узкая тропка к просторной и любвеобильной Никитиной душе!

Нора жирно мазала дорогущий паштет на свежую сдобную булку, безжалостно крушила вилкой хрупкую снежную красоту высокого безе, шумно прихлебывала кофе и трясущимися желтоватыми пальцами с еще крепкими круглыми ногтями в ярком маникюре давила окурки в гарднеровском блюдце.

Иногда, редко, загораживая широким разворотом богатырских плеч дверной проем, возникал случайно забредший в отчий дом странник Никита. Адуся заливалась краской и опускала глаза. Никита оглядывал лукуллов пир, усмехался, неодобрительно качал головой и непременно каламбурил по поводу Адуси, что-нибудь вроде:

– Ада, какие наряды! Последняя коллекция мадам Шанель? Парижу что-то оставили?

И непременно цеплялся с матерью. Присаживался за стол и укорял смущенную гостью:

– Губите матушку, Адочка: уже и печеночка не та, и желчный шалит. И вы, маман, все туда же. Какая, право, несдержанность!

В общем, паясничал. Нора – крепкий еще боец – в долгу не оставалась.

– Что, шелудивый кот, нашлялся, еще не все волосы на чужих подушках оставил? – отвечала Нора, а в глазах гордость и что-то вроде умиления – моя кровь!

– Маман все не может успокоиться, что придворный абортарий был закрыт тогда на профилактику, – острил Никита. – Вот так, Адочка, волею судеб я совершенно случайно появился на свет. Увы! – тяжело вздыхал он и разводил руками.

Адуся опять краснела, как бурак, и поддакивала то Никите, то Норе. Так коротали время. Потом, когда спектакль был завершен и общество дам Никите порядком надоедало, он вставал и уходил к себе. Адуся интересовала его исключительно как зритель. Больше – ни-ни. Все ее ухищрения и старания были напрасны. Адуся домывала посуду, подметала захламленную кухню и старалась поскорее избавиться от занудной Норы.

После визита она обычно не спала – перебирала в голове Никитины фразы и с горечью признавалась себе, что все ее старания напрасны. Ни-че-го! А какие усилия! Самая модная в сезоне стрижка, французские косметика и духи, черное бархатное платье с фиолетовой шелковой розой, итальянский сапожок – черный, лаковый, с кнопочкой на боку – о цене лучше не думать. Пирамида картонных коробок из «Праги», дорогущие и дефицитные желтые розы в хрустящем целлофане. Сама Адуся – изящная, трепетная, элегантная. Если верить Норе, таких изысканных и тонких женщин у него вообще никогда не было, горестно вздыхала несчастная, ворочаясь на жестких подушках. Отплакавшись, успокаивалась: «Не все еще потеряно! Не отступлюсь ни за что», – и засыпала под утро счастливым сном. Ах, надежда, вечный спутник отчаяния! И конечно, его величество случай, как часто бывает.

После очередного гастрономического безумства (в тот раз это был жирный окорок) Нора загремела в больницу с приступом панкреатита. Сопровождали ее Никита и срочно вызванная по телефону Адуся. В приемном покое Нора громко рыдала, и прощалась, и просила Адусю позаботиться о бедном и одиноком Никите, моментально позабыв все претензии к сыну. Адуся мелко кивала головой, гладила Нору по руке и обещала ей не оставлять Никиту ни при каких обстоятельствах. Нора потребовала клятвы. Конечно, она слегка переигрывала и вовсе не собиралась помирать, но роль трепетной матери, как ей казалось, играла вполне убедительно.

Обещание, данное Норе на почти смертном одре, Адуся решила исполнять сразу, заявив сонному и растерянному Никите, что недолгий остаток ночи она проведет у него. Во-первых, как ей одной сейчас добираться до дому? Во-вторых, завтра нужно убрать разгромленную после «Скорой» квартиру. В-третьих, приготовить Норе что-нибудь диетическое и, кстати, ему, Никите, обед. Мотивация вполне логичная. Он равнодушно кивнул.

Утром следующего дня Адуся взяла на работе отгулы и осторожненько перевезла в Норину квартиру часть своих вещей, не забыв ни духи, ни кремы, которые аккуратно расставила на стеклянной полочке в ванной рядом с Никитиным одеколоном и принадлежностями для бритья, обозначив таким образом свое законное присутствие. И принялась за дело. Сначала вымыла мутные окна и постирала занавески, потом выкинула все лишнее, которого было в избытке, – подгнившие овощи, старые картонные коробки, чайник с отбитым носиком, пустые коробки из-под шоколадных конфет, подсохшие цветы. Далее вымыла со стиральным порошком ковры – жесткой щеткой. Выкинула из холодильника куски засохшего сыра и колбасы. Начистила кастрюли, отмыла содой потемневшие чашки. Протерла мясистые, плотные и серые от пыли листья фикуса. Мелом натерла до блеска темные серебряные вилки и ножи. Сварила бульон, мелко покрошив туда морковь (для цвета) и петрушку (для запаха). Протерла через сито клюкву – морс для бедной Норы. Сбегала в аптеку и за хлебом (брезгливо выкинула из хлебницы заплесневевшие горбушки). По дороге купила семь желтых тюльпанов – воткнула их в низкую пузатую вазу и поставила на кухонный стол. Оглядела все вокруг. Квартиру просто не узнать! Осталась всем вполне довольна – и поспешила к Норе в больницу. Напоила ее морсом с сухими галетами, умыла ее, причесала, долго и подробно беседовала с лечащим врачом и строго разговаривала с бестолковой нянечкой, дав ей денег и приказав подавать Норе судно и поменять постель.

Еле живая притащилась вечером по месту своего нового, временного (хотя кто знает) жилища. Еле ногами перебирала, но, увидев в прихожей красную Никитину куртку, распрямила спину, завела плечи назад и натянула самую лучезарную из улыбок. Никита помог ей снять пальто и участливо спросил:

– Устала?

Адуся махнула рукой, ничего, мол, ерунда, чего не сделаешь ради близких и дорогих людей? Он подал ей старые, разношенные Норины тапки, но Адуся достала свои – каблучок, открытая пятка, легкий розовый пушок по краю. И накинула халатик – тоже в тон, розовый, с блестящим шелковым пояском. Крепко затянула этот самый поясок – талия! Двумя пальцами обхватишь, если пожелаешь, и устало опустилась в кресло.

– Чаю? – вежливо осведомился хозяин.

Адуся кивнула. Чай она пила медленно, изящно, как ей казалось, чуть отставив в сторону мизинец, и подробно рассказывала про больницу и врачей. Никита слушал и уважительно кивал головой:

– Ну, ты, Адуся, даешь! И что бы мы без тебя делали, пропали бы не за медный грош.

В первый раз без своих шуток и каламбуров. А потом серьезно так сказал:

– Спасибо тебе, Адка, за все. И за мать, и за квартиру – так чисто у нас никогда не было. Может, поживешь у нас, пока мать в больнице? – с надеждой спросил он.

Адуся вздохнула – и согласилась. С достоинством так. О мужчины! Кто же из нас завоеватель? Или так изменился мир? Как может быть изобретательна и коварна в своих замыслах даже далеко не самая искушенная женщина, сколько физических и душевных сил нужно потратить ей, маленькой и слабой, чтобы вы хотя бы обратили на нее свой взор! И как вы, ей-богу, наивны и туповаты. Но мы не злодейки и ставим силки не по злому умыслу и не для оного. Кто же может осудить человека за естественное желание быть любимой и счастливой?

Адуся легла в Нориной комнате. Конечно, ей не спалось. Так близко, за стеной, спал главный человек ее жизни. Спал, похрапывая, ни о чем не печалясь. Она смотрела на потолок, и он казался ей звездным небом.

А среди ночи ужасно захотелось есть. Она вспомнила, что в хлопотах за целый день не съела ни куска. Осторожно, крадучись, не включая света, пробралась на кухню и открыла холодильник. Так и застал ее, жующую холодную куриную ножку, Никита, поднявшийся среди ночи по малой нужде. От ужаса Адуся поперхнулась, а Никита испугался и хлопнул ее по спине. Все насмарку! Так оконфузиться! На глазах выступили слезы. Но Никита и не думал насмехаться.

– Проголодалась, бедная? – участливо спросил он и налил ей чаю. – Сядь, поешь по-человечески, – предложил он обалдевшей Адусе. А потом сказал тихо: – Иди ко мне.

«Господи! От меня же пахнет курицей», – с ужасом подумала неудачливая соблазнительница. Но Никите это было, похоже, по барабану. Он властно притянул Адусю к себе. А потом легонько шлепнул по почти отсутствующей филейной части и подтолкнул ее в свою комнату. И Адуся познала рай на земле. Или побывала на небесах. Впрочем, какая разница, если человек счастлив?

Бедная Надька-инвалидка выла от тоски и одиночества. Даже верная подруга Адуся пропала и не объявлялась. Изо дня в день Надька видела перед собой прекрасных и благополучных женщин. Вместе с ними залетали в Надькину унылую квартиру запах ранней весны, небывалых духов, легкость, и беспечность, и сногсшибательные истории. Клиентки крутились перед зеркалом в прихожей, кокетливо щурили глаза и придирчиво и довольно осматривали свое отражение. Надька видела их упругие бедра и грудь, стройные ноги, тонкое кружевное белье и вдыхала их аромат – аромат полной жизни и свободы. Они звонили по телефону и капризничали, повелевающими голосами разговаривали с мужьями и нежным полушепотом ворковали с любовниками.

Вечером, оставшись одна, впрочем, как всегда, Надька залпом выпила стакан водки и подошла к зеркалу в прихожей. Она долго и подробно рассматривала свое отражение. Стянула черную «аптекарскую» резинку с хвоста, встряхнула головой – по плечам рассыпались густые, непослушные пряди. Она взяла черный, плохо заточенный карандаш и толстой, неровной линией подвела глаза – к вискам. Потом ярко-красной помадой, забытой какой-то рассеянной клиенткой, она яростно и жирно черкала по губам – и в ее лице появилось что-то ведьминское, злое и прекрасное.

Потом Надька скинула халат и провела пальцем по своему телу – по маленькой и твердой груди с острыми и темными сосками, по впалому и бледному животу, по чуть заметной темной дорожке от пупка вниз, к паху. И вдруг ей показалось, что она прекрасна и ничуть не хуже их, тех, кому она так завидует и кем тайно любуется. Но потом взгляд упал на тонкую, сухую, изуродованную болезнью и грубым высоким черным башмаком ногу, и Надька зашептала горестно и безнадежно: «Но почему, почему?» Ее начала бить крупная дрожь, она накинула чье-то недошитое манто из серебристой чернобурки, допила водку и уснула на кухне, уронив бедную голову на стол – злая, несчастная и обессиленная.

А Адуся с утра жарила омлет. Не банальный омлет – яйцо, молоко, соль, все взбить вилкой. Это был омлет – произведение искусства, завтрак для любимого. Адуся томила до мягкости ломтики помидоров, взбивала до белой пены яйца, щедро крошила зелень и терла острый сыр. Потом она варила кофе, жарила тосты, красиво сервировала стол – клетчатая льняная салфетка, приборы, букет тюльпанов. Все это она делала, пританцовывая на легких ногах и что-то негромко напевая – слух у нее был неважный. Жизнь прекрасна! Чего ж еще желать! Никита сел завтракать, удивляясь и слегка пугаясь такому натиску – Адуся положила в кофе сахар и размешала его ложкой, а сливки взбила венчиком и аккуратно влила в чашку. «Так вкуснее», – пояснила она.

Никита молча жевал и кивал. Сама Адуся есть не стала, а только аккуратно прихлебывала кофе, присев на краешек стула, и что-то щебетала. Он посмотрел на нее – легкие кудряшки, тонкие ноги, длинный острый носик, узкие, словно птичьи лапки, руки. Пестрый халатик – птичка, ей-богу, ну просто птичка Божья. А старается как! «Смешно и нелепо», – подумал он, и что-то вроде жалости на мгновение мелькнуло у него в душе. Он глубоко вздохнул и поблагодарил за завтрак.

Адуся продолжала хлопотать – обед, уборка, собрать что-то в больницу Норе, днем – сама больница. А вот вечером – вечером их с Никитой время. Ужин при свечах! Все получается так легко и складно!

Нора в больнице капризничала, просила есть и рвалась домой – отпустило. Но скорая Норина выписка в планы Адуси никак не входила. Для начала нужно укрепить тылы и прочно занять оборону. Вечером накрыла в гостиной – свечи, салфетки в кольцах. Никита глянул и коротко бросил:

– К чему это?

Молча поел на кухне и ушел к себе, плотно прикрыв дверь. Адуся в ванной умывалась слезами – сама виновата, надо было мягче, осторожнее. Ночь промаялась, не спала ни минуты, утром, сомневаясь и дрожа, все же зашла осторожно, чуть скрипнув дверью, в его комнату и легла, умирая от страха, на край постели. Никита вздохнул во сне, заворочался, повел носом, как собака, почуявшая дичь, – и, конечно, ни от чего не отказался. Он взял ее грубовато, коротко, не открывая глаз, и опять крепко уснул, а Адуся лежала рядом, тихо всхлипывая, и никак не могла решить, страдать ли ей дальше или все-таки радоваться.

Утром Никита был весел, шумно брился в ванной, громко фыркал, шумно сморкался, а на пороге щелкнул легонько и необидно Адусю по носу – не придумывай себе ничего, угу? И был таков. Ах, ах, опять слезы, красные глаза, распухший нос, настроения никакого. Плюнуть, собрать вещи, уйти? Ну нет, мы еще поборемся, твердо решила Адуся. Это с виду я такая – переломишь, а внутри – стальная пластина. «Эх, медведь бестолковый, – с нежностью думала Адуся, – не видишь своего счастья! Всю жизнь тебе готова служить верой и правдой. И служить, и прислуживать – ничего не зазорно. Только бы быть рядом с тобой!» Вечером у Никиты было вполне сносное настроение – он шутил, беззлобно подтрунивал над Адусей, и уснули они вместе. Не все потеряно! Жизнь опять решила улыбнуться!

Нору забирали через две недели. Старуха опять ныла, ругалась с сыном и цыкала на бедную верную Адусю. Дома, внимательно оглядев чистую и помолодевшую квартиру и оценив диетический, но вполне сносный ужин – куриное суфле, творожный пудинг, запеченные яблоки с корицей, – она попросила пожить у них еще несколько дней: по причине ее, Нориной, слабости и нездоровья, естественно. Адуся согласилась.

Спала она теперь на узком диване в столовой, а ночью крадучись пробиралась в комнату Никиты. Он принимал ее с легким вздохом – как бы в благодарность за оказанные услуги. Но разве она хотела это замечать? Нора быстро поняла про все удобства, связанные с проживанием Адуси, и моментально раскусила их так называемый роман, втайне надеясь, что ее беспутный сын наконец образумится – и дай бог… Своим практическим умом она, конечно, понимала, что лучшей жены ему не найти, а уж ей невестки – и подавно.

Адуся осталась еще на неделю, потом еще – и постепенно и осторожно перевозила свои вещи к ним в дом, тайно и страстно мечтая задержаться там навсегда.

Со временем стало вырисовываться подобие семейной жизни – с общими ужинами, походами на рынок (ах, я не подниму тяжелые сумки!), в кино, вечерним поздним чаем на кухне, совместным просмотром какого-нибудь фильма по телевизору, когда Адуся, уютно позвякивая спицами, вязала Никите свитер из плотной белой шерсти со сложным модным северным орнаментом на груди – красными оленями с ветвистыми рогами.

Никита почти не взбрыкивал, лишь иногда вечерами исчезал ненадолго, а однажды и вовсе не пришел ночевать. Но Адуся – ни слова. Так же подала завтрак и размешала сахар в чашке. Никита усмехался – вся ее игра шита белыми нитками, наивно и смешно, паутину плетет, соблазнительница коварная. Ей, Адусе, к тридцати, замуж хочет, понятное дело. Шансов немного, хоть и славная, в общем, девка. Смешная, нелепая, старается изо всех сил. Но его, Никиту, так просто не окрутишь. Да и к чему все это? Быт волновал его мало, жил же и не тужил и без ее забот, детей не хотел – какие, право, дети? А жениться? Жениться надо по любви. Какой у него расчет? Смешно, ей-богу, на нее и на маман смотреть. Порешали все негласно, умницы какие! Да и сколько еще красивых и молодых баб, не охваченных Никитой? Добровольно от всего этого отказаться? Ради чего? Ради совместных посиделок вечером в кресле у телевизора? Чушь какая! Все эти завтраки, ужины, крахмальные рубашки, туфли, начищенные до блеска, да и сама Адуся, в конце концов…

Хотя, чего лукавить, втянулся как-то, поддался. В общем, не очень возражал. Сходили даже пару раз в театр, съездили к институтскому другу Никиты на день рождения, где все удивились новой барышне известного бонвивана – смешной и странноватой, закрученной в пышные юбки и кружева. Насмешники нашли ее нелепой, а доброжелатели – трогательной.

К Надьке она тоже Никиту затащила – с уловками и хитростью. Хотелось продемонстрировать свою удачу и состоятельность. Подруга почему-то страшно смутилась, была, как всегда, неразговорчива, то бледнела, то вспыхивала своими неповторимыми серыми очами. Никита курил на кухне.

– Сегодня сделаешь? – с надеждой спросила Адуся. Работа для Надьки была – пустяк, так, подол подрубить и заузить лиф, но она свредничала – бабская сущность – и торопиться отказалась.

Адуся с Никитой вечером собирались в Большой на «Дон-Кихота». Адуся жалобно канючила, а Надька говорила твердое «нет». Завтра к вечеру. Точка. Ушла от Надьки надутая, а потом осенило – завидует. Как все банально! И усмехнулась: ну что ж, милочка, поделаешь. Каждому свое. Уж извини, что так вышло. На балете Никита уснул, но это ее только умилило – устал, бедненький.

Потом Адуся стала прихварывать, не понимая, в чем дело. Забеспокоилась – ее организм, работавший так четко до этого, дал какой-то явный сбой. Болела грудь, потемнели бледные Адусины соски, мутило, совсем не хотелось есть, а хотелось только свежего огурца с солью и томатного сока. И еще все время тянуло в сон. Так бы и спала целый день. В общем, взяла отгулы и валялась на диване. Попросила Никиту съездить к Надьке и забрать платье.

Умная Нора просекла все до того, как поняла Адуся. И просила Бога образумить наконец ее непутевого сына. А еще через неделю исчез и сам фигурант, впрочем, успокоив мать звонком – жив-здоров, просто уезжает, и, видимо, надолго. И еще очень просит мать («ну, ты же у меня умница!») придумать что-нибудь для Адуси. «Ну, что-нибудь, сама знаешь. Она ведь так явно задержалась», – хохотнул он на прощание.

Вечером того же дня Нора уже кричала на несчастную Адусю, называя ее дурой и бестолочью за то, что та не успела сказать Никите про ребенка, все думала, как эту новость торжественно обставить. А теперь ищи его днем с огнем! Где он сейчас, на чьих подушках? Похоже, закрутило его сильно, уж она-то своего сына знает, не сомневайся.

Адуся собрала вещи и уехала к себе. Тяжелее всего было пережить то, что она посчитала за явное оскорбление, – исчез, не поговорив, не сказав ни слова в объяснение, не по-человечески, по-скотски с ней обошелся. За что? Это и было самым горьким.

Страдала она безудержно и отчаянно. Бессердечная Нора ежедневно звонила и уговаривала Адусю сделать аборт: «Одна ты ребенка не поднимешь». Себя она в происходящем, естественно, не видела.

Ребенка Адуся решила оставить. Как можно распоряжаться чужой жизнью? Да и потом, материнская страшная судьба! Чувствовала себя она отвратительно, но душевная боль была куда сильнее, чем недомогание. С работы она уволилась – говорить и видеть кого бы то ни было не было сил. Относила в комиссионку на Октябрьской то серебряный молочник, то столовое серебро, то японскую вазу. Из дома почти не выходила, телевизор не включала, лежала часами на кровати без сна, но с закрытыми глазами. Открывать глаза и видеть этот мир ей не хотелось. К телефону подходить сначала перестала, а потом и вовсе выдернула шнур из розетки.

Однажды, когда одиночество стало совсем невыносимым, Адуся поехала к Надьке, старой подружке. Вот кто поймет и пожалеет – тоже одинокая и неприкаянная душа. Вот наплачемся вволю.

Надька открыла дверь не скоро. Адуся оторопела и не сразу поняла, в чем дело. На лице подруги блуждала странная, загадочная улыбка, да и вообще она была и совсем не похожа на себя прежнюю – с распущенными по плечам богатыми волосами, с яркими, горящими глазами, в новом красивом платье и с накрашенными губами. «Чудеса, ей-богу», – удивилась Адуся.

Надька стояла в дверном проеме и не думала пропускать Адусю в квартиру.

– Не пустишь? – смущенно удивилась Адуся.

Надька стояла не шелохнувшись и молча смотрела на нее. А потом отрицательно покачала головой.

– Что с тобой, Надька? Занята так, что ли? – догадалась наконец Адуся и бросила взгляд на вешалку в прихожей.

На вешалке висели мужская красная куртка и белый вязаный свитер с северными оленями. У Адуси перехватило дыхание. Они стояли и молча смотрели друг на друга еще минут пять. Вечность.

В голове у Адуси не было ни одной мысли. Только опять сильно замутило и закружилась голова. Она выскочила на лестницу, и там, у лифта, ее сильно вырвало. Надька громко захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

– Каждый за себя, – тихо сказала она и еще раз это повторила: – По-другому не будет. Каждый за себя.

Адуся сидела на холодных ступеньках, и у нее не было сил выйти на улицу – отказывали и без того слабые ноги. Сколько прошло времени – час, три, пять? На улице было совсем темно. Она подняла руку и поймала такси.

Ночью, в три часа, она проснулась от того, что было очень горячо и мокро лежать. Догадалась вызвать «Скорую». Из подъезда ее выносили на носилках.

В больнице она провалялась почти месяц. Вышла оттуда высохшая, словно обескровленная. Неживая. Ей казалось, что вместе с ребенком из нее вытащили и сердце, и душу заодно. Так черно и выжжено все было внутри. Врачи вынесли неутешительный вердикт. Детей у Адуси быть не может. Отлежала дома еще два месяца – к зеркалу не подходила. Пугалась сама себя.

Поднял ее настойчивый звонок в дверь. Она решила не открывать, но звонившие, похоже, отступать не собирались. И правда, отступать им было некуда. За дверью стоял высокий темноглазый худощавый мужчина с обильной проседью в густых волнистых волосах. За руки он держал двух девочек-близняшек лет семи-восьми, а за его спиной стоял худой мальчик лет тринадцати с печальными и испуганными глазами.

Это был тот самый любовник матери, бакинский армянин-вдовец, невольный виновник ее трагической гибели. Он бежал из Баку, как бежали в ужасе и страхе его собратья, бросив все, чтобы просто спасти свои жизни. В Москве, кроме бедной Адусиной матери, близких знакомых у него не было. Позвонить он не мог – телефон был отключен.

Растерянная Адуся впустила незваных гостей в дом. На кухне дрожащими руками она готовила чай и тихо рассказывала, что похоронила мать два года назад. Истинную причину ее гибели открывать она не стала. К чему? И так этот человек пережил слишком много горя. Он рассказывал ей, что пришлось бросить все – дом, вещи, только спасаться и бежать. Дети сидели тихо, как мышата, испуганно прижавшись друг к другу.

Они молча выпили чай, и мужчина, тяжело вздохнув, поднялся со стула.

– Куда же вы теперь? – тихо спросила Адуся.

Мужчина молча пожал плечами. Адуся достала из шкафа белье и пошла стелить им постели. Она раздвинула тяжелые шторы на окнах и увидела желто-багровую листву на деревьях и яркое круглое солнце, уходившее за горизонт. И наконец приказала себе жить.

Чужая семья прожила у Адуси полгода, и все ее члены стали ей почти родными, почти родственниками. Она проводила с детьми все свое время, ходила гулять в парк, сидела в киношках на мультиках, возила их в Пушкинский, в Третьяковку и в зоопарк, читала на ночь книги, варила им супы, купала девочек и заплетала их прекрасные волосы в косы. Это и спасло ее тогда от страшной тоски и одиночества: ее собственные беды и страдания как-то становились менее значительными.

Правда, теперь Адуся начала печалиться оттого, что это все обязательно кончится, и кончится совсем скоро, и дети уедут, дом опустеет – и она опять останется одна. Отец семейства целыми днями мотался по инстанциям – собирал бесконечные справки и бумаги на отъезд в Америку к дальним родственникам. Собирались они уехать в Сан-Франциско, где была большая армянская община. Оформили их как политических беженцев.

Адусе было стыдно, но про себя она молила Бога: только бы что-то задержало их в Москве, ну нет, конечно, не что-то серьезное, какая-то затяжка, ну хотя бы еще на пару месяцев… «Дура привязчивая!» – ругала она себя. Но все же почти совсем ожила и даже начала улыбаться. Невесть откуда появились силы – куда деваться, когда столько хлопот и такая семья. Только вот нарядов своих она больше не носила. Ходила теперь в джинсах, свитерах и маечках. На ногах – кроссовки. И волосы остригла совсем коротко, под мальчика. А затейливые свои туалеты собрала в два больших мешка и отнесла на помойку. Кто захочет – заберет, а нет, так черт с ними всеми вместе с ее, Адусиной, прошлой жизнью.

Однажды вечером, когда дети уже спали, Адуся и глава семьи пили на кухне чай. Молчали. Адуся встала со стула, чтобы отнести в раковину чашки. Он поймал ее руку и приложил к своим губам. Адуся замерла, у нее бешено заколотилось сердце. А потом он встал, подошел к ней близко, глаза в глаза, и предложил выйти за него замуж. И прожить вместе всю оставшуюся жизнь. Так и сказал, «сколько отпущено». Что это было? Корысть, вовсе не оскорбительная, а вполне понятная и объяснимая, человеческая благодарность, неистребимый и самый сильный из инстинктов – родительский? Что им двигало? Да какая, в общем, разница? Наверное, это был единственный и самый верный выход. Для них, побитых и намордованных жизнью, страдающих и одиноких. Адуся не думала ни минуты. Она тихо сказала «да» и положила голову ему на плечо. И оба ощутили в эти минуты непомерную легкость и покой. Наверное, это называется счастьем. Ведь в жизни, кроме страсти и любовной горячки, есть еще очень важные и значительные вещи.

На деньги, вырученные от продажи Адусиной квартиры, они купили в Америке бизнес – небольшой магазинчик, торгующий спиртными напитками, подобным ее муж занимался на прежней неласковой родине. Дело пошло хорошо – умный и неленивый человек поднимется везде. Сначала сняли небольшую квартиру, а спустя пару лет купили дом с садиком и маленьким бассейном. В саду росли розы всех цветов. Сын поступил в университет, а девочки росли умницами и помощницами и радовали родителей. Муж много работал, а Адуся с удовольствием занималась семьей – готовка, уборка, цветы в саду. В общем, обеспечивала крепкий тыл. И это у нее получалось совсем неплохо. А о своей прошлой жизни она почти не вспоминала. Что вспоминать о плохом, когда вокруг столько хорошего?

В четверг – к третьей паре

Этот короткий период ее жизни не имел не то что четкого, а даже приблизительного обозначения. А обозначать события она вообще-то любила, например, «страстный роман без содержания» или «яркий эпизод с печальным концом» – вспоминать же об этой истории (если вообще это была «история») ей не хотелось и даже было слегка неудобно. Правда, с точки зрения старой бабушкиной морали – умри, но не давай поцелуя без любви. Конечно, ни о какой такой любви не могло быть и речи, но справедливости ради надо было сказать, что все-таки ее немного тянуло к нему, ну, ту самую малость, которая все же может оправдать наши женские глупости и неразумные действия. Да, и еще – это было просто: в четверг – к третьей паре. Болтаться дома не хотелось, ведь наверняка родители приобщили бы к хозяйству или еще того хуже – к занятиям с младшим братом. А так…

Он жил на расстоянии одной троллейбусной остановки, но можно было и пешком. Сидел дома, писал диплом. Однажды, после их знакомства у кого-то на вечеринке, она пришла к нему утром в четверг. Так и повелось. В девять утра он открывал ей дверь и несколько секунд держал в проеме – внимательно, без улыбки смотрел на нее, как бы каждый раз сомневаясь, что она действительно пришла. Под этим взглядом она смущалась, стряхивала снег, снимала куртку. В квартире пахло каким-то горьковатым одеколоном и только что смолотой арабикой. Она пила кофе, выкуривала сигарету и шла (второй раз за утро) в душ. Времени у них было около двух часов. Вообще-то ей даже нравилось, что за окном еще не совсем светло и совсем холодно, а здесь, в доме, пахнет кофе, и простыни жесткие и свежие, и у него такое гладкое и мускулистое тело. Она ловила губами цепочку на его шее.

– Я люблю тебя, – выдохнул как-то он.

Она пожала плечами: люби себе на здоровье.

Диалоги о любви с нелюбимыми…

Что может быть скучнее?

Потом они опять пили кофе и курили, и он провожал ее до двери. Ему хотелось прижать к себе ее голову и целовать темные, гладкие волосы, но она быстро выскальзывала из его рук и быстро исчезала.

Он подходил к окну и смотрел, как уходит фигура в красной куртке с белым мехом на капюшоне, дальше и дальше. От него. Она ни разу не обернулась и не махнула рукой. А может, она не знала, что он всегда смотрел ей вслед? Да нет, ей просто не было до этого никакого дела. Она уходила от него в свою жизнь, ту, где она жила без него. Неплохо, между прочим, жила. А он еще долго курил у окна.

В институт она приходила к третьей паре, и в курилке ее умная подруга, похожая на маленькую фарфоровую китаянку, одобрительно кивала головой:

– У тебя умный вид и сытые глаза!

Она морщилась и переводила разговор на другие темы. Так прошла зима. У нее – слава богу, что прошла. У него – от четверга до четверга. К весне она влюбилась.

И, как всегда, эта история не сулила ничего хорошего. Она опять забыла обо всем на свете и даже засобиралась замуж. Четверги кончились, но он ни о чем не забыл. Он не названивал ей по телефону, не караулил ее у подъезда. Правда, однажды он ей все же позвонил и, не здороваясь, уточнил:

– Замуж собралась?

– Ага, – беспечно сказала она. Тогда она вообще была влюблена и беспечна, впрочем, для нее всегда имела значение только любовь.

– Любишь его?

– О господи, ну конечно! Разве я бы вышла замуж по расчету? – почти обиделась она.

– Ты – точно нет, – уверенно подтвердил он. – Ну, будь счастлива!

– Буду! – уверила она его.

О том, что он вскрыл себе вены, что его еле откачали тогда, она так и не узнала. Она была уже далеко в прямом и переносном смысле – в свадебном путешествии. Она никогда не узнала и то, что он, так и не дописав диплом, бросил институт, пил слегка и иногда всерьез, неудачно дважды женился, калымил, бездельничал – в общем, хромал и ковылял по этой постылой для него жизни, словно отбывая срок без надежды на освобождение.

Она прожила жизнь тоже не без осадков: любила, разлюбила, страдала, полюбила опять, разводилась, родила двоих детей, проживала черные и белые дни, неотвратимо старела, болела – в общем, все как у всех. О нем она никогда не вспоминала. И что было вспоминать? Так, эпизод. Ерунда, временный, проходящий вариант. Только в юности мы можем позволить себе эту «роскошь» – уйти, не оглянувшись, и думать только о том, как много всего еще впереди. А расплата за чужие, ненароком поломанные судьбы? Но разве мы специально? Просто всегда для кого-то ты будешь недосягаема, для кого-то – женщиной из толпы, а для кого-то – единственной и самой главной женщиной на свете.

Они никогда больше не встречались. Да и слава богу! Вряд ли он узнал бы в погрузневшей, уставшей, с гладкой, с проседью и с пучком, головой женщине ту тоненькую девочку с легкими по плечи волосами – главную девочку его жизни. А она и подавно не узнала бы в потухшем, полупьяном, небрежно одетом человеке того юношу с синими глазами и широкой мускулистой грудью. Может быть, если бы они только встретились глазами…

Но разве мы заглядываем в глаза прохожим?

Лариса Райт

Бабочки в животе

Лада Пахомова не разводилась. Она разводила. Иногда хотелось все бросить и пойти в мировые судьи, чтобы не выслушивать ежедневно вереницу претензий людей друг к другу. И не переживать. И не сочувствовать. И решений не принимать. Ведь у мировых судей как? Участники процесса в суд явились? Претензий друг к другу не имеют? Ну и славненько. Всем спасибо. Все свободны и от судебных дрязг, и от семейных уз. А Лада – судья высшей категории. К ней отправляют только тех, кто с претензией. У нее без прений сторон, взаимных упреков и дурно пахнущих деталей не обходится практически ни одно заседание.

Иногда девушка жаловалась на жизнь подругам, но те всерьез вялые стоны не воспринимали.

– Ты, Ладка, все равно мировой судья! – заявила как-то Леля Череницкая – лучшая подруга, пребывавшая в совершенно счастливом третьем браке, а два предыдущих закончились зычным ударом Ладиного судейского молотка. – Мировой, в смысле, отличный. Не подъедешь к тебе ни на хромой козе, ни на породистом скакуне. Все у тебя по справедливости, все по закону.

– А что удивительного? – не понимала Лада. – Я же, девочки, в суде работаю.

Ответом служил дружный и еще более непонятный смех:

– Ой, Ладка, ну, уморила!

– Инопланетянка ты наша!

– Забыла, где живешь?

– Ну, знаете, – расстраивалась та, – если всех под одну гребенку… Все эти рассуждения: «У нас все куплено. Сплошная коррупция. Все равно всем платить надо».

– А не надо? – интересовалась Леля.

– Мне нет, – огрызалась Лада. – И я уверена, что таких, как я, еще пруд пруди.

– Нет, дорогая, – выражала подруга общее мнение, – таких, как ты, больше нет.

А Лада удивлялась: что в ней особенного? На носу очки, на затылке пучок, из одежды два брючных костюма. Не сразу, конечно. По сезонам. Зимой черный. Летом серый. Сумки тоже две, а содержимое всегда одинаковое: два кошелька (отдельные для купюр и для мелочи), два очечника (не дай бог, очки разобьются!), две ручки, четыре связки ключей (две от своей квартиры, две от родительской), две пачки болеутоляющих таблеток (если одна заканчивается, паника не отпускает до тех пор, пока девушка не купит следующую – запасную). Мигрень всегда накидывается внезапно и мощно. Не постепенно, по нарастающей, оставляя шанс подождать, дотянуть, принять меры, а сразу. Хватает в плен и начинает рвать голову на части с яростью раненого зверя. Так что лекарство должно быть всегда наготове. А иначе Лада перестанет быть Ладой. Перепутает истца с ответчиком и присудит кому-нибудь лишнее. Как потом, даже не людям, себе в глаза посмотреть?

Она любит справедливость. А кто ж не любит? Так что нет в ней ничего особенного. И жизнь, кстати, такая же, как у большинства. Дом – работа, работа – дом. С утра – глоток кофе, днем – столовский салат, вечером – наконец праздник живота. Так что костюмы за десять лет практики пару раз все же пришлось поменять. Была сорок шестого размера, сейчас – пятидесятого. Но она не расстраивалась, говорила, что теперь чувствует себя внушительной во всех отношениях.

Иногда уставала от рутины. Тогда тихонько спрашивала сама у себя: «Кутнем?» И отвечала уже уверенней:

– Кутнем!

И тогда от остановки троллейбуса не брела к дому, а заходила в торговый центр, поднималась на второй этаж и там, в ресторанном дворике, покупала сразу два французских круассана. Потом, конечно, сердилась на себя. Внеплановые поступки были непозволительной роскошью и выбивали из колеи. После них сложнее было вернуться к работе. Хотелось вытянуться на диване, открыть банку варенья и, потягивая чаек из любимой глиняной чашки, посмотреть какую-нибудь старую советскую комедию или западную мелодраму типа «Касабланки» или «Английского пациента». Поэтому круассаны случались в основном по пятницам. В другие дни дома еще ждала работа.

Лада любила порядок, а истцы и ответчики, как правило, вносили в процесс хаос своими эмоциями. Поэтому она предпочитала по возможности составлять представление о деле заранее, тщательно изучала материалы и частенько носила копии документов домой, чтобы принять промежуточное решение с абсолютно холодной головой. Конечно, случалось – приходилось менять точку зрения под давлением неопровержимых доказательств, что стороны предъявляли уже по ходу процесса, но тем не менее отказываться от предварительной работы не собиралась. Копаясь в бумагах и вчитываясь в написанное на скупых, черствых листах судьбы, она приучила себя видеть только факты и не обращать внимания на предположения. Для нее, как и для любого нормального судьи, не существовало слов «возможно», «наверное» или «вероятно». Каждое утверждение согласно букве закона должно быть подкреплено соответствующим документом. Нет документа – нет факта. А нет факта – значит, вы проиграли. И ничего не сделаешь. Лада законопослушна и несгибаема.

Она уверена в своей правоте. Если каждый судья начнет руководствоваться в принятии решений симпатиями и антипатиями, судебная система, что и без того имеет весьма шаткое положение в стране, рухнет окончательно. В общем, закон есть закон, и, как бы то ни было, его надо соблюдать. Лада соблюдает. Дорогу переходит только на зеленый свет, не курит в переходах метро (вообще не курит) и не сверлит стены квартиры по воскресеньям. Ну и решения выносит законные. Всегда. Так что судья она действительно мировой. Права Леля. Вот так.

На календаре была среда. Поэтому желание завернуть в торговый центр было безжалостно подавлено. Лада пришла домой, проглотила пельмени и, нацепив очки «для дома» – оправа попроще и подешевле, – углубилась в работу. Через полчаса картина завтрашнего заседания прояснилась. Он – плут и мерзавец. Она – жертва. Он не хочет платить. Она жаждет получить хоть что-то. Но по документам он чист: нет ни машин, ни недвижимости, ни счетов в банке. И зарабатывает – бедный и несчастный глава собственной компании – сущие гроши. История стара как мир. Есть любовь – задушу подарками. Прошла – отдавай все назад и убирайся с чем пришла. Да! И детей своих забери. Наших? Нет, дорогая, твоих. Мне-то они зачем? Общество, конечно, считает, что такая ситуация ненормальна. Общество осуждает такое поведение, считает его неприемлемым. Общество просто слепо. Люди любят закрывать глаза на проблему, пока не столкнутся с ней лично. Действительно. Какая женщине разница, что Машу, Дашу или Клашу муж ободрал как липку и выставил за порог практически в чем мать родила. Она рассуждает так: «Во-первых, я с этой дамой не знакома. Во-вторых, возможно, она заслужила такого отношения. А в-третьих, меня все это не касается и никогда не коснется».

Ха-ха-ха!

Ладу забавляет подобная узость мышления и зашоренный взгляд. Многолетний опыт копания в чужой грязи заставил понять: к сожалению, уже давно именно такой вариант поведения – нажиться на мероприятии под названием развод – стал нормой, а так, чтобы все пополам, по-дружески, с уважением, – это исключительный вариант и на ее, Ладином, пути практически не встречающийся. Все верно. Такие дела до нее не доходят. Заканчиваются на пороге мировых судов. Так что бред это все. Нисколечко не права Леля. Лада – судья высшей категории. И вовсе никакой не мировой. Ну, какой может быть мир, если завтра она должна будет объявить истице, что все, что та сможет получить с бывшего мужа, – это двадцать пять процентов от его официальной зарплаты. Денег этих хватит на то, чтобы покормить ребенка неделю, максимум – дней десять. А дальше решай проблемы сама. Почему так несправедливо? Отчего же? Все по закону. Это смотря с какой стороны посмотреть на несправедливость. Если думать только о том, что коварный муженек переписал все имущество на родственников и друзей для того, чтобы оставить бывшую жену несолоно хлебавши, то, конечно, справедливостью и не пахнет. А если вспомнить о том, что каждому воздается по уму, то все очень даже справедливо. Надо было не в облаках витать и дышать одной любовью, а стоять на земле обеими ногами и не жить одним днем (тем, где тебя обожают, боготворят и носят на руках), а задумываться о будущем. С Ладиной точки зрения, отсутствие брачного контракта или совместной собственности на нажитое в браке имущество – верх безалаберности и безответственности. Ну, не надо тебе ничего? Да ради бога! Только о детях будущих подумай. Им-то зачем довольствоваться корочкой хлеба? Но большинство людей, увы, предпочитают не засорять любовь юридическими формальностями. А потом расплачиваются за свою наивность. И Лада, увы, не может, да и не хочет избавлять их от этой расплаты. Не может потому, что закон не изменишь. А не хочет оттого, что знает: за ошибки надо платить, чтобы не допускать их в следующий раз. Вот такое своеобразное обучение населения азам юриспруденции. И с завтрашней истицей она поступит так же.

Лада вернула документы в папку и набрала телефонный номер.

– Валера в командировке, – доложила мама о зяте – муже Ладиной младшей сестры Златы. – Так что у меня сумасшедший дом. – Сестра была полной противоположностью. Младшая не терпела одиночества и не могла и дня обойтись без общения. Стоило любимому мужу уехать на пару дней, Злата хватала детей в охапку и мчалась к родителям спасаться от скучных вечеров и дурных мыслей. Лада отчитывала сестру за несамостоятельность. А та лишь пожимала плечами:

– А что мне делать одной?

– Как же «одной»? А дети?

– Дети? Старшие давно и прочно замкнуты друг на друге. Я им только подай, принеси, убери и дай денег. А Кирюша… ты называешь все эти уси-пуси с младенцем общением?

– А как же иначе? И именно от такого общения, без всяких сомнений, необходим отдых. Детей разложила по кроватям и кайфуешь.

– Лад! А что делать-то?

– Читать, – воодушевленно предложила она. Потом представила себе кислую мину сестры и добавила с неохотой: – Или телевизор смотреть. Там иногда случаются интересные передачи. Кстати, фильм ведь можно глянуть хороший.

– А я фильмы с Валерой смотрю, – жалобно проблеяла сестрица, вся погрязшая в собственном чувстве.

Она, по мнению Лады, – лучший образец современных дурочек, полагающихся в семейной жизни на авось и свято верящих в то, что институт их брака останется нерушимым до конца дней. Уж сколько Лада ни билась, сколько ни объясняла, сколько ни приводила примеров, Златка осталась глуха и слепа. Говорила: «Люблю. Ни в чем не нуждаюсь. Не буду унижать недоверием. Не опущусь до меркантильности». Странно. Почему-то те, кто решает ободрать бывшего супруга как липку, не гнушаются опускаться на порядок ниже этой самой меркантильности. Нет, Лада к шурину никаких претензий пока не имеет. Валера – человек во всех смыслах положительный. Но ведь, как известно, и на старуху… Так что береженого бог бережет. А сестра беречься не хочет. В глаза мужу заглядывает, а в кошелек боится. Троих детей родила, а обеспечить их и не подумала. У самой за душой десять классов, три курса института и нескончаемый декретный отпуск. И мысли о том, что когда-нибудь придется из него выходить, наводят на Злату уныние. Скорее родит следующего ребенка, чем вернется в институт. Почему? Так ведь туда же нельзя пойти вместе с Валерой. А она привыкла все делать вместе. Даже фильмы смотреть. Лада недовольна. Говорит:

– А ты посмотри без него.

Злата удивляется:

– Это как?

Лада сердится:

– С удовольствием, – и бросает трубку. Своей головы не приставишь.

В общем, в командировки Валера отправляется без Златы. И сестра страшно беспокоится: как он там, что он там и с кем? Поэтому и едет к маме. Там ее отвлекают от всепоглощающего, неуемного горя.

– Саня с Танечкой дерутся, – докладывает Ладе мама. В трубку доносятся возня и детские крики. На заднем фоне слышен и плач. – У Кирюши режутся зубки, – вздыхает мама.

– А папа? – строго спрашивает дочь. Она встревожена.

Мама снова вздыхает:

– В кабинете.

– Работает? – Тревога ослабевает.

– Нет. Лежит с полотенцем на голове.

– Дай мне Златку. Я ее убью.

– Лада, не кипятись!

– Как это? Сколько можно потакать этим набегам? Она – взрослая женщина и должна понимать, что у вас тоже есть собственные занятия помимо служения ее испорченному настроению из-за отъезда драгоценного Валерочки. У папы, между прочим, процессы, выступления. Ему нужен отдых. А если не отдыхать, так работать он должен в тишине и покое, а не на поле боя.

– Ох, Лада, Лада… – Мама почему-то не проявляет должной солидарности.

– Разве я не права? – Дочь спрашивает, хотя на самом деле в собственной правоте ни капли не сомневается.

– Права. Только, понимаешь, любовь – это такая жертвенная штука…

– …что жертвовать все время приходится вам с папой. А дочь тоже готова жертвовать. Только не для родителей, а для Валерочки.

– Такова жизнь. Она и для своих детей будет жертвовать. Закон природы.

– Неправильный закон!

– Ну-ну. Это люди, моя дорогая, подчас ошибаются, когда придумывают законы. А в природе все гораздо гармоничнее. Чем сердиться, лучше расскажи, как у тебя?

– Все в порядке, – с удовольствием рапортует Лада. О ней беспокоиться не надо. У нее не случается приступов панической хандры. Она не склонна вешать на родителей свои проблемы и заставлять папу-адвоката вместо работы развлекать трех шумных малышей. А еще всегда знает, чем заняться. Вот, например, сегодня…

– Чем занимаешься? – Мама будто услышала мысли.

– Собираюсь почитать.

– Что-нибудь историческое?

– Ну да. Сегодня же среда.

Такой порядок. По понедельникам – поэзия, по вторникам – философия, по средам – история, по четвергам – иностранный язык. Английский с французским давно освоила. Теперь пыхтит над итальянским.

– Зачем? – удивляется Злата. – Собираешься осилить труды Цезаря в подлиннике?

– Цезарь писал на латыни. – Лада не злится. Знает та имя Цезаря – и то хорошо.

– А зачем тогда?

– Для саморазвития.

– Поня-я-ятно, – тянет младшая таким тоном, чтобы стало очевидно: непонятно ей ровным счетом ничего.

А Ладе и не надо, чтобы кто-то что-то понимал. Достаточно того, что понимает она сама. Есть раз и навсегда заведенный порядок, и незачем его нарушать. Языки, кстати, и в работе не помешают. Вот пару лет назад разводилась женщина с мужем-французом, так они в суде начали по-французски отношения выяснять. Лада, конечно, и возмутилась, и молоточком постучала, но за те мгновения, что шла перепалка, успела узнать, что за непримиримыми противоречиями, указанными в графе «причина расторжения брака», скрывалась на самом деле привычка жены приводить в супружескую спальню барышень. Супруг был разъярен. Но не самим этим фактом, а тем, что драгоценная женушка оставила его в стороне от этих утех. Она же не оставалась в долгу и кричала (разумеется, по-французски), что не собирается делиться уловом и пусть ловит рыбку в своем пруду. Если бы Лада могла, отправила бы эту буйную пару мириться, но оба требовали развести их окончательно и бесповоротно, что та и сделала, отправив мужа рыбачить на берегах Сены.

В общем, знание языков никому еще не повредило. Лада, кстати, и Челентано любит послушать, и Мирей Матье. А чем плохо понимать, о чем поют любимые артисты? По пятницам у нее как раз вместо чтения в программе музыка. Чаще всего она просто заходит в магазин и покупает какой-нибудь новый диск. А потом слушает дома каждую песню по два раза. Первый раз просто воспринимает мелодию, а во второй уже придирчиво разбирает слова. Если больше чем в половине песен текст отвечает ее представлениям о качественной поэзии, диск занимает почетное место на полке. Нет – отправляется в корзину. Не в мусорную, конечно. А в ту, где ждут своего часа вещи, созданные не для Лады, а для ее сестры, или мамы, или Лели, или еще кого-нибудь менее привередливого. Иногда ходит на концерты. Но не слишком часто. Во-первых, это дорогое удовольствие. Во-вторых, тяжело найти концерт, на который хотелось бы пойти. И в-третьих, это замечательное событие должно выпасть на пятницу. Других вариантов нет.

По субботам уборка. А после Лада, как выжатый лимон. Иногда Леля зовет «прошвырнуться». Но подруга чаще отказывается, чем соглашается. Отнекивается, говорит:

– Устала.

– Где пахала?

– Дома. Убиралась.

– Подумаешь, пылесосом да тряпкой пройтись, – фыркает обычно та, но уговаривать не пытается. Знает – ничего не получится. Лада решений не меняет.

А подруга на недовольство не обижается. Если только пылесосом и тряпкой, то и впрямь ничего особенного. Но у Лады каждая уборка – генеральная. Она моет окна, холодильник и протирает верх шкафов. Двери полирует, занавески отстирывает, кастрюли отдраивает. И только потом, когда ни в квартире ни пылинки, ни в душе ни соринки, позволяет себе отдохнуть. Тут и доходит дело или до комедии, или до мелодрамы. Да, ну и чай с вареньем, конечно. Это обязательно. В субботу всенепременно.

Воскресенье – свободный день. В расписании значится либо музей, либо галерея, либо родители, либо друзья. Как раз хватает на четыре воскресенья в месяц. В общем, у Лады очень разнообразная жизнь. Подчинена расписанию? Ну и что? Так удобнее все успевать и ничего не забывать. И не забывает, кстати, не только Лада, но и другие. Вот и мама, например, помнит, что по средам дочь читает исторические книги. Что тут плохого?

– Читаю о взятии Бастилии, – доложила в трубку.

– Разумеется, на французском?

– Конечно. Справляюсь без словаря.

– Молодец, – но в голосе похвалы не слышно. Еще бы. У нее в квартире смертным боем лупят друг друга внуки. Какое ей дело до успехов старшей дочери? – Лад, а может, ну его, это твое расписание, а? Приезжай к нам.

– Что-то случилось? – пугается Лада.

– Нет. Просто то, как ты живешь…

«Ах, вот оно что! Значит, дело не в детях и не в усталости. Дело в ней – в Ладе – и в том, что мама снова пытается внести хаос в ее упорядоченную жизнь. Значит, и похвала – вовсе не похвала». Дочь начинает закипать.

– Опять? – спрашивает воинственно, и мама тут же сдается:

– Нет.

– Приеду через две недели, – говорит железобетонным тоном. – Завтра позвоню.

– Кто бы сомневался, – откликается мама. – Ровно в восемь пятнадцать.

Лада кладет трубку, почти взбешенная недовольством матери. Сама жалуется на Златку, которая то трезвонит по пятнадцать раз на дню, то на три дня пропадает. А теперь решила обидеться на Ладу, которая звонит каждый день как штык в одно и то же время.

И главное, ладно бы сама по себе такой выросла: организованной и дисциплинированной. Так ведь нет. Ее этим качествам научили, прививали с детства. «Убери! Не трогай! Взяла – положи на место. Всему свое время. Обед в 14.00, и не кусочничай! Нет, мультфильмы смотришь по пятницам. По вторникам – библиотека». Это лишь то немногое из череды нравоучений, которыми ее засыпали родители. Они где-то вычитали, что детям очень важны ритуалы, и почему-то решили, что важны они не только младенцу, но и ребенку более старшего возраста. Конечно, если бы сами не были четкими и организованными людьми, у них никогда не получилось бы сделать Ладу такой. Но папа всегда и во всем любил порядок. Испортить ему настроение могла даже чуть криво лежащая на его столе бумага. Стоит ли говорить о капле жира на плите или (о, ужас!) разбросанных детских игрушках? Папа не кричал и не ругался, но расстраивался так красноречиво, что и Ладе, и маме хотелось провалиться от стыда сквозь землю за неряшливость и неаккуратность. В общем, Ладе привили любовь к порядку буквально с материнским молоком.

А с рождением Златы наступили совсем другие времена. Книги старорежимного доктора Спока предлагалось чуть ли не сжигать на Красной площади. Теперь детям следовало давать гораздо больше воли: кормить по требованию, носить привязанными к себе, как маленьких мартышек, избегать прививок и давать ребенку столько свободы, сколько он потребует. Естественно, Златина неаккуратность называлась теперь милой небрежностью, непунктуальность – женской пикантностью, а постоянно царивший в ее доме бардак гордо именовался творческим беспорядком. Надо ли говорить, что посещение квартиры сестры и вовсе не значилось в Ладином расписании. Обе предпочитали встречаться на нейтральной территории, где могли закрыть глаза на недостатки друг друга, которые каждая, естественно, считала своими достоинствами.

Именно поэтому невысказанное возмущение матери заставляло Ладу негодовать. Почему тот стиль жизни, который она так искусно, почти любовно создала, которого легко придерживается и которым даже гордится, вместо восхищения вызывает недовольство? У матери, которая лет десять назад на каждом углу трубила о том, сколько книжек прочитала Ладочка, какую очередную научную степень получила, в какие музеи ходит, на скольких языках говорит и какую должность занимает. Теперь на юбилеях и дружеских посиделках солировала Злата. Так же упоенно, как некогда старшей, мама хвасталась неуемной тягой младшей дочери к материнству, ее кулинарными способностями и, конечно же, внешностью.

– Сохранить такую фигуру с тремя детьми – просто подвиг.

Лада всегда кривилась. Подвиг – это у Александра Матросова или у Зины Портновой. А поплавать в бассейне, полежать на массажном столе или покататься на фитболе – это приятное времяпрепровождение. Интересно, с каких пор внешнее стало важнее внутреннего? Вот Ладе, например, совершенно все равно, как она выглядит. Кстати, когда смотрит в зеркало, понимает, что при желании из нее может получиться очень даже симпатичная женщина: выщипать брови, замазать черные точки на носу, сменить удобную оправу очков на модную, распустить и завить волосы, не забыв, конечно, закрасить седину, ну и, разумеется, чего уж душой кривить, надеть корректирующее белье. И перед вами – незнакомка лет на десять моложе и на пару размеров поуже.

Но Лада не хочет быть незнакомкой. Она желает оставаться самой собой. Да и времени на все эти преображения жалко. Любой поступок, с ее точки зрения, должен совершаться ради чего-то или ради кого-то. Ей меняться совершенно незачем. На работе ценят и уважают независимо от внешнего облика. Появись в нем легкомысленность – еще неизвестно, что из этого получится. Иди потом доказывай, что ты хороший судья, а не чья-то безмозглая протеже. Нет, Лада была решительно не согласна с пушкинским героем. С ее точки зрения, «быть дельным человеком и думать о красе ногтей» было совершенно невозможно. Она бы очень удивилась, если бы узнала, что практически на всех телевизионных каналах существуют передачи, в которых по-настоящему умных, образованных женщин переодевают в красоток, мозги которых, по мнению Лады, заточены исключительно на то, насколько удачно сумочка сочетается с туфлями. Она же выделять в расписании время на парикмахера и косметолога не имела ни малейшего желания. Женщина была довольна собой. А мнение окружающих мало интересовало, даже если это было мнение мамы.

Лада еще немного позлилась. Потом отправилась на кухню и щедро намазала маслом большой кусок мягкого белого хлеба. Любой психолог сказал бы, что она заедает стресс и жизненную неудовлетворенность. Она же была уверена, что восполняет калории, потерянные в неприятном телефонном разговоре. После прочитала пятьдесят страниц из истории французской революции и, почистив зубы ровно три минуты, легла спать. Перед тем как уснуть, поежилась. Было прохладно, но взять одеяло потеплее не могла. Уже наступил апрель. И с апреля по октябрь полагалось накрываться одеялом полегче. А еще позавчера чувствовала себя совершенно разбитой и позволила себе на ночь выпить чай с вареньем, от чего, конечно, вспотела. Постельное белье теперь было явно несвежим, но менять его необходимо в субботу. «В субботу», – сказала себе Лада и уснула, чрезвычайно довольная своей стойкостью и непоколебимостью.

В здание суда на следующий день судья высшей категории Череницкая Лада Андреевна – дама строгая, дочь известного адвоката, совершенно не склонная оправдывать кого-либо, прибыла, как обычно, вовремя – ровно за пятнадцать минут до начала первого слушания. Запас времени нужен был вовсе не для того, чтобы выпить кофеек и посплетничать с коллегами. Лада включала компьютер и пять минут читала важные новости. Еще пять просматривала почту, чтобы понять, сколько времени понадобится посвятить переписке по окончании назначенных на сегодня процессов. И последние пять просто сидела с закрытыми глазами и наслаждалась тишиной. Это были последние мгновения безмятежности и покоя, где все друг друга любят и не имеют друг к другу никаких претензий. То есть Лада любит Ладу и не хочет в ней ничего менять. Она дышала глубоко и ритмично, пытаясь дыханием забрать в себя тот запас гармонии, который позволит выдержать людские дрязги и вопли, что ворвутся в ее жизнь вместе с началом очередного рабочего дня.

Первое заседание вышло таким, какие Лада любила больше всего. Это были такие дела о расторжении брака, которые попадали в ее ведение из мировых судов только потому, что один из супругов не хотел расходиться и поэтому сознательно тянул время, ходатайствуя о переносе слушания. Здесь люди не имели друг к другу никаких материальных претензий. Напротив, та сторона, что желала свободы, готова была откупаться как угодно и чем угодно. А другая говорила, что ей ничего не нужно, «был бы милый рядом». Милым сегодня был толстый плешивый дядька с дрожащими руками и оторванной пуговицей на мятом пиджаке. Он громко хлопал по кафедре потной ладошкой (почему-то Лада была уверена в том, что она потная) и требовал объяснить «этой женщине», что пламя желания быть рядом с ней в нем погасло навсегда. Ответчица – худосочная, пергидрольная блондинка – прижимала платочек к заплаканным глазам, хлюпала носом и требовала время для примирения. При этом обращалась вовсе не к Ладе, а к мужу. Тянула руки и шептала:

– Володечка! Ну, пожалуйста!

Судья испытывала брезгливость в отношении обоих супругов. К Володечке чувствовала глубокую антипатию из-за внешней расхлябанности, к жене – из-за того унижения, принимая которое, та, как казалось Ладе, невольно опускала весь живущий на Земле женский пол. Ответчица причитала и все время повторяла, что «без Володечки пропадет». Лада же думала о том, что, освободившись от такого подарочка, женщина должна, наоборот, обрести себя.

– Суд удаляется для принятия решения, – объявила и вышла из зала. О том, какое решение принять, не размышляла. Какие могут быть сомнения, если все прописано в законе. Время для примирения давно вышло, и если Володечка жаждет пуститься в свободное плавание, не в Ладиной власти его удерживать.

Она думала о вчерашнем телефонном разговоре: умела читать между строк и знала, что за маминым недовольством скрывалось настойчивое желание устроить личную жизнь старшей дочери. Мама ни за что не могла согласиться с тем, что жизнь женщины может быть полной без обязательного присутствия в ней мужа и хотя бы одного ребенка. «Надо пригласить ее на парочку заседаний. Пусть посмотрит на таких вот Володечек и поймет, почему меня от них воротит». Та, конечно, станет утверждать, что мир состоит не только из подобных экземпляров. Лада согласна. Кроме Володечек существуют еще Кирюшеньки, Миша`ньки, Шурики и многие другие. Один – маменькин сынок, другой – отъявленный садист, третий просто дурак, а какой-нибудь четвертый, пятый, десятый – ни рыба ни мясо. Она этого разнообразия насмотрелась на работе. К чему еще и дома такой? Мама бы, конечно, спросила: «А папа? А Валера?» Лада бы ответила, что таких, как папа, больше нет (и с этим мама бы спорить не стала), а по поводу Валеры можно и поразмышлять: так ли уж он хорош, как о нем думают? Да, умен. Да, образован. Да, умеет зарабатывать деньги. И от этого, кстати, ведет себя, как напыщенный индюк. Возможно, если бы хоть по выходным проявлял малейший интерес к домашней работе, их со Златой квартира не смотрелась бы как склад забытых вещей. Но муж считает, что в выходные надо отдыхать, а точнее – выходить. Вот и выходят то в ресторан, то в театр, то в клуб, то в игровые автоматы. Там (в толчее народа) Валера расслабляется и получает удовольствие. Еще бы! Ведь столько окружающих видят, какая у него симпатичная жена, какие очаровательные дети и какой он сам замечательный оттого, что так о них заботится. Вот на прошлом семейном сабантуе, например, с восторгом рассказывал, что старшие уже палочками едят суши. Мама, конечно, распахивала удивленные глаза и, хлопая в ладоши, восклицала: «Ну, надо же!» Папа кивал головой и говорил: «Славно. Славно». Только Лада сказала то, что на самом деле следовало сказать:

– Лучше бы ты им кашу по утрам варил. Овсяную. Хотя бы в выходные.

– Зачем? – не понял Валера.

Объяснять не стала. Чего словами разбрасываться? Все равно не поймет. Сказала как отрезала:

– Затем.

Тот не обиделся, сказал:

– Зануда ты, Ладка, – сказал так, что, если бы не ее сорок пять и его тридцать восемь, показал бы язык.

«Неприемлемое поведение в обществе», – заклеймила тогда шурина в своем сознании. И зачем же держать человека с таким неприемлемым поведением в своей квартире? Чтобы постоянно бороться с желанием выставить его за порог? Такая ситуация, безусловно, укрепляет силу воли, но Лада подобным способом саморазвития заниматься не желала. Жизни своей ни с Володечкой, ни с Кирюшей, ни даже с Валерой не представляла. А что до детей, эта всеобщая потребность размножаться ее и забавляла, и раздражала одновременно. В любых компаниях, где заходила речь о продолжении рода и необходимости деторождения, она рассказывала анекдот про старого еврея, который, умирая, с грустью размышлял о том, что «пить совсем не хочется».

– Выйдешь на пенсию – завоешь от одиночества, – говорила мама.

Лада посмеивалась. Пенсия, с ее точки зрения, – самое замечательное время, когда, наконец, можно включить в жизненный график те вещи, для которых сейчас не хватает ни времени, ни пространства. Она уже сейчас откладывает часть зарплаты для грядущих путешествий по миру. Кроме того, хочет написать не менее пяти учебников по юриспруденции. И еще на пенсионный возраст намечено освоение японского языка. Иероглифы – слишком сложная штука, так что одного вечера в неделю для их изучения явно недостаточно. А, предположим, родит детей? И что? Все планы коту под хвост. Только сядешь за учебник: «Мамочка, приезжай сидеть с внуками». Нет. Не дождетесь! Ни Володечек, ни Кирюшек, ни детей!

Лада с чистой совестью подарила истцу долгожданную свободу и, слушая тихое подвывание ответчицы, едва сдержалась, чтобы не покрутить пальцем у виска. Женщину вывели из зала суда подруги, и судья попросила секретаря открыть окно.

– Душно, да, Лада Андреевна? – Исполнительная девушка Маша бросилась выполнять поручение.

– Душно, – откликнулась та. – Душно от человеческой глупости.

– Вы о ней? – помощница кивнула на дверь, за которой только что скрылась ответчица.

– О ком же еще?

– Просто любит.

Лада смерила девушку сочувственным взглядом, вздохнула:

– И ты туда же. Как можно такое любить?!

– Сердцу не прикажешь, – прощебетала Маша избитую истину.

– Я в это не верю. Ладно, зови следующих.

Следующими оказалась вполне нормальная пара. Нормальная в том смысле, что ни он, ни она не вызывали никаких отрицательных эмоций. Впрочем, они вообще эмоций не вызывали. Общались сухо, по-деловому и с судом, и друг с другом. Истица просила установить для ответчика строго определенное время общения с ребенком, не предъявляя никаких вразумительных доказательств. Из чего Лада сделала вывод, что весь процесс – это, скорее, укол в адрес бывшего мужа, нежели вынужденная необходимость. Мужчина же, наоборот, представил все необходимые свидетельства того, что его работа связана с многочисленными командировками и у него нет никакой возможности навещать ребенка по расписанию. Лада истице отказала и, когда за участниками процесса закрылась дверь, сказала секретарю:

– Вот так и заканчивается большинство любовных историй: определением местожительства ребенка и расписанием свиданий с ним одного из родителей.

– Вы – пессимистка, Лада Андреевна.

– Я – реалистка. Жить, Машенька, надо головой, а не сердцем.

– Но это же так скучно!

– Скучно? – Лада не поняла эмоционального порыва юной девушки. – А мир вообще не слишком весел. И нужно быть морально готовым ко всей той грусти, что его наводняет. А еще лучше себя от этой грусти как-то огораживать. А не то…

– Что?

– Не то получится так, как со следующими гостями. Давай помолчим минут пять.

Маша с готовностью кивнула и застыла на месте, боясь шелохнуться. Душа Лады ликовала. Вот еще одно доказательство того, что пиетет и уважение она внушает и молодежи, несмотря на отсутствие на лице килограмма косметики и шпилек на каблуках. Откуда женщине было знать, что за глаза помощница называет ее «старой грымзой» и, не стесняясь, копирует манеру смотреть на свидетелей по делу поверх очков? Об этой стороне жизни Ладе было ничего неизвестно. Ей была знакома только та, в которой она сидела в смежной с залом суда комнате и дышала, дышала, дышала.

Последнее слушание было именно тем, документы по которому изучала дома. Такие дела Лада не любила. Нет, никогда не колебалась и не думала нарушить закон, но все же осадок оставался. Она не жалела женщин, не заботящихся вовремя о своем будущем, но ее угнетала мысль о невольном пособничестве жадным мужчинкам, не желающим отрезать хотя бы кусочек пирога бывшим женам и детям. Жены – ладно, дело десятое. Но разве бывают бывшие дети? Кроме того, Лада не могла не чувствовать и не осознавать, что каждая из истиц, которым приходилось отказывать в возможности поровну разделить имущество (если бы оно было, то разделила бы, конечно, но как делить то, чего нет?), уходила из суда, унося в себе, а то и изрыгая проклятья в адрес не только бывшего мужа, но и «купленной с потрохами судьи, в которой нет ничего человеческого». Хотелось крикнуть вслед каждой из них: «Я действую в рамках закона!»

Но кричать что-то после объявления заседания закрытым было не положено. Тем более судье. Вот и молчала.

– Зови! – крикнула Лада Маше и завернулась в мантию. Во время таких процессов она всегда надевала мантию, чтобы подчеркнуть: она подчиняется только закону, а не эмоциям или женской солидарности.

Все закончилось гораздо быстрее, чем предполагалось. Истица не истерила, не умоляла и не плакала, сказала, что все понимает и предполагает, что суд не сможет удовлетворить ее просьбу (она так и сказала – «просьбу»), потому что у нее нет ни малейших доказательств настоящего «богатства этого человека». Когда женщина произносила речь, она смотрела на мужа, нет, не с презрением, которое было бы вполне понятно, а с плохо скрываемой жалостью. Лада даже решила, что истица ей нравится. «Вот человек, умеющий держать удар. Знает, что погорячилась с отсутствием брачного контракта и теперь расплачивается за это, но, видимо, считает, что и муженька бывшего где-то поджидает расплата за его, мягко говоря, недостойное поведение». Сказала истица и о том, что у нее есть свидетели их с мужем прошлой обеспеченной жизни, но их слова, «ясное дело, ничто против бумажки».

– А по документам этот красавец чист, ваша честь, можете не сомневаться! – заверила женщина и замолчала.

– Я разберусь, – ответила Лада.

На секунду ей даже стало жаль, что у женщины не было адвоката. Как знать, возможно, знающий специалист откопал бы какую-то лазейку, которая дала бы возможность законным образом лишить негодяя какого-то имущества, расписанного теперь по многочисленным родственникам. Лада вполуха слушала, как ответчик распинался о том, что беден как церковная мышь. Она знала наизусть все их пламенные речи, произносимые чаще голосами дорогущих адвокатов: «Проблемы в бизнесе. Угроза банкротства. Грядущая нищета». И бла-бла-бла… В общем, туфта чистой воды. Сегодняшний ответчик, кстати, явился собственной персоной и восседал рядом с адвокатом так значительно и смотрел на всех присутствующих свысока, как только может смотреть мужчина, который ездит на машине матери, живет в квартире брата и еще часто посещает бабушку, живущую за городом. Нет-нет, не в деревне. В элитном охраняемом коттеджном поселке.

– Гол, ваша честь, гол как сокол, – сказал он, подтверждая слова адвоката белозубой улыбкой, сделанной наверняка на средства дяди, или дедушки, или кого там еще указанного в представленных суду документах.

– Чем ответчик зарабатывает на жизнь? – поинтересовалась Лада.

– У него своя компания. Очень маленькая и почти совсем не прибыльная. Но мой клиент, как честный человек, готов платить бывшей жене законные двадцать пять процентов от заработанного на содержание ребенка.

Маша положила на стол Лады документы, свидетельствующие об официальных доходах «бедняка». Та вздохнула. Прописанная в них цифра кричала о том, что на отпущенные бывшей жене средства прокормить нельзя не только ребенка, но и котенка или даже попугая.

– Ничего не получится, да, ваша честь? – неожиданно нарушила регламент истица.

Лада подняла было молоток, но тут же опустила. В словах женщины никакого неуважения к суду не слышалось. Не было в нем и надежды. Одна только всеобъемлющая и уже ставшая привычной безысходность читалась в каждом звуке, слетевшем с губ этой женщины. Что ж, во всяком случае, несмотря на допущенную оплошность (отсутствие брачного контракта), следовало признать, что голова у той все-таки была на месте. Она не питала призрачных иллюзий и отдавала себе отчет в том, что должно произойти. Лада в ее глазах – судья, следующая букве закона, а не добрая волшебница, дарующая волшебной палочкой то, что пожелается.

Так и не ответив женщине, Лада удалилась в соседнюю комнату.

– Кофе? – тут же раздался за спиной услужливый голос Маши.

– Нет, спасибо. – Женщина удивилась, насколько глухо звучал собственный голос.

– А может, чайку?

– Нет, нет, Маша, не хочется.

– А мне мама пирожков положила. С капустой, как вы любите.

– Знаешь, что-то нет аппетита. – Сообщение о пирожках действительно не вызвало в желудке ни малейшего энтузиазма. Она взглянула на часы. Несмотря на обеденное время, есть не хотелось совершенно. Вообще ничего не хотелось. Лада подошла к окну и уткнулась лбом в холодное стекло. Там медленно кружился легкий, пушистый снег. В другое время Лада обязательно вспомнила бы, как в детстве в такую тихую зимнюю погоду они всем семейством выбирались на каток. Мама с папой ехали под руку и о чем-то переговаривались. Папа склонялся к маминому уху и что-то шептал в завиток волос, торчавший из-под вязаной шапочки, а мама хихикала, как девочка. Лада чинно ехала сзади и думала, какие же смешные люди – эти взрослые. Думала до тех пор, пока маленькая Златка не выдергивала свою руку из руки старшей сестры и не грохалась на лед. Тут же раздавался нечеловеческий вопль, шептание впереди прекращалось. Мама хватала Златку на руки и начинала безудержно целовать детские щеки, на которых инеем застывали мокрые дорожки слез. А папа смотрел на Ладу долгим взглядом и говорил укоризненно: «Э-эх». И тем не менее воспоминание это было скорее радостным, чем грустным. Ей нравилось видеть счастливых родителей, нравилось тащить по катку младшую сестренку и чувствовать в своей руке маленькую, теплую варежку. Даже папино «Э-эх» заставляло мечтательно улыбаться, а не мучиться угрызениями совести. Зачем мучиться? Она никого не роняла. Златка сама выдернула руку. Ничего не поделаешь. Сестра уже тогда не желала подчиняться правилам. Ладу это раздражало. Она ведь не подозревала, что в жизни бывают такие времена, когда не хочется ничего, кроме одного: хотя бы на мгновение, на несколько секунд позволить себе стать доброй волшебницей, а не блюстителем закона.

Лада резко тряхнула головой. Так, что из чинного пучка волос выпала шпилька. «Лезет же в голову всякий бред! Надо немедленно вытрясти!»

Через десять минут все было кончено. Закон оставил истицу с копеечными алиментами и отправился на покой до следующего дня. Лада, едва закончив процесс, и думать забыла о минутных терзаниях. Жизнь продолжала нестись по накатанной колее. Вторая половина рабочего дня была занята работой в кабинете. Сегодня Лада запланировала посетить архив. Спустившись в подвальное помещение, она с возмущением прочитала короткую и рушащую все планы надпись: «Учет».

«Черт знает что такое! Творят, что хотят. Никакой четкости. А ведь работают не где-нибудь, а в суде».

Лада бы очень удивилась, если бы узнала, что объявление о предстоящем учете висело на дверях архива с прошлой пятницы, а еще два украшали стены лифтов. Но она в архив спускалась только по четвергам, а лифтам предпочитала лестницы – это был ее способ борьбы с гиподинамией, позволяющий не отказывать себе в чае с вареньем.

В общем, без посещения архива продолжить намеченную работу было невозможно. Лада растерянно посмотрела на часы и недоверчиво спросила саму себя:

– Домой?

И автоматически кивнула. Больше идти было некуда. Она ведь еще не успела составить четкого плана. Предстояла неожиданная прогулка под пушистыми хлопьями снега. И никуда не спешить, не торопиться. Просто брести по улицам с ощущением полной свободы. От таких мыслей стало неуютно. Она стояла на крыльце здания и беспокойно озиралась, будто ждала какой-то необъяснимой помощи извне, какого-то знака, что избавит от навалившейся неопределенности.

С обычным раздражением вспомнила о младшей сестре. Вот кто на вопрос: «Что делаешь?» – всякий раз с восторгом отвечает: «Ничего». Подумаешь, полная корзина грязного белья. Можно и завтра постирать. Ужин не готов, а Валера придет голодный? Пельмени поест. Дети ползают по немытому полу? Здоровее будут. Долой стерильность! Ребенок должен знать, что такое бактерии. А Златка должна знать, что такое покой. Она и знает. А Лада вот знать не хочет. Поэтому и стоит на крыльце и думает, чем бы дельным себя озадачить. Мимо нее снуют люди. За спиной постоянно хлопает дверь. Ее обходят, огибают и обскакивают. Женщина мешается – загораживает проход. Она делает шаг в сторону, нога подгибается на обледенелой ступеньке, и через мгновение Лада уже валяется под крыльцом, охая и растирая ушибленное колено.

– Ударились? Сильно расшиблись? – раздался над ухом знакомый голос. – Надеюсь, ничего серьезного.

– Щиколотка подвернулась, но вывиха вроде нет, – автоматически ответила Лада, прежде чем поднять голову. А когда подняла, протянула: – А-а-а, это вы. – Над ней склонилась истица по последнему делу. Сапожки на шпильках, шубка из соболей. «Видно, до одежды бывший муженек не добрался. Вот и славно. Будет что продать на черный день. Я бы на ее месте уже закидала Интернет объявлениями».

– Да. Задержалась вот. С адвокатом разговаривала. Хочу понять, стоит ли тратить время на апелляцию. – Женщина вдруг улыбнулась спокойно и просто. – Я ведь понимаю, что мне ничего не светит.

– Зачем тогда время тратите? – Лада так и сидела на снегу.

– Так… – Откровенная шубка безрадостно и неопределенно усмехнулась: – Ну, вы как? Идти можете? – Она протянула руку.

Судья хотела отмахнуться, сказать, чтобы женщина шла по своим делам и не задерживалась, но на крыльце уже начал собираться народ, и Ладе ничего не оставалось, как опереться на протянутую руку и встать.

– Спасибо. – Лада принялась отряхивать от снега мокрые брюки. Ногу саднило, и не морщиться, дотрагиваясь до больного места, не получалось. «Наверняка синяк будет».

– Идти сможете?

Лада с удивлением посмотрела на истицу. Она и думать о ней забыла. Казалось, что женщина давно отправилась по своим делам. «Ей что, делать нечего, торчать тут со мной? Она уже минут на пять-десять выбилась из своего расписания на день». Уверенность в существовании такого плана у всех и каждого (сестра не в счет) оставалась абсолютной.

– Да-да, конечно.

– Пройдитесь! – скомандовала меховая шубка, и Лада вдруг послушно сделала несколько неловких шагов.

– Так и знала! – Голос женщины сделался сочувственно-грустным. – Вы хромаете!

«Тоже мне трагедия! Обычный ушиб. Лучше бы думала, как ребенка кормить будешь, а не о моих болячках».

– Ничего. Пройдет. Нет ни перелома, ни растяжения.

– Откуда вам знать? Вы же не врач!

«Издевается? Думает, я не знаю, что не врач? Нет, точно издевается. Это такой намек на то, что я не врач, который помогает и исцеляет, а бездушный судья, не желающий защищать слабых и угнетенных. Нашлась моралистка!»

– Было бы что-то серьезное – я бы и шагу не сделала.

– Это точно, – снова хохотнула шубка и жестом указала на скамейку у входа в здание:

– Сядьте! Я посмотрю.

И снова подчинилась. Быть предметом обсуждения для группы любопытствующих, все еще стоящих на крыльце, не хотелось.

Женщина ловко стянула с Лады сапог, закатала штанину и быстро ощупала щиколотку уверенными движениями. Сначала Лада ойкнула, потом хихикнула (стало щекотно), затем смутилась: «Бред какой-то! Сижу на холодной скамье и позволяю совершенно незнакомому человеку себя осматривать». Она дернула ногой и стала натягивать обувь. Движение причинило боль, и она не смогла скрыть появившуюся на лице гримасу.

– Страшного ничего нет, но ушиб сильный. Резких движений сейчас делать нельзя ни в коем случае! И пару дней подержите ногу в покое.

– Да вы-то откуда знаете? – К Ладе вернулась способность держать ситуацию под контролем. К тому же заметила, что зеваки, убедившись в том, что ее нога не висит на ниточке, не окровавлена и не пестрит обломками костей, потеряли к действу всякий интерес. Крыльцо опустело. Она стала самой собой: четкой, уверенной, прямой и слегка грубоватой.

Женщина на грубость не обиделась. Ответила спокойно, с достоинством:

– Я – врач.

– Врач? – Лада нахмурилась. На память никогда не жаловалась и прекрасно помнила, что в деле черным по белому было написано то, что истица не работает.

– Ну да. Если я не работаю последние несколько лет, это еще не отменяет всего предыдущего опыта и образования, правда?

Лада сдержанно кивнула.

– Я десять лет проработала в травме в обычной городской больнице. Там и с мужем будущим познакомилась. Он ногу сломал. Поскользнулся так же, как вы…

«Ну-ну. Сейчас, конечно, скажет, что лучше бы он тогда сломал голову или вообще убился».

– …хорошо только ногой отделался, а то и не было бы ничего.

Лада опешила. От неожиданности подумала вслух:

– Так и хорошо, если бы не было.

– Как это «хорошо»?

– Ну, а что же тут хорошего? Нет ведь ничего.

– Это теперь нет, а раньше было. Да и дети замечательные. А без него не было бы и детей.

Лада поморщилась. От слов, конечно, а глупая тетка решила, что от боли, засуетилась:

– Болит, да? Наверное, опухать начинает. Это возможно при сильном ушибе. Вам надо лечь поскорее.

– Хорошо. Тогда, может быть, я пойду?

– Конечно. Извините, вам больно, а я тут со своими разговорами… Вас проводить до машины?

– Куда?

– До машины.

Лада посмотрела на женщину, как на сумасшедшую:

– У меня нет машины.

– Нет? Тогда сейчас я вам поймаю такси. – Она дернулась по направлению к дороге, вскидывая правую руку.

– Нет!!! – «Еще не хватало на извоз разоряться!» – Я прекрасно доеду на метро, – процедила судья, делая попытку встать со скамейки. Удалось, но два следующих шага она делала не меньше минуты, чувствуя на себе жалостливый взгляд и с трудом сдерживаясь, чтобы не наорать на добрую женщину. Лада злилась. Злилась, прекрасно понимая, на что. Она не терпела оказываться должной. А вырисовывалась именно такая ситуация. Человек, по отношению к которому она поступила не слишком хорошо (законно, конечно, но все одно, с точки зрения самой истицы, уж точно несправедливо), проявлял к ней чудеса доброты, даже не вспоминая, что произошло в суде буквально двадцать минут назад. А чудеса между тем продолжали сыпаться из истицы, как по волшебству.

– Не хотите на такси – не надо. Правильно. Мало ли что за водитель попадется. С моей стороны – верх безумия предлагать вам садиться в машину к первому встречному. – Она говорила искренне. И Лада почувствовала некоторую признательность к человеку, который деликатно не заметил, что она не хотела тратиться на такси. Женщина вернулась к скамье и предложила: – Пойдемте, довезу вас до дома.

«Час от часу не легче. Она с ума, что ли, спятила?»

– Не стоит. Я прекрасно доберусь сама.

– В том, что доберетесь, я уверена, но вот слово «прекрасно» в данной ситуации вызывает большие сомнения.

«Господи! Как же от нее отделаться?» Лада порылась в сумочке и достала мобильный телефон:

– Я сейчас позвоню мужу, и он приедет.

– Хорошо, – женщина кивнула и осталась стоять на месте, всем участливым видом демонстрируя, что отправится восвояси только тогда, когда пострадавшая окажется в надежных руках.

Лада набрала номер наугад, мысленно репетируя елейным голоском: «Дорогой, я упала и что-то с ногой. Пожалуйста, приезжай. Да-да. Спасибо, солнышко…»

– Аппарат абонента выключен или находится… – отчеканил механический голос в ухо так громко, что не услышать его, стоя рядом, было невозможно.

– Давайте не будем терять времени. Муж на связь не выходит, а моя машина в пяти метрах, – женщина кивнула на стоящую у обочины красную малолитражку.

«Видно, и в лучшие годы совместной жизни ее ненаглядный не мог похвастаться особенной щедростью».

– Мы с лошадкой хоть и не новенькие, но домчим вас с комфортом, не сомневайтесь. Муж все нудел: «Купи да купи другую». А я не соглашалась, не хотела предавать мою девочку. Приятно мне было на ней ездить и каждый раз думать о том, что сама на нее заработала. Что пахала в две смены, что никогда не отказывалась от подработки и что умела себе во многом отказывать ради мечты. Вот и получила мечту. И разве можно было мечту променять на класс и престиж?

Лада молчала, озадаченная откровениями женщины. Впрочем, сами откровения озадачивали ее еще больше. Все формулы и клише в случае с этой особой не работали. Она не жаловалась на свою горькую судьбу и вообще не походила на обиженного жизнью человека. Она даже смеялась:

– Хорошо, что не согласилась на «Порш». Все одно сейчас принадлежал бы какому-нибудь очередному благодарному родственничку.

– За что он с вами так? – Вопрос вылетел из Лады сам собой. И как теперь не провалиться сквозь землю от собственного непозволительного любопытства.

– А вот поедете со мной – расскажу. – «Она бы еще подмигнула».

– Поеду. – Лада замерзла. Нога болела. Женщина была настойчивой. И потом, если не толкаться в метро больше часа, а доехать на машине минут за сорок, то потом останется лишнее время, которым можно будет исправить потраченные впустую сидением на скамейке полчаса. Ковыляя к машине, она прикидывала, какую пользу сможет извлечь от сэкономленных минут. Решила устроить мини-экзамен по языкам. Занятия занятиями, а контролировать себя надо. Да и машина – отличное место, чтобы повторить неправильные глаголы.

Лада забралась на сиденье и тут же начала мысленно твердить грамматические формы. В тепле боль немного отступила, в голову вернулась ясность, глаголы выстраивались стройными рядами, не выплывая, а выскакивая из недр памяти. Голос женщины вонзился в безмятежное Ладино существование совершенно неожиданно. Она и думать забыла о присутствии водителя. Едет себе и едет, твердит таблицы и твердит, а о присутствии еще одного человека, желающего, оказывается, разговоры разговаривать, даже и не думает.

– …Так я вот считаю, что не за что, а почему, – донеслось откуда-то извне до сознания судьи.

– Простите? – Лада, как в тумане, посмотрела на водительское сиденье. «О чем это она?»

Женщина буквально на секунду оторвалась от дороги, бросила короткий взгляд и с готовностью повторила:

– Я говорю: мой муж обошелся так со мной не за что, а почему. Но если вам не интересно, то я не настаиваю. Можем и помолчать. Мне тоже есть о чем подумать.

Лада почувствовала вновь подступающее раздражение. «Скажите, пожалуйста! Подумать она может. Психолога строит. Показывает, что видит меня насквозь. А зачем строить психолога, если ты травматолог?» Но вслух почему-то произнесла:

– Так почему же?

– По ошибке, – просто ответила женщина.

– По ошибке? – не поняла Лада. – То есть? – «Сейчас расскажет старую как мир историю о молоденькой красотке, на которую ее променяли. И этот обмен, конечно, ошибка, потому что новая женушка – просто корыстная хищница и ничего собой не представляет, а вот она…»

– Он думает, что, лишив меня всего, сможет удержать, но ошибается. Вот и все. Уходя, я ухожу и не возвращаюсь. Вот так. А лишать меня всего было не за что. Я хорошая. – И женщина снова улыбнулась, до того ей понравилась собственная мысль.

Лада озадаченно молчала, потом спросила:

– Хотите сказать, что вы с ним развелись, а не наоборот?

– Ну да. Я развелась тихо и спокойно в мировом суде. Даже и не думала, что у нас дойдет до дележки. Дура, конечно.

– Дура, – радостно подтвердила Лада. Хоть в чем-то ее суждения об истице оправдались.

Женщина недоуменно взглянула на нее и сказала, но не оправдываясь, а просто констатируя факт:

– Я – врач, а не юрист. Почему-то врачи лечат, учителя учат, водители возят, и никому из них не приходит в голову предложить больному самому провести операцию или попросить пассажира сесть за руль. А вот юристы непременно норовят упрекнуть всех и каждого в «вопиющей юридической безграмотности». По-моему, это неправильно.

Ладе наступили на больную мозоль. Сейчас она покажет этой ненавистнице юристов.

– Послушайте, – начала назидательным тоном, – вам же не приходит в голову загорать на морозе, или идти в сауну с высокой температурой, или спать на сквозняке. Любому мало-мальски грамотному человеку, не имеющему к медицине никакого профессионального отношения, известно, что, делая все это, он может заболеть. Вот так и юристы считают, что отсутствие брачного контракта, или четкого завещания, или договора купли-продажи для предотвращения всяких споров о недвижимости говорит прежде всего об отсутствии мозгов. Это халатность. Такая же, как и в первом случае. Только если простуда – это халатность физическая – небрежность по отношению к собственному здоровью, то юридическое разгильдяйство – это грядущая травма здоровья душевного.

– Вы правда так думаете? – Машина остановилась на светофоре, и водитель получила возможность смерить Ладу долгим взглядом. Той почему-то стало неуютно. Нога снова начала болеть. Но все это нисколько не мешало стоять на своем:

– Конечно.

– Вы действительно считаете, что потеря финансовых благ всем должна непременно доставлять душевные терзания?

– А вам не доставляет?

– А вам?

– Мне? Я ничего не теряла.

– Но и не приобретали. Вы – честный человек, и вряд ли, работая судьей, сможете сколотить миллионное состояние.

– Оно мне и не нужно.

– А с чего вы решили, что оно нужно всем остальным? Почему вы считаете, что женщины, остающиеся у разбитого корыта после развода, только теряют? Быть может, они обретают?

– Что?

– Свободу, независимость.

– Да? И куда идти с этой независимостью? – не без ехидства спросила Лада, но ответ снова поставил ее в тупик.

– Да куда угодно, – сказала водитель, и даже в профиль было видно, что глаза у нее загорелись неуемным восторгом. – В том-то и весь кайф. Куда угодно.

«Понятно. История другая, но тоже не новая. Посадил дома, запретил работать, ревновал, превратил в обслугу. В общем, терпение закончилось, и я махнула хвостом. А хвост-то мне и прижали. Сиди, мол, и не рыпайся, а не то ничего не получишь. А я гордая. Не получу – и не надо. Не надо, может, и не надо, но только тогда…»

– Зачем вы пришли в суд? – закончила Лада вслух свои мысли.

– Говорю же, дура. – И женщина засмеялась.

Судья тоже не удержалась от улыбки. Новая знакомая вызывала невольную симпатию.

– Если честно, просто хотела дать ему шанс.

– Шанс?

– Да, возможность быть хорошим отцом.

– Алименты?

– Не люблю это слово, но, если хотите так, то да, алименты. Родил – воспитывай. Детям это надо сейчас, а потом это надо будет тебе. Я хотела дать ему шанс осознать это, но он его упустил. И потом, в будущем, когда одумается и попытается наладить отношения с детьми, они скажут: «Папочка, а где ты был раньше? Почему не помог? Не поддерживал все это время?» Знаете, что я тогда сделаю?

– Что?

– Да ничего. – Она снова залилась звонким смехом. – Пальцем о палец не ударю, чтобы ему помочь. – Женщина взглянула на Ладу и обрызгала ее веселыми искрами. – Катя, – неожиданно представилась она.

– Помню. Лада.

– Я тоже помню. Чудное у вас имя.

– В каком смысле? – Ладе всегда нравилось ее имя, а вот над сестринским подтрунивала: «Тоже мне, нашлось золотце».

– Нет, красивое. Только для судьи чудное. Вокруг страсти кипят, крики, ссоры, а в судейском кресле Лада. Диссонанс.

– А по-моему, вполне подходяще. У судьи по имени Лада все великолепно отлажено с законом.

– Вы действительно в это верите? – В голосе Кати было столько удивления, что впервые в жизни Лада испытала нечто вроде угрызения совести за свои законные судебные решения. Но все же ответила:

– Верю.

Взгляд, которым ее наградила водитель, был полным сочувствия.

– Наладить – это значит удовлетворить интересы обеих сторон, разве не так? А такое бывает редко. Вот меня, например, вы оставили ни с чем.

«Ну, вот и началось…»

– Вы ошибаетесь, Катя. Наладить – это значит удовлетворить интересы закона. Других задач я перед собой не ставлю.

– Ах, да. Извините. – Звучало так, будто женщина хотела сказать: «Я и забыла, что вы – судья. Решила, что вы – человек».

Пассажирка ощутила настойчивое желание как можно скорее покинуть машину:

– Остановите, пожалуйста, мне надо в магазин. Отсюда уже недалеко до дома, сама дойду.

– Обиделись? – В Катином голосе появилось сожаление. – Зря. В каждой профессии, по-моему, есть свои нюансы. Врачей, например, тоже часто обвиняют в душевной черствости. Но без нее никак. Если сочувствовать каждому, долго не протянешь.

– Это точно. – Лада оживилась. – Один раз дашь слабину, и все. Станешь потом следовать велению сердца, а не здравому смыслу.

– Жаль, что в вашей профессии это исключено.

– Почему?

– Потому, что следовать велению сердца часто бывает прекрасно.

– Красивые сказки!

И снова Катя взглянула с состраданием, покачала головой:

– Это не сказки. Это жизнь.

– Жизнь? И что в ней прекрасного? Ваш развод? Отсутствие средств на воспитание детей? Вот к чему приводит веление сердца. Ни к чему хорошему.

Катя засмеялась:

– Сюда сворачивать?

– Да. Вон в ту арку около магазина. Спасибо.

Катя въехала во двор и припарковалась на свободном месте.

– Хотите зайти? – Обычная вежливость, ничего больше.

– Нет, спасибо. Надо ехать. Мама одна с детьми, а ей тяжело.

– Вот видите. Теперь еще и маме вашей приходится подрывать здоровье. А все, между прочим, из-за отсутствия здравого смысла в принятии решений.

– Я все равно с вами не соглашусь. Веление сердца привело к рождению этих детей. К ощущению полета. К любви, наконец. Развод, конечно, не самое легкое испытание в жизни, но и не самое тяжелое. Переживу как-нибудь. Зато вернусь на работу и детей подниму, вытяну, не сломаюсь. И кстати, фамилию девичью назад верну. Я ведь по папе Голицина, а по мужу стала Петракова. Так что буду опять Голициной. Красиво. А может, еще замуж выйду. Почему бы нет? Я достаточно молода, – при этом Катя взглянула на себя в зеркало заднего вида и удовлетворенно улыбнулась.

– Зачем? – Теперь пришла очередь Лады смотреть на собеседницу с сочувствием.

– Как «зачем»? Ведь опять может случиться встреча и бабочки в животе.

– Какие бабочки?

– Легкие такие. Трепыхающиеся.

– По-моему, вы бредите. При чем тут бабочки?

Катя смерила Ладу долгим взглядом, снова покачала головой и сказала расстроенно:

– Вам все равно не понять.

– Отчего же?

– Вы слишком правильная. Вашему мужу, наверное, с вами скучно.

– Послушайте! – Лада задохнулась от подступившего гнева. – Какое вы имеете право?!

– Вы забыли? Я – врач.

Ее осенило:

– Вы меня лечите?

– Пытаюсь. Хотя это бесполезно.

– Почему? – Отчего-то стало обидно. На нее махнули рукой, признали никуда не годной.

– В вашем случае следует заняться самолечением. Ладно, извините, мне пора. Ногу надо подержать в покое хотя бы сутки, иначе может развиться серьезный отек, и одним днем лежания не отделаетесь.

– Спасибо. – Лада с трудом вылезла из машины. В сумке издал резкую трель телефон: пришло сообщение.

– Наверное, ваш муж снова в сети, – сказала Катя тем самым тоном, которым обычно говорят люди, когда сами не верят своим словам. – Всего вам хорошего. Выздоравливайте. – Красный автомобиль дал по газам и устремился к новой жизни.

Лада доковыляла до подъезда, опустилась на холодную скамью и вытащила из сумки мобильный. «Новые поступления в магазине «Книги для гурманов». Только четыре дня…» Не дочитав, она стерла сообщение.

Дома, стянув костюм и не убрав его в шкаф (нонсенс!), Лада забралась в кровать и уснула. Пришла в себя среди ночи и долго лежала, пытаясь сообразить, как она оказалась в постели и почему рядом не лежит никакой книги. «Неужели я просто спала?» – спросила себя и тут же ответила, улыбнувшись: «Спала». Снова улыбнулась. Ей не было ни грустно, ни стыдно. Она сладко потянулась, пошевелила ногой, которая уже болела заметно меньше, и снова уснула.

Утром позвонила на работу и впервые лет за десять сказалась больной. Потом включила телевизор и полдня потратила на созерцание бесполезных передач для домохозяек. Из постели выбиралась пару раз только для того, чтобы вернуться с провиантом. Лада ела в кровати бутерброды. Крошки сыпались на простыню, но женщину это ни капли не волновало. В голову пришла неожиданная мысль: «Моя постель. Что хочу, то и делаю». Телевизор выключила только тогда, когда обнаружила, что сменяющие друг друга развлекательные передачи и сериалы ей нравятся. «Засосет еще», – подумала и обратила свой взгляд на книжные полки. Пестрели обложками учебники по иностранным языкам, влекли золотым тиснением книги по истории, но Лада дотянулась до самой верхней, где толстым слоем лежала пыль. Верхняя полка относилась к мебели, о которой полагалось вспоминать лишь во время генеральной уборки. А генеральная уборка стояла в плане только два раза в год. Она достала книгу. Потом сходила за тряпкой и тщательно вытерла с полки пыль. Следующие три часа провела вместе с Эркюлем Пуаро, раскрывая тайну запутанного преступления.

Совершив очередной набег на холодильник, Лада обнаружила, что неожиданное пребывание дома изрядно опустошило запасы еды. Нога практически не болела, и можно было прогуляться до магазина. Она вставила ноги в стоптанные сапоги, а руки – в рукава черного непримечательного пуховика. Взглянула на себя в зеркало. Вчерашняя Лада непременно закрутила бы растрепанные волосы в тугой жгут и надела бы на лицо отсутствующее выражение. Сегодняшняя только тряхнула головой, рассыпав локоны по плечам, и, громко причмокивая, напомадила губы (полный тюбик этой никчемной вещицы давно лежал в ящике – младшая сестрица обожала делать никчемные подарки).

В супермаркете Лада, всегда следовавшая четкому списку (два помидора, три огурца), сначала постояла нерешительно, облокотившись на пустую тележку, а потом положила в нее манго (надо же когда-нибудь попробовать), пакетик кешью (наплевать на аллергию, что-нибудь приму), полбатона копченой колбасы (вредно, зато вкусно) и (о расточительство!) банку с мясом камчатского краба. Оплатив безо всякого сожаления дорогие покупки, она направилась… Нет, не домой. Пошла в торговый центр и в любимом кафе выпила чай сразу с двумя круассанами. Послушала внутренний голос: не гневается ли, не вопит от возмущения? Тот молчал, напуганный поведением хозяйки. Наверное, надеялся, что, если затаится, больше ничего неожиданного она не выкинет. Ошибся. Допив чай, Лада пошла в зоомагазин и остановилась у витрины с хомяками. Вообще-то ей больше нравились собаки, особенно большие и породистые. Овчарки, например, или доги. Так, чтобы сказать: «Рядом!» – и собачьи лапы идут с тобой нога в ногу. Но щенка одного дома разве оставишь надолго? Снова прислушалась к своему состоянию. Не шепчет ли кто-то тихонько о грязи, инфекциях и прочих гадостях, связанных с приобретением маленького пушистого существа. Напротив. Кто-то совершенно незнакомый заставлял Ладино сердце сжиматься в умилении, а голову, что смотрела на обычного трехцветного хомяка, выдавать необъяснимые банальности, вроде «Какая прелесть!».

Из магазина вышла, держа прелесть за пазухой. В руках несла клетку и другие необходимые аксессуары для нового обитателя квартиры. Да, именно так и решила. Не сынок (это слишком!), не питомец (очень просто для хомяка с именем Беатриче), а именно обитатель квартиры. Точнее, обитательница. Лада хоть и назвала эту симпатичную мохнатую девочку вычурным итальянским именем, уже ловила себя на том, что мысленно называет Тришкой.

Та быстро освоилась на новом месте. Натаскала в гнездышко зерен из кормушки и устроилась спать, плотно заткнув дверь в домик кусками теплой ваты. Лада взяла клетку и отправилась на кухню. Пить чай в одиночестве не хотелось. Пока муж не объявился в сети, она будет чаевничать в компании с хомяком. Не такая уж и плохая замена. И разводиться с Тришкой уж точно не придется, и фамилию девичью можно не менять.

Встревоженная трель телефона нарушила безмятежное существование.

– Девять часов! – Мамин голос дрожал. – И вчера не позвонила.

– Правда? Извини, я тут с хомяком закрутилась.

– С кем? – Мама перешла на сип.

– С хомяком. Ее зовут Тришка. Она так смешно морщит носик и точит зубки, и еще…

– Ты купила хомяка?

– Да, а что?

– Ничего. – Мама молчала, совершенно сбитая с толку, потом спросила обиженно: – А где вчера была? Я весь вечер звонила и домой, и на мобильный.

– Просто спала.

– Что делала?

– Спала. Устала что-то.

– А как же занятия?

– Да никак, мам. Устал человек – лег спать. Телефоны вот отключила, прости. Сегодня даже не включала мобильный, да и городской буквально час назад в розетку воткнула.

– Понятно, – произнесла мама так, что было очевидно: ей совершенно ничего не понятно.

– Как там Злата?

– В порядке, – мама отвечала настороженно. И было от чего: старшая дочь никогда не интересовалась делами младшей, считая их пустыми и никчемными. И вдруг… – Играет с ребятами. Завтра Валера возвращается, приедет за ними.

– Здорово. Я тоже приеду.

– Завтра? Но завтра только суббота. У тебя же уборка. Да и потом ты же позавчера сказала…

– Мам, ну ты еще вспомни, что было месяц назад! Просто хочу повидаться. Соскучилась. Что-нибудь привезти? Может, купить торт? «Птичье молоко», как ты любишь?

– Ты же всегда твердишь, что сладкое есть вредно.

– Вредно, но вкусно, – Лада засмеялась.

– Да что с тобой? – со слезами в голосе спросила мама. – Ты заболела?

– Наоборот, – выдохнула дочь. – Мамочка, я поправляюсь.

Положив трубку, женщина налила полную розетку вредного вишневого варенья и, прежде чем сделать глоток обжигающего чая, громко повторила: «Поправляюсь».

Она пила чай. Тришка шебуршилась в клетке. За окном кружился мягкий пушистый снег. Жизнь продолжалась. И где-то в тайном уголке этой жизни бабочки, что вот-вот должны были запорхать в Ладином животе, уже расправляли крылья.

Татьяна Тронина

Золушка

Фомина, сколько себя помнила, была девицей крайне осторожной и консервативной. Больше всего на свете она не любила чего-либо менять и идти на эксперименты. А вдруг хуже будет?! Надо ценить то, чем уже обладаешь.

Еще в детском саду воспитатели хвалили Фомину за примерное поведение и осторожность.

Потом родители отправили ее учиться в обычную школу. Сначала ничего, а потом, ближе к подростковому возрасту, стали одноклассники дразнить Фомину – за то, что каждый день она приходила в школу с одной и той же прической – косой. (Хотя на самом деле коса – это очень удобно. Не надо тратиться на стрижки, думать об укладке, все быстро и просто. Заплел с утра – и порядок.)

Хотела Фомина перевестись в другую школу, где дети добрее, но не стала. Можно и потерпеть. Ну, а что дразнят всякие идиоты – так это не страшно. Вон, говорят, бывают школы, где бьют, где пьют и где наркотики. И где на телефон разборки снимают, а потом – позор на весь Ютьюб. Бр-р, вот настоящий ужас-то… Вдруг в такую компанию попадешь? Нет, лучше на одном месте оставаться.

Куда поступить после школы, Фомина долго не думала. У нее тетка преподавала в строительном институте неподалеку, могла помочь при поступлении. На бюджетное! В наше время попасть на бюджетное – большая редкость, надо вундеркиндом быть. Или вот, по блату – как в случае Фоминой.

Строительство как таковое совершенно не интересовало девушку, но раз появилась возможность – зачем упускать? С другим вузом могло ничего не получиться, да и какая разница, что строительный… Лишь бы корочку получить.

Когда Фомина училась на последнем курсе, ей предложили работать в архиве – тут же, при институте. Выдавать бывшим студентам справки, оформлять документы. Платили немного, но зато и работу искать не надо. А что? В наше время даже самые лучшие специалисты безработными ходят… зачем рисковать, искать чего-то? Кризис же. Потом, далеко ехать не надо, тратиться на дорогу, давиться в общественном транспорте опять же…

И покатилась налаженная, тихая жизнь. Днем Фомина сидела в своей комнатушке при институте, глядела на мир через окошечко в пластиковой стене, а свободное время любила проводить дома, на диване – в обществе интересной книжки и пакетиков с соленым печеньем. Впрочем, иногда она спохватывалась – годы идут, а жениха все нет. Но потом в руки попадалась новая интересная книга, и девушка опять забывала о неустроенной своей жизни.

В конце концов, мужчины нынче ненадежные. Уж лучше одной, чем абы с кем. И вообще, в наше время семья неактуальна. Это раньше на старых дев пальцами показывали, а теперь всем плевать.

Имелась у Фоминой одна-единственная задушевная подруга, Маня Симакова. На голове – роскошные кудри, стиль одежды – гламурный шик (родители Симаковой, оба успешные архитекторы, дочку баловали). А еще Маня – энергичная, веселая, с сумасшедшинкой. Обожала риск. Вечно влипала в разные истории и глупость норовила совершить. И притом хорошенькая – до невозможности! Мужчины вокруг нее так и роились. Но Мане Симаковой предстояла нелегкая задача – выбрать из них самого достойного.

Маня – полная противоположность Фоминой, но без рассудительной подруги – никуда. Только ее советы и слушала. «Я бы без тебя, Фомина, совсем пропала бы! Ты одна мне мозги можешь вправить!» А Фомина в ответ добродушно шутила: «Ну да, Маня, я при тебе, как санитарка в дурдоме!»

Однажды, где-то в конце мая, Маня познакомила Фомину с очередным своим претендентом на руку и сердце. Звали претендента винтажным, редким именем – Демид. Дема, Демушка… И был Дема сказочно красив – рост под два метра, голливудская улыбка и даже сережка в ухе. Правда, глуповат еще парень, по-щенячьи, но это возрастное, излечимое.

Как-то решили они втроем прогуляться по центру Москвы, по Тверской. В кафе летнем сидели. Лизали мороженое, щурились на ярком весеннем солнышке. Как и всякий влюбленный, Демид болтал с Маней о чем-то веселом и глупом, мало обращая внимания на невзрачную Фомину. Фомина же почему-то не чувствовала ни вкуса мороженого, ни тепла, даримого солнцем. То и дело бросала она мрачные взгляды на Маниного приятеля, и сердце ее наполнялось наичернейшей завистью. Фоминой хотелось, чтобы Дема принадлежал ей, чтобы только ей говорил он эти восхитительно-нежные глупости. Себя она в тот момент почти ненавидела – такую скучную, в унылой одежде и с примитивной косой на затылке.

«Он тебе нравится? Одобряешь?» – шепотом спросила Симакова, улучив удобный момент. «Одобряю…» – с тоской ответила Фомина.

С тоской – потому как нечто странное случилось с ней. Словно переключатель какой в мозгу щелкнул. Двадцать пять лет прожила на белом свете одним человеком, а потом р-раз – и все с ног на голову перевернулось! Появился другой человек.

Влюбилась наконец-то?

Потому что после этой прогулки она не спала несколько ночей кряду, думая только о Демиде. Перебирала неутешительные подробности – Демид работал манекенщиком у известного российского кутюрье и одновременно снимался для какого-то крутого журнала, для «Плейбоя», что ли… Красавец, хоть и с сережкой. (Впрочем, в «правильном», гетеросексуальном ухе.) Эти подробности лишний раз подтверждали его красоту и тем самым – невозможность любви между ним и скучной девицей с косой.

«Но почему невозможно?» – вдруг подумала Фомина, отбрасывая от себя пачку соленого печенья и томик фэнтези. «А что, если…»

…Она начала изнурять себя диетами и фитнесом. Особо толстой она никогда не выглядела, скорее – бесформенной.

Скоро здоровый образ жизни дал свои результаты. Но Фомина поняла, что этого мало. Стройных девиц сейчас пруд пруди. Вот откуда взять столько денег, чтобы с симаковским шиком подчеркнуть с помощью одежды свои новые, упругие формы? Родители у Фоминой – пенсионеры, помочь деньгами не могут, а собственная зарплата – это же смешно. Господи, да как она только согласилась с этим архивом связаться! При ее-то образовании…

Высшее образование. Да, среди многочисленных минусов у Фоминой имелся неоспоримый плюс – высшее образование. Она – инженер-строитель.

Работу по специальности найти, в принципе, можно. Но, опять же, это будут копейки. Она не дизайнер, не архитектор, не аудитор, ни пиар-менеджер даже, на худой конец… О чем она только думала раньше, согласившись на этот скучный вуз, в котором работала ее тетка?

«Что делать, что делать?!» – металась обезумевшая Фомина, ни на мгновение не забывая голливудскую улыбку Демушки.

Потому что сдаваться она не желала. Она принялась перебирать все свои школьные и институтские знакомства, чтобы ухватиться хоть за что-нибудь, хоть какую-нибудь ниточку найти, которая бы вывела ее к обеспеченной жизни.

Обычно Фомина людей сторонилась, общения не любила – оно тяготило ее. Есть Симакова рядом – и ладно. А тут пришлось залезть в социальные сети, болтать со всеми подряд, в том числе и с теми, кто ей был неприятен, кто дразнил ее в детстве за старомодную косу, потом встречаться с этими людьми в реале…

В своем маниакальном упорстве Фомина перестала походить на себя прежнюю – ленивую и робкую. Она бойко сыпала умными словами, расточала добротные, широкие улыбки и уже осенью сумела устроиться на работу в крупную строительную фирму. Даже по специальности! Платили в несколько раз больше, чем в институтском архиве.

Но и этого Фоминой было мало. Она не хотела останавливаться.

Неуемное честолюбие внезапно проснулось в ней, и очень быстро Фомина стала продвигаться по служебной лестнице. Она делала карьеру! Теперь она читала другие книги – по экономике. И продолжала лилейно заботиться о своей внешности. Дорогие французские кремы, делающие кожу розовой и мягкой, бальзамы для волос, придающие им блеск и невиданную шелковистость…

Свою косу она теперь укладывала в парикмахерской. Как раз мода на косы-то пошла! Ей делали на голове нечто изысканное, французисто-небрежное…

Звезда Фоминой засияла высоко и ярко. Мужчины толпами бегали за красавицей и умницей, но она отвергала все ухаживания, она помнила только об одном, самом красивом из них – и ждала своего часа.

…Гром прогремел в середине весны, когда Фомина узнала о грядущей помолвке Мани и Демида. Она была приглашена на семейное торжество – задушевная подруга как-никак. Но Фомина не впала в отчаяние, ведь помолвка – это еще не свадьба. А хоть бы и свадьба…

Ее прическа, ее макияж, ее одежда – были строго продуманы, когда она появилась в загородном доме Симаковых, битком набитом гостями. На празднике присутствовало множество красивейших девиц, но Фомина выглядела лучше всех. Даже лучше прехорошенькой невесты. Выбрав удобный момент, Фомина приблизилась к жениху и заговорила с ним. О чем – не важно, важно – как. Короче, юный Аполлон понял, что пришел его настоящий хозяин. Хозяйка.

Фомина – победила. Ей повезло еще и потому, что Дема, несмотря на свою лакированную внешность, являлся мальчиком нежным и романтичным, покорным сильной воле.

В этот вечер Дема ушел с ней.

Фомина торжествовала. Симакова рыдала, родители ее утешали, почем зря костеря коварную подружку дочери, а красавчик Демид… Красавчик Демид терял голову в приступе новой любви. Сиренью благоухал май – ровно год прошел с той поры, как Фомина решилась переменить свою жизнь.

Сияло нежное майское солнышко, и нежный Демушка во время прогулок по Тверской шептал Фоминой на ушко нежные слова, этакие восхитительные бредни, понятные только влюбленным, но странно, красавица и умница Фомина их почему-то не понимала. Не принимала.

Разлюбила?

Когда прошла первая радость победы, она почувствовала скуку в обществе Демида. К концу мая он окончательно надоел ей со своими нежностями и восторгами. Смазливый щенок. Она что, спятила – связываться с каким-то манекенщиком?!

Да, она его разлюбила, но поменяться обратно, превратившись вновь в скучную девицу, – тоже уже не смогла.

И вообще, как она жила раньше? Даже не жила, а словно в норке сидела, боясь сделать лишний шаг, боясь переменить что-либо… А ведь, оказывается, это так интересно – меняться, рисковать. Идти вперед, вверх. Девушка уже думала о новой любви – с мужчиной умным и волевым, с мужчиной-завоевателем. С таким бы она пошла еще дальше. К самому Солнцу!

Решив так, Фомина безжалостно срезала свои ультрамодные длинные волосы, которые, как ей казалось, делали ее похожей на принцессу-паиньку. С короткой стрижкой она выглядела красивее и жестче, настоящей подругой будущего супермена.

По вечерам сотовый телефон звонил не переставая, на экране высвечивалось имя – «Дема». Фомина на звонки не отвечала.

Однажды он сам явился к ней домой – грустный, обиженный мальчик, и стал обвинять ее в равнодушии. Он упрекал ее и за обрезанные волосы, его испугал облик новой – сильной и жесткой – Фоминой. Но она его не слушала. Она испытывала только раздражение.

Когда он сказал, что умрет без нее, что он выбросится из окна, повесится – по-детски так сказал, забавно, – Фомина расхохоталась. Она бросила ему в лицо свою длинную черную косу, красиво упакованную в целлофан, со словами – вот, мол, тебе веревка.

Дема взял косу, грустно посмотрел на Фомину и ответил, что именно так он и поступит. Фоминой было все равно. Она только вздохнула облегченно, когда дверь за ним наконец захлопнулась.

Дарья Дезомбре

Стать регентом

Комната у Окиянина была маленькой, на этаже для некурящих, но почему-то пропахшая сигаретным дымом. Он поморщился и начал распаковывать багаж – всего-то два костюма. Один очень приличный – надеть в день доклада и еще один, просто приличный; пара рубашек и несколько галстуков. К галстукам он относился трепетно: ненавидел эту богемную неопрятность, часто присутствующую у научной братии. Растянутые свитера и несвежие джинсы, мол, мы все в науке.

Телефон зазвонил, когда он вышел из душа.

– Окиянин, – завопил радостно голос в трубке, и Яр узнал Каминского, школьного еще приятеля, уже пару лет сидящего в Массачусетсе – вот я тебя и рассекретил! Девушка на ресепшен – премиленькая, кстати – доложила, что очень важный белобрысый господин уже полчаса как в номере!

– Привет, – Окиянин понял, что придется спуститься, и настроение от этого не улучшилось. – Я собирался еще чуть-чуть поработать.

– Поработать?! – Леня аж задохнулся. – Сдурел? Завтра будешь работать! Я тебя, коптилку нордическую, не видел уже сто лет!

Яр вздохнул и покосился на бумаги, лежащие на столе.

– Хорошо, – согласился он за секунду до того, как Каминский обиделся. – Спущусь через пять минут.

И повесил трубку.

В баре уже собралось немало разношерстного народу. Окиянину подумалось, что десяток лучших мировых умов в области теоретической физики, собранные в одном питейном заведении, не слишком отличаются от группы местных завсегдатаев. Дым стоял коромыслом, на столах пенились кружки с пивом. Завтра – Яр неприязненно оглядел толпу – в конференц-зале будет витать легкий дух перегара. Какая бессмысленная потеря времени. Каминский стоял к нему спиной, но не узнать его было невозможно: долговязый – почти такого же роста, что и Окиянин, с шапкой вьющихся волос, он уже с кем-то беседовал, энергично подкрепляя слова влажной от подтеков пива кружкой.

– Привет, – Окиянин подошел неслышно сзади.

– Ярик! – обернувшись, Каминский расплылся в добродушной улыбке и бросился, по обыкновению, охлопывать его по плечам. – Ты в полной форме, смотри-ка! Молодец! Ну, просто арийский идеал: в здоровом теле – мощнейший мозг!

И он знаками дал понять бармену, что требуется еще одно пиво.

– Ты Силенова видел уже?

Яр отрицательно покачал головой.

Каминский загадочно улыбнулся.

– Мы работаем, как выяснилось, над пограничной задачей. Читал его статью в Physics Today?

Окиянин кивнул.

– Ха! – Леня взял его за локоть и зашептал жарко на ухо: – У меня эти результаты были уже год назад. Все сыро, конечно. У него еще больше, чем у меня, но, поверь мне… – и тут шепот стал совсем горячим, – тянет на Нобелевку!

Яр улыбнулся ему – как он один и мог – только тонким ртом, а сам устало подумал, что ничего не меняется: все работают над темами, исключительно под «Нобелевку», все боятся, что кто-нибудь дойдет быстрее них до секретов мироздания. Вокруг, как водится, больше сплетен, чем настоящей науки и настоящего в ней движения. В околонаучных интригах Яр был не силен – не потому, что не получалось – у него всегда получалось. Все. Просто было жаль времени. Вот почему он уехал в провинциальный европейский институт, где ему, впрочем, сразу же дали на откуп лабораторию. И да, именно оттуда, а не из хваленого Эм Ай Ти поступали самые блестящие научные статьи. Подписанные только им. Никакого соавторства. Яр был одиночкой. Убежденным одиночкой и истовым трудоголиком. Его мало кто любил в научных кругах, но ему было на это глубоко наплевать. В научных кругах, как и в любых тусовках, связанных с творчеством, вообще мало кто кого любит. Разве что Каминский нежно к нему относился по старой памяти…

А Каминский меж тем махал длинными музыкальными руками и возбужденно, как будто молчаливый Окиянин в чем-то с ним спорил, разворачивал перед ним общую картину исследований в области теоретической физики в Европе и Штатах. Картина была четкой и верной – что и неудивительно, Каминский был малый с хорошей головой. Окиянин внимательно слушал и иногда вставлял слово, когда… когда вдруг за столом в углу бара увидел Его. Нет, сначала он просто периферийным зрением выхватил знакомое темное каре. И вздрогнул. Повернув голову, Яр осмотрел фигуру, сидящую к нему спиной: узкие плечи, обтянутые старым свитером, сгорбленный – да так, что виден позвоночник. Вот тот повернулся в профиль – и горло Окиянина сжалось от давней ненависти, кровь бросилась в лицо.

– Ты не согласен? – рядом Каминский совсем по-детски моргнул.

Окиянин покачал головой и отвернулся в сторону.

– Что-то я нехорошо себя чувствую, – сказал он. – Не выспался. Ты прости меня, я пойду – лягу.

Каминский внимательно на него посмотрел.

– Может, вызвать врача? – голос у него сделался обеспокоенным, видно, с лицом у Окиянина и правда творилось что-то не то.

– Нет, просто тяжелый перелет. Извини. – И он быстро вышел из бара, чувствуя спиной встревоженный Ленин взгляд.

В номере он с ожесточением бросал себе в лицо пригоршни ледяной воды, пока не застыл: вцепившись руками в края раковины, глядя на мокрую свою физиономию в маленьком зеркале. Он нравился себе, Окиянин. Как нравились ему звуки его фамилии и имени – с тех пор, как Ярослав превратился в краткое «Яр». Нравились правильные черты лица, и до некоторого времени – голубые глаза. Холодные – вот как она сказала в тот день, когда он невольно подслушал под дверью. И близкопоставленные. Окиянин этого не находил, но ей-то казалось именно так – и стало неважным, как считал он сам. А волосы Яр стриг всегда очень коротко – почти по-военному. Впрочем, военным был весь стиль его жизни. Распланированный. Четкий. Никакого – я подумаю над вопросом в пивной, подойду в институт к полудню и напишу, что надумал. Никакой свободы, свойственной творческой научной братии. Хотя Окиянин давно подозревал, что те из «братии», кто достиг чего бы то ни было, как и сам Яр, жили в ритме казармы.

А он – ОН! – раздражал его всем. И длинными волосами, и небрежностью, с которой он обращался с собственным временем и в конечном итоге с собственным талантом. А талант у него был. Окиянин вытер с силой лицо и прошел в комнату. Да, талант у него был уровня самого Яра. И это и бесило Окиянина больше всего. Как там сказал профессор Кадишев (она тогда уже переехала «к нему» жить)? Какой теплый и сильный талант! Яр тогда не выдержал – что с ним случалось редко – и быстрым шагом вышел из лаборатории. Он нисколько не комплексовал по поводу силы своего дарования, но знал: никто и никогда не назовет его талант «теплым».

Время было детское – часов десять, и Яр решил еще почитать. Но сначала позвонить Ирине. Разговор с ней, как ни странно, его успокоил: отдалил все, что стало вспоминаться с такой силой при одном взгляде на эту спину, на профиль с выдающимся «шнобелем», на карие глаза чуть навыкате.

– Как ты устроился? – голос Ирины был в меру обеспокоенным. Она знала, что муж устраивается на новом месте с четкостью и быстротой спартанца. И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Я тут сходила на распродажу, нашла тебе премиленький свитерок.

– Хорошо. – Яр ответил на обе фразы. Свитерок он все равно носить не будет, тем более «премиленький», но у Ирины уже было мало места в собственных шкафах, поэтому она удовлетворяла свою безобидную страсть к шопингу, покупая вещи Окиянину.

– Встретила Лизу… – Лиза была женой коллеги Яра, столь же безмозглая, как и Ирина.

Надо заметить, что Яра не удручала глупость жены, напротив: он справедливо считал себя умнее и образованнее девяноста девяти процентов земного населения, и почему-то бо€льшая разница в интеллекте была для него менее раздражающа.

– Они очень плохо живут, – «озабоченным» тоном заметила Ирина.

Яр понимал, что перипетии в личной жизни подруги только радуют ее на фоне собственного благополучия. – Лиза хочет от него уйти, представляешь?! Мы искали, сколько стоит снять квартиру сейчас в Питере.

– И что же?

– Очень дорого, – с удовлетворением констатировала Ирина.

– Итак, Лиза остается на месте? – Яр очень ясно представил себе, как две подружки склонились над экраном компьютера с сайтами агентств по недвижимости, потом горестно повздыхали, выпили чуть-чуть коньяка из бара, а затем вышли «делать шопинг». Впрочем, может быть, «премиленький свитер» был ДО.

– Ярослав, что-нибудь случилось? – вдруг спросила она совсем другим, напряженным голосом. Интуиция у нее была звериная.

– Что должно было случиться? – раздражение опять поднялось упругой волной.

– Не знаю. У тебя голос какой-то… не такой.

– Попытайся сформулировать свою мысль более четко, дорогая, – тон у него сделался ледяным.

– Я скучаю по тебе, любимый, – теперь Ирина была явно испугана.

– Я тоже, – как можно мягче сказал он. – Спокойной ночи.

Он попытался почитать научные журналы, но сосредоточиться не получалось.

Так где же они все-таки познакомились?

Он знал, казалось, про Варю все. Гордился тем, как из разных, часто косвенных, источников получал информацию – и ему никогда не надоедала эта охота: за ее детскими воспоминаниями, за ее подростковыми страхами, за ее семейной историей, за деталями ее первой любви, да мало ли за чем еще… И при этом ему не было известно про нее столь важного: всех родинок на ее теле, в какой позе она любит заниматься любовью, как пахнет после этого… И хотя он знал о ней бесконечно много, эти редкие лакуны бесили Яра и делали его знания ненужным хламом. Вот и теперь – пожалуйста – он не помнит, где они познакомились со своим Караваем. Хотя помнит детали всех ее отношений с другими, много менее важными в ее жизни мужчинами. Нет, конечно, она его «берегла». Как только появлялся «новенький», как Яр его для себя определял, он догадывался об этом по косвенным признакам: ее не было дома вечерами, когда он звонил; она отказывалась от приглашений в театр или на концерты. Или напротив: он набирал ее номер, и было беспробудно занято в течение добрых двух часов. Но он все равно дозванивался – традиция эта была святой для него и для нее. Его голос был последним, который она слышала каждый день: уже лежа в постели, зажав трубку между ухом и подушкой.

– Я люблю тебя, – говорил он.

– Оушен, спокойной ночи, – отвечала она.

Яр решил принять снотворное и лечь. Бессмысленно таращиться в пустоту окна и пытаться не думать о Варе. Бессмысленно не думать о Варе. Ему впервые пришло в голову, что если бы он мог каждое утро просыпаться с ней рядом, то у него никогда бы не получилось то, что получилось, в науке. Он прошел босиком в ванную, зажав таблетки в руке, и, не зажигая света, на ощупь нашарил стакан. Налил воды. Перед ним снова было зеркало, но темнота была абсолютной: он никогда бы не смог ничего в этом зеркале увидеть, кроме своих страхов. Таблетки противно застряли в горле, и на языке стало расползаться горькое, гадкое… Яр осторожно поставил стакан обратно на полочку над раковиной.

Когда они познакомились с будущей женой, Вари уже не было в Питере. Она уехала в Америку через полгода после Каравая. В столицу мормонского штата Юта, в «заштатную» лабораторию, как она сама шутила. Они не общались эти последние полгода после ее свадьбы: он не пришел ни на саму свадьбу, ни на отвальную, хотя зван был повсюду. Он вообще был в каком-то тумане, работал как умалишенный, возвращался домой за полночь. На выходных пытался пить – но не выходило. Ах, эта его нордическая натура! Не дававшая ему опуститься до скотского состояния, как бы тоска ни хватала за сердце.

И все, все же… Разве эту тоску можно было сравнить с тем мучительным состоянием пустоты, когда она уехала! Как же он мог, истязал Яр себя – не прийти в аэропорт?! Почему просто не стоял где-нибудь в углу и не смотрел на нее издали?! А вдруг она плакала перед отъездом, а рядом были только эти ее завистливые курицы – подруги? И он бы мог просто прижать ее к себе и не отпускать головы в вечно спутанных, как она ни старалась их расчесывать, мягких кудрях и шептать на ухо, что можно не уезжать к этому ее Караваю, что можно остаться в любимом городе и жить с ним, Окияниным…

Почему же его там не было?! Зато теперь – теперь, когда горло было залито, как свинцом, отчаянием, он мог провести час, стоя внизу у эскалатора на ее станции метро, глядя на безостановочный людской поток и никого не видя. Однажды он почувствовал, как чья-то рука легонько касается плеча – рядом стояла одна из самых приличных ее подруг, единственная, кого молчаливое служение Окиянина не раздражало. Ах, как они бесились тогда, ее подружки! Год за годом он встречал Варю со всех вечеринок, ходил вместе на концерты, водил в сессию в институт, крепко держа за ледяную руку (у нее всегда были холодные руки, всему виной низкое давление). Год за годом они пытались «открыть ему глаза», обмолвясь будто бы случайно, что у Вари новый кавалер, и впиваясь глазами в его физиономию с нездоровым любопытством – не побледнел ли? Ярово лицо – спокойное и почти отрешенное – всегда их разочаровывало. Одна даже однажды предположила (он отошел в театре за кофе), что он тайный импотент или голубой. Окиянин тогда испытал жгучее желание отыметь девку прямо на столике театрального буфета, но он только улыбнулся, протягивая гадине ее чашку кофе чуть дрожащими от ярости пальцами.

А эта встреченная в метро подруга была из доброжелательных, жалела его (чем вызывала у Окиянина в свое время не меньшее бешенство), и он вдруг начал умолять ее зайти с ним в кафе и, когда она, слава богу, согласилась, стал изливать душу. Как ему плохо и пусто в этом городе, как бессмысленно без Вари и как все ему о Варе напоминает – и немудрено, ведь он думает только о ней. Вот – стоит как истукан внизу эскалатора и ждет, будто она сейчас появится, с извиняющейся гримаской – за вечные опоздания, и чмокнет в щеку, обдав своим запахом и мягкостью волос. А потом отдаст сумку, и они войдут в электричку. И если повезет, будет час пик и она будет прижата к нему чужими потными телами, а он станет только придерживать ее, положив ладонь чуть выше того места, куда ее хотелось бы положить. Чуть выше, но как близко! Он разрыдался тогда – в первый и последний раз – и вспомнить стыдно, но подруга – да благослови Господь ее такт – глядела в окно, пока он приходил в себя, хотя смотреть за окном было ну совершенно не на что. Чуть раньше она попыталась ему рассказать, как Варя живет там, в своем Солт-Лейк-Сити со своим Караваем, но он пресек это сразу же – он уже тогда ничего не хотел знать. А сейчас? Яр уткнулся лицом в подушку. Ткань была уже нагрета горячечной щекой. Нет, сказал он себе. Ничего он не будет спрашивать, даже если вдруг этот… Захочет поделиться с ним своим заоблачным супружеским счастьем.

И за минуту до того, как провалиться в полуобморочный сон, перед глазами его вдруг вспыхнула яркая, как из другой жизни, картинка: он, Окиянин, стоит вниз головой на дне рождении Костика, лучшего друга. Он стоит вниз головой на спор, в коридоре, а в квартиру входит девушка в легком сарафане с открытыми тонкими руками, с низко, как у Одри Хепберн, подстриженной челкой… И Костя торжественно объявляет: «Знакомьтесь, моя девушка, Варвара!» Окиянин тогда неловко «упал» с головы, что вызвало всеобщий смех. И, представляясь девушке, он уже понял, что убъет Костю, потому что девушка была… Она, словом, не имела к Косте никакого отношения, хотя влюбленный Костя этого еще не знал… К слову сказать, Костю убивать не пришлось – расстались они с Варей быстро, но и Яр постепенно свел общение с ним на «нет». Ему самому не хотелось себе признаваться, что дело просто было в том, что Костя с Варей спал и тем автоматически стал Окиянину отвратителен…

На следующее утро его разбудила уже новая девица с ресепшен: он совсем забыл, что сам попросил поднять его в полседьмого для обязательной пробежки. Спускаясь на лифте, Яр кожей ощущал тишину погруженного в сон отеля. Ему было все равно, в какую сторону бежать, и он взял направление на шпиль городской ратуши. И не ошибся: через пять минут он уже стоял, задрав голову, разглядывая позолоченого человечка на шпиле. Небо было ясное, и человечек блестел в лазоревых высотах, гордый и одинокий. Яр вспомнил о символике городской скульптуры – о ней говорилось в книге, которую он недавно прочел. Читал Окиянин много и эрудиции был пугающей. Вот, к примеру, символика средневековой скульптуры, с кем поделиться мыслью? Раньше он все выплескивал Варе, и все приобретало ценность, только уже будучи ей рассказанным. Он вспомнил, как однажды в сессию, за сорок минут поездки в метро от ее дома до института, успел «закачать» в нее уйму знаний по французской литературе конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Да так, что она, смеясь и хватая его за локоть (ах, ну почему же за локоть, любовь моя!), выговаривала, что он не обязан предоставлять ей такие сведения об отношениях Верлена и Рембо, все равно она не сможет изложить сии ценнейшие детали преподавателю! В тот день он не стал ее ждать с экзамена – по ее смущенному лицу Яр понял, что на встречу планируется очередной поклонник. Так, выйдя из здания факультета, Яр позвонил одной из старинных приятельниц, пригласив ее в свою комнату на Васильевском. Приглашение без экивоков было тотчас же принято. Девушка была из тех, что ему обычно нравились – высокая, с крупной грудью и ягодицами. Когда они отзанимались любовью, она закурила и спросила:

– Ты, случаем, умирать не собираешься?

– Почему? – только и мог он ответить, откинувшись на подушки.

Она затянулась.

– Да просто трахался, как в последний раз.

– Да нет, не в последний. – Окиянину уже хотелось, чтобы она ушла.

– Завтра встретимся? – девушка не глядя пошарила руками под кроватью в поисках колготок.

– Я позвоню, – он взглянул на часы, машинально отметив, что Варя должна была уже выйти из института со своим кавалером.

Варя, конечно, прекрасно понимала, что ее отношения с Окияниным («Оушеном», как она его частенько называла, переведя Окиянина в Море-Окияна, а потом и в английскую версию) нельзя назвать нормальными. Дружить с влюбленным в тебя мужчиной, тем более столь тяжело влюбленным, извращение. Желание, которое он к ней испытывал, Яр прятал истово, берег от взглядов, как девичью честь. Это и был вопрос гордости – еще не хватало и этого последнего унижения: знать, что она видит, что он… Иногда ему казалось, что если бы он попросил, то Варя пришла бы к нему в коммуналку на Васильевском, но разве о таком просят? Но порой было наплевать, что «не просят». В такие моменты голубые глаза Яра темнели, а Варя вдруг отворачивалась и начинала говорить о ерунде.

Впрочем, после того подслушанного разговора Окиянин понял, что просить никогда не будет.

Дело было за городом, они приехали на дачу к очередной ее подруге. Пока Варя и подруга готовили обед, Окиянин наносил воды с колонки. Подойдя к двери на кухню, он услышал:

– Да дай ты ему, Варька! Прямо ж сердце надрывается на него смотреть!

– Кать, – произнесла Варя совсем не своим, а каким-то больным голосом. – Не могу я. Ты думаешь, я не вижу, что он меня любит все эти годы и никто меня как он любить не будет?

– Ну, это положим, – раздался стук ножа, видно, он застал подруг за резкой салата. – Жизнь-то длинная. Чего головой-то мотаешь?

– Не могу я. Правда. Отторжение у меня какое-то на него. Со всеми могу, а с ним… Он странный, Оушен.

– В плане – псих?

– Нет, – Варя задумалась, а Яр затаил дыхание. – Есть в нем что-то ненормальное. Глаза голубые, холодные – ты же знаешь, я люблю карие. И – посажены очень близко.

Катя засмеялась. Потом Варя.

– Ладно, Катька, такова се ля ви. Один он меня любит, а меня от него физически воротит. Ни с кем другим такого нет. Хотя, думаю, в постели он должен быть очень ничего…

Яр тихо отошел от двери и долго держал голову под ледяной водой колонки.

На следующий день у него поднялась температура. Это был единственный раз, когда Варя пришла навестить его. Окиянин знал, что выглядит ужасно, весь в поту, с темными кругами под глазами, но ему было все равно. Она тихо сидела на краю его постели и говорила полушепотом о каких-то пустяках, поглаживая его влажную руку и изредка вытирая ему капли пота на лбу.

– Тебе не противно? – спросил он.

– С ума сошел? – Варя поцеловала его в мокрый лоб.

Может, ему тогда все послышалось? – вскипела безумная надежда. Может, это было началом сегодняшнего бреда? В его охваченном жаром сознании отказывались отделиться физический контакт ухода за больным с физическим контактом, окрашенным вожделением. Возможно, если бы не мать, он решился бы, под влиянием высоких температур, притянуть ее к губам, пригвоздив тонкие кисти к матрацу со сбившейся влажной простыней – и пусть ей будет больно, как ему больно всегда в ее присутствии. И в отсутствии ее же. Но мама вошла в комнату и неискренним «гостеприимным» голосом предложила чаю. Варя только улыбнулась смущенно и покачала головой. Ненависть шла от матери волнами, и натужно натянутая улыбка не могла никого убедить. А уж тем более Варю. Она очень быстро свернула беседу и собралась уходить, пожелав ему скорого выздоровления. Он даже встал и, несмотря на протесты обеих, пошел, проводил ее до входной двери: он просто боялся, что мать что-нибудь скажет Варе, оставшись с ней тет-а-тет в прохладном сумраке прихожей.

– Господи, ни кожи ни рожи, – выкрикнула мать ему в спину, пока он, покачиваясь, ковылял обратно в комнату. – Слава, сколько можно-то! Лучше б ты в школе влюбился!

– Что? – Окиянин уже откинулся на подушки, пытаясь поймать в воздухе ее запах. Безрезультатно. Нос был заложен.

– Нина Александровна сказала, что эта самая романтическая любовь должна быть пережита как можно раньше, как переходный возраст. Иначе принимает форму, как у тебя, тяжелой затяжной болезни!

Окиянин уже взялся за очередную книгу Даррелла.

– Дура твоя Нина Александровна. Мама!

– Что? – мать появилась уже с чашкой чая.

– Ведь ты этого не думаешь…

– Чего «этого»?

– Про кожу с рожей. Точнее, их отсутствие.

– Нет, – вздохнула мама. – Не думаю.

Яр отхлебнул чая и снова погрузился в Александрийский Квартет. Ему было наплевать на то, как кто бы то ни было оценивает Варю. Даже мама. Но справедливость должна была восторжествовать.

День прошел неплохо. На один интересный доклад приходилось две «пренаучные мастурбации», как называл их про себя Яр, но и там он умудрялся выловить золотую пыльцу – чтобы не терять драгоценного времени. И, как сильно бы удивились докладчики, часто совсем не там, где ловили они сами свои далекие от гениальных мысли. Окиянин записывал данные в кожаный блокнот, значочками: вечером он все расшифрует и еще раз пройдется по записям. Скорее всего, девяносто процентов окажется ненужным хламом, но остаются еще десять. Да, остаются еще десять… Он поймал себя на том, что уже не в первый раз оглядывает зал, будто кого-то ищет. Глупости! Окиянин сжал с досадой ручку. Ему совершенно не интересно Его видеть. У него, Окиянина, к нему нет вопросов. Все эти годы – все последние семь лет, если быть точным – он отказывал себе в каких-либо новостях «с того берега». Женщина, живущая где-то под Лас-Вегасом с Ним, точнее, Его жена, ему не интересна. Единственный укол, холодная игла под ребро, когда, читая очередную статью в научном журнале, он натыкался на ненавистную фамилию и с нездоровым интересом начинал ее изучать на предмет наличия слабых мест. И всегда находил. Таков уж он был – Окиянин. Всегда находил что искал. Впрочем, в последнее время статей под авторством или соавторством Каравая было все меньше, что Яр отмечал с плохо скрываемым удовлетворением. Правда, иногда мерзкий червячок шептал ему на ухо, что Караваю не до науки – он-де весь в своей семейной жизни.

И все же, когда она с ним познакомилась? Ведь в тот вечер, который Яр, будь он склонен к патетике, назвал бы «роковым», они уже были знакомы. Как?!

Дело было в каком-то доме отдыха, куда регулярно свозили научную молодежь на предмет общения. Идея было недурственная, но не учитывающая особенность молодой научной братии примитивно напиваться, собираясь сообществом более трех. А тут – загород, крещенские морозы, дешевая водка в киосках рядом с вокзалом и почти полная безнадзорность. У Вари была дача поблизости, и она умолила Яра (видно, на даче была уж полная тоска) взять ее на свою «тусовку». Пообещав себе, что он проводит ее домой еще до того, как все светлые умы современности напьются в зюзю, весь в радостной дрожи от предстоящей встречи (они не виделись около недели, и Яр уже совсем извелся в ее отсутствие), он сел в продуваемый ледяными ветрами львовский автобусик и поехал встречать Варю на станцию. Он точно помнит, как Варя была одета в тот день, – на все, что ее касалось, память у Яра была еще более острая, чем обычно. Она вышла на перрон раскрасневшаяся, в черной ушастой шапке и черном узком пальто, с длинным шарфом, замотанным в несколько слоев, но все равно еще достающем до пояса. Она была элегантна, тем паче в окружении дачников в ватниках и пуховиках. Она была прекрасна.

– Ла принчипесса! – воскликнул он, бросившись к ней. «Ла принчипесса» было данное им Варе, и уже давно, прозвище.

– Оушен, – откликнулась Варя и также бросилась к нему. – Я соскучилась, – она взглянула снизу вверх в его опрокинутое от счастья лицо и рассмеялась. – Кроме того, я еще и потеряла варежки.

Он, молча улыбаясь, протянул ей свои огромные перчатки. Она взяла только одну («Так будет честнее») и попыталась засунуть в нее обе ладони. Стоя на остановке автобуса, они, хохоча, искали тысячу и один способ спасения ее оледеневших пальцев. Варя продолжала отказываться от второй перчатки, и залезала красными от мороза пальцами то в рукав его зимней куртки, то между пуговицами: в теплое нутро меж курткой и шерстяным свитером. Яр тогда, помнится, пожалел, что не надел куртку на голое тело: от одной мысли о прикосновении ее холодных пальцев к его горячему животу ему становилось так жарко, что он был готов отдать не то что две перчатки, но и куртку, и этот чертов свитер…

Когда они приехали, пьянство еще не началось: все ходили тенями после вчерашнего и ждали «продолжения банкета». Варя была не единственной девушкой: привозить и даже оставлять в своем номере герлфренд официально не запрещалось: номеров было более, чем достаточно. Но все равно, ей, привыкшей учиться в девичьем инязе, столь обильное количество смурных небритых мужских физиономий было в диковинку. Она с любопытством оглядывала столпившихся вокруг бильярдных столов и столов для пинг-понга мужчин, и изредка тянула его за рукав с требованием комментария по поводу того или иного «светила» в области физики. За одним из столов игра собрала особенно много народу. Вот парень, красный как рак, видимо, проигравший, с трудом выбрался из плотного кружка болельщиков, подгоняемый насмешливыми комментариями, и Варя, воспользовавшись расступившейся толпой, проскользнула прямо к столу. Окиянин протиснулся за ней. «Новенький» нервно мелил свой кий, а напротив него, зажав сигарету в маленькой, почти детской руке, расслабленно покуривал молодой человек лет двадцати трех, с черным каре, почти закрывающим карие глаза навыкате, и большим носом, делающим его выразительное лицо смешным и мгновенно запоминающимся (она потом скажет: «трогательным»). На молодом человеке была растянутая кофта с кожаными пуговицами, и перед первым ударом он двумя привычными жестами одернул наверх рукава кофты и убрал челку с глаз за ухо. Кий в четком сухом размахе разбил шары и забил один из них сразу в лунку. Бильярд был «русским», а не пулом, и это попадание было сродни чуду. По рядам зрителей пронесся восхищенный вздох. Юноша поднял голову и, поигрывая густыми бровями «домиком», спросил у присутствующих:

– Продолжим?

– Давай, Санек, покажи ему! – закричали в толпе.

«Санек» снова склонился над кием и ударил. Шар мягко покатился и толкнул другой, покатившийся еще мягче и прямо в лунку. В последующие пять минут он забил все оставшиеся шары. Окружение уже рыдало от восторга, когда он нарочито небрежно отставил кий, торжествующе улыбнулся какой-то очень мальчишеской улыбкой и взял из пепельницы, стоящей тут же на бортике, недокуренную сигарету. Кто-то услужливо поднес спичку. Молодой человек с явным удовольствием затянулся и сладко потянулся. Противник тем временем с мрачным лицом отсчитывал купюры, зажав под мышкой так и не понадобившийся ему, столь качественно надраенный мелом кий.

– Объясни, а, как это у тебя выходит? – спросил полный тип, стоящий справа от Вари.

– Всегда играю на деньги, – ответил тот, сложив бровки-домиком в обаятельнейшую гримаску, пряча выигрыш в карман джинсов. – Когда играю на деньги, никогда не проигрываю.

– Это правда, – зашептал полный кому-то у Окиянина за спиной. – В преферанс он тоже «сделает» любого.

А тем временем Он увидел Варю и они одновременно сказали:

– Привет!

И засмеялись.

– Ты как здесь оказалась? – спросил он, проходя к ним поближе. Все расступались.

– Вот, – она, не отрывая от него взгляда, показала на стоящего за ее плечом Окиянина.

– Твой молодой человек? – спросил Саша, и тут уже Варя и Окиянин ответили одновременно.

– Нет, – сказала Варя.

– Да. – Окиянин.

Что вдруг на него нашло? Никогда раньше он не претендовал на пошлое наименование ее бойфренда.

– Понятно, – кивнул с улыбкой Саша, и у Окиянина свело скулы от желания сейчас же дать ему в морду. А тот, ничего не подозревая, протянул ему ладонь:

– Каравай. Александр.

– Окиянин. Яр. – Он с трудом сдержался, чтобы не сломать тонкие пальцы.

– Наслышан. Даже читал статью.

Эта статья вышла на английском языке и была первой Яровой публикацией в серьезном журнале. Окиянин ею очень гордился, но получать комплименты от этого сопляка, младше его года на четыре?

– Пойдемте выпьем по… чему-нибудь. Не знаю, что тут есть в ближайшем баре. Я, как видите, сегодня при деньгах, – предложил сопляк.

– Пойдемте, – согласилась Варя.

– Тут вряд ли окажется твой любимый мартини, – хмуро отметил Яр. Но ее уже не было с Окияниным, хоть она и шла ближе к нему, чем к этому недоростку… И когда они уселись за один столик в баре, ощущение это превратилось в уверенность: вокруг них обоих мгновенно создалось какое-то им одним доступное пространство, в воздухе шли от одного к другому тайные токи, и он, Яр, почувствовал себя на обочине, хоть и живо принимал участие в беседе. Более того, даже специально увел ее в научные дебри, что было не слишком вежливо по отношению к Варе; но Яр уже не мог, не знал, как разорвать эту непонятную связь. Он говорил о последних разработках в области полупроводников, а сам проклинал себя за то, что привез ее сюда. Идиот, дурак, осел!

– Откуда такая фамилия, Каравай? – вдруг спросила Варя, перебив их беседу. И Каравай тут же переключился, будто вся их профессиональная с Яром дискуссия и для него была исключительно дымовой завесой. Ведь нельзя же, только увидев друг друга, да еще и в присутствии налитого темным напряжением Окиянина, уйти, взявшись за руки, на закат. Неприлично.

– Не имеет ничего общего с хлебобулочными изделиями, – он опять улыбнулся, и Яр автоматически отметил его зубы: белые, несмотря на бесконечное курение, и ровные. – По семейной легенде, прабабушка согрешила с французским гувернером. Хорошо хоть фамилия у гувернера была с русским звучанием, иначе в тридцатых моим бы головы не сносить.

– Почти Дубровский, – заметила Варя. Окиянин поморщился.

– Кстати, – натужно попытался вернуть его в беседу Саша, – у тебя тоже фамилия, да и имя любопытные. Особенно имя.

– Яр от Ярослава, – неохотно признался Окиянин.

– Ну да, всяко лучше Славы, – кивнул Каравай, и хоть Яр был с ним более чем согласен, ему показалось в этом замечании чуть заметное пренебрежение: «Интересничаете, Славочка…»

Когда Яр, проводив Варю, вернулся в пансионат, он все еще «дымился». Окиянин подошел к уже куда менее многолюдным бильярдным столам в надежде встретить этого Каравая… и что? Что сказать, что сделать? Собственное бессилие бесило его, мозг, привыкший справляться с любой задачей, проворачивался вхолостую, а память услужливо поставляла ему картинки: обмен взглядами, смех, как касание ладонью: ты – есть, и ты – есть. Каравая у бильярда не было, оставшиеся играли вяло, любительски: от всех уже исходил явственный водочно-пивной запашок. Яр занял место напротив давешнего толстяка, распространявшегося на тему успехов Каравая в преферансе. Первый удар Яра был хорош – шар почти закатился в лузу, встал совсем рядом. Толстяк похвалил его. За шар РЯДОМ, а не В лузе. Толстяк не знал, с кем соревнуется Окиянин. Он не забил, как тот, другой, с первого удара. Он проиграл. Безоговорочно. Но это и так было ясно. Окиянин понял, что сейчас размозжит кий о толстякову голову, если немедленно же не уйдет. Контролируя каждое движение, он мягко положил кий на стол, мягко же повернулся и тихо вышел из зала. Уходя, он услышал: «Странный какой-то», и сердце взорвалось вдруг болью. Ах да, проанализировал Яр внезапную боль, она ведь тоже считает меня «странным».

Вечер Яр решил провести подальше от гостиницы, хотя Каминский и схватил его за лацканы пиджака при выходе с конференции, взяв обещание быть в баре. Поужинал в блаженном одиночестве в тихом ресторанчике сосисками и картофельным салатом, почитывая книгу воспоминаний Капицы. В результате в баре Яр оказался уже после двенадцати – просто проходя мимо, вспомнил данное Каминскому обещание. Но Леня все еще был там, в смущении пытаясь отцепить от себя какого-то в стельку пьяного субъекта с немытыми патлами. В баре было полутемно – единственное оправдание Окиянину: как только патлатый отошел от облегченно вздохнувшего Каминского, Яр узнал его. Это был Каравай. Ему зателось повернуться и уйти, но Леня уже заметил его и протянул к нему свои длинные руки:

– Ну, наконец-то! Я уж думал, ты забыл о своем обещании…

– Да я вижу, ты тут не скучаешь, – Яр холодно улыбнулся.

– И не говори! – Каминский смущенно потер висок (была у него еще со школы такая привычка). – Узнал? Это ж Каравай! Какой был талантливый малый! Но совсем спился, по-моему.

Окиянин молчал.

– Вроде как так и сидит в своем захолустном университете, статей от него уже не видно лет сто. Бедняга. По пиву?

– Нет, спасибо, я пойду к себе. Завтра доклад. – Яр на секунду остановил взгляд на фигуре за соседним столом. Рядом с Караваем сидели еще два таких же выпивохи. Каравай что-то кричал и поднимал бокал с пивом. «Все такой же душа компании», – неприязненно подумал Окиянин. И воспоминания опять полезли в голову.

Как он и предполагал, «сладилось» (именно таким словом Окиянин окрестил начало Их отношений) у них быстро. Обычно Окиянин делал вид – и в этом достиг почти виртуозного исполнения – что он ничего не знает не ведает про Вариного очередного нового «поклонника»: так было удобно и ему, и ей. Яр и Варины воздыхатели существовали в параллельных мирах, плавали в отдельных потоках… И только он, Окиянин, был навсегда. Так ему тогда казалось. Но с Этим все было по-другому. Яр пытался себя убедить, что дело в том, что он невольно стал свидетелем первого свидания, и потому все последующее для него столь небанально и болезненно. Так ведь не в первый и не в последний раз. И это пройдет, как говорил Соломон, и Яру очень хотелось ему верить. Но вот он пропустил один, потом еще один день в ежевечерних звонках – о святотатство! Все эти вечера он провел в комнате на Васильевском уже не помнит с какими девицами. Яр ждал, что она позвонит сама, спросит, куда он пропал? Но нет, телефон его молчал, а он кружил вокруг него, не обращая внимания на материны «трагические» взгляды. Он возненавидел собственное отшельничество, такое малое количество у себя друзей; да что там говорить, после Кости всех их можно было назвать приятелями. Возненавидел собственную холодную молчаливость, с которой он готов был бороться только ради Вари, собственное высокомерие и нежелание подделываться под чей-либо более скромный, чем у него, интеллектуальный показатель. Если бы он был таким, как Каравай, у него было бы много друзей; если бы он был таким, как Каравай, он бы не проводил время дома; телефон бы его разрывался от звонков. Если бы он был таким, как Каравай, его бы любила Варя. А то, что она любит этого недоростка, со всем его убогим обаянием, некрасивым лицом и кривыми (в этом Окиянин был почти уверен!) ногами, сомнений не вызывало. Потому что гордость его договорилась с рычащим отчаянием, и Яр выходил пару раз в неделю «на охоту». Так, ничего особенного:

– увидеть Варю на Невском, за пару минут перед заходом в институт, держащуюся за руки с Караваем;

– увидеть Варю у подъезда, целующуюся с Караваем;

– увидеть Каравая, ждущего Варю у выхода с эскалатора с компанией приятелей: вот Варя выходит, видит своего Ромео и вся вспыхивает от счастья (Окиянин тогда стоял так близко в толпе, что ему казалось, она не сможет не заметить его исступленно горящих глаз. Смогла.)

Конечно, слухи о том, что Каравай «попивает» доходили до Яра. Но кто не «попивал» в том благословенном возрасте? И все же Яр надеялся, что Варя не выдержит: в ее семье никогда не пили, и поэтому даже начальная стадия алкоголизма должна была испугать и вызвать отвращение. Но нет: шли месяцы, Яр звонил, иногда даже – не чаще одного раза в две недели – они встречались, но ничего не менялось. «Он» был тут как тут, Яр чувствовал его за каждой фразой, произнесенной Варей, как охотничья собака – дичь: по сломанной ветке, по полусмытому дождем следу. Яр ждал, пряча не помещающуюся уже в душе безмерно разросшуюся ненависть. И дождался.

– Я выхожу замуж, – сказала она ему на одном из их бессмысленных свиданий. Не поднимая на него глаз, она крутила в руках пустой стакан.

– Поздравляю, – сказал он ровно. «Ты промахнулся с призванием, – мелькнуло у него в голове. – По тебе плачет Королевская театральная академия». – И за кого, если не секрет? («не секрет, не секрет, душа моя» – язвил все тот же червячок).

Она, наконец, на него посмотрела.

– За Сашу, конечно.

– Конечно.

– Я думала, что ты знаешь…

– Что ты выходишь замуж?

– Нет, – она смутилась. – Что мы вместе.

Ах, как это мило с вашей стороны, хотелось закричать Окиянину. То есть мы не говорим нашему верному Оушену, с кем мы спим (про себя он употребил намного более вульгарный термин), но он же, умница такая, и сам должен догадаться…

– И когда же… планируется это счастливое событие? – Яр все еще пытался казаться расслабленно-саркастическим. Осознание этой новости обрушивалось на него подобно снежной лавине.

– В июне, – она опять избегала смотреть ему в глаза. – Мы решили не делать ничего помпезного, пригласить только самых близких.

Каждое слово и сочетание их было настолько полно банальностью, что где-то на задворках оглушенного сознания Яр спросил себя: да полноте, а любит ли он эту женщину?

– Ты приглашен.

– Ах вот как? В числе самых близких?

– Да. – Она, наконец, посмотрела прямо на него. Глаза у нее были того неопределенного цвета, что меняются в зависимости от настроения. Сейчас они были светло-серые и в них была твердость. И нежность. Да, нежность. И вот этой-то нежности, жалкого, пустого чувства, бездарного на фоне его к ней любви (которая, он был в том уверен, была – гениальной), он уже не смог ей простить.

– Ты, конечно, в курсе, что твой будущий муж – алкоголик? – небрежно заметил он.

Варя вздрогнула, как от удара. Ну как же – верный Оушен и бьет без предупреждения.

– Жены алкоголиков, – меж тем продолжал Яр, – особенный психотип. Они безгранично верят в целительную силу своей любви. У Бенра есть специальная психологическая игра – «Жена алкоголика» называется… Прежде чем пройти под марш Мендельсона, изучи статистику, душа моя: двенадцать тысяч женщин ежегодно погибают от насилия в семье, а восемьдесят-девяносто процентов насилия связано с пьянством мужей. Жены алкашей раньше старятся, а дети их мучаются кошмарами, если, конечно, не имеют места более серьезные генетические мутации…

Он перевел дух.

– Спасибо. – Варя встала, положила деньги за кофе. – Я вижу, ты подкован. Но все это бесполезно. Я люблю Сашу и выйду за него замуж.

Яр сидел еще час в кафе, бессмысленно пялясь на несвежую скатерть. Кому он сделал больно? «Я люблю Сашу и выйду за него замуж» – звучало у него в мозгу. Ему хотелось, чтобы этого дня не было, этой встречи – не было. Но все уже случилось. Даже то малое и хрупкое, что у них было, он разрушил. И Яр уговорил себя, что ему от нее больше ничего не нужно. Ничего.

Только когда он узнал, что Каравай уезжает «делать науку» в университет в Солт-Лейк-Сити, он послал ей кассету с фильмом «Покидая Лас-Вегас» с Николасом Кейджем, играющим сошествие в ад. Он не вложил письма – только записку: As far as you will be not too far from Vegas… (Раз уж ты будешь поблизости от Вегаса…) Нет, он не думал, что гениальная игра Кейджа сможет что-то изменить в матримониальных Вариных планах, но знал – заденет. Горечь переливалась через край. «Пусть помнит меня» – крутилась в голове обиженная детская мысль…

На следующее утро вместо пробежки он перечитал еще раз свой доклад. Яр никогда не делал правок в последний момент, доклад был уже отработан до финального блеска. Тот факт, что Каравай будет сидеть в зале, никак не влиял на желание Окиянина быть «перфектным»: выражение его научных открытий всегда было таким же безукоризненным, как неоспоримыми сами открытия.

В зал в момент его доклада подтянулось больше народу, чем обычно – к чему Яр уже привык: он знал, что его доклад будет наиболее интересным из всех, к тому моменту произнесенных. Его и удостоили овациями, и он, коротко, по-военному, кивнув, покинул кафедру все с тем же отстраненным выражением лица. А на следующем докладчике он опять открыл блокнот и стал конспектировать, когда…

– Не делай вид, что тебе это интересно, – раздался рядом хриплый шепот. – Каменев – бездарь.

Не отрывая глаз от блокнота, Яр чуть отодвинулся в сторону от шепота, окрашенного сильным перегарным духом. Ему не нужно было поворачивать головы – он знал, кому принадлежит этот голос.

– Хороший доклад. На голову выше всех остальных.

– Спасибо, – Яр едва разжал губы.

– А ты дово-о-о-лен. – Хриплый шепот сменился хриплым же смешком. – Хоть и не показываешь этого, молодец!

Окиянин повернул, наконец, голову. Каравай выглядел неважно. Хотя голова на этот раз была чистой, и, когда он улыбнулся, Яр отметил, что зубы у парня все той же голливудской белизны.

– Путь-то теперь свободен, а?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – Яр холодно посмотрел на него.

– Не надо скромничать, Слава… Это тебе не идет. Ты же теперь звезда, лауреат! Она теперь не сможет отказаться: жизнь в Европе, деньги нормальные, наконец. Вырваться из кошмара…

– Я не понимаю, о чем Вы говорите, – повторил Окиянин, а в висках уже начинало стучать, и где-то за горизонтом занималась ослепительная заря.

– Она ушла от меня, Окиянин. Мы развелись. Она вернулась в Питер. Ты что, не знал?

Окиянин только покачал головой. Это было правдой. Он не знал, потому что не хотел знать. Каравай усмехнулся – и на миг показалось, что это прежний Каравай, перед которым лежит весь мир, полный побед в бильярде, в преферансе, в любви… Он слегка хлопнул Яра по плечу, встал и, не обращая внимания на возмущение окружающих, покачиваясь, стал пробираться к выходу.

Через пять минут, Яр Окиянин, мировая звезда в теоретической физике, вышел следом, вызвав своим уходом невольную паузу у докладчика.

* * *

Ира всегда готовилась к приезду своего «Окияши» – как она его называла за глаза, к примеру за чаем с подружками. На этом строится семейная жизнь: вот на таких мелочах, как горячий обед к приходу мужа, всегда подтянутая, с легким макияжем жена, чистый дом. Ира, конечно, подозревала, что многие из ее усилий пропадали втуне, ибо погруженный в себя супруг их просто не замечал, но и он любил вкусно пахнущие, крепкие от крахмала рубашки, любил хорошую еду и супружеский секс, в котором Ира ему никогда, или почти никогда, не отказывала. Она и сама себе не могла признаться, что одной из причин тому было доказать себе, что она любима. Физическое выражение формы любви – тоже любовь, а как же? А в сексе Окиянин был хорош, и это, пусть туманно, но тоже обсуждалось с подружками.

Яр вернулся домой как всегда, чуть уставшим, и сразу пошел под душ. Ира сняла передник и села за уже накрытый стол. Она смотрела на себя как бы со стороны: вот она, в брючном костюме, темные прямые волосы лежат по плечам, вот стол, с букетом роз, купленных сегодня (если Яр спросит, откуда букет, намекнет на поклонника), и бутылкой вина посередке – Яр не пьет, потому что вечером тоже работает, но она обязательно выпьет. Это создаст настроение для того самого супружеского секса, а то, что он будет, в этом Ира не сомневалась. Яр вышел из душа уже одетый в тонкий свитер и узкие джинсы, и Ира опять подумала, как ей все-таки повезло с мужем: и умница такая, и фигура атлетическая, и… Она наткнулась на мужнин взгляд и сбилась с благостных мыслей. Что-то было не то, как-то он на нее смотрел… Не так. Ей было вообще сложно четко формулировать свои мысли, а тут еще холодный страх свернулся в области живота и мешал сосредоточиться.

– Что случилось, Яр? – тонким, не своим голосом спросила Ира, и сама поразилась его неестественности.

Окиянин смотрел на нее задумчиво и молчал, и ей стало еще страшнее.

– Ты – ты хочешь от меня уйти? – вдруг, сама от себя не ожидая, выкрикнула Ира.

И услышала:

– Да. – Яр помолчал и, кивнув, будто своим мыслям, добавил: – Я хочу от тебя уйти. Развестись. Я оставлю тебе половину всего, что лежит у меня в банке. Эту квартиру буду оплачивать до конца года. Ты можешь вернуться в Петербург. А можешь остаться и работать здесь. Завтра я найду адвоката. Решение мое окончательное и обсуждению не подлежит.

На этом муж повернулся и, взяв еще не распакованную с конференции сумку, открыл входную дверь.

– Прости меня. Ты тут ни при чем.

Дверь закрылась.

Стыл венгерский суп-гуляш. Цветы и бутылка все так же стояли на столе, накрытом к семейному ужину.

«Этого не может быть, – сказала себе Ира. – Этого просто не может быть».

Все то время, пока адвокат оформлял развод, Окиянин прожил в маленькой гостинице неподалеку от института. Оформление документов проходило быстро – Ира тоже взяла адвоката, и тот объяснил ей, что при отсутствии детей и шестилетнем сроке замужества ее супруг поступает с ней более чем щедро. Быстрота приобретения необходимой Яру свободы не радовала его сверх меры. С тех пор, как он узнал, что с Караваем покончено и Варя снова в Питере, он вошел в стадию радостного ожидания и непонятной, но твердой уверенности: на этот раз все получится, торопиться не нужно, времени у них с Варей – вся оставшаяся жизнь. Он все так же бегал по утрам, работал по десять часов в институте, столовался в том же отеле.

Если бы Ирине пришло в голову нанять частного детектива с целью выяснить, что же за внезапная зазноба свалилась в одночасье на ее всегда такого рассудительного и холодного супруга, тот не смог бы даже при большом желании найти какой бы то ни было компромат. Ни совместных уик-эндов, ни кратких встреч, ни даже звонков. Все, все происходило у Окиянина исключительно в голове: от возвышенных мечтаний до сугубо четких планов: первый телефонный разговор после семилетнего перерыва, первая встреча, первое касание. Он знал Варю так досконально, что мог проговаривать ее реплики в ответ на свои, и их беседы не прекращались даже ночью: он снова начал видеть ее во сне, просыпался с первой мыслью о ней и, выходя на пробежку, уже начинал очередной диалог.

Диалог, однажды прерванный невзрачным господином, ожидающим Окиянина на ресепшен.

– Герр Окиянин? – спросил господин, когда Яр, пробежав положенных три километра, уже нажимал кнопку лифта.

– Да, – Яр с трудом оторвался от разговора с Варей.

– Меня зовут Мартин Хоффнер. – Мужчина протянул ему сухую ладонь. Яр нехотя ее пожал. – Я хотел бы назначить встречу между вами и моим боссом.

Окиянин молчал. Господин откашлялся и продолжил.

– Наша организация рассчитывает сделать вам предложение. Профессионального толка.

– Не стоило так утруждаться. – Окиянин пожал плечами. – Я вполне доволен своей работой. Вы могли бы озвучить свое предложение и по телефону.

– Поверьте мне, герр Окиянин, подобного рода предложения по телефону не озвучиваются…

– Герр Хоффнер, – Яр взглянул на часы. – Прошу извинить меня, но у меня осталось только полчаса на душ и завтрак. В девять я должен быть уже в институте.

– Ваше расписание нам известно, – господин тонко улыбнулся. – Именно поэтому я вам предлагаю позавтракать тут неподалеку и поговорить. Затем мы отвезем вас – ровно к девяти – в институт.

– Хорошо, – сухо согласился Окиянин. – Я буду готов через пять минут.

Ровно через пять минут, уже в костюме и чисто выбритый, Яр спустился на ресепшен. Господин одобрительно кивнул головой – организация, стоящая за ним, явно любила людей пунктуальных. Обыкновенное такси без излишеств доставило их к новому зданию пятизвездного отеля в центре. Они поднялись на последний этаж, и господин постучал в дубовую дверь. Открыл им высокий мужчина лет пятидесяти, в отлично скроенном сером костюме и сером же галстуке. Почему-то именно данное классическое сочетание мгновенно просветило Окиянина насчет «организации». Мужчина меж тем, на секунду вспыхнув американским оскалом, пожал Яру руку, представившись мистером Джонсоном. Джонсон так Джонсон, усмехнулся про себя Яр и сел в предложенное кресло. На низком столике уже был накрыт образцовый континентальный завтрак. Джонсон позволил Хоффману налить им с Окияниным кофе и начал говорить: их организация уже много лет занимается в своих лабораториях исследованиями, граничащими с исследованиями Окиянина. Данные исследования имеют, так сказать, более практические цели. Они уже давно с неослабевающим интересом следят за разработками господина Окиянина. Предложение у них следущее: поставить господина Окиянина во главу лаборатории, с окладом… Тут он написал что-то на листке бумаги золотым «Паркером» и придвинул листок к Окиянину. Яр мельком взглянул на означенную сумму: ровно в четыре раза больше, чем его нынешний оклад. Естественно, продолжил Джонсон, неправильно истолковав молчание Окиянина, квартира и полупансион вам предоставляются. И премии по достижении результатов. И чин вроде подполковника, подумал про себя Яр. У вас будут огромные возможности, закончил Джонсон и почти неограниченный бюджет.

– Где находится лаборатория? – задал первый вопрос за всю беседу Яр. Хоффман вынул еженедельник с картой Соединенных Штатов и указал – достаточно туманно – в сторону Новой Англии. Мило, подумалось Яру. А он уж было подозревал какую-то совсем пустынную американскую задницу, вроде Небраски…

– Господин Джонсон, – сказал он вслух, переходя на английский – и смена языка была как знак того, что он все понял про «организацию». Английский у Окиянина был отличный, он даже поигрывал им иногда, перескакивая с чисто английского на американский прононс. В этот раз он говорил с четкостью оксфордского выговора, что было тоже преддверием ответа: мол, я не играю в ваши чудные игры.

– Господин Джонсон, я очень польщен, – сказал Яр. – Но вынужден отказаться от вашего предложения.

– Вас не устраивает зарплата? – Джонсон поднял вверх бесцветные брови.

– Ну что вы. Зарплата раза в 4 превышает мой нынешний оклад, – Яр поглядел прямо в глаза Джонсону: я знаю, что ты в курсе, дружок. – Но, как я уже заметил мистеру Хоффману, моя нынешняя работа меня совершенно устраивает. И я люблю быть независимым…

– Вы будете возглавлять команду лучших ученых с неограниченной свободой бюджета! – вперился в беседу Хоффман, лучась энтузиазмом.

– У нас с вами разные понятия о свободе, мистер Хоффман, – Яр поставил чашку с кофе и встал. – А теперь простите, но меня уже ждут в институте.

– Если вы передумаете… – Джонсон вложил в его ладонь визитку из плотного картона. Яр мельком взглянул на нее: только фамилия Джонсон и телефон; и автоматически положил в карман пиджака.

Молчаливый Хоффман довез его до института, кивнув на прощание, а Окиянин, выйдя из машины, сразу забыл про странную встречу.

Еще через пару недель у них с Ириной было подписание бумаг по разводу в присутствии двух адвокатов. Все это время Ирина не проявлялась – он забрал вещи в тот момент, когда ее не было дома, она не пыталась ни найти его в институте, ни позвонить. Яра это не настораживало и не радовало: он просто не помнил о ее существовании. После того, что ему открыл Каравай, было немыслимо называть кого бы то ни было своей женой. Он никогда не признавался Ирине в любви, их брак с самого начала был построен на взаимном удобстве: ему хотелось избавиться от своего абсолютного одиночества, ей – жить в Европе. И если бы кто-нибудь сказал сейчас Окиянину, что он поступает жестоко, тот очень бы удивился.

Ирина надела в день подписания бумаг свой лучший кремовый костюм и была бы красива, когда б не затравленное выражение глаз. Яр взглянул на нее с ни к чему не обязывающей доброжелательностью и мельком; поздоровавшись, начал подписывать бракоразводный контракт, как и положено, на каждой странице. Ирина смотрела на его светлую склоненную голову, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и ждала. Ждала, что кошмар кончится, но тот только принял такой будничный, цивильный вид, словно ничего страшного и не происходит сейчас в равнодушном присутствии двух незнакомых людей, как будто и не рыдала она в подушку ночи напролет, не ходила, стукаясь об углы, сомнамбулой по квартире, не принимала пачками успокоительное… Вот они все подписали, Яр встал, улыбнулся – только губами – всем собравшимся и повернулся к двери.

– Мерзавец! – заорала Ирина, вскочив. Оба адвоката не понимали по-русски и только следили за экс-мадам Окиянин со все возрастающим ужасом. – Сволочь! Кого ты там нашел себе на своем симпозиуме?! На кого меня променял? Разлюбил на раз-два?!

Окиянин посмотрел на нее удивленно, и этот удивленный взгляд был сродни удару, она покачнулась.

– Ты… ты… – Ирина начала задыхаться, – ты никогда меня и не любил! Поэтому и свадьбу не справляли, да? – застарелые обиды клокотали и подтверждали единственную, уже озвученную правду. – И цветов даже не принес, предложение сделал через две недели после знакомства! Зачем я нужна тебе была?! Зачем?!

Уже удаляясь по коридору, в голове Яра все звучало это последнее «зачем?!». И правда, зачем? – подумалось ему. Аргументация шестилетней давности уже стерлась из памяти.

Он вылетел в Петербург уже на следующий день. Погода была серенькой – ноябрь – гнуснейшее питерское время, но у Окиянина было неистребимо хорошее настроение. Он провел тихий вечер с мамой, не рассказав ей о разводе, но решая про себя вопрос: позвонить или организовать «случайную встречу». Решил – будет организовывать «случайную встречу» – уж очень не хотелось упускать Варино лицо в тот момент, когда она поймет, что он – рядом, после семи лет полного отсутствия в ее жизни.

Она вышла из дома в восемь и пошла к метро. Яр умудрился зайти в тот же вагон и смотрел на ее хрупкую шею – теперь она носила хвост – со щемящей нежностью. Ему хотелось тут же, пока она склонилась над какой-то книжкой, поцеловать ее в затылок. Но Яр боялся ее испугать. На этот раз, думал он, он не даст ей сорваться с крючка. Яр чувствовал – все получится, только не надо торопиться. Уверенными, но мягкими шагами – только так. Варя вышла на Маяковской – и это было «знаком» – он любил эту станцию метро, любил за эстетику, за место на Невском, на которую та выходила: в центре, но чуть в стороне от проторенных туристами троп. Сейчас – сказал он себе. И подождал, пока она отойдет подальше. Случайная встреча и есть случайная встреча.

– Варя! – крикнул он, когда она уже почти затерялась в толпе. Она обернулась, охнула, прижала руки к округлившемуся рту и пошла к нему быстрым шагом, а он – к ней. Вцепившись в рукава его модного, три четверти, тонкого пальто (покупая, он уже думал об их будущей встрече), повторяла:

– Боже мой, Оушен, боже мой, – так и не отпуская рукава и смеясь. – Неужто ты?!

Яр тоже смеялся – это был момент такой чистой радости – и впитывал глазом все изменения: тонкие морщинки, появившиеся в уголках глаз, когда она смеялась, слегка изменившийся цвет волос – чуть с рыжиной…

– Ты же не живешь уже здесь сто лет как!

Он только помотал головой, продолжая ласкать ее взглядом, принимая – разом – все семь лет, которые они не виделись.

– Ты стал ужасно модный – впрочем, ты всегда был франтом. Где ты сейчас живешь?

– В Германии, – Окиянин снял руки с рукавов пальто и сжал в своих. Почему это казалось ему раньше таким сложным?

– Ну, конечно. Я даже как-то нашла случайно твою статью в каком-то вашем заумном журнале, – она опять рассмеялась. – Попыталась прочесть – ничего не поняла, ясное дело.

Его окатила волна нежности – она помнила о нем, искала его имя в журналах, даже попыталась читать то нечитабельное, что он писал. Ах, любовь моя! – пело впервые за семь лет его сердце, – если бы я знал, я бы признавался тебе в любви на каждой странице, я бы прятал одним нам понятные знаки в каждом абзаце…

– Если бы я знал, что ты так интересуешься моим творчеством, я добавил бы предисловие на доступном языке, – сказал он вслух.

– Ты надолго? – вдруг спросила она, и он почувствовал, как чуть напряглись ее пальцы. В душе играли струнные.

– На три дня, – ответил он.

– А… Так мало… – дрогнули ее губы. – И, наверное, весь расписан?

Он улыбнулся ей счастливо – она так ничего и не поняла! И хорошо. Три дня зададут их отношениям ритм, за три дня невозможно ничего испортить… А если у них все получится в три дня, то он подарит им еще один… и еще один…

– Нет, я готов посвятить старой подруге ветреной юности кучу свободного времени…

Варя запрокинула беспечно голову, встряхнув кудрями: Яр обожал этот жест.

– Я сейчас же возьму отгул на три дня, – заявила она.

В первый день они без конца бродили по центру, заходили пить кофе, засиживались за стаканом вина, ели грузинскую-русскую кухню, и Варя рассказывала ему о своей работе: она устроилась переводчиком и – с португальским (редкость редкостная!). И, боже ж мой, какой кайф быть среди НОРМАЛЬНЫХ людей, ведь эти мормоны… В общем, она никогда не думала, что на свете так много идиотов! Только там она поняла, что раньше была окружена умными и высокообразованными «человеками», принимаемыми ею как данность: с их культурой речи, поведения за столом… Как ей не хватало их разговоров с Яром, их регулярных выходов в театр, на концерт, на выставку, на модное европейское кино… Конечно, она много читала (в том числе кучу муры, за которую ей стыдно перед Оушеном!), но этого было недостаточно! У Каравая была его работа, а у нее была только Аглаша…

Стоп! Яр наткнулся на новое имя, и что-то в ее интонациях заставило его похолодеть. Кто такая Аглаша? Ах, ведь, верно, он не в курсе! Аглаша – это ее единственная и обожаемая дочь, Аглая Каравай! Она обязательно его с ней познакомит, когда у Яра будет время заскочить к ним домой… Яр на секунду потерял нить беседы.

Аглая Каравай.

Неужели все его планы об их совместном будущем полетели к чертям? Неужели Каравай достал его и после развода, поманив приоткрытой дверью, за которой – Его ребенок?

Окиянин внезапно встал, прервав самого себя на какой-то фразе.

– Что случилось? Мы уже уходим? – удивилась Варя.

– Мы едем смотреть на Аглаю Каравай, – ответил Яр.

В такси они молчали. Варя слегка хмурилась, не совсем понимая его внезапного порыва. Яр же ехал напряженный, еще не оправившись от удара судьбы. Все его расчеты были неверными и, следовательно, ненужными…

Аглая Каравай встретила его в Вариной старой квартире, полной таких знакомых запахов, игр светотени от окон кухни на стене коридора, оклеенного все теми же обоями.

Сама же Аглая была… Варей. Варей, которую он помнил по ее детским снимкам (один из них он однажды даже украл, и до сих пор тот хранился где-то у него дома). Кудри Аглаи вздымались пухом над по-детски крутым лбом, глаза смотрели внимательно, руки были в пластилине.

– У тебя есть конфета? – спросила маленькая Варя вместо приветствия.

Яр покачал головой, но потом, что-то вспомнив, стал рыться по карманам – в одном из них он нашел мятный леденец, из тех, что раздают в самолетах. Он протянул его девочке.

– Это невкусная, – сказала она холодно. – У тебя есть настоящие?

– Нет, – сказал он, улыбнувшись. – Но я куплю тебе вкусных.

Облегчение затопило его – не осталось никаких других чувств – слава богу! Ему не надо привыкать к этому чужому ребенку – как не надо привыкать к Варе. Любить ее будет легко.

– Не забудешь? – Аглая строго смотрела снизу вверх. Взгляд был тоже – почти материн.

– Нет. – Яр, в свою очередь, стал очень серьезен. – Я никогда ничего не забываю. – И добавил: – Принчипесса.

Ему пришлось лепить с ней слона, пока Варя с мамой готовили ужин, и, хотя Яр не умел лепить и не умел общаться с детьми, он честно лепил и даже поддерживал с Аглаей подобие светской беседы про слонов и Африку. Глядя на ее сосредоточенную физиономию, он в очередной раз ловил себя на мысли, что если бы был мальчик, и копия Каравая, или даже не копия, а просто – к нему перешла хотя бы одна деталь из караваевского выразительного лица, он бы не смог… Окиянин уже с лаской смотрел на девочку – ему несложно будет убедить себя, что она не имеет к Караваю никакого отношения. Как говорила его мать в свое время: «Ты можешь умирать от любви к мужчине, «залетать», чтобы он был, наконец, рядом. Но! Когда рождается ребенок, понимаешь, что к мужчине он имеет отношение очень опосредованное. Это – твое».

«Будет и моим», – подумал вдруг Яр.

Он ушел, попив чаю – долго не затягивал. Яр знал, что Варина мать его немного опасается: его внешней холодности, его молчаливости, и даже нездоровой, по ее мнению, любви к ее дочери. Прощаясь с Варей в крохотной прихожей, он притянул ее к себе и поцеловал. Это был странный поцелуй: глаза Вари расширились от удивления, а губы уже отвечали, все сильнее, все глубже, пока Окиянин сам не отстранился и, выдохнув, не поцеловал ее еще раз, уже в щеку. И ушел.

На улице он попал в лужу – что и немудрено при уровне освещения и количестве луж. Но мокрые ботинки ничего не поменяли в этом дне. День был удивителен, удивителен, удивителен!

Яр позвонил Варе перед сном.

– Я люблю тебя, – сказал он, прощаясь.

– Как будто и не было этих семи лет, – тихо засмеялась Варя.

– Нет. – Яр тоже улыбнулся в темноте комнаты. – Раньше мы с тобой не целовались.

– Это да, – она помолчала. – Спокойной ночи, Оушен.

Следующий день прошел примерно так же. Только он уже целовал ее почти всегда, когда хотелось – а хотелось постоянно. Разворачивая к себе, после того как подавал пальто. Наклоняясь над ней, когда она заглядывала ему в глаза. Подлавливая ее губы сразу после того, как она пригубила из бокала. И еще он окружал ее чертовой кучей жестов, которые готовили ее к тому, что должно было произойти на третий день: проводил костяшками пальцев по позвоночнику вниз; клал ладонь сзади на шею, поднимаясь к затылку, перебирая мягкие волосы; касался нежной кожи на тыльной стороне тонкого запястья. Параллельно он рассказывал Варе о Европе, о том, как он открывал ее шаг за шагом, как научился жить в ней, без эмигрантских комплексов, но отказываясь с ней смешиваться. Положительно, второй день был еще лучше первого: он уже привык ко вкусу ее губ, знал их изнанку, гладкость десен, ребристость неба, и это знание делало его сильнее. Яр чувствовал, что он двигается в правильном направлении, струнные в душе перекликались уже с фанфарами. Варя же беспрестанно теперь смеялась, смотрела ему ласково в глаза, отвечала на поцелуи уже покрасневшим от окиянинского напора ртом, и они оба были постоянно чуть пьяные, возбужденные, мнущие руки друг друга и знающие, что принесет им третий день. После обязательного звонка на ночь он заснул как подкошенный: сказывались бесконечные прогулки, постоянный, как питерский ветер с залива, гул адреналина в ушах. Он устал от такого количества счастья и даже не видел снов.

На третий день они подошли к маленькой гостинице на канале Грибоедова и, не переглядываясь, не задавая друг другу вопросов, просто толкнули стеклянную дверь. Яр заранее выяснил, что там есть свободные номера, и быстро зарегистрировался. Комната оказалась без вида на воду, но чистой и достаточно просторной. Посередине гордо возвышалась кровать, и Варя смущенно обошла ее, чтобы пройти к окну. Внизу, во дворе-колодце было пусто, и темнота уже подбиралась к стенам – ах уж эти белые ночи в июне и дни почти без проблеска света в ноябре…

Варя ушла в ванную, где скоро зашумел душ, перекрывая все прочие звуки. За это время Яр успел постоять и бездумно посмотреть в глубину двора; проверить, закрыта ли дверь, вывесив табличку: «Не беспокоить!», снять с себя все, а потом опять надеть джинсы уже на голое тело… Ожидание переполняло его, руки, все тело казались тяжелыми, чужими. Яр понял, что боится, боится не оказаться на высоте. Той, на которую он без труда поднимался с нелюбимыми женщинами. Окиянин знал про себя, что он хороший любовник, поскольку эти самые женщины – хотя он им никогда ничего не обещал – возвращались к нему в постель всегда с удовольствием. Одержимый охотник за заветным Вариным сердцем, он насобирал за годы своей одинокой жизни ворох комплиментов себе на этот счет. Но не от Вари. Не от Вари.

Когда Варя, наконец, вошла в окутанную сумраком комнату, он лежал на спине, закинув руки за голову и прикрыв глаза. Это Варя легла на него и застыла на некоторое время, проведя по ключицам волной влажных волос, приложила щеку к его груди: испуганные удары его исстрадавшегося сердца должны были оглушать. Потом она подтянулась выше, к самому уху и тихо сказала в него: «Оушен, я чего-то очень нервничаю». И доверительная интонация и само признание что-то сделали с Яровой нервозностью, он схватил ее в охапку, перевернулся с ней на живот и стал целовать ее так, как давно хотелось. И там. Он не мог оставить «на потом» изучение этого светящегося в темноте тела, вкус кожи, мягкость-шершавость-гладкость-влажность, запах… Он не мог остановиться, пока простыни не стали мокрыми от пота, пока он не услышал несколько раз незнакомый ему доселе (о, любимая!) стон-крик.

– Ты жива, любимая? – она лежала на его плече, и дыхание у нее еще было сбитым.

– Оушен, ох, Оушен, – Варя провела по его щеке рукой. – Чего же ты меня раньше-то не изнасиловал? А теперь тебе завтра уезжать.

Ах, да, вспомнил Яр. Трехдневный срок.

– Выходи за меня замуж, – сказал он спокойно, без сильно выраженной вопросительной интонации.

Варя привстала на локте и заглянула ему в глаза.

– Это несерьезно. – Она попыталась улыбнуться, но улыбка замерла на губах. В темноте голубые глаза Яра казались черными, а лицо застыло. Варя помолчала. – Я не понимаю, зачем тебе нужна мать-одиночка не первой свежести…

Они вместе засмеялись, но смех у Окиянина вышел невеселый. Он резко зажег лампу рядом с изголовьем. Ему захотелось броситься вниз в глубину двора-колодца. Будто почувствовав это, Варя взяла его голову в ладони, повернула к себе.

– Оушен, – сказала она, – если это не шутка. Если ты меня еще любишь. Я готова попробовать.

– Я не хочу пробовать, – глухо ответил он. И продолжил – с монотонностью безысходности: – Я не хочу больше жить без тебя. По поводу же моей к тебе любви – не кокетничай. Ты все и так знаешь. Я хочу, чтобы ты со мной жила. В каком угодно месте в Европе – или, по крайней мере, там, где есть научные центры. В любой из них меня возьмут. Я достаточно прилично зарабатываю. Этого должно хватить на достойную жизнь тебе и Аглае…

– Тсс… – она накрыла его рот ладонью. – Я согласна. Согласна.

И когда Яр обнял ее и затрясся в беззвучном плаче: облегчения и счастья, она тихо гладила его по спине, повторяла: тсс… И смотрела в темный квадрат окна.

На следующее утро Окиянин начал сбор необходимых документов. Одновременно он уговаривал Варю на свадьбу. Яру – сдержанному Яру, ненавидящему толпу, мечталось о празднике, снятом кораблике, всей этой чудной пошлости, обрамляющей простое чувство благодати, на него спустившееся. Если бы он на секунду подключил свою голову, аналитический ум мгновенно подсказал бы ему простое объяснение данному феномену: ему ужасно хотелось, чтобы у его странного, неестественного романа, который он годами нес в одиночку, случился банальнейший хеппи-энд. Но Варя была против – она уже пережила одну свадьбу с гульбой и мочащимися в Неву приятелями. К вящей радости Окиянина она хотя бы согласилась на платье – и они вместе его выбирали: строгое и безумно дорогое, вплотную облегающее тонкую ее фигуру. Яр даже умолил мать отдать бабкино старинное кольцо с сапфиром. Он передал его частному ювелиру, и вскоре кольцо, уже в оправе из белого золота, лежало в заветной коробочке, дожидаясь дня свадьбы. Матери, несколько заторможенные от поспешности детей, договаривались о количестве приглашенных родственников, о деталях праздничного стола.

Яр весь светился – он проводил теперь почти все время с Аглаей и уволившейся с работы Варей. Они водили Аглаю в Эрмитаж, где Яр рассказывал им увлекательнейшие истории. Все трое могли по часу стоять перед одной картиной, пока он вещал им про «золотое сечение», про тайные, открывающиеся только просвященному взгляду связи между людьми, изображенными на картине… И обе: и будущая его королева, и принчипесса смотрели на Яра, не отрывая глаз. Это после одного из таких «культурных заходов», когда утомленная Аглая, вопреки обычаю, легла пораньше спать, Яр, наконец, озвучил свою мысль.

– Я бы хотел удочерить Аглашу.

Варя с легким звоном поставила чашку, из которой пила чай.

– У нее вообще-то есть родной отец, – тихо сказала она.

– Ее родной отец слишком далеко и, судя по всему, занят другими делами, – сухо заметил Яр.

– Но зачем тебе это?

– Я хочу, чтобы Аглая по закону была моим ребенком. Я хочу принять ее полностью, понимаешь?

Варя внимательно на него посмотрела.

– Для меня Аглая – часть тебя. Я хочу тоже дать ей мою фамилию, – упрямо повторял Яр. – Кроме того, – лицемерно добавил он, – это упростит все процедуры по переезду и оформлению на новом месте…

Поняла ли Варя тот страх, жалящий в самой глубине его существа, необходимость этой «принадлежности»? Она предложила ему начать заниматься документами, возможно понадеявшись, что оформление займет много времени. И ошиблась: оно длилось чуть больше месяца – все связи, деньги, вся немалая воля Окиянина были вложены в проект переделки Аглаи Каравай и Аглаю Окиянин. Оформление завершилось за несколько дней до свадьбы, а уже через неделю они вылетели с Варей в свадебное путешествие в Португалию.

Дни в Лиссабоне стояли чудные, светлые, мягкие. Весь город был уютным – своей живописной бедностью, нежным теплом, шушукающим португальским. Варя подставляла лицо солнцу везде, где выдавалась такая возможность: при выходе из барочных церквей, на террасах в верхнем городе, да просто в туристическом трамвайчике, впитывая его даже сквозь стекло. Они жили в маленьком отеле в центре, чьи хозяева, узнав, что принимают молодоженов, предложили им лучшую комнату с видом на дворик с фонтаном и барочные же купола Ла Эштрела. На прикроватном столике с вышитой белой салфеткой красовался графинчик с порто. Они регулярно к нему прикладывались. Графинчик также регулярно обновлялся.

Яр поздравлял себя с правильным выбором – Варя расцвела на фоне солнца, зелени, океанского воздуха. Она чувствовала себя в этом городе много увереннее Окиянина – болтала с обслуживающим персоналом отеля и ресторанов на португальском, со знанием дела судила о кухне (показавшейся, кстати, Яру безобразной) и португальской живописи. Яр не уставал на нее любоваться: она и правда похорошела, прибавила килограмма два к своей всегдашней худобе, покрылась нежным загаром. Глаза постоянно блестели, губы набухли – спасибо Яровым поцелуям, – и вся она стала то ли под португальским постоянным морским ветром, то ли под постоянными окиянинскими ласками – шелковистой, смешливой, и, как в юности, беспечной… Португальцы оборачивались ей вслед, официанты задерживались около их столика дольше обычного, исполнители фадо заглядывали в глаза. Но Окиянин забыл о своей ревности – она была его жена. Она была его. И он безобидно поддевал Варю за безудержное и невинное кокетство. И сам был на себя не похож: размороженный Окиянин, с постоянной глупейшей счастливой улыбкой, почти переставший себя контролировать с бесконечными признаниями ей в любви.

Однажды вечером, клянясь, что на бесконечную «бакалао» у него уже изжога, он уговорил ее пойти в испанский ресторан и заказал столик в шикарном заведении, располагавшемся в помещении старинного монастыря. Столики стояли во внутреннем дворике под аркадой, сложенной лет триста назад из тяжелого камня. Освещалось все великолепие огромными ветвистыми подсвечниками и Яр порадовался, что уговорил Варю надеть новое платье, недавно приобретенное в Байрру Альту. Варя еще сопротивлялась, говоря, что красный – не ее цвет, но Окиянин заплатил за него, как только она появилась из кабинки.

– Тебе все к лицу, mea Regina.

– Я предпочитала принчипессу, – капризно сказала она, изогнувшись перед зеркалом, дабы увидеть свою оголенную спину. – Но я так понимаю, чин принчипессы безвозвратно утерян. В пользу Аглаши.

– Что у вас за туфли там на полке? – спросил по-английски Яр продавца, молодого латиноса, заглядевшегося на Варю.

– Не смей ничего больше покупать, – донесся голос Вари уже из кабинки.

Яр подмигнул юноше и прошептал: «Нам нужен тридцать седьмой размер».

– Ты ведешь себя, как паша, – смеялась она, когда, нагруженные пакетами, они вышли из бутика.

Окиянин с трудом сдержал самодовольную счастливую улыбку. Он и правда чувствовал себя набобом: за одно утро он подарил ей уже три пары обуви, что-то кружевное, количеством пять, призванное будить желание (его желание в этом не нуждалось, ухмыльнулся он), куртку из вязаной норки для «легких» европейских зим, пару кашемировых свитеров, очень низко сидящие джинсы, производство Бразилия (как известно, самые сексуальные), и что-то еще, что он уже позабыл… Ее так по-детски радовали эти красивые вещи, что он невольно задумывался о том, какой несладкой была Варина жизнь в американской глубинке. Все поменялось в твоей жизни, думал Окиянин, лелея Варю взглядом, когда она в очередной раз выпархивала из кабинки. Какое простое и непривычное в жизни Окиянина удовольствие – заботиться о ком-то…

Да, а испанский ресторан и правда был хорош: испанское вино, чей запах так насыщен, что кажется сильнее терпкого вкуса, розоватое мясо и свежие овощи. Варя почти не ела, только отпивала из огромного бокала, перехватывая его, лаская ладонью, и рассказывала Окиянину про то, как еще в институте она делала доклад по стилю мануэлино… Окиянин помнил эту историю, как помнил все, что было с Варей связано, но слушал ее изложение фактов, параллельно задавая себе вопрос: можно ли привыкнуть к счастью? К лицу в мягком свете свечей, к возможности найти под столом теплое колено и сжать, увидев в глазах напротив то же ожидание предстоящей ночи?

– Вы позволите пригласить вашу даму на танец? – спросил низкий голос по-английски. Они оба вздрогнули и повернули головы. Рядом стоял мужчина лет сорока пяти, с яркой сединой на висках, глубокими морщинами в углах ироничных темных глаз и волевого рта. Кого-то он мне напоминает, подумал Окиянин со смутным беспокойством и кивнул. Варя уже поднялась и, приняв предложенную руку, вышла на площадку во внутреннем дворе, где уже давно играл тандем испанских гитар, но никто еще не танцевал. Яр отпил вина и сощурился, глядя на одинокую пару. Они о чем-то говорили: вот Варя откинула голову и засмеялась. Яр вздрогнул: смех был теплый, таким смехом она давно не смеялась. Давно, но когда-то смеялась, иначе откуда он помнит эти интонации? И еще: память отказывалась выдать ему воспоминания, но обнаружила их послевкусие: горькое, болезненное. Так кого же все-таки ему напоминает этот холеный господин? Яр впился глазами в профиль с выдающимся носом и вздрогнул. Ну конечно. Каравай. Только в более аристократической обертке и старше лет на десять-пятнадцать. А так – и нос, и карие глаза, и даже – или он уже сходит с ума? – такая же улыбка победителя мира. Тем временем господин подвел Варю обратно к их столику, поклонился Яру, поцеловал Варе руку и удалился. Варя сразу же схватилась за бокал.

– Вы гармонично смотрелись рядом, – заметил Окиянин (Что он делает? Зачем он говорит то, что говорит?!).

– А? – рассеянно переспросила она.

– Нет, ничего.

Окиянин понял, что он должен что-то сказать, отвлечь ее от мыслей, какими бы они ни были. Ну! – приказал он себе и начал говорить. Он вспомнил о том, как он решил впервые ей позвонить по телефону, выпрошенному у Кости под вполне благовидным предлогом. Как он смущался поначалу и заранее готовил все, что произнесет в трубку. Как приходил к ней под окна и не мог уйти. Просто физически не мог. Часами. Так и стоял там, глядя на тени за занавесками. А как она впервые пошла с ним на концерт, потому что играли ее любимый Первый концерт Чайковского и она еще сказала ему, что нет для нее места праздничней, чем классический Большой зал филармонии: мрамор белоснежных колонн и темный бархатный пурпур. И нет ничего более праздничного в праздничном, чем первые торжественные раскаты Первого концерта…

– Я устала что-то, Оушен, – прервала его Варя, и Яр с ужасом понял, что она просто не слушала его. Попытка перебить ее воспоминания о Каравае ИХ воспоминаниями, более давними, и с ним, Окияниным, связанными, не удалась. Он торопливо расплатился и повел ее к выходу. Она не взяла его руку, как делала почти всегда в последнее время. Они шли как чужие по направлению к отелю, и тело Окиянина вдруг показалось ему невыносимо тяжелым: он с трудом заставлял себя перебирать ногами. А в голове почему-то прокручивались кадры, застрявшие там с какой-то военной кинохроники: рушащиеся дома. В одно мгновенье осыпаются стены, обваливаются крыши, летят из проваливающихся окон клубы пыли… «Что ты так испугался? – спрашивал он себя, идя чуть позади Вари узкими лиссабонскими улочками. – Все же в порядке», – убаюкивал он внезапную боль логикой: вот смотри, она рядом, она твоя жена, вы идете в отель, где будете вместе спать… Но один взгляд на ее спину, и логика опять уступала место рушащимся зданиям, сердце ныло, стучало: что-то происходит в ее голове в этот самый момент. Хотелось отвернуть эту голову к черту, выдавить из нее все воспоминания не о нем, Окиянине.

Войдя в отель, он сразу прошел в душ: просто не нашел в себе сил встретиться с ней глазами при электрическом свете. И прочесть в них приговор своему глупому сердцу, иллюзиям, к которым он уже так привык. Он стоял под душем, прикрыв глаза, и сквозь сомкнутые веки ему показалось, что с него потоком стекает кровь; пенясь, окровавленная вода кружится вокруг водостока. Он выключил воду и провел рукой по запотевшему зеркалу. Никакой крови – только бледное, несмотря на горячий душ, лицо. И близкопоставленные глаза. Которые она так и не смогла полюбить. И он вдруг вспомнил, где уже слышал этот Варин смех: в их первую встречу с Караваем. Вспомнил бар пансионата, лицо Каравая напротив… Яр открыл дверь и прошел в комнату. Свет был погашен. Варя лежала и старательно дышала, изображая Варю спящую. Бесполезно – усмехнулся про себя Окиянин. За это время он выучил наизусть ритм ее дыхания во сне. Он лег рядом и отвернулся к стене. Вот и еще одно доказательство, подумал он. Наш первый вечер без занятий любовью. Он лежал в темноте и ждал, пока дыхание Вари и правда станет ровным, а потом встал и, одевшись в темноте, вышел из комнаты.

Гостиница располагала библиотекой для проживающих: просторной комнатой с огромными окнами на Тахо и крыши. Не зажигая электричества, Окиянин сел в кожаное кресло перед окном. Свет проезжающих машин пробегал по его окоченевшему лицу. Логика, поиграв по просьбе сердца чуть-чуть на слабую сторону, как всегда, закончила на сильной. Итак, говорила логика, ты все придумал. Ты выдумал, что любим. Но вспомни, разве она тебе это когда-нибудь говорила? Она ведь честная девушка. Когда не любит, в любви не признается. Окиянин мрачно хмыкнул в темноте. Только выходит замуж. Яр сидел и по одной вспоминал все мелочи, которые он отодвигал от себя в счастливой эйфории последний месяц. О, пустячки, не стоящие того, чтобы на них останавливаться, так, смешно даже упоминать, не правда ли? Взгляд в сторону, во время его многочисленных признаний, рука, не задерживающаяся подолгу в его руке, избегание тем, связанных с Караваем. Впрочем, тут нельзя обвинять одну Варю. Он тоже тщательно избегал даже приграничных бесед. Почему же ты думал, что через семь лет все будет иначе? – задавал он себе снова и снова страшный в своей простоте вопрос. Разве ты изменился? Разве стал похож на Каравая? Нет, ты стал более зрелой версией себя же, Окиянина.

Но Окиянин был ей никогда не нужен.

Что же теперь делать? – эта мысль была тяжелой, как валун. Она ворочалась в голове, не давая сосредоточиться. Согласиться на то, что ему уже дано? На дни, которые можно прожить рядом, на возможность дотронуться рукой или губами, на тепло ее плеча под одеялом, на ее стон, когда он догоняет ее в их ночной скачке? Это было так много. И совершенно недостаточно. Ведь он всегда охотился за ее сердцем и только сейчас понял, что охота эта бессмысленна. Она никогда не будет любить его, как Каравая. И если Варя окажется рядом, это НИКОГДА будет еще мучительнее, невозможнее пережить. Он опять проиграл. Бедный глупый Окиянин. Что же теперь? Его будущее уже было полностью настроено на Варю, существовало только в ее, Варином, в нем присутствии: он развелся, и уже подал документы в научный институт в Париже (Варя хотела там жить и там же воспитывать Аглаю на прекрасном). Что у него останется от бессмысленного его существования? Как он будет себя снова строить? Возвращаться в Германию? Ехать без Вари и Аглаи в ненужный Париж? Аглая! Его принчипесса, глядящая на него с трогательной прямотой. С трогательным восторгом. С доверием: он ведь так много наобещал ей по поводу их будущей жизни! И сказал, что всегда держит обещания. Яр вдруг содрогнулся от приступа ненависти к Ним. К Ней, топтавшей его любовь столько лет, так ничего и не понявшей, не оценившей… И мысль, яркая, как разряд электричества, осветила те самые обломки, оставшиеся после крушения. Он не отдаст им Аглаю! Они все уже у него отняли – его любовь, его жизнь, которая могла бы быть нормальной, а стала бесконечной тоской и ощущением собственной ненужности! А Аглая – Аглая теперь его дочь, а не Каравая! Аглая полюбит его, как не смогла полюбить ее мать! Они будут жить вместе, он даст ей лучшее образование из возможных, у нее будут лучшие игрушки и каникулы у синего океана. И главное, у нее будет его любовь. А у него – ее. Окиянин просидел еще несколько часов перед окном, продолжая отражать неподвижным лицом свет фонарей и проезжающих машин. В шесть часов утра он встал с кресла и вернулся в номер, лег рядом со спящей Варей. Решение было принято. Ему стало легче.

После завтрака он пошел просмотреть свои мэйлы и сделать два звонка.

Звонок первый был в Германию – молодому коллеге с пустяковой просьбой: где-то в верхнем ящике его рабочего стола, среди прочих визиток должна лежать одна с фамилией Джонсон. Коллега нашел визитку и задиктовал телефон.

– Выброси ее, – попросил Яр, записав номер. – Она мне больше не понадобится, пусть не валяется зря.

– Ок, – сказал коллега, и Яру даже показалось, что он услышал легкий шелест кусочка картона, падающего в корзину для бумаг.

Второй звонок был в Штаты и длился немногим больше.

– Это Окиянин, – представился он и после паузы добавил: – Я согласен. Но у меня есть одно условие. Я приеду с дочерью. Ее мать может начать ее разыскивать. Мне нужно, чтобы меня никто не смог найти.

– У вас есть документы на ребенка? – спросил спокойно Джонсон. Если он и был удивлен, то ничем своего удивления не выдал.

– Да.

– В таком случае я не вижу проблем. Я гарантирую вам, что без вашего желания вас не побеспокоят.

– Хорошо. Я приеду через пару дней, о рейсе сообщу дополнительно. Пожалуйста, организуйте две визы в консульстве: одну на мое имя, вторую на имя Аглаи Окиянин.

– Не волнуйтесь. Кроме виз, вас будут ждать еще и билеты. Мы обо всем позаботимся.

– Спасибо. – Голос Яра был сух, но уже менее напряжен.

– Будем с нетерпением ждать вас, господин Окиянин, – на том конце провода положили трубку.

Яр вошел во внутренний дворик, где проживающие принимали завтрак, и сразу увидел Варю, сидящую за чашкой утреннего кофе в белом тонком свитере и новых джинсах. Сердце у Окиянина болезненно сжалось. Ты видишь ее последний день, сказал он себе. А вслух произнес:

– Любимая, неприятности на работе с переоформлением. Мне нужно будет лететь в Германию и, возможно, в Питер.

Варя посмотрела на него поверх темных очков:

– Мы возвращаемся?

– Нет, – Окиянин заставил себя улыбнуться. – Я поеду утрясать дела, а ты пока погуляешь два дня по Лиссабону одна. А потом ты или прилетишь в Петербург, или – напрямую в Париж, куда мы подъедем с Аглашей. Как тебе мой план?

– Буду без тебя скучать, – улыбнулась она и взяла его за руку. – Но план «про Париж» мне очень симпатичен.

Окиянин смотрел на нее долго и думал, сможет ли когда-нибудь заменить это безумно любимое лицо на другое: когда вырастет Аглая. Как с фотошопом – наложится новый овал, чуть-чуть ретуши…

– Ты так странно на меня смотришь, – она нахмурилась. – Все в порядке?

– Все хорошо. – Он поднес ее ладонь к губам. – Я просто не хочу с тобой расставаться.

– Это же только на два-три дня.

– Да, на два-три дня, – повторил он эхом.

Яр уговорил ее не провожать его в аэропорт.

Прилетев в Петербург, он позвонил в американское консульство. Учтивый клерк заверил его, что и визы, и билеты, датируемые завтрашним днем, уже готовы. Тогда он отзвонился Вариной матери и поведал ту же историю с проблемным оформлением документов. Они должны будут завтра же выехать с Аглаей в Германию. Он сейчас подъедет, не могла бы она приготовить ему Аглаин загранпаспорт и начать собирать вещи девочки? Вещей должно быть немного – ведь Аглаша останется в Германии максимум на неделю.

– Хорошо, – сказала теща. – Но как-то все это неожиданно. И вашего свадебного путешествия жалко…

– К сожалению, пришлось его прервать пораньше. Но мы наверстаем. – Он и сам поражался обыденности своего голоса.

Ночь он не спал – за стенкой была Аглая, встретившая его вечером радостным криком. Ему показалось, что теща была неприятно поражена, даже чуть приревновала к нему Аглашу: так быстро он завоевал расположение девочки. Но для самого Яра ее полное принятие было еще одним знаком – он все делает правильно.

Встали все очень рано. Аглая капризничала и отказывалась есть.

– Не насилуйте ее, – тихо попросил Яр. – Нам будут давать есть в самолете.

– Хорошо, – теща поджала губы. – Вот ее чемодан.

И она кратко объяснила, где что лежит. Окиянин внимательно выслушал и даже задал пару вопросов. Он и правда смутно представлял себе каждодневный быт пятилетней девочки. Наконец к крыльцу подъехало такси, и Аглая, повиснув на минуту у бабки на шее, спустилась с ним по лестнице, держа одной рукой ухо плешивого зайца, с которым никогда не расставалась, а другой – теплую и сухую ладонь Окиянина.

Перед вылетом они выпили чаю с булочкой – в аэропорту есть было не в пример интереснее, чем на собственной кухне, – и Аглая засыпала Яра вопросами. Он подробно и серьезно ей на них отвечал.

Наконец она спросила:

– Бабушка сказала, ты теперь мне будешь вместо папы. Это правда?

– Не совсем. – Яр внимательно на нее посмотрел. – Я мог бы тебе сказать… Но не знаю, умеешь ли ты хранить секреты?

Рот Аглаи был занят в этот момент булочкой, поэтому она смогла лишь энергично кивнуть.

– Помнишь, я как-то раз назвал тебя принчипессой? Это то же самое, что принцесса. И это ты и есть, – он наклонился к самому ее уху: – Ты – принцесса.

– Наштояшшая? – кусочек булочки вывалился из округлившегося в восторге рта, но Аглаша этого даже не заметила.

Яр кивнул и, подобрав со свитера белый комочек, положил его аккуратно в блюдце.

– А ты – король? – немножко поразмыслив, спросила она.

Яр улыбнулся. Почему все говорят, что с детьми тяжело найти общий язык?

– Нет, – вздохнул Окиянин. – Я, к сожалению, не королевских кровей. Но я буду рядом, пока ты не достигнешь совершеннолетия. Буду твоим регентом. Так сказать, временным правителем.

– А ты сможешь?

Он тихонько щелкнул ее по носу.

– Поживем-увидим, моя принчипесса. Поживем-увидим.

Ирина Степановская

Из Петербурга в Москву

«Красная стрела» стояла в сиреневых майских сумерках на крытом перроне Московского вокзала, фигурально выражаясь, «на всех парах». Проводницы в аккуратных костюмчиках заканчивали проверять билеты у запоздалых пассажиров и уже готовились войти в вагоны и встать в дверях, развернув желтые флажки. «В Москву, в Москву!» – дрожал от нетерпения блестящими боками огромный состав, и Петербург с его туманными набережными и Адмиралтейской иглой уже готовился отойти в прошлое.

– Лида, у нас кто сегодня? Опять Боярский? – спросила у проводницы, проверяющей билеты в вагоне СВ, ее напарница.

– Нет. Боярского что-то нет. Зверева едет. – На моложавом еще лице блондинки с кудряшками, в форменной пилотке с эмблемой крылышек в колесе не отразилось ничего, кроме равнодушия.

– Елена Зверева? Одна? Или с мужем? – зашлась от любопытства молоденькая напарница-проводница. – Такая же красивая, как на фотографиях? А одета как? Я ее живьем никогда не видала!

– Да почем я знаю, я и не разглядывала. Билет предъявил провожающий. Она прошла. Он занес в вагон вещи да вышел. Вот и все.

Поезд тронулся так плавно, что только по начавшим удаляться старинным фонарям можно было заметить медленное движение. Редкие провожающие потянулись в обратную сторону. Вскоре вокзал остался позади, проводницы подняли подножки, закрыли двери и пошли по своим делам. Пассажиры разошлись по купе, за окнами быстро стемнело, поезд выбрался из города и резво покатился по бескрайней равнине, а где-то далеко на севере, за Петербургом, разливалась молоком белая ночь. Елена Зверева, известная артистка, повесила на плечики светлое пальто, отделанное прелестным легким мехом, небрежно бросила на столик женский журнал, на первой странице обложки которого красовалась она сама в вечернем платье, и приготовила билет для проверки.

«Куда же мне деть цветы? – задумалась она, рассеянно глядя на большой букет кремовых роз в розовой гофрированной упаковке. – До завтра в вагоне не доживут. Надо было после спектакля передарить их этой старой актрисе, пенсионерке. Ей было бы приятно, а мне все равно. В следующий раз так и сделаю, а сейчас надо попросить проводницу поставить их в вазу». В ожидании она устало откинулась на спинку дивана и, рассеянно перелистывая страницы журнала, нашла в нем собственное интервью. «Как научиться любить себя» – так назывался раздел журнала, в котором оно было напечатано.

«Я считаю нужным себя беречь…» – прочитала она первую строчку и подумала: «Написано правильно, но получилось как-то уж очень прямолинейно…»

Дверь открылась, вошла проводница за билетом.

– Чаю желаете? – спросила она, не глядя на Звереву, присела и стала вкладывать протянутый ей билет в специальный карман служебной матерчатой сумочки. Что-то в наклоне ее головы, в россыпи белокурых кудрей под пилоткой показалось Елене знакомым.

«Откуда я могу знать эту проводницу? Ерунда какая-то!» – подумала Зверева и сказала:

– Чаю я не хочу. А вот не принесете ли вы мне какой-нибудь сосуд для букета? – И отработанным театральным жестом светской красавицы она показала на розы. Проводница оценила на глаз толщину букета и со словами «Сейчас посмотрю» вышла из купе. И снова Зверевой показалось, что она ее уже где-то видела. «Ну подумаешь, может быть, ехала сюда с ней же», – решила она и, выкинув проводницу из головы, стала вспоминать прошедший спектакль и то, как она забыла произнести какую-то незначительную фразу, но этого, к счастью, никто не заметил. Правда, ее партнер посмотрел на нее пристально, но ничего не сказал. Не стал, наверное, связываться, а то она могла бы пожаловаться мужу.

«Скорей бы уж она принесла какой-нибудь горшок! Снять бы макияж да в постель. Уж очень устала!» Елена стала расставлять на столике баночки с косметикой. Куда бы она ни ехала, где бы ни находилась, забота о лице была у нее делом первой необходимости.

Все-таки лучше французских кремов еще никто ничего не придумал! Елена заботливо осмотрела содержимое баночки. «Алексей в июне поедет в Париж, надо составить ему список, а то до осени не хватит», – мелькнула мысль. Тут же ее мысленному взору предстала плешивая голова, глубокие складки на лбу, хитрые глазки в сетке мелких морщин, тонкий рот, растянутый в обаятельной на первый взгляд, а на самом деле хищной улыбке, открывающей миру два ряда белоснежных искусственных зубов – современное чудо стоматологического искусства. Это был Алексей Александрович, ее муж, ее педагог, ее продюсер, ее режиссер. Впрочем, режиссер он был не только ее. Приходилось держать ухо востро, чтобы какая-нибудь еще более молоденькая и хорошенькая актрисочка не перебежала Елене дорогу. Алексей Александрович хоть и был старше ее на тридцать лет, но молоденькими актрисочками до сих пор не гнушался. А поскольку он любил показывать сам, что именно и как надо делать на сцене, то его мягкие, белые, но все еще цепкие и сильные руки частенько прохаживались по их молодым телам. Елена, как женщина умная, глаза на эти шалости закрывала. К тому же Алексей Александрович был тоже очень умен, молодую свою жену ценил и некие грани приличия переходить себе не позволял. И очень любил их сына, Алексея-младшего, как его все называли. Алеше пока было всего одиннадцать, но вот уже скоро год, как он пребывал с доверенным членом их семьи в Англии.

– Как ни скучаю я об Алеше, но хочу, чтобы он с малолетства усвоил все привычки цивилизованного человека, – говорил Алексей Александрович. – Что поделать, у меня спектакли, у жены спектакли… Чем он здесь будет без родителей с теткой болтаться, пусть лучше привыкает жить за границей да язык учит. Черт его знает, чем все может кончиться в этой стране, – бархатным, хорошо поставленным голосом говорил он гостям, фривольно покачиваясь на подлокотнике кресла, в котором сидела жена. А Елена смотрела сбоку на его очень круглый живот, на его двойной подбородок и думала: ну и что же, что он уже в возрасте? Зато он умен, зато всегда ласков с ней, зато он дает ей роли и дарит драгоценности, наконец. Не говоря уже о продюсировании. А его жизненному опыту может позавидовать любой мужчина. А ее задача не допустить конкуренции. Что ж, такова судьба театральных жен… От Чехова до Мейерхольда, и далее везде…

Проводница все не шла. Елена слышала, как она вернулась с билетами в свое купе, потом стала разносить чай. Ну и бог с ней, с этой проводницей, да и с букетом. Не последний букет в ее жизни. Тонкие пальцы Елены привычно выдавливали содержимое из тюбиков, легко и бережно вбивали мягкий крем в кожу. Елена почувствовала, что голодна. Что ж, баночка йогурта и ржаной хлебец были наготове в специальном мешочке. На столе стояла бутылка минеральной воды «Эвиан». Елена чуть прикусила хлебец и запила водой. С годами она приучила себя есть медленно, тщательно пережевывая любой продукт. «Через пятнадцать минут после первого укуса, – так говорил ее врач-диетолог, – начинается процесс пищеварения, и аппетит тогда ослабевает. Главное – не слопать все, что есть на столе, сразу. А то непременно захочется добавки». Рассеянный взгляд Елены упал на строчку в журнале.

«Я люблю себя, – прочитала она в своем интервью, – и поэтому мне кажется теперь вкусной самая простая и полезная пища. Та пища, которую я ни за что не стала бы есть раньше, в детстве, когда мама с уговорами запихивала в меня ложку за ложкой овсяную кашу».

Да уж, в молодости такое не съешь, усмехнулась Елена. В восемнадцать лет хочется колбасы, мяса, сарделек. И самое главное, не откладываются эти сардельки ни на талии, ни на бедрах. Не то что теперь, когда тебе уже за тридцать. Она вздохнула и критично посмотрела на свою фотографию в журнале как бы со стороны. Нет, придраться не к чему. Хороша! Лицо, грудь и плечи в декольтированном платье выше всяких похвал! Недаром статья называется «Я у себя одна!». Елена опять усмехнулась.

А было время!.. Как они с Лидкой, тогдашней подружкой, соседкой по парте, будучи десятиклассницами, первый раз поехали без родителей на зимние каникулы в Петербург. Как они хохотали тогда до упаду на полках в плацкартном вагоне оттого, что ночью вдруг ни с того ни с сего на станции Бологое обе проснулись, сдуру вышли на ночной зимний перрон проветриться и, промерзнув в пурге на зимнем ветру, зверски проголодались! И, не обращая внимания на недовольные вздохи толстой тетеньки на соседней полке, шурша газетами, разворачивали бутерброды и лупили скорлупу с вареных яиц. И заливались беззвучным хохотом, давясь и толкая от щенячьего восторга друг друга, запихивали в жадные молодые рты эту, по нынешним понятиям, очень вредную еду. И зачинщицей этого безобразия была, конечно, Лидка. Она, Леночка Зверева, всегда была более спокойной, более сосредоточенной. А Лидка была сорвиголова. Где теперь носит ее белокурую голову? Она же и была зачинщицей той поездки зимой в Ленинград. У Лидки в этом городе жила какая-то престарелая родственница, как Лидка говорила, настоящая Пиковая дама. Да… После того обжорства в вагоне они еще долго болтали, не могли уснуть.

– Ой, у меня что-то в ухе стрельнуло! – запищала под конец тогда Лидка.

– Так зачем же мы с тобой, как две идиотки, без шапок стояли на станции на платформе? – Точно. Так она Лидке тогда и сказала. «Как две идиотки!» А Лидка ей ответила соответственно. Лидка тогда сказала, вспомнила Елена дословно:

– Я хотела посмотреть, не едет ли в соседнем вагоне граф Вронский!

Граф Вронский! Подумать только! Господи, конечно, две идиотки! Откуда они теперь, Вронские! В лучшем случае выйдут покурить какие-нибудь запоздалые пьянчуги из вагона-ресторана. А то и вовсе бог знает кто.

Елена с сожалением посмотрела на букет. Головки у роз уже чуть примялись. Она вздохнула. «А Лидкина родственница точно была Пиковая дама, – вспомнила она почему-то. – Такая же старая, едкая и скрипучая».

Елена аккуратно соскребла со стенок баночки йогурт, доела хлебец и вдруг мысленно ахнула. Да ведь это же Лидка! Проводница, которая проверяла билеты и у которой она попросила вазу для цветов, не кто иной, как Лидка! Конечно! Вот кого напомнили ей этот характерный поворот головы и светлые кудряшки под пилоткой! Это точно она! А что же, разве Лидка ее не узнала? Почему же не поздоровалась, ни о чем не спросила? Постеснялась, наверное…

Елена решительно встала, взялась за ручку двери. «Нет, я пойду сама, я спрошу у нее, неужели я так изменилась, что она не хочет меня знать?» Она потянула дверь и вышла в коридор. Ночной сквозняк веселился в проходе, холодил воздух, вздувал занавески. Было пусто, стучали колеса. Верхний свет был притушен, в вагоне царил полумрак.

«Что же, я так и зайду? Спрошу: отчего ты меня не узнала? А может, Лидка уже легла спать? Нет, это глупо! – решила Елена. – Я лучше сначала просто пройду мимо, посмотрю, что она делает!»

Елена схватилась за поручень и направилась в начало вагона. Дверь купе проводников была приоткрыта, две проводницы, Лида и та, другая, ее напарница, сидели за столом и мирно ужинали. «Колбаса с хлебом и чай, – заметила Лена. – Нехорошо отвлекать. Пусть поедят». Она сделала вид, что отправилась помыть руки.

– Ну, Ванька твой что, учится? – расспрашивала за столом Лиду вторая проводница. – Нравится ему?

– Нравится-то нравится… – отвечала та с такой сердечной, такой мягкой улыбкой, что сразу было ясно – речь могла идти только о Лидкином сыне. – Да глупый еще. Вот приехала утром – смотрю, хромает. Что такое? А он опять портянками ноги в кровь стер. Пятнадцать лет парню, а все никак не научится правильно портянки наматывать! Дома-то все в кроссовках!

– А трудно в Нахимовское училище поступить? – допытывалась соседка. – Может, и моего туда?

– Да что ты, – снисходительно и со скрытой гордостью ответила Лида. – Это его моя тетка устроила, Пиковая дама. Ей уж скоро сто лет будет, она родилась еще при царе, связи у нее старые были, вот она и помогла. А просто так туда поступить невозможно! Я в Питере сначала иду к Ваньке, а потом сразу к ней – полы помыть, за продуктами сходить. Особенно зимой, чтобы она не упала. А то упадет еще, ногу сломает…

– Ой, смотри! – громко зашептала ей соседка и головой замотала на дверь. – Это же Зверева прошла!

– Слушай, я совсем позабыла, – поднесла Лида руку ко лбу, – отнеси ей этот вазон для цветов! Она просила.

Напарница цепко схватила пластмассовый сосуд, стилизованный под греческую вазу, и умчалась в коридор. Через минуту она вернулась с вытаращенными глазами.

– Какой костюм у нее, Лида! Какая сумочка, и сама… какая она красавица! Лицо массировала, когда я пришла! Вежливая, спасибо мне сказала!

– Да, дай бог тетке здоровья, – продолжала Лида о своем и отрезала себе еще кусок колбасы, положила на хлеб. – Ванечка-то сам захотел в Нахимовское. У нас в Москве ему ничего не поймать. Ему и заниматься-то, по большому счету, негде было. В нашей хрущевской двушке нас и так полон дом. Муж постоянно дома, да мама, да дочка-сорвиголова подрастает. Но ничего, бывает и хуже!

– А ты говорила, – оторвала наконец взгляд от двери и стала прихлебывать чай из стакана соседка, – у вас раньше квартира была хорошая на Котельнической набережной.

– Да, была. При папе, – подтвердила Лида. – Папа занимал хорошую должность. А когда заболел, мы квартиру продали, искали деньги на операцию. Но папа все равно умер, а потом муж на машине разбился. Еще две операции на позвоночнике. И мы еще раз тогда поменялись. Теперь уже на хрущевку. Но я не жалею. У него теперь хотя бы руки работают, и он по дому в коляске ездит. Мастерит помаленьку. То полочку сделает, то табуретку починит. А заказов у него никаких нет, теперь в «Икее» можно купить все, что хочешь. Он все мечтает компьютер освоить, да ведь его еще сначала надо купить. До травмы-то он профессиональным спортсменом был. Специальность у него – тренер по баскетболу. Но ничего! Главное, что он не пьет! А живем помаленьку, – улыбнулась Лида и придвинула соседке еще один бутерброд. – Ты не стесняйся, ешь! Ешь! Ночью знаешь как хочется есть! Я без этого уснуть не могу! Особенно если до Бологого не поем, все! Считай, ночь насмарку!

– Ох уж это Бологое! – вздохнула напарница. – Если бы не оно, так до самой Твери бы без остановок! Можно хоть выспаться!

– Ну что ты! – улыбнулась ей Лидка, и туго закрученные ее кудряшки, казалось, сами собой встрепенулись и зазвенели. – Я, когда выхожу в Бологом, всегда смотрю, не идет ли по платформе некто мужского рода в высокой фуражке, в старинном плаще с пелериной, не заглядывает ли в окна.

– Это что, призрак? – испуганно приоткрыла рот ее собеседница.

– Сама ты призрак! – засмеялась Лидка. – Граф Вронский!

– А кто это?

– Ой, как не стыдно! Ты «Анну Каренину» не читала? – удивилась Лидка.

– Когда читать-то? – обиженно поджала губы напарница. – В училище не проходили, а дома отчим пьяный ругается. Не больно и почитаешь…

– Ну ладно тебе. Я понимаю! – И Лидка ласково погладила ее по руке. – Я, когда школьницей была, все время мечтала: вот бы его встретить!

– Кого?

– Вронского.

– Ну и встретила?

– А как же! – Тугие Лидкины кудряшки опять горделиво звякнули, и все ее лицо озарилось чудесной улыбкой. – Как раз однажды в Бологом и встретила. Я уже студенткой второго курса была. Летом после каникул домой возвращалась. Как раз в Петербурге у тетки и гостила. А он из вагона-ресторана вышел свежим воздухом подышать. Они с командой там очередную победу отмечали. Через два месяца поженились. С тех пор с ним и живем.

Елена Зверева в раздумье смотрела на себя в зеркало. «Нет, не пойду! – решила она. – Войду, что скажу? Здравствуй, Лида, как поживаешь? Неудобно расспрашивать. Почему она работает проводницей? Образование у нее было филологическое, кажется. Правда, она замуж рано вышла и исчезла из виду. Но зачем-то она ко мне один раз приходила. Вот только никак не припомню зачем. Ах да, она просила денег. Кто-то у нее заболел. Нужна была операция. А мне как раз нужна была новая шуба. Мы тогда только начали встречаться с Алексеем Александровичем, и я должна была закрепить его интерес ко мне. Я была такая хорошенькая! А вот надеть мне было нечего совершенно. Да, шуба была просто необходима. А у Лидки квартира была превосходная, и отец какой-то большой начальник. Вполне она могла обойтись без моих денег…»

Крем уже полностью впитался в кожу, Елена перестала массировать лицо и задрала голову. Вот черт! Опять начал провисать подбородок. Срочно нужно идти к косметологу. Если не поможет лифтинг из плаценты, придется делать операцию. Как трудно быть актрисой! Операцию делать страшно, но надо! Придется выбрать время, когда Алексей будет за границей. Не нужно, чтобы он видел ее распухшей от синяков. И сына придется заслать куда-нибудь отдыхать. Все равно, когда они вместе, часто не понимают друг друга. А в последнее время он просто начал хамить… Никого не слушает, кроме отца. Да, это все издержки профессии… Елена забралась под одеяло и закрыла глаза, пытаясь отогнать неприятные мысли. «Я должна отдохнуть, чтобы утром выглядеть хорошо», – внушала она себе. Но сон не шел.

«Небось сидят они там, в своем закутке, попивают чаек и обсуждают, какая у артистов царская жизнь! – Елена с раздражением повернулась на бок, забыв, что от этого может помяться лицо. – А тут живешь в вечной гонке! Попробуй только на месяц потеряй форму! Сразу затопчут!» И так все злословят, что она так себе актриса, игрушка, придаток к мужу. И еще эта новая артисточка, инженю, прыщавая интриганка, все время лезет в глаза на каждой репетиции. То на колени к режиссеру вспрыгнет, то ему зад для щипка подставит. Якобы так требует ее роль! Теперь надо еще этим забивать голову, соображать, какой сделать хитрый ход, чтобы этой наглой девки не было в театре больше в помине! Сколько забот, сколько тревоги! А они там сидят спокойно, на ночь колбасу трескают!

Елена снова перевернулась на спину, откинулась на подушку, стала мысленно прокручивать в голове виды столиц мира, где ей приходилось бывать. «Да, красота, – подумала она и вздохнула. – В тренажерный зал опять сегодня не попала. Завтра, значит, должна заниматься, по крайней мере, в полтора раза больше. Как неохота, а надо работать. Для себя, для любимой, не для постороннего дяди!»

Колеса мерно стучали, площади и соборы чужих столиц слились в одну пеструю расплывчатую картину, и Елена незаметно уснула тревожным сном. Ей снился очередной спектакль, партнер, подававший ей реплики невпопад, и она сама, как пень, вдруг застывшая на сцене, в одночасье забывшая все слова.

В служебном купе разметалась во сне Лидкина товарка, вздрагивая всем телом и поводя руками. Ей снилось, что пьяный отчим не пускает ее домой и зачем-то изрезал ножницами ее самое лучшее платье. А Лида убирала остатки еды со стола и так и этак прикидывала, как сэкономить еще несколько сотен, чтобы купить сыну новые кроссовки, а дочке брюки с заниженной талией и кружевной топ с узким воротником. В Бологом она, как всегда, вышла посмотреть, не сядут ли к ней пассажиры, но в их дорогой вагон там практически никто никогда не садился. И Лидка в который раз поблагодарила судьбу за то, что смогла устроиться на эту работу, чтобы почаще видеться с сыном, а заодно и мужу дать возможность почувствовать себя ответственным за хозяйство. Конечно, трудно было в короткие промежутки отдыха притащить домой килограммы еды, все перестирать, перемыть и переделать, но по-другому жить нельзя – надо терпеть и радоваться, что еще не все так плохо. Сын учится, девочка подрастает, муж вроде не пьет, и старенькая мама пока ходит самостоятельно.

Утро в Москве выдалось не пасмурное, но какое-то пыльное, серое. Елена встала заранее, оделась, умылась, привела в порядок лицо. Когда она выглянула в коридор, проводница со светлыми кудряшками как раз пылесосила ковровую дорожку. Елена села в своем купе на диван, но дверь закрывать не стала. Когда пылесос поравнялся с ее дверью, она вышла в коридор, ухватилась рукой за поручень. Проводница поправляла ковер, Елена ей мешала, та выпрямилась, посмотрела пассажирке в глаза.

– Вы не могли бы на минутку зайти в купе?

– Здравствуй, Лида! Не узнаешь? – сказала Елена и тоже посмотрела прямо в глаза бывшей подруге.

– Узнаю, Лена. Как не узнать! Но все-таки зайди в купе, ты мне мешаешь.

Елена послушалась, присела на диван, задрала ноги. Лида невозмутимо продвинулась дальше, привычно орудуя резиновым хоботом пылесоса.

– Я хотела спросить тебя… – начала Елена, но сделала паузу. – Ты вернешь мне билет? Он нужен мне для отчетности.

– Верну обязательно! – заверила Лида и покатила пылесос к следующему купе.

Лена откинулась на сиденье и закрыла глаза.

– Чай, кофе, свежие булочки! Извините, а можно у вас автограф? – В проеме двери возникла другая, молодая проводница с тележкой на колесиках и ручкой в руках. Елена открыла глаза, огляделась. На глаза попался женский журнал. Аккуратно расписавшись в углу собственной фотографии, помещенной на первой обложке, она протянула журнал проводнице. – Ой! – в восхищении пискнула та и прижала журнал к самому сердцу. Елена снисходительно, но приветливо улыбнулась, а проводнице показалось, что глаза у нее как-то по-особенному блеснули. От чая, кофе и булочек, разогретых в микроволновке, Елена, естественно, отказалась.

Когда поезд наконец втянулся на Ленинградский вокзал, она, уже готовая к выходу, стояла в проходе в светлых мехах, с элегантной дорожной сумкой и привядшим букетом роз и смотрела в окно. Встречающих было мало, и поэтому она сразу увидела внушительную и всем известную фигуру Алексея Александровича, нежно подавшего ей руку и загрохотавшего баритоном так, что отдельные ноты залетали в самую высь под своды стеклянной крыши вокзала. Молоденькая проводница, провожавшая пассажиров, восхищенно смотрела им вслед. Она заметила, что Елена Зверева, уходя, обернулась и посмотрела вокруг себя, будто кого-то искала. Непосвященному могло бы показаться, что вежливая актриса ищет взглядом другую проводницу, чтобы попрощаться и с ней, но на самом деле Елена Зверева, будто примеряя на себя совсем другую роль, обернулась в поисках высокой мужской фигуры в старинном военном плаще, с горящим любовью взглядом. Но поскольку никакой похожей фигуры поблизости не оказалось, а все более или менее приличные мужчины торопились прочь по своим делам, Елена затаенно вздохнула, подставила мужу щеку для поцелуя и стала слушать его не лишенный остроумия рассказ о театральных делах.

«Да и зачем они нужны, эти Вронские? – подумала она между делом. – С ними так много хлопот!»

А проводницы в это время сортировали грязную посуду и коробки, оставшиеся от завтрака.

– Вот это жизнь, Лидка! Вот это жизнь! – вдруг сказала, блестя глазами, та, что помоложе, и показала на журнал с автографом, лежавший на полке. – Конечно, надо смолоду уметь себя беречь, лелеять и холить! Как Зверева пишет!

– А она, случайно, не написала, – ответила Лида, – удавалось ли себя холить первой жене этого ее теперешнего, знаменитого и богатого, мужа? В то время, когда они по молодости лет скитались с детишками по подвалам и коммуналкам, работали за зарплату, колготки детские и пододеяльники стирали в корыте?

– Теперь время другое, – заметила молодая. – «Я у себя одна»!

– Конечно, конечно, – ответила Лида. – Иди по купе, снимай грязное белье.

И когда проводница ушла, Лида выпрямилась, тоже отчего-то заблестевшими глазами посмотрела в окно и вспомнила своего молодого мужа-баскетболиста. Как он впервые после повторной операции смог наконец сесть на больничной койке, уткнулся большой головой в ее хрупкое плечо, неуверенно поднял руку, погладил ее крутые кудряшки и хриплым голосом прошептал:

– Лида, ты у меня одна!

И как она припала к нему на грудь, заплакала и сквозь слезы сказала:

– Все будет хорошо, дорогой! Вот увидишь, все будет хорошо!

Марина Туровская

Щенок и коробочка

Не понимаю, зачем в квартирах держат животных. Большим собакам в них тесно, гулять три раза в день – себя не любить, а таскать на руках лохматую собачонку стоимостью в тысячу долларов – извращение.

Морских свинок просто жалко. Сидят в пластиковых коробках, а у некоторых так совсем в трехлитровой банке. Садизм.

А кошки? Что им делать в квартире, где нет травы, простора и мышей? Каков смысл их существования в бетонной клетке на восьмом этаже? Где у нас здесь мыши? У нас даже мух нет, у всех на окнах сетки.

Поэтому на все просьбы моего пятилетнего сына завести собаку, я нежно, но решительно отвечаю: «Нет!» И хомяку – нет, и попугаю – нет, и даже черепахе, хоть она и спит под батареей половину зимы.

В субботу у меня, как обычно, происходила генеральная уборка нашей квартиры, а пятилетний Геночка хулиганил на детской площадке под присмотром всех соседок, выгуливающих детей и внуков. Я, одновременно протирая стекла окон, поливая цветы и готовя обед, выглядывала на улицу, наблюдая за сыном, то качающимся на качелях, то с успехом отобравшего у семилетней Кати ее куклу Барби и закопавшего ее в песочнице. Но Катя легко откопала куклу, дала подзатыльник Гене и пошла жаловаться бабушке. То есть все шло, как всегда… Но тут Генка пропал из поля моей видимости.

Двор у нас спокойный, далеко от дороги, соседки все знакомы с детства. Куда мог деться мой ребенок? Куда угодно. Я находила его в подвале дома, в гостях у друзей, в старой машине без стекол и даже спящего в обнимку с собакой у мусорных баков.

Сменив домашние тапки на босоножки, я, как есть, в халате и с тряпкой в руке, сбежала вниз. Открыв дверь подъезда, первым делом оглядела двор с гуляющими малышами, мамочками с колясками и «бдительными» бабульками, увлеченно смотрящими очередную серию мелодрам в планшетах. Моего сорванца на детской площадке не было.

А он стоял ровно передо мной, такой маленький, в смешных шортах и в клетчатой рубашечке и завороженно смотрел на рыжего щенка в руках молодого мужчины. Мужчина не выглядел опасным. Мало того, он оказался даже очень близко мне знакомым. Мой одноклассник Жорик-уморик, то есть Евгений.

– Привет, Кать, – поздоровался он и протянул Генке рыжего пузатика.

– Спасибо, – прижав к себе щенка, сын так посмотрел на меня, что стало ясно – не отдаст. Даже если я опять «ласково» ему откажу.

– Спасибо, конечно, Женя, но забота у тебя какая-то… не к месту. У нас в семье не держат домашних животных. Если я в детстве приходила с котенком и песиком, отец наказывал меня, вводил комендантский час. Отбил желание на всю жизнь.

Сын Генка, одноклассник Женя и щенок без имени слушали меня с большим вниманием, а я вертела в руках тряпку и понимала, что говорю полную чушь. И все от нервов. За шесть лет, что я не видела Евгения, он кардинально изменился. Никакой он теперь не «уморик», а соблазнительный молодой мужчина в хороших джинсах и в футболке на рельефном теле, и я стою перед ним ненакрашенная, располневшая и в халате. А раньше, в школе я была звездой, а Женя – закомплексованным влюбленным пацаном.

– Мамочка, можно я пойду погуляю? – Геночка переминался с ноги на ногу от нетерпения. Ему так хотелось похвалиться щенком.

– Можно. – Отказать ребенку у меня не хватило сил, хотя по работе мне приходится разбираться с мужчинами, постоянно нарушающими трудовой режим.

– Ур-ра, – закричал Гена, отчего щенок прижал уши и поджал хвост. – У меня собака!

В секунду Генка оказался на детской площадке.

Повод для разговора с одноклассником пропал и я, разглядывая кроссовки Жени, проблеяла:

– Как дела?

– Нормально. – Засунув руки в карманы джинсов, Евгений тоже засмущался. – Вот, пришел.

– Никогда не думала тебя снова увидеть. – Стараясь беззаботно улыбаться, я старательно втягивала живот и выпрямляла спину. – Странно, ты успешный строитель, но вернулся в наш городок. – Почему-то не хотелось уходить от Жени, но стоять перед подъездом, на виду всего двора становилось неудобно.

– Я только вчера приехал в город. – Достав руки из карманов, Женя стал вертеть в руках какую-то круглую синюю коробочку. – Контракт закончился.

– А что ты там, в Африке, строил? – не зная, куда девать руки, я стала складывать тряпку сначала в два раза, потом в четыре… блин, и маникюр у меня наполовину слез.

– В Сирии. Дома восстанавливали, дороги… – была в словах Евгения недосказанность, и касалась она явно меня.

– Приятно было тебя повидать, Женя, но… – Я ткнула тряпкой в сторону своей квартиры. – Дома на плите варится борщ, и скоро проснутся родители, так что мне пора.

– Подожди! – Рванувшись, Женя схватил меня за руку и поднес к моему лицу ту самую коробочку. Теперь стало видно – бархатная, ювелирная. – Я пришел сделать тебе предложение! – выпалил он и открыл коробочку. В ней засверкало кольцо с камушком.

– Прикольно, – пришла я в себя. – А вместо цветов ты принес щенка?

– Я… это… – Закрыв футляр, Женя снова стал вертеть его в руках. – Утром пришел с цветами, смотрю, ты вывела сына на улицу. А он кидается к каждой собаке. Тогда я съездил на рынок и купил щенка, а цветы там забыл…

Всучив мне коробочку, Евгений с вопросом в глазах пристально смотрел на меня.

– Женя… как-то странно… – растерялась я.

Тут к нам подбежал Геночка с щенком.

– А как его зовут? – вклинился он между нами.

– Бобиком, – почему-то решила я.

– Знаешь, – Женя стал вглядываться в Геночку. – Где-то я уже видел твоего сына.

Именно в эту минуту, в это мгновение, когда сейчас, через шесть лет, я снова увидела Женю, стало ясно, кто отец моего Геночки. Ни в коем случае не смуглый и черноволосый Григорий, только Женя. Русо-рыжий и с веснушками. И я, наверное, все годы думала об этом.

С мужем мы развелись сразу после рождения Геночки. Постоянно требующий внимания и орущий по ночам сын неимоверно раздражал Григория, и он сбежал не только из нашей квартиры, но и совсем из города. Отправился в Москву искать легкой жизни и нашел ее в постели сначала одной, затем другой любовницы. Третья его на себе женила, мечтая удержать около себя говорливого красавчика. Я развелась не задумываясь. Иногда от Гриши приходили алименты, но сыном он не интересовался совершенно.

Закрыв коробочку, я положила ее в карман халата и, набравшись духу, сделала сообщение, от которого когда-то самый застенчивый парень в нашей школе должен в эту минуту стать самым счастливым.

– Ты видел Геночку на детских фотографиях. На своих. Это твой сын.

Боже мой, как изменилось лицо Евгения! Но не от счастья, от оторопи. И голос его вибрировал совсем нерадостно.

– То есть у меня есть сын пяти лет, но ни я, ни мои родители этого не знали. – Прокашлявшись, он продолжил: – Ты лишила моего сына родного отца…

И вместо радостного объятья Евгений попятился от меня, сел в серебристую «Ауди» и уехал.

Так я оказалась перед подъездом в цветастом халате, с тряпкой в руке, с ничего не понявшим сыном с рыжим щенком на руках и бархатной коробочкой в кармане.

– А собака? – испугался изменившейся ситуации Геночка. – Мы берем Бобика домой?

Погладив сына по голове и сдерживая подступающие слезы, я молча согласно кивнула.

До вечера я не смогла говорить ни с сыном, ни с папой, ни с мамой, весь день мыла окна на кухне и в своей комнате и пила кофе.

От родителей, узнавших, кто подарил Геночке щенка, я услышала только две фразы. От мамы:

– Я всегда подозревала что-то подобное.

От папы:

– И слава богу, что наш Геночка не будет похож на алкоголика-трутня.

Родные не приставали с расспросами и занимались Бобиком, успевшим один раз напрудонить и его постоянно выносили на улицу. Породу щенка родители, пересмотрев фотографий сто в Интернете, определили как ирландский сеттер.

Ночью я не выдержала и разревелась, уткнувшись в подушку. Что же мне теперь делать? С матерью Гриши проблем не будет, она не переставая пьет на маленькую пенсию и давно забыла о моем существовании и тем более Геночки, которого даже не видела.

Но вот родители Жени все равно узнают о внуке. И даже не представляю, как они среагируют. Они, преподававшие в нашем колледже физику и высшую математику, ни мою маму – бухгалтера в таксопарке, ни отца – таксиста не считали достойными стать членами их семьи и к влюбленности сына относились с боязнью. Вдруг я, плебейка, соглашусь стать его женой?

А наша близость с Евгением случилась только один раз. Он осмелился приехать перед своей командировкой в Сирию, в гости к Марине на слет одноклассников. И сразу сделал мне предложение. В третий раз после школы. Я отказалась. Я была уверена в своем счастливом замужестве за Григорием, самым красивым парнем нашего города. Хотя никто, кроме меня, его не любил. В тот день Гриша лежал дома, страдал от похмельного синдрома и в гости не поехал, «лечился» водкой.

Обидевшись на мужа, я тоже позволила себе немного лишнего. Ночью, когда Марина уложила нас в одну кровать с Евгением, все произошло как-то само собой. А утром, провожая Женю из дома Марины, я неожиданно чуть ли не с оттенком прови€дения, ощутила, насколько мой тогдашний муж «не моей группы крови» и так, как с Евгением, мне ни с кем не будет комфортно и спокойно.

Измочив подушку слезами и успокоившись, я поняла – Женя не мог по-другому среагировать. Была у человека мечта. Определенная и четкая. Жениться на мне, завести детей, жить семейной жизнью. А тут счастья в два раза больше. Можно испугаться. Особенно мужчине, женщины легче адаптируются к изменившимся обстоятельствам.

И определенная логика в словах Жени была. Нельзя скрывать детей от отцов. Но я-то откуда знала?

Обычно в воскресенье я работаю полдня, свой бизнес не отпускает, но ой как не хотелось решать производственные проблемы. Нашей семье принадлежит один из двух таксопарков города, и все последние годы мы работаем с одним выходным, по десять часов.

Еле открыв глаза после бессонной ночи, я смотрела в потолок и придумывала повод для невыхода в таксопарк. И тут же раздался телефонный звонок. Определившийся номер не радовал – диспетчерская. И голос не самый приятный, вечно зевающая и чихающая Светочка, в сорок лет решившая охмурить хоть кого-нибудь из наших сотрудников.

– Екатерина Борисовна, Толик Кабашидзе сегодня не вышел на маршрут… кобелина, а у менеджера выходной. Что делать?

– Где автомобиль? – сонно включилась я в ежедневную нервотрепку.

– Не пригнал. – Сладкий зевок в трубку. – Я пробила по навигатору, машина в Заводском районе.

Совершенно не хотелось вставать, но тут раскрылась дверь комнаты.

– Мама, а где мой Бобик?

Вот о чем я не вспоминала ночью, так это о подаренном щенке… Ой! Он же сейчас наделает лужу где-нибудь на кухне, а мне оттирай!

– Ищи собаку! – приказала я сыну и, не выпуская телефонной трубки, судорожно посетила ванную-туалет и накинула халат.

Из кухни доносился запах кофе. Бодрый голос мамы диктовал кому-то сводки по ценам на автозапчасти в нашем регионе, и по всей квартире разносилось: «… По ходовой части подробнее! Электрооборудование у нас в пролете!»

Сын стоял у входной двери в пижаме и с Бобиком на руках. Щенок смотрел на нас несчастными глазами.

– Я вчера предупредил! – Из родительской спальни вышел рассерженный отец в своей любимой одежде – семейных трусах и белой майке. – С собакой гуляйте сами!

Судя по дрожанию Бобика, нашего переодевания он мог не выдержать, и мы с Геночкой побежали вниз по лестнице.

– Найти и забрать машину! – кричала я в трубку. – Света, вызови нашего Эдельштейна, у него ключи ото всех автомобилей!

На улице впереди меня вышагивал Геночка, рядом крутился рыжий щенок, а я, нащупав в кармане халата бархатную коробочку, все время гладила ее пальцами.

Стараясь выглядеть взрослым, Геночка не пошел к детской площадке, а отправился по «собачьему» маршруту.

Золотистая шерсть щенка переливалась под солнцем, длинные уши прыгали в такт его прыжкам. Радость собаки от прогулки, его взвизгивания и заглядывания в глаза Геночке и мне создавали веселое настроение. Сынуля то гладил Бобика, то прыгал вместе с ним.

Оказывается, так здорово гулять по пустому двору в утренней прохладе июня. Надо же, собаки-то полезны для здоровья.

Войдя после прогулки в квартиру, я застала маму у кухонного окна.

– Опять за тобой следит Женя, как в школьные годы. А может, он уже не за тобой, а за сыном приглядывает.

– Где? – Скинув босоножки, я подскочила к окну. – Никого не вижу и не видела.

– Так я же наблюдаю с восьмого этажа, с земли его за кустами не видно. – Мама поправила волосы, она была готова для поездки на работу. – Он уже уехал. Так! Мыть руки, собаке лапы и садиться за стол, я сварила нашу любимую манную кашу.

– Она не любимая, – возмутился Геночка.

– А мы будем ее есть вместе с Бобиком, – сменила тон мама.

– Тогда и я буду! – обрадовался сын.

Я же, моя руки в ванной, вглядывалась в свое зеркальное отражение и переживала: «Вот черт, а я опять была не накрашена и в халате».

Неожиданно прозвучал звонок в дверь. У меня из рук выпало мыло. Захотелось крикнуть: «Не открывайте!» и бежать переодеваться. Но меня опередил папа, открыв дверь.

С детства неприятный голос завуча нашего колледжа авторитарно заявил с порога: «Я пришла разобраться в истории с кольцом».

Плюнув на внешний вид, я вышла из ванной.

– Проходите, пожалуйста, в комнату, Валерия Константиновна.

Выглядела мама Евгения как обычно – официально и старше моей мамы, хотя они ровесницы. Разницу в выражении лиц подчеркивал единый стиль. У обеих короткая стрижка прямых светлых волос, розовая помада, деловой серый костюм и туфли на низком каблуке. Но моя мама умеет улыбаться более светло.

Поставленным педагогическим голосом Валерия Константиновна сделала официальное заявление:

– Вчера мой сын сделал Кате предложение выйти замуж. Она отказала, чему я искренне рада. Но мой сын, как всегда… робеет перед Катей. – Сделав начальственную паузу, завуч решительно закончила: – По правилам хорошего тона кольцо нужно возвратить. Оно стоит больших денег.

Вышедшему из гостиной отцу, успевшему переодеться в летний костюм, она сообщила отдельно: «Хотя я всегда ожидала от Катерины некорректного поступка».

– Курва ты, – кратко ответил отец.

– А почему, Лера, ты не просишь вернуть щенка? – Мама сменила улыбку с вежливой на насмешливую. – Его тоже твой Женя подарил.

Хотелось одновременно смеяться и плакать. Зачем меня так унижать? А папа молодец.

– Да вот оно, ваше кольцо.

Достав из кармана халата коробочку, я передала ее Валерии Константиновне. Открыв футляр, завуч изучила камень в кольце, и бриллиант бликами изукрасил наш холл.

Мама с папой переглянулись и улыбнулись.

– Подарок необходимо вернуть! – сама себя убеждала завуч.

Из своей комнаты к нам вылетел Геночка с щенком на руках.

– Я Бобика не отдам! – Прижав к себе рыжего ушастого пузатика, Геночка нашел самый, как ему казалось, убедительный аргумент. – Мне его папа подарил!

– Господи, как похож-то… – растерялась Валерия Константиновна, рассматривая Гену. – Неужели?

– Да. – Спокойно заявила мама. В подтверждение кивнул папа.

Прижавшись к моим коленям, Геночка оглядел всех нас и поцеловал Бобика в нос.

– Мы тебя не отдадим.

– Простите, как-то по-дурацки вышло. Но он мне ничего не сказал. – Повертев в руках футляр, завуч попыталась вернуть мне его обратно, но я спрятала руки за спину.

– Скоро скажет. Но кольцо я не возьму. – Уставшее лицо властной женщины менялось на глазах и становилось человечнее. – Я не отказывала Жене, он сбежал от нас, когда узнал о Геночке. А вы, Валерия Константиновна, заберите кольцо. Женя делал предложение не мне, а той девушке, которая была шесть лет назад. Хотя вчера, – откровенно сказала я, – я бы ему не отказала.

– Надо разобраться во всем, – забормотала Валерия Константиновна и попятилась к входной двери. – Надо разобраться.

И она закрыла за собой дверь.

– Ну что, на работу? – Бодро заявила мама, нарочито не обращая внимания на наш с папой нерабочий настрой. – Няня-Таня приедет через полчаса.

Совершенно не хотелось оказаться в нашем офисе таксопарка, в панельном домишке, построенном в семидесятые годы. С тех пор его «ремонтировали» три раза. Перестилали крышу, поменяли входную дверь и поставили сломанные обвалившиеся перила на место.

Как представила наш сарай, так настроение испортилось окончательно.

– Мама, папа, я сегодня на работу не пойду. Няне позвоню сама.

– Ур-ра! – закричал Геночка, отчего Бобик вздрогнул и снова прижал уши и хвост. – Пойдем кататься на карусели!

Первым делом мы с сынулей и Бобиком осчастливили покупками ближайший к нам зоомагазин. Шлейки, пара ошейников, витамины, еда, миски и половик были взяты самые качественные. Геночка деловито принял от продавщицы один из пакетов с покупками. Несдержанный Бобик носился между ног продавщиц и старался обнюхать и покусать весь попадающийся на пути товар. Но щенка не ругали. Конечно, он был умилителен, да и Геночка тоже, но, думаю, дело было в моем статусе и золотой банковской карте.

В нашем городе только один кинотеатр, нет зоопарка, и поэтому парк развлечений работает круглый год и дети в выходные бегут туда сломя голову.

Уже на парковке я спиной почувствовала взгляд Жени. У меня многолетний опыт его ухаживаний. Привязав гавкающего Бобика к ограде карусели и пристегнув Геночку к красной лошадке, я заметила бывшего жениха на лавочке. Он ел мороженое и, не скрываясь, разглядывал нас. Если бы я не знала Женю как весьма застенчивого человека, то решила бы, что наш городок посетил столичный бизнесмен, решивший осчастливить женскую половину своим вниманием. Роскошный льняной костюм, бежевые мокасины, шелковый галстук и даже светлая шляпа. Деловой мужчина, одевающийся в Европе.

После каруселей мы втроем, купив билет и Бобику, осмотрели наш город с высоты колеса обозрения и дальше постукались в электроавтомобильчиках, всучив Бобика администратору. Наш Бобик, как я сегодня поняла, любит все человечество оптом, и при его передаче с рук на руки тут же облизал лицо двадцатилетнего парня.

А Женя так и не подошел к нам.

В понедельник, придя домой после работы, я узнала от нашей пятидесятилетней няни-Тани о странной пожилой парочке, стоявшей у выхода из детского садика и пристально рассматривавшей нашего Геночку.

– Это вчерашняя тетя с дядей, – с тревогой крикнул Геночка. – Мы не отдадим им собаку!

– Не отдадим, – успокоила я сына.

В течение следующей недели я замечала Женю около нашего разваливающегося офиса в таксопарке, у детского садика, и каждый вечер я чувствовала его взгляд, выгуливая Бобика. Геночка тоже что-то чувствовал и вертел головой.

– А где папа? – постоянно спрашивал он.

– Скоро придет, – успокаивала я.

По утрам, видя мое невыспавшееся лицо, мама, а один раз даже папа предлагали выгулять нашего темно-золотистого Бобика вместо меня. Но я человек упорный. Если решила похудеть естественным образом – похудею. К тому же мне понравились утренние прогулки. Потрясающе оптимистичный щенок, рвущийся общаться со всеми встречными собаками и людьми, перезнакомил меня с соседями-собачниками. Я стала больше улыбаться, и больше стали улыбаться мне.

За семь дней удалось скинуть четыре килограмма, обновить маникюр и педикюр и даже успеть к парикмахеру. И все от злости. Как же так? Я, которой два раза в год делают предложение выйти замуж, обладающая весьма приличными внешними данными, небедная, целую неделю только и думаю о человеке, трусливо сбежавшем от меня.

Но самое странное, мне с каждым днем все больше и больше хотелось его видеть, быть рядом, быть совсем близко…

К сожалению, я и Евгений поставили себя в дурацкое положение. Теперь я из принципа не смогу принять его предложение о замужестве, даже если он осмелится его повторить. А он, зная мой характер, просто так с кольцом в коробочке не придет. После развода я поняла простую истину в отношении мужчины и женщины.

Мужчина! Хочешь завоевать женщину? Убей дракона! Не нужно кровавого подвига или мирового рекорда, просто решись на Поступок ради своей женщины. Конечно же, мы с Женей придем друг к другу… Но интересно, что он придумает?

В понедельник, подъехав к собственному офису, я с радостью увидела собранные по периметру здания строительные леса.

Проходя в свой кабинет, я заглянула в бухгалтерию и спросила прямо от дверей:

– Мама, сколько стоит по смете наш ремонт?

– Не знаю. – Пожав плечами, мама с подозрением посмотрела на вторую бухгалтершу и менеджера. – Я думала, это ты договорилась или папа.

– Значит, отец. Ужасно, когда в одной фирме три руководителя, – умненько высказалась я и пошла к себе в кабинет директора.

Не зря в свое время родители платили за мое заочное обучение в Автотранспортной академии, давая мне возможность сидеть с маленьким ребенком.

А через пятнадцать минут в мой кабинет вошел Евгений. В шортах и пестрой «гавайской» рубашке.

– Что делаешь? – он кивнул на раскрытый ноутбук. – Доходы считаешь?

– Считаю, сколько должна Грише за пять лет алиментов. – Мои слова озадачили Евгения, а я продолжила: – Теперь мне радостно, что денег он платил мало и нерегулярно.

– Неожиданно, но логично. – Шагнув к моему столу, Евгений сделал шутовской поклон. – Катя, я пришел сделать предложение.

Рядом с ноутбуком на стопке бумаг появилась синяя бархатная коробочка.

– Меня терзают смутные сомнения… – начала я говорить, наблюдая за движениями рабочих на лесах за окном. – Ты, Женя, чем будешь заниматься в нашем городе?

– Строить, ремонтировать. У меня своя строительная фирма. Это мой свадебный подарок. – Он махнул в сторону лесов за окном и улыбался, но я видела его такое приятное для меня волнение. – Ты выйдешь за меня замуж?

Да, я стала другой, но и Женя изменился. Стал намного увереннее в себе, красивее, желаннее.

– А где цветы? – решила не сразу сдаться я, конечно же, давно согласившись стать женой любимого человека и отца моего ребенка.

Олег Рой, Марина Полетика

Винецкая, ваш выход!

Олег Рой

Втри часа ночи Маша проснулась от разрывающей тишину трели мобильника. Сначала она даже испугалась: кто бы это мог звонить ей в такое время? Не случилось ли чего-то, не дай Бог, с мамой или папой? Но, увидев на экране надпись «Марина», Маша лишь недовольно чертыхнулась, зажгла настольную лампу и заспанным голосом ответила:

– Да, Марин, что случилось?

К ее удивлению, голос сестры звучал в трубке настолько бодро, словно на дворе была не глубокая ночь, а самый что ни на есть день.

– Машка, привет! Значит, так, слушай сюда. Завтра, а точнее, считай, уже сегодня жду тебя у себя, и желательно пораньше. Часов в одиннадцать. А то у меня тут такой срач… А ты уже дней пять как здесь не убиралась.

Маша мгновенно проснулась от такой самонадеянной беспардонности.

– Слушай, а ты не хочешь для начала извиниться за то, что разбудила меня посреди ночи и все такое?

– Я тебя разбудила? – беспечно переспросила Марина, как будто даже искренне удивившись. – Ой, ну тогда извини. Просто у нас тут так весело было, я даже на часы не смотрела! Так ты сможешь завтра подъехать?

– Конечно, приеду, куда же я денусь, – пробурчала Маша. И тут же добавила: – Но только не раньше трех.

– А чего так поздно? – капризно протянула сестра.

– У нас с утра первая репетиция дипломного спектакля.

В глубине души Маша надеялась, что эти слова хоть как-то заинтересуют сестру. Все-таки она сама актриса и понимает всю важность такого события, как дипломный спектакль. Да просто из любопытства могла бы спросить, какую пьесу они ставят и что за роль у Машки. Но Марина лишь пробурчала:

– Ну ладно. В три так в три. Так и быть, мой бардак тебя подождет. – Она хихикнула, точно сказала что-то очень смешное. – Уберешься, приготовишь пожрать чего-нибудь. Вечером у меня опять будут гости, так что купи сыру, фруктов, вина хорошего пару бутылок, остальное пусть они с собой приносят… Что-то еще мне было от тебя нужно… Ах да, план моих съемок в сериале. Его нужно отксерить, лучше в двух экземплярах. Найдешь, он где-то в гостиной валяется. Ну а деньги на еду и твой гонорар, как обычно, я оставлю в спальне на тумбочке. Ну все, чмоки-чмоки, сестренка!

– Пока, – сухо ответила Маша и нажала кнопку отбоя.

«Как же ты меня достала, сестренка!» – пробурчала она в темноту и, плюхнувшись обратно на подушку, щелкнула выключателем ночника. Но снова уснуть удалось уже только под утро…

Марина и Маша были родными сестрами, погодками. Почему-то считается, что дети с небольшой разницей в возрасте, да еще одного пола, растут в семье дружно, как близнецы – неразлейвода и горой друг за друга. Но на самом деле все обстоит совсем иначе. Случается, даже близнецы недолюбливают друг дружку, а уж погодки – те и подавно.

Когда старшие Винецкие, Ирина и Михаил, родители девочек, поженились, обоим уже было хорошо за тридцать. Оба на тот момент были состоявшимися личностями. Оба давно пережили заблуждения молодости и были настроены на счастливую семейную жизнь. И когда на свет появился первенец – здоровенькая крепкая девочка, Винецкие были на седьмом небе от счастья. Малышку назвали Мариной – в честь Цветаевой, любимой поэтессы Ирины.

Кто создан из камня, кто создан из глины, –

А я серебрюсь и сверкаю!

Мне дело – измена, мне имя – Марина,

Я – бренная пена морская, –

повторяла вместо колыбельной Ирина, укачивая младенца.

Оба родителя души не чаяли в новорожденной дочке. Они посвящали ей все свое время, покупали все самое лучшее, днем не спускали с рук, а ночами не спали, прислушиваясь к тому, как Мариночка дышит, и готовые вскочить по малейшему ее писку. Плач ребенка становился настоящей семейной драмой, а малейшие недомогания, вроде насморка или расстройства желудка, – целой трагедией. Чуть ли не каждую неделю девочку фотографировали, вклеивали снимки в альбомы и скрупулезно фиксировали, как малышка растет и хорошеет. Словом, в семье Винецких белый свет сошелся клином на Мариночке… как вдруг случилось непредвиденное. Меньше чем через полгода после рождения старшей дочки Ирина узнала, что снова беременна.

В первый момент это известие даже вызвало неудовольствие. Ведь появление второго ребенка неминуемо означало, что Мариночке будет меньше доставаться заботы и внимания, волей-неволей придется отбирать что-то у нее и делить на двоих детей… Ирина даже думала избавиться от ребенка, но Михаил не поддержал ее в этом. «Раз получилось, значит, так надо, – уверял он жену. – Опять же, Мариночке будет веселее расти не одной, а с братиком или сестричкой». Так и появилась на свет Маша – исключительно для компании старшей сестре.

Если, ожидая Мариночку, Ирина с трепетом заботилась о своем здоровье и наслаждалась своим положением, то вторую беременность она воспринимала как досадную помеху, мешающую ей полноценно заниматься дочкой. Уезжая в роддом, Ирина горько плакала – но не от тревоги за малыша, которому предстояло появиться на свет, а от первой в жизни разлуки с Мариночкой. «Как там моя дочка, хорошо ли кушает, не болит ли у нее животик, не плачет ли без меня?» – только этим и были заняты мысли Ирины даже после того, как у нее уже появилась вторая дочь. «Хорошо, что девочка, – думала она, пока кормила ребенка. – Мальчишка мог оказаться драчуном, не дай Бог, обижал бы Мариночку. А эта будет с ней вместе в куклы играть…»

К радости родителей, после Мариночки осталось все приданое, от пеленок до коляски – не нужно было ничего покупать. Несколько первых лет жизни у Маши не было ничего своего – она донашивала одежду Марины, спала в кроватке, из которой та выросла, и играла в те игрушки, которые той разонравились. Даже именем своим – и тем она была обязана сестре. Перед тем как идти регистрировать ребенка, родители обсудили, как назвать дочь, но к согласию так и не пришли.

– Назовем Анастасией, как сестру Цветаевой, – настаивала Ирина.

– Да ну, – возражал Михаил, – слишком избито. Сейчас что ни девочка – то Настя. У трех моих сотрудников в отделе дочки Анастасии – ну куда это годится? Давай лучше Дарьей назовем.

– Ой, а можно подумать, Даш намного меньше!.. – начала было Ирина, но тут из комнаты послышался крик Марины, и она махнула рукой. – Ладно, запиши как хочешь, а я побегу, Мариночка проснулась…

Словом, Михаил явился в ЗАГС, так и не придя ни к какому решению. И когда регистраторша спросила: «И как же зовут дочку?» – машинально ответил, имея в виду старшую: «Марина».

– Мария? – не расслышав, переспросила женщина.

И Михаил, недолго думая, кивнул. Такой вариант его вполне устроил. Полное имя похоже на имя старшей, сокращенное – всего на одну букву отличается от Даши. Действительно, пусть будет Маша. Так и стала младшая Винецкая Марией.

Шло время. Марина была в семье маленькой принцессой. Ей доставались лучшие куски за столом, ей покупались красивые наряды и дорогие игрушки. Прихоти Мариночки становились для мамы и папы законом – так, если их дочурка, гуляя на детской площадке, вдруг изъявляла желание покачаться на качелях, то взрослый, который ее сопровождал, тут же бежал сгонять с качелей других детей, освобождая территорию для своей ненаглядной красавицы. Чуть что было не по ней, Мариночка падала на пол или на землю и принималась отчаянно рыдать. Это страшное оружие всегда действовало наверняка – и мама, и папа были готовы на все, лишь бы успокоить свою любимицу и прекратить истерику.

Самое удивительное, что на поводу у Марины шли не только ее родители, но и окружающие. Эта хорошенькая девочка каким-то непостижимым уму образом умела очаровать всех вокруг и заставить подчиняться своей воле. Всегда и везде ей удавалось оказаться в центре внимания. Если это был утренник в детском саду или младшей школе, то ей обязательно доставалась роль феи, принцессы или в крайнем случае главной снежинки. Если дискотека, то Мариночка отправлялась туда в самом эффектном наряде и танцевала с самым популярным парнем, даже если он ей при этом был совершенно неинтересен. Плевать, главное – произвести впечатление! В школе Марина вела себя как настоящая звезда – раскованная, общительная красавица и хохотушка. Все девчонки ей завидовали, мечтали оказаться в ее компании, стремились подражать во всем, а парни вздыхали по Маринке Винецкой днями и ночами. Хитрая и расчетливая от природы девочка не могла не замечать такого отношения к своей персоне и активно этим пользовалась. Прикладывать особые усилия к учебе ей не приходилось – она умела дружить с кем надо, виртуозно списывать и играючи выкручиваться, искусно используя действие своего очарования на одноклассников и даже учителей. Она словно инстинктивно чувствовала, в какой ситуации стоит прогнуться, а в какой, наоборот, надавить, кому продемонстрировать свою силу и уверенность, а перед кем, наоборот, притвориться слабой и ранимой. С младых ногтей девизом Марины Винецкой стала фраза: «К достижению цели – любыми путями», и она уверенно ему следовала.

По иронии судьбы, Маша была внешне очень похожа на сестру. Настолько похожа, что человек, не слишком хорошо знавший обеих девочек, мог бы даже перепутать их на фотографии. Но только на фотографии! В жизни младшая сестра вообще не напоминала старшую. Ее выражение лица, поведение, манеры, даже интонации – все было совсем иным.

В детстве Маши был какой-то период, довольно непродолжительный, когда она разделяла родительское отношение к сестре и обожала Марину так же, как папа и мама. В то время Маша пыталась во всем подражать сестре, повторяла ее слова, копировала ее жесты и даже попробовала однажды закатить истерику с хлопаньем на пол. Однако из этого ничего не вышло, и вскоре после той сцены желание подражать стало улетучиваться – а вместе с ним и трепетное отношение к Марине. Если старшая сестра была скорее хитрой и ловкой, чем умной, то младшая действительно с детства отличалась умом и даже какой-то не по годам рано появившейся мудростью. И потому Маша как-то на удивление быстро поняла и то, что представляет собой ее сестрица, и то, что слепая любовь родителей к старшей дочери незыблема, как смена сезонов. Хочешь ты этого или не хочешь, а зима все равно настанет. И хотя в глубине души Маша очень страдала – ей до боли не хватало маминого и папиного внимания, тепла и заботы, но внешне она очень быстро научилась этого не проявлять, тщательно скрывая свои чувства. Так и росли две сестрицы – с одной сдували пылинки, а вторая была сама по себе, в тени старшей, ее как будто даже и не замечали.

С годами более явно обозначалась пропасть между ними. Похожими они оставались только внешне, по характеру же, образу жизни и планам становились совершенно разными, словно были не сестрами, а жителями двух далеких планет.

Марина очень рано осознала свою женскую привлекательность и начала активно ею пользоваться. В одиннадцать лет она обещала поцеловать мальчиков, которые помогали ей с домашним заданием. В тринадцать кокетничала с теми из старшеклассников, у кого водились в карманах деньги и кто мог сводить ее в кафе или в кино. В пятнадцать уже таскалась по клубам и ресторанам, где вовсю знакомилась с молодыми и не очень мужчинами, готовыми раскошелиться и провести шикарный вечер с хорошенькой девушкой, не заглядывая в ее паспорт. Как ни странно, но даже это не заставило старших Винецких хоть на миг задуматься, что с их любимицей что-то не так. Сначала они с упорством страусов, прячущих голову в песок, не замечали ни поздних возвращений дочки, ни того, что ее привозят домой то на одной, то на другой иномарке. «Ну что делать, у нее возраст такой, – говорила Ирина. – И погулять хочется, и на дискотеку сходить – что в этом особенного? Разве можно запрещать? Мы и сами когда-то молодые были, помним… А Мариночка у нас умница, всегда, где бы ни была, звонит по мобильному, предупреждает, мол, мамочка и папочка, не волнуйтесь, со мной все в порядке, буду тогда-то и тогда-то».

Со временем у Мариночки стала появляться модная одежда из бутиков, дорогие украшения и карманные деньги, нередко в суммах, превышающих размер родительских зарплат (жили Винецкие скорее скромно, чем роскошно). Мама и папа уже, конечно, не могли этого не замечать. Но Марина и тут оказалась на высоте. Похлопав накрашенными ресничками, она поспешила объявить родителям о своей необыкновенной удаче. Оказывается, как-то раз она увидела в глянцевом журнале объявление «требуются девушки для работы моделями», съездила по указанному адресу и пусть и с огромным трудом, но прошла отбор! И теперь ее снимают в рекламе и очень неплохо за это платят. Родители проглотили эту ложь не моргнув глазом. А Маша, которая отлично знала всю правду о сестре, слушая это вранье, лишь покачала головой…

Маша была полной противоположностью сестры – тихая, скромная, незаметная и на первый взгляд абсолютно ничем не примечательная. Может быть, именно поэтому в жизни ей не особо везло, словно капризная судьба не замечала ее существования и обходила стороной. А между тем Маша была очень способной, старательной и трудолюбивой девочкой. Училась так училась, увлекалась так увлекалась. И всего в жизни привыкла добиваться честно, исключительно своими силами и способностями. Никогда не обманывала, не плела интриг, просто, что называется, рыла землю, добиваясь всего трудом и упорством. В классе Машу считали «правильной». Если она не любила и не понимала математику, то заставляла себя зубрить ее, не поднимая головы. Списать на контрольной с решебника, как это делали другие, она себе не позволяла – ведь это же нечестно! Поэтому Маша получала свою законную тройку и на этом успокаивалась. А если ей не нравился Пашка из параллельного класса, то встречаться с ним она не согласилась бы ни за какие коврижки. И плевать на то, что Пашка – красавчик, у него очень богатые предки и большинство девчонок по нему сохнут, – он не в ее вкусе, и точка! Маша всегда поступала так, как подсказывали ей совесть, внутренний голос и убеждение: «Что бы я ни делала, я всегда останусь честной с собой и с окружающими». В отличие от старшей сестры, Маша Винецкая росла домоседкой. Ей было не до ресторанов и дискотек – кроме учебы, у нее было увлечение, отнимающее все свободное время. Еще в пятом классе Маша записалась в театральную студию районного Дворца детского творчества – и с тех пор не расставалась с мечтой стать актрисой. К своему увлечению она подходила серьезно, не так, как большинство девочек ее лет, которых привлекает в профессии актрисы лишь внешний блеск – популярность, красивая жизнь и возможность быть в центре внимания. Нет, Машу манило совсем другое – чудеса искусства перевоплощения. Что может быть интереснее возможности войти в образ человека, абсолютно на тебя непохожего, попытаться понять его мысли и поступки, прожить вместе с ним жизнь, так непохожую на собственную? И потому Маша только смеялась над другими девочками в студии, которые чуть ли не дрались за роль Золушки, Герды или Джульетты, – по ее мнению, гораздо интереснее было играть Мачеху, Атаманшу разбойников или Кормилицу. Трех занятий в неделю Маше было до обидного мало, и потому искусство сопровождало ее и все остальное время – она ходила в театры и кино, очень много читала книг и журналов на любимую тему, интересуясь при этом не кто из звезд на ком женился или с кем развелся, а как они работают над ролью и что говорят и думают о своей профессии. Уже с восьмого класса Маша не пропускала дней открытых дверей ни в одном из столичных театральных вузов и всерьез готовилась к поступлению. И вдруг как гром среди ясного неба – в конце одиннадцатого класса Маринка заявила, что тоже решила стать актрисой. Она так и сказала «стать». Не «попытаюсь поступить в институт», не «буду готовиться», а – «я решила стать актрисой». И правда – куда же еще пойти такой обаятельной, симпатичной и яркой девушке, как не в театральный? К тому же актерские способности у нее с детства налицо. Не тратить же пять лет своей драгоценной жизни на какой-нибудь технический, экономический или, боже упаси, педагогический. На «обычную» серенькую жизнь среднестатистической москвички Марина была категорически не согласна. Больше всего на свете ей хотелось известности, хотелось видеть себя на страницах глянцевых журналов, получать заоблачные гонорары, чтобы все кругом восхищались ею и боготворили ее. И она была уверена, что все это легко осуществимо с ее-то характером, напором и харизмой. Никакой конкурс, которым так пугают в приемных комиссиях творческих вузов, ей не был помехой. Когда младшая сестра робко намекнула на трудности поступления, Маринка только рассмеялась в ответ. Это Машка просто не знает возможностей ее друга-бизнесмена. Да, конечно, он старый, толстый и женатый… Но зато для него не составляет никакой проблемы устроить ее в любой вуз столицы. Стоит Маринке захотеть, она не то что в театральный поступит, а за границу поедет – хоть в Оксфорд, хоть в Гарвард… Маша с сомнением покачала головой, но Марина оказалась права. Пока младшая сестра разучивала стихи, басни и прозаические отрывки, репетировала перед зеркалом различные роли и пробовала петь и танцевать, старшая без каких-либо проблем в первое же лето после школы стала студенткой платного отделения РАТИ. Там у нее появился новый покровитель, из числа руководства вуза. Его помощь была ей просто необходима – в театральных институтах не поощряется, когда студенты рано начинают сниматься в кино, а Марина Винецкая, благодаря своим связям, уже к середине первого курса получила свою первую роль в рейтинговом молодежном сериале. В общем, пока ее однокурсники только мечтали о будущей славе, поедая пирожки в институтской столовке, ночуя в общаге и подрабатывая на разных детских праздниках и промоакциях, Маринка уже зажила жизнью богемной дивы. На нее обратили внимание, появились первые поклонники и первые приглашения на различные телевизионные и радиошоу и фотосессии для журналов и рекламы, начали поступать предложения от других режиссеров. Ни в чем себе не отказывая и не зная нужды, Марина уверенно шагала по головам не менее талантливых, но менее решительных, смелых и дальновидных соперников. Добиваясь своей цели, она пускала в ход весь арсенал имеющегося оружия: умелую актерскую игру, женские чары, лесть, обман, клевету, интриги… И делалось все это так грамотно и с такой непосредственностью, что ни у кого и в мыслях не возникало назвать Марину стервой или хищной барракудой.

Маше же удалось поступить в РАТИ только с четвертой попытки. На вступительных экзаменах преподаватели отмечали способности абитуриентки, несколько раз она удостаивалась похвалы и с успехом проходила не только творческие вступительные испытания, но и экзамены, дойти до которых в театральном вузе уже считается почти победой. Однако в списках поступивших имя Марии Винецкой почему-то не появлялось очень долго. Дважды Маше предлагали учиться на платном отделении – но она вынуждена была отказаться. Родители не могли платить за ее учебу, а у самой Маши просто не было возможности столько зарабатывать.

На тот момент Маша еще жила с родителями. У Винецких было две квартиры – их собственная, удачно полученная перед самой перестройкой большая двухкомнатная улучшенной планировки в Сокольниках, и однушка в хрущобе в Бибирево, доставшаяся в наследство от бабушки с дедушкой. И тех, кто хорошо знал эту семью, особенно не удивило, что вскоре после поступления в институт в двушке поселилась Марина – а младшая сестра вместе с мамой и папой отправилась в Бибирево. Впрочем, к счастью для Маши, родители большую часть года проводили на даче, а со временем решили окончательно перебраться поближе к природе, благо ездить недалеко, да и возможность появилась – мама вышла на пенсию, у отца в его НИИ был свободный график. Так что вопрос «где жить?» перед Машей не стоял, а вот вопрос «на что?» был весьма актуален. Брать деньги у родителей, будучи уже взрослым человеком, она считала ниже своего достоинства, а искать «спонсора» – тем более. Пока она готовилась к поступлению, зарабатывала как могла – то продавцом, то менеджером по продажам, то официанткой в кафе. Тратила Маша немного, поэтому удалось кое-что скопить – на первое время студенческой жизни ей хватило. А в дальнейшем стоило задуматься о подработке. Как и большинство студентов театральных вузов, Маша обзавелась скромным портфолио и подготовила небольшое резюме, которое разослала по различным базам данных актеров – вдруг подвернется хоть какая-нибудь роль? Но пока ролей не предлагали, она соглашалась и на промоакции, и на детские утренники, и на прочие случайные заработки. Однако денег это особых не приносило, жилось Маше тяжело. И вдруг, как гром среди ясного неба, неожиданное предложение от старшей сестры.

Вот уж кто не нуждался в финансах, так это Марина. Благодаря своим способностям и выгодным любовным и дружеским связям она, несмотря на довольно-таки молодой возраст – двадцать четыре года, уже стала известной на всю страну актрисой с множеством ролей и кучей поклонников.

– Машка, а иди ко мне в помощницы? – заявила в один прекрасный день старшая сестра.

– Ты предлагаешь мне стать твоим администратором? Что-то вроде импресарио? – уточнила младшая.

– Да нет, на фиг мне сдался какой-то администратор! Выбить себе гонорар побольше я и сама могу. А вот убираться в квартире – это не по мне, – без лишних церемоний заявила Марина.

Что верно – то верно. И в родительском доме Маринка почти не подходила к плите и не брала в руки ни пылесос, ни швабру.

– А то мне уже несколько лет не везет на домработниц, – жаловалась сестрица. – Даже перед соседями стыдно – звезда, а сама мусор выношу…

Маша сначала опешила от такого предложения: как же так? Ведь они же сестры? Неужели это нормально, что одна будет на побегушках у другой? Но, поразмыслив, она пришла к мысли – а что в этом такого уж плохого? Раньше, когда они жили с родителями, Маша всю эту работу за сестру делала бесплатно – почему бы теперь не заняться тем же самым, но за деньги? Может, Маринка решила ей помочь таким образом, ведь отлично знает, что просто так она, Маша, денег у нее ни за что не возьмет. А помогать родной сестре – это все же намного приятнее, чем вкалывать на непонятно кого. К тому же Маринка такая легкомысленная, что за ней просто необходимо присматривать и время от времени «вправлять мозги», а то совсем уже затусовалась… А кто сможет грамотнее направить в нужное русло, чем родная сестра? В общем, Маша подумала-подумала – и согласилась.

Перечень обязанностей, который сестра тут же вылила на нее, сначала просто ошеломил Машу. Помимо уборки квартиры, готовки, покупки продуктов и стирки белья, туда еще входил контроль за расписанием Марины, графиком всех съемок и публичных мероприятий, переговоры с представителями СМИ, желавшими взять у звезды интервью, и даже ведение личного блога Марины в Интернете. Несколько раз Марина, глядя, как надрывается сестра, приводя в порядок ее гламурные апартаменты, вскользь роняла, что неплохо было бы все же поискать домработницу, – но дальше слов дело никогда не шло. Так что на Машу легла вся грязная работа и в прямом и в переносном смысле, и она исправно ее выполняла, засунув подальше свою гордость и амбиции.

Отношения с Мариной у них были очень странные. Они почти никогда не ссорились и не конфликтовали, но, наверное, если бы они не были сестрами, то не общались бы и даже не здоровались – настолько различались их взгляды на многие вещи. Еще в юности Маша не понимала, как Маринка может быть такой беспринципной, корыстной и поверхностной, а Марина считала Машу беспросветной занудой, святошей и синим чулком. Маша осуждала сестру за то, что она превратилась в холодную и расчетливую хищницу, убеждала, что в жизни нужно быть честной и искренней, а в отношения с мужчинами вступать только по любви. Марина лишь смеялась в ответ на «разглагольствования одержимой обыкновенной завистью сестры-неудачницы», у которой нет ни парня, ни предложений для съемок. И все-таки родная кровь давала о себе знать. Несмотря на постоянные споры и непонимание, их тянуло друг к другу. Маша ловила себя на мысли, что постоянно переживает за Марину, а Марина, несмотря на звездную болезнь и напускное пренебрежение, в глубине души сочувствовала неудачам Маши. Когда сестры подолгу не виделись и не разговаривали, они ощущали, что скучают друг по другу. Маше не хватало веселья и блеска старшей сестренки, а той – трезвых и «правильных» рассуждений младшей.

У Маши была давняя, еще школьная подруга – Олеська. Дружили они с пятого класса, и Олеська, хотя и была одногодкой подруги, всегда считала себя Машиным опекуном, играла при ней роль той самой старшей сестры, которой, по логике вещей, должна была стать для Маши Марина, но, увы, не стала. Олеська эта была полной, страшненькой и несуразной, но в ней таилось столько энергии, азарта и природного обаяния, что хватило бы на десятерых. И, что самое удивительное, вокруг нее постоянно крутились мужчины. Как это ей только удавалось, для Маши было загадкой. Если бы не Олеська, Маша бы, наверное, окончательно потерялась в своих комплексах и страхах – а подруга всегда готова была и поддержать, и посоветовать, и развеселить, и «подтолкнуть», когда требовалось. В общем, разбавить Машкину «правильность» до консистенции, совместимой с реальностью, как говорила в шутку сама Олеська.

На другой день после ночного звонка от Марины, с которого и началась наша история, Маша, отрепетировав несколько сцен из дипломного спектакля, собиралась ехать к Марине. Едва она вышла из здания РАТИ, как в ее сумке запиликал мобильный. Звонила Олеська.

– Машка, привет! Ты помнишь, какой завтра день? – затараторил в трубке звонкий, так и излучающий во все стороны позитив голос.

– Завтра? Кажется, пятница… – замялась уставшая после репетиции Маша.

– Какая пятница, чукча! Завтра День святого Валентина! И у меня отличная идея! Вечеринка! На твоей хате!

– Что? Какая вечеринка?! У меня? С какой радости?! – растерялась она.

– А с такой, что у меня-то негде – ты сама знаешь. Я тут с таким клевым парнем познакомилась, он хочет затусить в этот вечер со мной и обещал привести друга! Но не могла же я их к себе позвать плясать и водку пить, – бабушка бы такого счастья не перенесла, – не унималась Олеська.

– Ты что? Уже их пригласила?

– Конечно! А чего тянуть кота за это самое! Такие парни на дороге не валяются, а мы с тобой две одинокие девушки – надо же отметить самый молодежный и любвеобильный праздник!

– Олесь, мне никто не нужен! Я не хочу никакой вечеринки! Я отдохнуть хочу и выспаться! – взмолилась Маша, но подруга отказывалась ее слушать.

– Так! Прекрати немедленно! Прям как бабка старая! В общем, завтра в четыре я к тебе подъезжаю и помогу все подготовить! Возражения не принимаются, чао!

Спорить с Олеськой было бесполезно. Если подруга что задумала – не сдвинешь. И Маше пришлось покориться.

Вся в раздумьях о завтрашнем дне, она приехала к сестре и принялась за уборку. Странное чувство охватывало ее в этой квартире… На стенах повсюду висели портреты и фотографии Марины, шкафы были битком набиты дорогими нарядами, словом, чуть не каждая вещь здесь говорила… нет, просто кричала о том, что хозяйка привыкла существовать в окружении роскоши. «Эх, как бы здорово было, если бы у меня тоже была такая жизнь! – поймала себя на мысли Маша. – Ну почему, почему такая несправедливость? Почему я обитаю почти в нищете, а у Маринки всего навалом? Почему мне так не везет, несмотря на все мои усилия, а ей словно все само идет в руки?! С детства нас учат, что нужно быть честной и порядочной, добиваться всего трудом и способностями, но на деле получается, что те, кто этому следует, как раз и есть полные неудачники по жизни… А успеха добиваются те, кто врет, лицемерит, спит, с кем надо, и идет к своей цели по трупам…» За такими невеселыми мыслями Маша и не заметила, как закончила уборку. Оглядела квартиру с удовлетворением – все чисто, красиво, все блестит. Теперь, по крайней мере, можно расслабиться и на несколько дней забыть об этой своей работе. В конце концов, и она, Маша, тоже имеет право на праздник. Она сунула в сумку график съемок, забрала с туалетного столика несколько купюр и с чувством выполненного долга отправилась домой.

На следующий день Олеська прилетела на час раньше обещанного. Ей не терпелось поскорее начать подготовку к вечеринке, и она взахлеб рассказывала Маше о парне, с которым познакомилась и которым, похоже, увлеклась не на шутку. Но не успела она поведать и трети своей увлекательной истории, как у Маши зазвонил телефон. Это снова была Марина.

– Мне очень нужно, чтобы ты приехала прибраться сегодня, и желательно поскорее, – тоном, не терпящим возражений, заявила сестра. – Лучше прямо сейчас.

– Да ты что, Марин? – ахнула Маша. – Я же только вчера убиралась!

– Это да, но у меня только что закончилась вечеринка – отмечали Валентайна с друзьями… А через час у меня самолет – я лечу в Сочи на съемку в клипе. Прилечу послезавтра вечером и хотела бы вернуться в чистую квартиру. Ты же знаешь – меня бесит, когда в моем доме валяется недоеденная еда и по всей квартире следы от чужих ботинок. Да еще мама утром звонила, она собирается наведаться ко мне завтра, привезти какой-то варено-печеной фигни собственного изготовления. Если увидит мой срач – весь мозг вынесет! В общем, я на тебя надеюсь, сестренка. За экстренный вызов плачу двойную ставку. Чмоки-чмоки! – И, не дождавшись ответа сестры, Марина положила трубку.

Прикинув приблизительное содержание разговора, стоявшая рядом Олеська аж взвилась.

– Так! Опять твоя сестрица бесстыжая? Что на этот раз?

– Олесь, мне надо сейчас поехать к Марине и быстренько там прибраться, – Маша виновато развела руками.

– Она что, совсем уже охренела?! Ни стыда, ни совести! Сама, значит, напраздновалась, а ты, вместо того чтобы развлечься, должна все бросить и за ней убирать? Вот что я тебе скажу – никуда ты не поедешь! Перебьется твоя сестрица до завтра, не протухнет!

– Олесь, да я бы рада, но там все так сложно… Маринка сейчас на съемки в Сочи улетает, а завтра к ней еще мама приедет… В общем, надо спасать ситуацию.

Олеська осуждающе нахмурилась, а потом вдруг задумалась, словно проворачивала в голове какой-то хитроумный план.

– Ладно, давай сделаем так, – предложила она, – я поеду с тобой и помогу с уборкой, чтобы ты не корячилась до ночи. Тогда мы скорее обернемся.

– Что ж, это отличная идея, – согласилась ничего не подозревающая Маша. – В четыре руки мы действительно закончим быстрее. Пойду переоденусь в рабочее.

– Еще чего! – возразила подруга. – Не надо. Наоборот, оденься получше, а рабочий прикид возьми с собой. Вдруг мы там все-таки зависнем, вернемся впритык, перед самым приходом ребят – времени намарафетиться уже не останется.

– Ну… Как скажешь…

На самом деле Олеська уже давно все решила и продумала. Пока Маша одевалась и собирала все необходимое, Олеська по-быстрому сгребла в пакеты все подготовленные ингредиенты будущего праздничного ужина, запихнула все в свою безразмерную сумку и как ни в чем не бывало отправилась вместе с подругой в Сокольники.

Когда девчонки добрались до места, оказалось, что в Марининой квартире все не так уж и страшно. Правда, пол действительно затоптан, пепельницы полны и много грязной посуды, но зато стол все еще ломится от недоеденных деликатесов и практически полных бутылок элитного алкоголя, а на стенах красуются разноцветные сердечки. В общем, слегка все подкорректировать – и можно продолжать банкет. Именно на это и рассчитывала находчивая Олеська. Ее глаза загорелись:

– Машка! Решено! Мы с тобой остаемся праздновать здесь!

– Чего? – оторопела Маша.

– Смотри, как здорово все складывается! Мы с тобой в крутой квартире, еды навалом, бутылки полные – давай ребят сюда позовем! Ты представляешь, какой фурор будет! А к приезду твоей мамы мы всех выпроводим и все уберем – комар носа не подточит!

– Нет! Нет! Нет!!! – замахала руками Маша. – Ни в коем случае!

– Почему, Маш?

– Да потому, что это чужая квартира! Как можно без спросу?

– Слушай, – возмутилась в ответ Олеся, – а тебе не надоело быть такой правильной? Сестра твоя о подобной ерунде не парится и живет как королева, а тебя гоняет и в хвост и в гриву! Ну что плохого в том, что мы одну ночь в ее квартире потусим? Мы же ее недвижимость на себя переписывать не собираемся? И барахло ее гламурное трогать не будем – просто немного повеселимся, произведем впечатление на кавалеров!

– Ну, я не знаю… – все еще сомневалась Маша. – Мы же с тобой уже все у меня почти приготовили. И мясо разделали, и овощи на салат начали резать…

– А об этом не беспокойся! Скажи спасибо своей предусмотрительной подруге! – С этими словами Олеська вытряхнула из своей сумки пакеты с бифштексами и с овощами. – Что смотришь? – бросила она ошалевшей от такого поворота событий Маше. – Салатницу давай!

К приходу гостей, которым ехать в Сокольники оказалось куда удобнее, чем в Бибирево, все было готово. Правда, парни, которых пригласила Олеська, Маше не понравились – ни Стас, на которого так запала ее подруга, ни его приятель Денис. Маша решила, что оба ничего из себя не представляют, ни рыба ни мясо, никакущие, одним словом. И что Олеся в них нашла? Сама Маша на таких никогда бы внимания не обратила. Зато оба, и Стас, и Денис, не сводили с нее глаз. Еще бы: сестра знаменитой и прекрасной Марины Винецкой! Приятели наперебой рассказывали, как им нравится Марина, что они оба не пропускают ни одного фильма с ее участием, а на стенах их комнаты в общаге красуются ее фотки из журнала «Maxim», на которых «Маринка просто супер»!

– Да что вы все заладили – Марина да Марина! – не выдержала наконец Олеська. – Машка, между прочим, тоже актриса, и намного круче! Вы бы видели, как она круто леди Макбет изображает! Машка, а ну-ка покажи им!

– Просим! Просим! – зааплодировали парни.

Маша готова была спорить на что угодно, что ее гости даже представления не имели, кто такая леди Макбет. И ей совсем не хотелось сейчас, в такой вот обстановке, входить в столь сложный образ. Словом, она уже хотела отказаться – но тут сказала себе: «Стой! Ты же актриса – а значит, должна уметь работать в любых условиях».

– Ну ладно, – кивнула Маша, поднимаясь.

Однако не успела она встать из-за стола, как неожиданно раздался звонок в дверь. Олеська уставилась на подругу круглыми глазами, в которых читался вопрос: «Это еще кто?» – но сама Маша, похоже, испугалась еще больше: побелела как полотно и замерла, не в силах вымолвить ни слова.

– Тихо! – скомандовала Олеська, заставив всех замолчать. – Может, ошиблись?

Но звонки продолжались.

– Я открою, – решилась наконец Олеся. – Звонят в дверь, а не в домофон, так что это, наверное, кто-то из соседей…

Получше прикрыв за собой дверь в комнату, она вышла в прихожую и заглянула в глазок. На лестничной площадке стоял какой-то мужчина, в руках он держал огромный букет цветов. Вопреки всем Машиным репликам из комнаты, чтобы Олеська отошла от двери и ничего не предпринимала, та все-таки взяла и открыла.

– Здравствуйте, это вы Винецкая? – спросил пришедший.

– Нет, я ее подруга, – не растерялась Олеська, – а Винецкая вон, – как ни в чем не бывало указала она на выскочившую в прихожую Машу.

– Тогда это вам, – мужчина протянул букет. – От Владимира Онисимова, тут еще записка. Всего вам доброго и приятного вечера.

С этими словами пришедший скрылся за дверью, а Олеська с Мариной, прихватив дорогущий букет, ретировались в сторону кухни.

– Кто такой Владимир Онисимов? Очередной бойфренд твоей сестрицы, что ли? – спросила Олеська.

– Может, и бойфренд… Но если не ошибаюсь, это известный кинорежиссер. Его проекты сейчас самые рейтинговые, – уточнила Маша. – Ты «Последнюю электричку» видела?

– Спрашиваешь!

– Это его фильм.

– Обалдеть! Ну-ка, прочитай записку, – скомандовала Олеська.

– Ты что, с ума сошла? – возмутилась Маша. – Это же личное!

– Да ладно тебе! Что может быть личного в этих глянцевых муси-пуси? Дай сюда, интересно же!

Изловчившись, Олеся выхватила записку, но только успела надорвать конверт, как в дверь снова позвонили. Теперь на площадке стояли уже двое мужчин – тот, что передал букет, и еще один. Олеська, не раздумывая, снова щелкнула замком. Тот, кто принес букет, отошел в сторону, пропустив вперед своего спутника, а сам поспешил удалиться.

– Добрый вечер, могу я поговорить с Мариной? – спросил нежданный гость.

Незнакомец, которому на вид было лет тридцать с небольшим, выглядел так солидно и привлекательно, что у Олеськи даже перехватило дух. Она лишь пробормотала что-то в ответ, пропуская его в комнату.

Тот вошел и вопросительно уставился на Машу.

– Марина? – недоверчиво переспросил незнакомец. Девушка, которая стояла перед ним, действительно очень была похожа на актрису Винецкую и все-таки чем-то разительно от нее отличалась.

– Нет, вообще-то я не Марина… Я ее сестра, – ответила, будучи не в силах врать, Маша, сразу же узнавшая гостя. – Так получилось, что ей нужно было срочно уехать на съемки, а мы здесь, потому что…

– …потому что проводили ее и решили продолжить вечеринку, – не растерялась Олеська.

Маша с тревогой ждала, что скажет знаменитый режиссер. Скорее всего, он просто развернется и уйдет. Возможно, попросит что-то передать Марине. С другой стороны, если он с ее сестрой хорошо знаком, то может поинтересоваться, разрешила ли Марина веселиться в ее квартире…

Однако того, что сказал Владимир, Маша уж точно не ожидала.

– В таком случае могу я тоже остаться с вами? – поинтересовался он. – На самом деле я очень хотел увидеть Марину, но мне было бы очень интересно пообщаться и с ее сестрой. К тому же сегодня праздник, а у меня сорвались планы и сидеть дома в одиночестве совершенно не хочется.

– А вы, простите, кто? – не унималась Олеська.

– Ох, извините, я не представился. Владимир Онисимов – кинорежиссер. Это я только что передал букет, – мужчина достал из кармана две визитки и протянул Маше и Олесе.

Не прошло и нескольких минут, как все уже сидели за столом. Сначала Стас и Денис, разом окончательно поблекшие на фоне эффектного Владимира, были не слишком-то рады новому гостю. Однако спиртное из запасов Марины сделало свое дело – через полчаса, когда уже выпили и по первой, и по второй, и по третьей, за столом воцарилась вполне непринужденная обстановка.

– По правде говоря, мы с Мариной познакомились совсем недавно на презентации, но я бы очень хотел продолжить общение, – поделился Владимир. – Я ехал сюда, чтобы предложить ей роль в своем новом проекте, а заодно и познакомиться поближе.

– Очень интересно! А что за проект? – ничуть не смущаясь, поинтересовалась Олеська.

– Кино, полный метр. Мы планируем снять очень качественную мелодраматическую историю, которой уже сейчас прочат большой успех.

– Наверное, это будет интересно… – мечтательно вздохнула Маша, и тут снова встряла Олеська со своими неутомимым энтузиазмом.

– Владимир, а вы не хотите Машку тоже попробовать на эту роль? Она тоже актриса, в будущем году ГИТИС заканчивает. Вы бы видели, как она классно леди Макбет изображает!

– Олеська, замолчи, что ты несешь! – тут же засмущалась Маша и начала отчаянно пинать подругу под столом. – Эта роль предназначается Марине, я совсем не хочу…

– А что? Почему бы и нет? – не дал ей договорить Владимир. – Давайте хоть прямо сейчас да ради смеха разыграем импровизированные кинопробы! У меня и кусок текста с собой есть! Давайте, Маша, попробуйте!

– А можно я тоже попробую? – вызвался Денис. – Кинопробы – это ж чума! Когда еще такой шанс выпадет!

– Конечно! Нам как раз понадобится еще один мужской персонаж, – задорно ответил Владимир.

Предложенная режиссером часть сценария оказалась семейной сценой. По сюжету муж должен был застать главную героиню с любовником, закатить скандал, устроить драку и в ярости убить соперника. Роль любовника с восторгом взял на себя Денис, роль ревнивого супруга решил прочитать Владимир, а Стас и Олеська уселись «в партере», предвкушая удовольствие.

Вскоре не слишком трезвые исполнители вошли в такой раж, что подняли гвалт на весь дом. А так как стены в московских многоэтажках редко отличаются звуконепроницаемостью, соседи скоро вызвали милицию. Подъехав к дому, стражи порядка выяснили у консьержки, что хозяйки квартиры, известной актрисы Винецкой, дома нет, а вместо нее там находится ее сестра и еще куча каких-то людей. Разумеется, это показалось милиции подозрительным. Они поднялись на нужный этаж и не успели выйти из лифта, как сразу почуяли неладное. Из квартиры актрисы Винецкой доносились громкие крики, какие-то резкие звуки и удары чем-то тяжелым. Там определенно шла драка, судя по голосам, между двумя мужчинами и женщиной, а судя по содержанию фраз, кто-то грозился кого-то убить. Не раздумывая, милиционеры взломали дверь и ворвались в квартиру.

Как раз в этот самый момент «ревнивый муж» Владимир размахивал перед носом «любовника» Дениса и защищавшей его Маши настоящим кухонным ножом. На него-то и набросились ничего не понимающие стражи порядка. Завалили известного режиссера на пол, отобрали нож и скрутили руки за спиной…

Марина Полетика

…О,эта мизансцена могла целиком войти в будущую картину: хорошенькая девушка, как две капли воды похожая на известную актрису Винецкую, съежившись от страха на огромной смятой постели, не могла вымолвить ни слова. Ее одежда была в беспорядке, волосы разметались по плечам, в огромных серых глазах плескался неподдельный ужас. А на полу лицом вниз лежал мужчина в дорогущем свитере и идеально отглаженных брюках и матерился так виртуозно, что двое сержантов заслушались.

Остальные участники на фоне главных героев меркли: двое изрядно подвыпивших парней испуганно бормотали что-то невнятное и вообще вели себя неадекватно. Зато вторая девица, полненькая и страшненькая, похоже, совсем не испугалась. Она отважно наскакивала на старшего дежурного наряда, угрожая ему всевозможными неприятностями по службе.

– Вы у него документы проверьте! Это же Онисимов! Вы что – «Последнюю электричку» не смотрели? – кипятилась девица. – У него такие связи! У него адвокаты!

Старлей, явно не из киноманов, вопросительно посмотрел на одного из сержантов. Тот, отвлекшись от своего занятия, кивнул, однако уточнил у девицы:

– Ну и кого он там играл?

– Он не играл, он снимал! Я же говорю вам – он режиссер! Вы понимаете? Ре-жис-сер! Вот! У меня визитка есть – видите?! – еще громче заорала девица, сунув второму сержанту под нос картонный прямоугольник. – А это Мария Винецкая, актриса! Мы репетировали!

– Документы есть? – наклонился к лежащему лейтенант. – Кроме визитки?

– Права… в борсетке… в гостиной… А вы… да я… – Часть экспрессивной лексики запуталась в ворсистом ковре, но и того, что достигло ушей собравшихся, вполне хватило, чтобы один из сержантов уважительно хмыкнул:

– Ну точно – артист…

Изучив найденные в борсетке права на имя Онисимова Владимира Ивановича и ПТС на машину «Ауди», лейтенант отчасти сменил гнев на милость и разрешил сержанту снять с режиссера наручники. Потирая затекшие руки, Онисимов уселся в кресло и, к немалому удивлению собравшихся, неожиданно рассмеялся:

– Нет ума – как зовут? Вова Онисимов. Это надо было так в раж войти! Мы соседей перепугали, да? Вот вам, Машенька, волшебная сила искусства!

Неожиданный переход на вполне литературный язык поразил сержантов ничуть не меньше, чем серия предыдущих реплик. Зато Маша немного приободрилась, привела в порядок одежду и бочком сползла с постели.

– Так. У остальных артистов документы, удостоверяющие личность, имеются? – осведомился лейтенант.

Поскольку остальные «артисты», готовясь к вечеринке, о документах как-то не подумали, то лейтенант предложил всем «проехать для установления личностей и дачи объяснений». Куда было деваться – «проехали».

В дежурной части местного РУВД первым опросили Онисимова, проверили по базе его авто, не нашли ничего подозрительного и, взяв автограф, отпустили. Однако Владимир, надо отдать ему должное, повел себя благородно: узнав адреса Маши и Олеси, пообещал лично съездить за документами и вернуться, чтобы девушек как можно скорее отпустили. Пока он колесил по городу, полицейские опросили Дениса и Стаса – и неожиданно оказалось, что оба они есть в базе полиции. Приятели были недавно судимы за драку и хулиганство, получили условные сроки, и, похоже, им светило провести ночь в дежурной части.

– Машка, что же это делается?! – едва не плакала Олеся. – Только нашла себе приличного парня – и тебе тоже, так он сразу козел оказался. И твой тоже оказался козел.

– Такие парни на дороге не валяются! – прошипела в ответ Маша. – Тоже мне! Такие валяются только на большой дороге! Что у тебя вечно за манера вешаться на первого попавшегося!

– Тебе хорошо, ты красивая, а я… – уже всхлипывала подвыпившая Олеська, ужасно жалея себя.

Примерно через полтора часа вернулся Онисимов с документами, и девушек отпустили восвояси.

– А ребята? – поинтересовалась Маша.

– Пусть сидят, уголовники! Брачные аферисты! – махнула рукой Олеська.

– Нет, так нельзя, – заупрямилась Маша.

– Машенька, вы совершенно правы, – поддержал ее Онисимов. – Раз я их в это дело втравил, я за них и отвечаю… некоторым образом. Подождите минутку…

– Все, милые дамы! – шутливо отрапортовал он, вернувшись. – Мы можем ехать домой, а ваших джентльменов отпустят чуть позже, и вы сможете с ними увидеться уже завтра.

– На х… надо таких Дж… джентльменов! – возмутилась Олеська и тут же всхлипнула.

– Дорогая моя, никогда не делайте то, что у вас плохо получается, – нравоучительно заметил Онисимов. – Ненормативная лексика – не ваша стихия.

В машине Олеську окончательно развезло, и она уснула, навалившись на Машу. Маша, наоборот, едва унимала в себе нервное возбуждение. Она чувствовала, как щеки ее горят, а отражение в зеркале у переднего стекла показало ей взъерошенную девицу с блестящими глазами и припухшими губами. «Какой ужас, и это в первую же встречу с таким режиссером», – успела подумать она и тут же поймала в зеркале веселый и внимательный взгляд Владимира.

Они доставили до квартиры едва стоявшую на ногах Олеську. А потом, позвонив в дверь, побежали вниз по лестнице, чтобы не слышать, что скажет Олеськина бабушка по поводу внучкиного образа жизни. Забравшись в машину, они еще долго хихикали, словно провернувшие удачную проказу дети.

– Машенька, я приглашаю вас в ресторан! – неожиданно предложил Онисимов. – Время еще детское – всего-то половина второго, не спать же ложиться, честное слово! К тому же нам с вами просто необходимо выпить за столь оригинальное знакомство! Которое, я уверен, перерастет в дружбу и, возможно, в творческий союз!

Маша кивнула и тихонько засмеялась, не в силах сдержать ликование. Она ему понравилась! Да ребята на курсе завтра с ног попадают от удивления! Девчонки согласились бы на любые жертвы, лишь бы попасть к Онисимову на кастинг, а она, Маша, этот кастинг уже, получается, выиграла. И он сказал о творческом союзе! Неужели все это не сон?!

Они отправились в ресторан – Маша никогда в таких шикарных заведениях не была, робела и наверняка почувствовала бы себя замарашкой, если бы Онисимов не играл при ней свиту королевы: снимал с нее простенький плащик, предупредительно усаживал, ненавязчиво помогал сделать заказ официанту, легко вел беседу, не давая паузам затянуться! Потом они поехали куда-то танцевать, там Онисимова все узнавали, спрашивали про Машу – кто такая, вроде бы лицо знакомое.

– Это моя будущая звезда! – отшучивался Онисимов и крепко прижимал ее к себе, ведя среди танцующих пар умело и бережно. И в его глазах Маша читала – неужели и в самом деле?! – восхищение.

Домой она попала уже засветло и без сил упала в кровать – какое счастье, что репетицию дипломного спектакля мастер их курса назначил на час дня, и она может хоть пару часов поспать! Маше снился разноцветный музыкальный сон, в котором она все продолжала танцевать. И смотреть в восхищенные глаза своего спутника, видя в них свое отражение и понимая, что она прекрасна!

Несмотря на то, что поспать удалось всего ничего, а позавтракать она и вовсе не успела, весь день Маша летала как на крыльях. Педагог курса отметил, что она сегодня работает как никогда хорошо, и шутливо предположил, что она влюбилась. А Маша и отрицать не стала.

После спектакля она поехала в Сокольники к сестре – приводить квартиру в порядок и уничтожать следы вчерашней вечеринки. Если Марина завтра, не дай Бог, увидит, что младшая сестра посмела пригласить в ее квартиру посторонних, – закатит такой скандалище, мало не покажется.

Но назавтра Марина не приехала. У нее были назначены съемки первых трех серий нового ситкома и интервью для журнала «Шоу-ТВ», и Маша, которая должна была следить за планом съемок сестры, в ужасе позвонила Марине.

– Машка! Я тут такого мужика подцепила! – старшая сестра едва переводила дыхание от восторга. – У него такая яхта. Абрамович курит в сторонке! Машина – «Бугатти Вейрон»! Бабла – немерено! Так что пусть они заткнут свои съемки себе в…! Я за такие копейки с места не сдвинусь! Потому что мы едем – бли-ин, ты не поверишь – на Мальдивы! Завтра! Вот не зря я с собой загранпаспорт взяла – как чувствовала, а? Представляешь – он мне глобус показал и говорит: крути шарик, выбирай, только чтоб без виз, потому что уже завтра я хочу купаться с тобой в океане. Он имел в виду, в океане любви! Ну, я и выбрала Мальдивы – прикинь, он сразу же купил билеты! Из Стамбула! Через час мы на яхту – и прощай, немытая Россия! Машка, он мне такой брюлик всучил, прямо в первый вечер – ты не поверишь, с грецкий орех! Ну ладно, с фисташку. Розовый! Я такой знаешь на ком видела? Шмотки, говорит, какие надо, завтра в Стамбуле купим. Ой, Машка, если у меня выгорит… Вау!!!

От полноты чувств Марина взвизгнула… и тут же заговорила совсем другим голосом, глубоким, волнующим:

– Машенька, я его люблю! Впервые в жизни! Ты понимаешь, что это значит? И я готова все бросить ради него – карьеру, Москву, друзей… Погоди минутку… Ах, это ты, дорогой! Прости, я не услышала. Да-да, я иду через минуту, надо же уладить все мелкие дела из прошлой жизни.

– Марина, погоди! А как же сериал? Послезавтра начинаются съемки! Что я им скажу? – испуганно лепетала Маша. – Я же не могу передать твои слова, чтоб они себе заткнули…

– Что ты, Машуня, и не надо! Просто передай, что я расторгаю контракт и что неустойку я оплачу в самые ближайшие дни, пусть назовут сумму. Да, дорогой? Конечно, я сейчас тоже иду.

– Откуда у тебя такие деньги?!

– Уф-ф… Машка, ты дура! – своим обычным голосом произнесла Марина. – Я же не могу при Борисе. Пусть делают что хотят – ждут меня, ищут новую актрису, идут к черту, – он за все заплатит, чтоб ко мне никаких претензий. Ты что, не поняла – я нашла мужчину своей мечты! Он, если захочет, мне потом киностудию купит. Да, и еще вот что: найди там у меня телефон Онисимова – ну режиссер который – и скажи ему… да, скажи так: что и сценарий у него дерьмовый, и режиссер он дерьмовый, и надоел мне хуже горькой редьки! Я сама бы с удовольствием ему это сказала, да ладно уж, в другой раз.

– Хорошо, я скажу… Послушай, Марина, да хоть кто он, этот твой Боря? У него фамилия есть? Может, он жулик? – взывала к разуму старшей сестры Маша.

– Это ты никогда не могла отличить конфетку от дерьма, моя дорогая сестричка, а я могу – уж поверь моему опыту. В общем, чао! Буду звонить! Да, и маме соври что-нибудь. Ну, типа съемки тут у меня, ладно? А я вернусь через десять дней – сама все расскажу. А то иначе, пока я вам всем объясняю, что мне можно, а что нельзя, мой Боря с кем-нибудь другим на Мальдивы улетит. Все, чмоки-чмоки, сестричка!

«Переигрывает. Фальшивит. Берет темпом. И не слышит партнера», – привычно оценила Маша. И сообразила, что рассказать сестре о своем знакомстве с Онисимовым она не успела – впрочем, как всегда. Слушать Марина не умела.

Подумав, Маша разыскала визитку и набрала Онисимова. Теперь у нее есть повод позвонить! С замиранием сердца она слушала гудки и совсем уже было приготовилась повесить трубку – как же, будет он отвечать на звонки с незнакомых номеров, – когда наконец услышала его голос.

– Владимир Иванович, я по поводу Марины! – от волнения забыв поздороваться, зачастила Маша. – Она просила сказать, что не сможет у вас сниматься.

– Она назвала причину? Просила мне что-то передать? – сухо осведомился режиссер, и Маша еще больше испугалась этой интонации, почувствовав себя глупой девчонкой, которая лезет во взрослые дела.

– Н-нет… То есть да… Ей очень понравился сценарий, и она мечтала бы с вами и дальше работать. Но, в общем, она уехала с каким-то знакомым… Она его любит.

– Любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмет – к черту пошлет… – задумчиво пробормотал режиссер и неожиданно добавил: – Ну и хорошо. Все, стало быть, по сценарию… А я рад вас слышать, Машенька. Вы что, у Марины за секретаря?

– Нет, просто так получилось, – зачем-то соврала Маша. – Владимир Иванович, а можно у вас совета попросить? Марина просила меня от ее имени отказаться от съемок в сериале, послезавтра они должны начаться. Кому я должна позвонить – помрежу или директору? Или продюсеру? Или вообще лучше не звонить? Я боюсь, они ругаться будут!

– Прелестное дитя, не надо ничего бояться! – насмешливо посоветовал Онисимов. – Давайте так: скажите, куда за вами заехать вечером, и мы все это обсудим не по телефону. Я готов вам помочь по мере сил.

– Ой, спасибо вам огромное! – рассыпалась в благодарностях Маша, которая и в самом деле была на седьмом небе от счастья.

Она положила трубку и принялась вихрем носиться по квартире, как попало распихивая вещи. К черту уборку – надо успеть привести себя в порядок! А что надеть? Если он опять поведет ее в такое место, где она будет стесняться своей одежды? Хотя… Марина же уехала! Так что весь ее гардероб к услугам ее секретаря и домработницы. Маша распахнула створки огромного, во всю стену шкафа и замерла, как художник перед чистым холстом.

Если бы она могла видеть в это время Онисимова, то была бы весьма озадачена: Владимир сидел, задумчиво постукивая телефонной трубкой. Перед ним лежал глянцевый журнал с фотографией Марины Винецкой на обложке. Марина улыбалась призывно и лукаво, а ее бирюзовое платье из тонкой струящейся ткани детально обрисовывало великолепную фигуру, не скрывая ни миллиметра ее достоинств. Вот по этой обложке он и постукивал телефонной трубкой.

– Ай да Борька, ай да сукин сын! Не зря хлеб ест. А она его любит! Скажите, пожалуйста, кто бы мог подумать… Нет, голубушка, ты любишь деньги. Что ж, посмотрим, кто кого переиграет, – пробормотал Онисимов себе под нос и вдруг длинно и замысловато выругался, оттолкнув от себя журнал с улыбающейся Мариной.

– Владимир Иванович, здравствуйте! Так что мне делать? – кинулась к Онисимову Маша, едва он возник на пороге Марининой квартиры (приглашать его к себе в Бибирево Маша постеснялась, да и родители, как назло, вернулись с дачи). – Завтра у Марины начинаются съемки, с восьми утра и на целый день – что я должна им говорить?

– Машенька, не волнуйтесь, дорогая. Во-первых, вам очень идет это платье, оно создает образ – поздравляю вас! – Онисимов отступил на шаг, чтобы лучше рассмотреть Машу. – Просто великолепно! И именно этот цвет, вы абсолютно правы, – к вашим волосам. Если позволите, я бы посоветовал вам собрать волосы в узел, у вас великолепная линия плеч и шея, я это заметил еще вчера. Во-вторых, было бы просто грешно такую красоту прятать от людей. Так что мы сейчас с вами поедем к моим друзьям, я приглашен на день рождения, а вы будете играть роль дамы моего сердца. Вы справитесь?

– Я… да, – закивала Маша, совершенно не уверенная, что справится с такой сложной миссией – играть близкую знакомую знаменитого режиссера в компании его друзей. – Я постараюсь.

– Машенька, вы просто прелесть! – Онисимов поднес к губам ее руку, отчего Маша смутилась еще больше – маникюр она делала сама, на салон не было ни времени, ни денег. – Не волнуйтесь, вы там всех затмите, я вам обещаю. А в-третьих… Я вижу, дорогая моя, как вы переживаете за сестру – по нынешним временам это такая редкость. Так вот, скажу вам по секрету, что на этой вечеринке должен быть кое-кто из съемочной группы сериала. Одним словом, мы уладим все спорные вопросы на месте. Кстати, почему Марина сама не может позвонить на студию?

– Она… ну… – Маша замялась, не зная, имеет ли право рассказывать о Марининых тайнах. Но ведь сестра и не просила ее ничего скрывать! – Она сейчас в Стамбуле, а потом улетает на Мальдивы – наверное, у нее роуминг дорогой.

– Машенька, вы само очарование! – опять умилился режиссер. – У вас золотое сердце и совершенно детская наивность. Редчайшее на сегодняшний день сочетание. Стиль Янины Жеймо, честное слово. Вам бы Золушку играть. Но вы слишком сексапильны для детского кино. Как? Вам никто еще не говорил об этом? Какое упущение! Вы, кажется, оканчиваете РАТИ? Что играете в дипломном? А кто мастер вашего курса?

Не прерывая поток болтовни, Онисимов галантно помог Маше одеться, они спустились, сели в машину, и под аккомпанемент приятной музыки карета марки «Ауди» повезла нашу Золушку на обещанный бал.

Разумеется, он проходил во дворце, как и положено настоящему балу. Во всяком случае, загородный дом, куда Онисимов привез Машу, не уступал сказочному дворцу ни размерами, ни убранством. Они изрядно опоздали, все гости уже сидели за роскошно накрытым столом и встретили Онисимова бурей приветственных возгласов – было видно, что он здесь свой человек. «Винецкая, ваш выход!» – шутливо шепнул ей на ухо Онисимов и, обняв за плечи, слегка подтолкнул вперед. Пробираясь на отведенное им место, Маша ловила на себе заинтересованные взгляды мужчин и колкие, неприязненные – женщин. Но Маша на этот раз и не думала смущаться – наоборот, эта главная (пусть и на минуту) роль пришлась ей по вкусу. К тому же она была под защитой своего спутника, который – о, это она поняла сразу – был здесь отнюдь не последним человеком. Маринино платье сидело как влитое. Поднятые вверх и заколотые в узел волосы заставляли по-балетному прямо держать спину и не опускать подбородок. Со стороны можно было подумать, что новая знакомая известного плейбоя Онисимова не только хороша собой, но и знает себе цену.

Онисимов обращался с ней подчеркнуто галантно, и к середине ужина во взглядах сидевших рядом красоток Маша не без удовольствия ловила оттенки зависти. После ужина к Онисимову и Маше стали подходить, знакомиться, спрашивать.

– Актриса Винецкая, Мария, – подчеркивая имя, с удовольствием представлял ее Онисимов. – Моя протеже. Восходящая звезда экрана.

– То-то я и смотрю – Мария, значит, Винецкая, – с интересом протянул один из подошедших к ним мужчин – высокий, налысо бритый, очень похожий на своего знаменитого отца, народного артиста СССР. – На Марину вроде похожа, но не она. А то я думал – опять ты, Вовка, скотина такая, у меня из-под носа девушку увел. Нам завтра съемки начинать, а ты с моей актрисой тут режим нарушаешь. Ну, раз не моя, то, так и быть, нарушайте.

Он уже направился было к столику с бокалами и фруктами, но Онисимов вдруг схватил его за руку и потащил за горшок с огромным растением, возле которого стояли они с Машей.

– Куда пошел? Поговорить надо! Мы, можно сказать, только ради тебя и пришли. Сдался нам твой именинник, сам понимаешь – много чести.

– Вовка, там всю выпивку разберут, – возмутился было лысый, но Онисимов был настроен решительно.

– Так, слушай, дорогой. Завтра у тебя начинаются съемки. Так вот, имей в виду – они у тебя завтра не начинаются.

– Почему? – заинтересовался лысый, забыв о выпивке. – Откуда такие данные? От Господа Бога?

– Скорее от черта, – хихикнул Онисимов. – Марина твоя загуляла…

– Она уехала! Почему вы… – возмутилась было Маша, но ее, разумеется, никто не стал слушать.

– Короче, ты эту… Марину то есть, знаешь, – продолжал Онисимов. – Наверняка нашла себе очередного папика и улетела с ним на Мальдивы купаться в океане любви. Можешь сам позвонить ей и уточнить детали.

Маша вздрогнула и посмотрела на режиссера подозрительно – откуда он мог дословно знать, что сказала Марина?

– Она всегда так говорит, когда находит очередного папика, – как ни в чем не бывало пояснил Онисимов.

Лысый понимающе хихикнул и хотел что-то добавить, и даже уже открыл рот, но, посмотрев на Машу, передумал. Лицо у него стало озадаченное.

– То есть ты хотел спросить, как же ты теперь будешь снимать? – помог ему Онисимов. – Вот и скажи мне спасибо. За Машу спасибо. Я ее нашел, сам снимать собираюсь, да уж для старого друга оторву пока от сердца. Тем более мой проект пока не запущен. Имей в виду – лицо то же, но эта – актриса от Бога, не то что Маринка. Можешь быть уверен. РАТИ заканчивает, вышла на диплом, но уж договоришься как-нибудь.

Маша стояла, опустив глаза и чувствуя, как ее лицо покрывается пятнами. О главной роли в сериале выпускница театралки, за которой не строятся в очередь режиссеры, может только мечтать. Но занять место Марины? Ведь это же нечестно, непорядочно! Или… нет?

– А моральная сторона дела пусть вас, Машенька, не волнует, – насмешливо сказал Онисимов, и Маша наконец подняла на него глаза – неужели он умеет читать мысли? – Не пугайтесь, просто все ваши мысли написаны у вас на лице. Ты понял, какую актрису я тебе нашел?! У нее на лице отражаются мысли! По гроб жизни будешь должен!

– Действительно… – задумчиво пробормотал лысый, пристально рассматривая Машу. – Действительно… С одной стороны, если у вас получится, вы, так уж и быть, избавите сестру от выплаты неустойки, а с другой… Хм. Приходите на студию завтра к восьми, посмотрим.

Домой с бала Маша вернулась далеко за полночь, ощущая себя настоящей принцессой. О событиях, которые произошли в ее жизни за последние два дня, она не стала рассказывать родителям – впрочем, они никогда особенно и не интересовались делами младшей дочери. Но Маша была слишком счастлива, чтобы сейчас думать об этом. К тому же она всегда могла поделиться с верной Олеськой, что и сделала, немедленно позвонив.

– А ты? А он? А ты? А он? – как заведенная, повторяла подруга, слушая невероятный рассказ.

– Олесь, ну что ты как в рекламе? – засмеялась наконец Маша. – Смени пластинку!

– Блин! – потрясенно выдохнула Олеся и от полноты чувств повторила: – Бли-ин…

– Меня, Олесь, только одно беспокоит, – вздохнула Маша. – Что Марина скажет?

– Да блин! Она, может, там жить останется, на Канарах этих! Или приедет, когда уже все снято будет. Брось ты париться, все в порядке: ей – папик, тебе – роль. Ты же актриса, а она…

– Олеся! – строго сказала Маша. – Она моя сестра, и я сто раз просила тебя о ней так не говорить.

– Не буду, – послушно согласилась Олеся. – Только ты наплюй, да? И не вздумай отказаться.

– От таких предложений не отказываются, я же все понимаю. На мое место двести человек прибежит, если я откажусь. То есть не на мое, а на Маринино. Вот я и решила: скажу режиссеру, что согласна, но с условием: когда Марина вернется, он возьмет ее обратно. А я как бы временно.

– Дура ты, Маша, – печально констатировала подруга. – Но я где-то слышала, что хорошие актрисы – все дуры, а иначе им мозги играть мешают.

– Чего вы меня все обзываете? – возмутилась Маша. – И ты, и Марина. А вот Владимир Иванович меня хвалит, говорит, у меня умное лицо. И вообще он самый замечательный на свете.

– Влюбилась? – ахнула Олеська. – Ну, ничего, в него можно. Я бы и сама в него влюбилась. Слушай, а он женат?

– Да какая разница? – возмутилась Маша. – Я же не в этом смысле! Все, я спать пошла, у меня завтра такой день…

Впрочем, подруге Маша соврала. Она влюбилась в режиссера Онисимова во всех смыслах, какие только возможно себе вообразить: как женщина – в мужчину, как поклонница – в артиста, как начинающая актриса – в сильного режиссера. Неудивительно: талантливый, умный, успешный, респектабельный, щедрый, заботливый, деликатный, остроумный, порядочный… Словом, она наделяла его всеми на свете достоинствами и талантами. Позади были невероятно трудные первые пять дней съемок. По три серии в день, а в перерывах Маша мчалась на репетиции дипломного спектакля. И все это время рядом с ней был Онисимов – подсказывал, поправлял, успокаивал, внушал веру в свои силы, подчиняя ее себе и окрыляя одновременно. Да просто смотрел на нее так, что у Маши сердце замирало, проваливалось куда-то в живот и долго потом не возвращалось на место. Она даже ладошку прикладывала украдкой к груди, удивляясь – не стучит!

А на шестой день позвонила Марина. У нее был чужой, незнакомый голос, как будто она была тяжелобольна. Маша, не узнавая ее, переспросила дважды. Марина говорила коротко, отрывисто, в совершенно не характерной для нее телеграфной манере и вместо привычных восклицательных знаков везде ставила точки.

– Машка, слушай и запоминай, только быстро – у меня мало денег на телефоне. Во-первых, положи деньги мне на сотовый, срочно. Во-вторых, переведи мне деньги на счет, который я тебе вышлю сейчас эсэмэской. Мне нужно три тысячи евро. Две у меня есть, возьми ты знаешь где. Не перебивай меня! Еще тысячу достань, где хочешь.

– Мариночка, что с тобой? Что случилось? – перепугалась Маша. – Ты в больнице? В полиции? Тебя украли?

– Не тараторь. У меня все в порядке. То есть я жива-здорова и не в полиции. Деньги мне нужны, чтобы купить билеты домой. Никому не говори. И побыстрее, пожалуйста. Не вынуждай меня ничего рассказывать! – вдруг закричала Марина, и в трубке раздались короткие гудки.

Маша немедленно набрала ее номер. Долго слушала веселенький мотивчик.

– Мариночка…

– Ну ты, я вижу, просто так не отвяжешься, – теперь голос сестры звучал устало и неприязненно. – Хорошо. Этот козел сегодня уехал и оставил меня тут одну. Мне надо заплатить за отель, пока я не куплю билет. И сам билет тоже. Все? Довольна?

– Да что ты говоришь, Марина! – Маша выдохнула с облегчением. – Слава богу, ты жива и здорова, а деньги я, конечно, пришлю! Сегодня же достану и пришлю, не волнуйся! Я побежала класть тебе деньги на телефон, ты мне звони, пожалуйста, ладно?

Легко сказать – достану. Ни у нее самой, ни у родителей таких денег, конечно же, не было. Выход нашелся сам собой – конечно же, Онисимов! Он не бросит их в беде, он великодушен, и это для него не такая уж большая сумма.

– То есть папик оказался подлецом, – констатировал Онисимов, которому Маша немедленно перезвонила и, путая слова от волнения и неловкости, изложила свою и Маринину просьбу. – Ну кто бы мог подумать! Машенька, денег дам, не вопрос, сам все отправлю, ты работай, не волнуйся, у тебя сейчас главное – работа.

Он сдержал слово, и уже через четыре дня Марина вернулась домой. От пережитого стресса она слегла и несколько дней не желала никого видеть, включая Машу. За ней ухаживала ничего не понимающая и оттого еще больше переживающая мама. Маша жалела сестру и не навязывалась ни с расспросами, ни с сочувствием, тем более та не снимала трубку. И все же она чувствовала себя виноватой за то, что снимается в роли, предназначенной для Марины. Конечно, Марина сама от нее отказалась, и все же… Но в воскресенье вечером Марина неожиданно позвонила. И в обычном приказном тоне велела явиться к ней немедленно – поговорить.

– Я не могу, – отказалась Маша. – У меня съемка до часу ночи. А потом я едва до постели доползаю.

– Приезжай в два, – как всегда, не слушая ее, скомандовала Марина и отключилась.

Маша приехала в половине третьего, едва передвигая ноги от усталости.

– Я все знаю, – с порога сообщила ей сестра, увернувшись от объятий. – Я никогда не думала, что моя младшая сестра окажется такой стервой. Я просто хотела посмотреть тебе в глаза.

– Ты про сериал? – виновато спросила Маша и невольно подумала, что она привыкла быть всегда неправой перед старшей сестрой. – Но ведь ты же сама отказалась. Хочешь, я узнаю – может быть, еще не поздно все поменять? У нас там режиссер вполне вменяемый, даже милый, хотя и знаменитость.

– У вас там… – саркастически повторила Марина. – Плевать я хотела на ваш сериал. Я, конечно, понимаю, что ты меня всегда ненавидела, потому что завидовала мне, но чтобы настолько… Браво, сестренка, ты далеко пойдешь!

– Да ты о чем, Марина? Объясни, пожалуйста! – взмолилась Маша. – Я так устала, что ничего не понимаю, у меня голова болит.

– А совесть у тебя не болит? Хотя чему болеть? И не разыгрывай тут передо мной этюд на тему: оскорбленная невинность!

– Марин, я пойду, если ты не хочешь разговаривать, – устало сказала Маша. – Мне еще домой ехать.

– Неужто твой любовник тебя не подбросит до дома? – язвительно спросила Марина. – Я не удивлюсь, если он сидит там внизу и ждет, не спущу ли я тебя с лестницы.

Она подскочила к окну, распахнула створку и закричала на весь двор:

– Ау-у! Володечка! Онисимов!!! Ты нас слышишь?

– Марина, ты сошла с ума! Ночь на дворе! И он вовсе не мой любовник. Мы с ним просто…

– Что – просто? Просто договорились смешать меня с грязью? Все у меня отобрать, да еще и мордой повозить об стол? Да ты не строй из себя девочку! Он ведь тут был у меня сегодня. И все рассказал.

– Да что рассказал-то? – разозлилась наконец Маша. – Или говори, или я пошла!

– Что он мой любовник, которого я послала! Есть и покруче потому что. А он мне так решил отомстить! Но он мне кто – муж? Брат? Сват? Я ему ничего не должна. Я в профессии без него пробилась, и имя Винецкой кое-что значит! А он думал, я с ним и дальше буду спать за мелкие ролишки в его тупых фильмах? Ха! – Марина говорила сбивчиво и сумбурно, словно бредила. – Он широкий мужик, да – не пожалел денег, чтобы задурить мне голову. Нанял какого-то то придурка, взял напрокат «Бугатти», яхту на сутки арендовал! Браво! Бурные аплодисменты!

– Погоди… – начала догадываться Маша. – То есть ты хочешь сказать, что это он нанял твоего этого… Бориса? И устроил для тебя спектакль?

– Врубилась, идиотка? Или делаешь вид, что только сейчас узнала? – расхохоталась Марина, смех вышел злой, будто лающий. – Неделю на Мальдивах оплатил! Наверное, это и был Боречкин гонорар: Мальдивы и еще переспать с самой Винецкой. Неплохо за неделю работы, да? А потом этот сукин кот смылся, оставив меня в каком-то вшивом бунгало без копейки денег и обратного билета! Так нет – ему мало! Он еще и тебя на все мои роли пристроил, чтоб меня окончательно с грязью смешать?

– Марин, я ничего не знала… Честное слово! Он же в тот день пришел к тебе с букетом. Сказал, что вы недавно познакомились… Я и подумать не могла! Я… мы… мы тебя вместе выручали – вот и все! Честное слово!

– Не знаю, какой уж у него был план, когда он ко мне с букетом приперся, – знал ведь, сволочь, что я его не пущу! Но удачно попал на милую наивную девочку Машеньку, которая верит в любовь с первого взгляда. Он тебя использовал, дура, и не делай вид, что ты этого не понимаешь! Сперва вы вместе макнули меня в дерьмо по уши, а потом вместе вытащили – и думаете, на этом все, да? Не выйдет! Я вам обоим еще покажу, что значит Марина Винецкая! У меня есть связи и деньги, и этот импотент мне не нужен! И ты не нужна! Проваливай, знать тебя не желаю!

Марина стояла перед сестрой, сжимая кулаки, глаза ее горели от ярости. Маша испуганно отодвинулась, потом встала и молча вышла в прихожую. Когда она закрыла дверь, из комнаты послышались истерические рыдания.

– Владимир Иванович, это правда? – спросила Маша, садясь в машину (Марина как в воду глядела: Онисимов и в самом деле забрал ее со студии, привез сюда и терпеливо ждал, когда они поговорят с сестрой, чтобы отвезти домой).

– Что именно?

Маша передала ему разговор, пристально наблюдая за реакцией режиссера. Но ничего такого не увидела.

– Машенька, дорогая, бросьте! Ваша сестра – законченная истеричка. Да, я заехал к ней сегодня, чтобы узнать, как дела, не нужна ли помощь. Мы же с ней не чужие люди, она вам сказала, наверное? Возможно, услышать хотя бы «спасибо» взамен тех денег, которые мы с вами ей послали. Вместо этого она обвинила меня во всех смертных грехах, сочинив ужасающую мелодраматическую историю. Ей бы в сценаристы податься, цены бы не было, честное слово. Разоралась, едва в драку не полезла. И напоследок швырнула в меня вот этим странным булыжником – вы не знаете, при чем здесь эта стекляшка?

Онисимов достал из кармана и показал Маше кольцо с большим прозрачным, слегка розоватым камнем.

– Н-нет, не имею представления, – помолчав, ответила Маша и посмотрела Онисимову в глаза. Он не отвел взгляда, и Маша подумала, что он ее буквально гипнотизирует, подчиняя своей воле. – Я думаю, Марине сейчас очень плохо. И она ищет виноватых в том, что ей так… так не повезло.

Маша понимала, что только что сделала выбор. Но, в конце концов, она больше склонна верить в правоту любимого мужчины, чем в злые россказни истеричной старшей сестрицы, которая впервые в жизни получили по носу за свои похождения и теперь и в самом деле обвиняет всех, кроме себя.

– Поедемте домой, Владимир Иванович, – устало попросила Маша. – Я хоть немного поспать успею.

Она была так вымотана и физически, и эмоционально, что у нее не хватило сил возражать, когда она увидела, что на этот раз Онисимов привез ее не домой, в Бибирево, а к себе, в квартиру в новенькой высотке. Владимир был нежен и требователен, он подчинял себе и откликался на ее робкие желания… Остаток ночи они провели без сна, и только под утро Маша забылась ненадолго. Но на этот раз ей ничего не снилось.

С этого дня карьера Маши Винецкой резко пошла вверх – съемки, антрепризы, участие в телешоу, наконец, собственная программа на одном из федеральных телеканалов, где она играла сразу несколько персонажей. Плюс интервью, приемы, кинофестивали – ее буквально разрывали на части, она спала урывками, в самолете или в поезде, в гримерке, в машине, которая везла ее на очередной концерт или на киностудию. Маша не обольщалась и не звездила. Она вполне отдавала себе отчет в том, что из сотни талантливых девочек с дипломом актрисы режиссеры и продюсеры выделяют ее, потому что рядом с ней – Онисимов. Вернее, это она рядом с ним. Снималась она и у самого Онисимова – в его проекте, оказавшемся весьма и весьма успешным. Их творческий союз принес плоды в виде многочисленных премий на разных кинофестивалях.

А через год после окончания съемок Маша рассталась с Владимиром Онисимовым – без всяких скандалов, по взаимному согласию. За это время она как-то незаметно разучилась смотреть на своего кумира восхищенными глазами, зато подмечала теперь недостатки не только профессиональные, но и человеческие – он был капризен, ревнив, эгоистичен и часто мелочен. Онисимову, очевидно, их связь тоже наскучила, и он устремился завоевывать новые высоты в творческой и личной жизни.

Живя с Онисимовым, Маша купила машину, сделала ремонт в новой квартире – не шикарной, но в хорошем районе. С Мариной за это время они виделись всего дважды, случайно столкнувшись на даче у родителей. Вежливо обменялись ничего не значащими фразами – и попрощались, испытывая взаимную неловкость. Родители тоже мало общались с Машей, считая ее виноватой во всех бедах, свалившихся на сестру, и Маша привыкла ограничивать общение с ними нечастыми телефонными звонками.

Дела у Марины действительно шли неважно. Отказ от съемок в сериале испортил ее репутацию. К тому же кто-то в киношной среде упорно распускал слухи, что Винецкой-старшей нельзя доверять, она непунктуальна, у нее ужасный характер, и актриса она очень средненькая… Да, и в последнее время – вы разве не слышали? – такая беда, стала прикладываться к рюмочке, а это уж, сами понимаете… Марина растерялась, утратила кураж и в самом деле напрочь завалила небольшую роль в хорошей, в общем-то, картине. Критики накинулись на нее с неожиданным остервенением, будто кем-то натравленные.

Тогда Маша, все же следившая за сестрой хотя бы издали, еще переживала, спрашивала у Владимира – почему так.

– Ты же сама видишь, Машунь, она не актриса, – отмахивался он. – Моделька – да. Потаскушка…

И Маша обрывала разговор.

Предложений о работе у Марины становилось все меньше. Ряды спонсоров, готовых подставить юной актрисе крепкое плечо, тоже поредели: оно и понятно, Марине было уже почти тридцать, давно подросло новое поколение хорошеньких амбициозных артисток, нуждавшихся в опеке и поддержке сильных и состоятельных мужчин. Не выдержав, Марина и в самом деле начала пить. И вскоре предложений не стало вовсе. Один из ее покровителей, исчезая, сделал своей пассии прощальный подарок – оплатил пребывание в дорогой наркологической клинике, и измученные Винецкие-старшие с трудом, хитростью и посулами, уговорили Марину пройти курс лечения.

Маша же продолжала работать, не отказываясь ни от каких предложений, твердо усвоив: откажешься от работы сегодня – завтра уже не позовут. И еще одно правило она усвоила после нескольких весьма неприятных конфликтов: конкуренция в мире кино слишком велика, и порой приходится идти по головам. И Маша Винецкая упорно двигалась к высотам профессии, которую фанатично любила и ради которой была готова на любые жертвы. Она много снималась, нередко в заведомо слабых проектах, утешая себя тем, что надо немного потерпеть, что вот еще два-три года – и уже тогда не ее будут выбирать, а она сама будет выбирать роли, достойные ее таланта. Отдушину находила в антрепризах, с которыми моталась по стране в перерывах между съемками. В провинции ее всегда тепло принимали, и тогда Маша понимала, что все это – не зря. О сестре она старалась не думать, но искренне радовалась новостям, которые время от времени все же рассказывала мать: Марина вроде бы справилась с болезнью и даже вышла замуж. На свадьбу Маша приехать не смогла – снималась в Италии, но передала молодым приличную сумму в конверте.

Душа у Маши все же была не на месте, и когда ей принесли на читку сценарий фильма о двух сестрах, она первым делом подумала о Марине. Может быть, это знак свыше? И она позвонила сестре, предложила встретиться – та ответила неожиданно дружелюбно и согласилась с радостью.

«А может, и наладится», – мечтала Маша. Совместные съемки. Раскрученная фамилия. В ролях сестер – настоящие сестры, отличный рекламный ход. И Марина наконец вернется в профессию. А она, Маша, ей поможет.

Марина жила с мужем в той же квартире в Сокольниках. Она встретила Машу на пороге, чмокнула в щеку, отстранилась, рассматривая.

– Ты стала красавица, – заметила она, улыбаясь. – Даже лучше, чем на обложках, – без всякого фотошопа.

– А ты… – растерялась Маша. – Что же ты не сказала…

Длинный уютный махровый халат, голубой с белыми облачками, едва сходился у Марины на животе.

– А чего говорить-то? – вышел в прихожую встречать Машу ее новый родственник, муж Марины. – Вот родим через пару недель – тогда и будем гордиться на весь свет нашей принцессой, да, Маришка? Дочь нам обещают! Это же у вас, у публичных людей, так принято: едва неделя беременности – уже отчеты во всех журналах, потом об анализах рассказ, потом про рост-вес и кто где рожал. Пиар, мы же понимаем! А мы сглазить боимся, вот и помалкиваем, да, Мариш? Вы проходите, Маша, проходите!

– Да ладно тебе, не слушай его, Машка. Врач, а во всякие сглазы верит! – шутливо оттолкнула мужа Марина.

Но он не отошел, а, наоборот, придвинулся поближе и бережно обхватил жену за талию, положив другую руку на ее выпирающий живот.

– Не во всякие, а только в те, что моих девочек касаются. То есть не касаются! Маша, чай будете? У нас торт есть. Ох, или вы торты не едите? Тогда котлеты. И каша гречневая. Будете?

– Буду, – согласилась Маша. – Я сегодня не обедала.

– Сам готовит, – оглянувшись на дверь, шепотом похвасталась Марина, когда муж исчез на кухне и загремел там кастрюлями. – У меня целая стратегия на этот счет. Мы как стали вместе жить, я готовить же вообще не умела. Потом руки жалела. Теперь вот токсикоз – совсем запаха еды не выношу. Потом рожу – мне не до готовки будет. А там он уже и сам привыкнет. Я готовку эту – бр-р! – не люблю! Слушай, а ты как живешь?

– Марин, я ведь к тебе по делу, – заторопилась Маша. – Вот у меня тут сценарий. Когда съемки начнутся, малышу как раз месяца два будет. Ты как насчет съемок? Сериал вроде неплохой.

– Да что ты, Маш! Я ребенка не брошу. Чего ради? Мне теперь вот что самое главное, – Марина улыбнулась сестре, как несмышленышу, сказавшему очевидную глупость, и погладила себя по животу. – Мне же не двадцать лет. И даже – по секрету – не двадцать пять. Да и Сашка будет против.

– Да, я против! А я твой секрет выдам, – провозгласил, входя в комнату, Александр. – Тебе восемнадцать. Маша, прошу – котлеты, каша. Вам вилку или лучше ложку? Вы не стесняйтесь, ложкой удобнее, хотя Маришка всегда почему-то ругается. Кстати, а против чего я против?

– Маша вон меня сниматься зовет. В сериале. Может, согласиться? – задумчиво сообщила мужу Марина.

Александр тревожно оглянулся на жену, по выражению ее лица сразу понял, что она шутит, и тоже с облегчением рассмеялся.

– Ну ладно, вы тут пообщайтесь, артистки, а мне пора на работу собираться. Я сегодня дежурю, так что у вас вся ночь впереди. Чайник вскипел, а если кофе – то вы сами. Мариш, тебе лучше вообще молоко. Или морс, я сварил, он еще даже теплый. Я очень рад, Маша, что вы наконец к нам заглянули. Маришка о вас очень скучала.

– Ты… правда скучала? – после долгой паузы спросила Маша. Было слышно, как в другой комнате Александр, собираясь, поет «Марш энтузиастов».

– Конечно, правда! Сашка у нас вообще никогда не врет.

Сестры еще помолчали – но молчание было хорошее, без неловкости и напряжения.

– Марин… А ты на меня зла не держишь?

– Да что ты, сестренка! То есть сперва, конечно, было, да, не без этого. Но потом поняла, что все, в общем-то, правильно. Я ведь и актрисой захотела стать, только на тебя глядя. Думаю, уж если Машка в актрисы, а я, красавица писаная, чем хуже? Теперь-то понимаю, что у тебя – талант. А у меня так… баловство по глупости. Я на этой карусели до тошноты накаталась и до чертиков в глазах. Тут ведь как? Вход – рубль, а выход – два. Надо успеть сойти вовремя. Мне вот Сашка помог. Он в наркологической клинике завотделением. Тащил меня, тащил и вытащил – как мышка репку! Так что ты смотри, сестренка, осторожнее там. Хотя ты ведь умница, сама все понимаешь…

– Олеська, ну почему-у, почему опять все как было?! – рыдала в подушку Маша.

А преданная Олеська, теперь игравшая при Маше роль агента, домработницы и няньки Арины Родионовны, гладила ее по спине – утешала. Гладила молча, потому как знала: до поры до времени Маша в ответных репликах не нуждается, ее вполне устраивает стихия импровизированного монолога.

– Почему у нее опять – все? Муж, семья, дом, любовь… Ребенок! Нет, мне не жалко, пожалуйста, пусть! А у меня?! У меня ничего нет! Работа, работа, одна проклятая работа! Да если бы там в «Табакерке» или еще где в приличном месте, а то в сериалах – позорище, а не работа. Плохая роль – плевок в вечность, говорила Раневская, а я только и делаю, что плюю, плюю! А мне ведь уже почти тридцать лет! Ужас! Меня никто, никто не любит! Поклонники? Чепуха! Они готовы порвать меня на части, но они меня не любят! А так – ни один человек, никому не нужна просто Машка Винецкая с ее тараканами, а только актриса, знаменитость! У-ууу…

– Дурочка ты, Машка, – наконец веско и рассудительно вступила Олеся. – Ты – талант. Ты – знаменитая актриса. У тебя большое будущее. И ты обязана. На платок, вытри сопли, и пора собираться. На поезд опоздаешь.

– А я не поеду! – взвилась Маша. – Ты видела, что там за роль? Да одно название чего стоит – «Секс в маленьком городе»! Тьфу! А текст? Дебильный! И даже хуже!

– Машка, тебе очень идет, когда ты злишься. Только глаза не прищуривай, тебе еще Онисимов говорил. Давай по кофе, и поедем, да?

Тяжело поднявшись, Олеся протопала на кухню варить кофе, у них был такой ритуал – выпить по чашечке кофе на дорогу.

Маша, немедленно перестав реветь, вполоборота повернулась к зеркалу. Посмотрела так и сяк. Расслабила мышцы лица. Помолчала, собираясь с мыслями, и произнесла:

– О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь знаю, понимаю, что в нашем деле – все равно, играем мы на сцене или пишем, – главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни…

– Маш, из Киева звонят. Возьмешь трубку? – опять возникла на пороге Олеся.

– Да, примерно так… – пробормотала Маша, отворачиваясь от зеркала. – Давай телефон. Алло? Конечно, еду, как же иначе? Сегодня, да. Нет, поездом, я только в поездах и успеваю роли учить.

– Уважаемые пассажиры! До отправления поезда Москва – Киев осталось пятнадцать минут! Повторяю. Уважаемые пассажиры!..

– Олеся, ты иди уже, а то вон дождь собирается. Успеешь до метро. Я же не маленькая, – увещевала подругу Маша, которой очень хотелось спрятаться в купе от любопытных взглядов.

– Нет уж, вот тронется – тогда и я домой, – отказалась Олеся, которой, напротив, очень нравилось то, что на них с Машей постоянно оглядываются. – Ой, Машк! Смотри – Онисимов! Да вон, вон! На том перроне!

Маша посмотрела в ту сторону, куда тыкала пальцем невоспитанная Олеська, и в самом деле увидела своего бывшего любовника. Потный и всклокоченный, он тащил за собой огромный чемодан на колесиках, через плечо у него висела тоже немаленькая сумка, а свободной рукой он прижимал к себе малыша. За ним на высоких каблуках выступала ослепительная красотка с капризным и высокомерным выражением лица. Она что-то говорила Онисимову в спину, он, оглядываясь, оправдывался.

Странно, подумала Маша, отступив за Олесю, чтоб Онисимов, если вдруг обернется, уж точно не смог бы ее увидеть. И совершенно ничего демонического в нем нет – обычный человек. Все мы обычные. Слабые. Ничего от нас не зависит, на все – воля случая. Вот Марина встретила своего Сашку ненаглядного. А она, Маша, – Онисимова. Значит, судьба, от нее не уйдешь. Что там Маринка говорила про карусель? Надо слезть вовремя? Глупости. У нее, Маши, голова пока не кружится. И если уж играет музыка и горят огни, то надо успеть занять место на самой красивой лошадке, серой в яблоках, с позолоченными копытами, пока его не заняли другие, – и вперед! Надо, как героини Чехова, не бояться жизни, нести свой крест и верить в лучшее!

Маша зашла наконец в купе, где ехала, разумеется, одна. Сунувшуюся было проводницу сухо попросила ее не беспокоить. Вздохнув, посмотрела в зеркало и поправила выбившуюся прядь. Больше придраться было не к чему. Несколько минут смотрела в окно на все ускорявшийся пейзаж – городские окраины, дачные домики, лес… Вспомнила Онисимова, еще раз вздохнула и, достав из сумки сценарий, принялась учить роль.

Мария Винецкая никогда не позволяла себе приходить на съемочную площадку неподготовленной.

Ирина Крицкая

Господа психологи

Эта история грустная. Но поучительная, пожалуй, даже чрезмерно. Мою героиню будут бить резиновыми тапочками за вольнодумство, она расстанется с мужчиной, ради которого, как говорится, все побросала… Она уйдет из уважаемой профессии, которая ее кормила, и, как положено сильным женщинам на старте, – останется одна, без копейки, с двумя детьми на руках, на радость конкурентам…

Но! Все это мелочи. В финале героиня всех порвет. Потому что Светлана Свиридова – настоящая русская баба и, более того, крутой психолог, хозяйка международной консалтинговой группы «Свирель». То есть женщина она очень умная. А у людей с интеллектом не бывает несчастной любви.

Все беды нашего дрожащего сознания люди с интеллектом превращают в ступеньки, а потом шагают по собственным косточкам – тымс-тымс-тымс. И все это в темпе, в темпе!

С тех самых волнующих событий прошло двадцать лет, но я их упакую в один рассказец, потому что, сами знаете, – жизнь пролетает быстро, и нюни распускать нам некогда.

Полчаса назад мадам Свиридова поднялась к себе в люкс. Только там она смогла опустить плечи. Она была как выжатый лимон и прибежала, чтобы отдохнуть после трудного дня, но знать об этом никто ни в коем случае не должен. Мать всех живущих – такой должны все знать мадам Свиридову.

Она прилегла на диван и открыла тетрадь. Это ее маленькая слабость, профессиональная, вести дневник. Хотела что-то записать, но призадумалась, взгрустнула и, свернувшись в клубочек, заснула.

Устала женщина. Мотается все время, живет в гостиницах, в самолетах… По счастью, мне перепал билетик на супер-пупер конференцию, иначе я бы ее поймала.

Тетрадка в клеточку, сорок восемь листов, упала на пол. Сегодняшним числом появилась свежая запись, всего несколько строк, не совсем законченные, но вполне понятные. «Удивительно даже, – мадам Свиридова написала, – сколько лет мы не виделись, и столько всякого произошло за это время, и кто бы знал, какое море информации попало в мою голову, но, когда я увидела Вадима, мне стало ясно, что я ничего не забыла. Когда он подошел… Да, я все помню, но сейчас не хочу…»

Еще, чуть ниже, неаккуратно, не в строчку, беглыми каракулями, мадам черкнула: «Невероятный, почти тантрический секс».

Под этим она добавила еще три слова и несколько раз обвела их овалом: «руки, взгляд, ожиданье».

Когда мадам уснула, в номер зашел симпатичный, высокий, худощавый мужчина. Этот парень был немного моложе Светланы, лет на пятнадцать… Это муж ее, третий, если кому-то интересно. Он, видимо, не ожидал увидеть ее спящей, но раз такое дело – будить не стал, наоборот, поцеловал в плечо и накрыл одеялом.

Дневник валялся на полу, и он его поднял, естественно, и даже краем глаза заглянул… В эту раскрытую пасть женских размышлений. «Руки, взгляд, ожиданье», – он прочитал, но дальше любопытствовать не стал. Потому что мужчина этот тоже очень умный. И тоже психолог, поэтому знает – серьезные женщины не забывают мужчин, которые режут им жизнь на «до» и «после».

Он положил тетрадь под подушку и вышел, осторожно прикрывая дверь. И правильно, пусть госпожа психолог отдыхает. Пока я буду рассказывать эту историю, она вполне успеет выспаться.

Итак…

Вадима, своего учителя и сумасшедшую любовь, Светлана встретила, когда ей было двадцать восемь. Беды, как водится, ничто не предвещало. Тогда ее звали Светочка, она была молодым терапевтом, муж, дети и мама – все жили под одной крышей, в старом домике, с мезонином, с галерейкой.

Хотя о том, что девушка она оригинальная, догадывались многие. В своей поликлинике Светочка очень любила рекомендовать закаливание. И сама, безусловно, на себе проверяла все нетрадиционные методы оздоровления.

По утрам в любую погоду она выходила во двор с ведром холодной воды и выгоняла на улицу своих маленьких детей. Крошки трехлетние босиком наступали, в том числе и на снег. А у соседей разрывалось сердце. Соседи вызывали милицию.

Наряд подъезжает. Детишки делают зарядку. «Здравствуйте, дядя милиционер», – говорят. Светочка выливает на голову ведро и улыбается. Халатик беленький – придраться не к чему. Я врач, как хочу, так и лечу.

Вот так вот потихоньку ее пучина и засосала. Началось с обливанья, потом поехала на курсы психотерапии, в итоге открывает частный кабинетик. С табличкой: «Психолог, консультации по личным вопросам».

Пациентов она принимала у себя дома, на первом этаже, там, где раньше была узкая галерейка. Стол поставила, два кресла втиснула и некоторое время сомневалась, что лучше подойдет для релаксации: фикус или кактус, фикус или кактус?

А в городе была жара, с дороги пыль, пух с тополей… Особнячки на улице – кирпичный низ, верх деревянный, кондюков еще не было, ставни покрасить некогда, и нервные женщины жмут на звонок. Пришлось пахать в две смены – утром в поликлинике, вечером на дому. Семья садилась ужинать, а Света уходила в галерейку.

Сначала это даже было интересно. Раздел имущества, муж-алкоголик, трудные подростки, начальник-сволочь, давление скачет – вот с этим обычно люди приходили.

А за окном темнело. Муж смотрит телевизор, дети в спальне рисуют на обоях. Мама на кухне варенье варит из абрикосов. А Света разрабатывает схемы, рисует клиентам пирамиду базовых потребностей. «А что нам, собственно-то, надо? К какой вершине мы идем?»

И оказалось, никому ничего не надо, пирамидки рисовать никто не хочет, потому что невротики своей жизнью обычно довольны. А к ней приходят, чтобы получить две заветные вещички: чудо и жилетку. Поплакать – и чтоб доктор сама за них все сделала.

К концу года Света придумала краткую формулу стандартного собеседования: «Итак…» – «Ну и?..» – «Вот!» Когда человек садился в кресло и поджимал лапки, она улыбалась доброжелательно: «Итак…» Понимаете, да? Чтобы пациент расслабился и начал излагать проблему. Обычно это все затягивалось, суть вещей терялась в сюжетных линиях. А время тикает. И муж включил футбол. Мама рядом с ним на кухне, закрывает по баночкам варенье.

– Дурит моя младшая, – она вздыхала. – А может, и ничего? Все обойдется?

Света работает с пациентом, голову склоняет набок и кивает поощрительно: «Ну, и-и-и?» Это чтобы человек начал шевелиться и думать. И только к концу беседы, когда пациент самостоятельно делал какие-то выводы, она поднимала указательный палец и говорила: «Вот!». «Итак… Ну, и? Вот!», «Итак… Ну, и? Вот!»… Через год ей все это надоело.

А потому что все человеческие истории очень похожи! И тошнотворно скучны. Все люди рано или поздно упираются в развилку: меняться или нет? Меняться страшно, и никто не хочет. Поэтому Светочка и лечит чужие соматические проявления. А у самой история такая же точно, как у всех ее пациентов. Сидит она и чахнет тихонечко под фикусом. Можно притащить кактус вместо фикуса, можно фикус оставить – принципиально это картину не изменит. Каждый день будет одно и то же: поликлиника – галерейка, поликлиника – галерейка… А Светочка захотела в дорогу.

Ну и… однажды вечером семье было объявлено:

– Я уезжаю. На курсы. Повышать квалификацию.

Муж промолчал, спросила мама:

– И куда ж это мы?

– В Москву, в Москву! На семинар по ораторскому искусству. «Как соблазнить свою аудиторию».

– Чего?

Родня, конечно, возмутилась. Сбежались сестры, все три – типичные бухгалтерши.

– Какой-то шарлатан языком зарабатывает, а ты ему отвалишь всю зарплату? За брехологию?

Света объяснила, но не очень внятно.

– Мне нужны единомышленники.

Единомышленники! Она любила это длинное мышиное слово. А на дворе гудели девяностые, в моду вошли другие слова, в основном на букву «б»: бандиты, бензин, безработица, бизнес… Но Светочка была уверена, что это и есть самый лучший момент для поиска единомышленников.

В итоге сестры скинулись на билет. Чемодан всей семьей собирали.

– Света, возьми куртку, – мама ей сказала. – На север едешь. Возьми куртку…

– Какой же север, мам? Москва!

– Возьми куртку!

Дочка принесла игрушку, отдала своего мягкого Чебурашку из мультика.

– Мам, Чебурашку возьми. Чебурашка тоже в Москву хочет.

Муж яблоки набрал в дорогу. Осенние полосатые еще не созрели, но кисленького в поезде погрызть всегда приятно.

А на перроне продавали рыбу, и весь вагон вонял копченым толстолобиком. Два деда на нижних полках тянули пиво и разгадывали кроссворд. Светочка подсказывала, она все, все угадывала, и это приводило стариков в восторг.

– От ты ж какая умная попалась!

Оказалось, на верхней полке мозг работает активнее. Когда видишь всю решетку кроссворда и пересеченье букв – подбирать слова легче.

«Если бы и в жизни так, – подумала Светочка. – Залез человек куда-нибудь на тридцать восьмой этаж и посмотрел сверху на все свои маршруты. А то все бегаешь, бегаешь, а куда бежишь – неизвестно. Вполне вероятно, что там, в лабиринтах, нет того, что ищешь. А, может, наоборот – есть, но ты не видишь и проходишь мимо, в двадцать пятый раз»…

Следующим утром она была на семинаре у Вадима Дыгало. Да, у того самого мужчины, от которого в ее последнем дневнике осталось три конкретных слова – «руки, взгляд, ожиданье».

Громила, лысый, черные глаза, костюмчик идеально… И сразу, как только его увидишь, на языке запляшет слово, и ты его про себя повторяешь – тестостерон, тестостерон… Он смотрел в зал, как на женщину, которую нужно охмурить и подчинить. А это нужно делать не напрягаясь.

Вадим шагает к микрофону, поднимает руку, улыбается – и вся толпа его уже любит. Все по науке Вадим делал, не просто так он к микрофону шагнул, а в стойку полководца, с легким наклоном вперед, и руку поднял не абы куда – он направил свою энергию на зрителей…

– Добрый вечер, коллеги! – он всем обычно так льстит. – Рад вас видеть!

Он выходил на сцену в костюме, а заканчивал работать в одной рубашке с закатанными рукавами. Поэтому его лекции были похожи на стриптиз.

Стоит, вещает публике:

– В каждом человеке живут три субъекта…

А сам, как будто между прочим, расстегивает свой пиджак. Да, это мелочь, но публика следит непроизвольно за пальцами. Все наблюдают, как ловко он по пуговицам пробежался – оп-оп-оп…

Он говорит – и сразу переходит к флипперу походкой тигра, и все следят за его изящными поворотами и ждут, чего же он там такое нарисует. А ничего он не рисует, просто ставит единицу.

– Первый субъект самый противный и нудный. Это родитель. Он все время говорит «надо» и «нельзя». Так надо! Так мама делала!

Вот с этого места начинается драмтеатр. Вадим изображал все в лицах.

«Что вы делаете, мама? Опять на сливочном жарите! Это же холестерин! Это смерть, мама!». – «Да ладно!» – он и за маму говорит. – Все так делали. И бабушка, и тетя Лида, и ничего». – «Да как же ничего?! Мама, посмотрите на себя в зеркало!»…

Вадим играет эту сценку и ослабляет узел на галстуке, как будто и правда спорит с какой-то мамой и ему жарко от ее тупости.

Светочка знала все эти приемчики, Вадим их не прятал, все они были подробно в его книгах изложены, она читала, но, несмотря на это, ей захотелось подойти и помочь ему с галстуком.

– Второй субъект – ребенок, – Вадим рисует двойку, с таким видом, как будто забивает гвоздь. – Ребенок капризничает. Ребенок любит говорить «хочу!». Ребенок может вырасти и стать, к примеру, владельцем автомобильного завода. Он говорит своим инженерам: «Хочу, чтобы машина ехала быстрее». Ему объясняют: «Это невозможно. Вот чертежи. Вот паровой котел. Вот законы физики. Быстрее нельзя. Все взорвется!» Ребенок топает ногами: «А я хочу! Хочу! Хочу! Хочу!»

И Вадим топал ногами и делал капризное детское лицо. Вот тут вот где-то он снял пиджак, повесил его на плечо и перевел дыханье, как будто и правда устал топать ногами и спорить вместе с этим капризным ребенком, у которого есть свой автомобильный завод.

В зале смеялись, он тоже улыбнулся снисходительно и тут же – тут же! – сделал серьезное лицо – и хрясть пиджаком по столу!

– И вот тебе раз – двигатель внутреннего сгорания! Генри Форд сказал «хочу» – и его заводы запустили новую линию автомобилей.

В этом месте нужно зафиксировать контакт с аудиторией. Глазищи в зал – и сверлим, сверлим первые ряды, какие-нибудь случайные пару кресел выбираем по центру – и подчиняем. А там, как раз по центру, Светочка сидит, отвалила всю зарплату за десятое место в партере.

Вы хотя бы раз, всего лишь раз, на миг забудьте об оркестре,

Я восьмом ряду, в восьмом ряду, меня узнайте вы, маэстро…

Нет, она не пела, она приехала учиться и лекцию конспектировала добросовестно, как в институте. Но музыка в ней звучала. Уже!

– Третий – оратор, – Вадим снова в стойке. – Третий умеет помирить «родителя» и «ребенка». Он говорит – «я могу», «я знаю как», «я научу». Это «взрослый». Он знает, как сделать, чтобы дитя не плакало.

Тут Вадим закатывает рукава на рубашке, как будто готовился пилить дрова или драться, и он делает четкую подачу в зал, рука синхронно с текстом пошла наверх.

– Вся наша жизнь – служение своему внутреннему ребенку. Потому что в нем наша энергия… – тут неожиданная пауза и теплая отцовская улыбка. – Люди! В нашем внутреннем ребенке наша жизнь. Наше счастье здесь!

На слове «здесь» он погладил себя по груди, это важный момент, это тоже отцовский поощрительный жест, не себя он погладил, он погладил весь зал – и девочки, конечно, сразу – «Мяу!».

Мы так далеки, как «да» и «нет», и рампы свет нас разделяет,

Но у нас одна, всего одна святая к музыке любовь.

Пам-пару-рам…

Да, все это было эффектно. Длинные смуглые пальцы на белой сорочке… Большое здоровое тело, пуленепробиваемый череп, властный нос и глаза как у матерой лисицы. Я все это видела, на видео. Тогда Вадиму было пятьдесят, и ему тоже, как и Светочке, стало скучно. Он тоже захотел дорогу, поэтому оставил преподаванье в университете и кинулся ублажать своего внутреннего ребеночка.

Вадим никогда бы не заметил белокурую худышку, пусть даже и в партере, куда билеты стоили дороже раза в два. Нет, он бы не заметил, тогда он ездил чесом по стране, и каждый день у него был новый город, и новый семинар, и новые умницы в партере… Но на второй день семинара Светочка сама к нему подошла.

Маэстро дал собранию тест. Так… ничего кошмарного, специальные психологические штучки, чтобы люди проверили свою мотивацию. Ну… то есть кому что нужно от работы и от жизни. Одних интересует процесс и отношения с людьми, другим нужен результат, третьи жаждут власти, им нужно влияние. Из этого вытекают стратегии…

…Вы чувствуете, как я стала разговаривать? «Стратегии!» «Мотивация!»… О господи! Куда ж оно пропало, это время, когда я лепетала про кофеек, про кренделек, про поцелуйчики? Эти психологи меня затерзали, запинали меня своим личностным ростом. Я не хочу! Я устала! На дачу и в гамак! Но мне уже не вырваться. Психологи мне говорят: «Расти, зараза!» «Зачем? – я не пойму. – Ведь нету счастья на ваших вершинах!» А эти сволочи мне отвечают: «Да, счастья нет. Но если не захочешь развиваться – твой внутренний ребенок заплачет. Твое неспетое «хочу» тебя сожжет, а это чревато соматическими проявлениями и алкоголизмом». В итоге нет у меня гамака, сижу как проклятая, пишу рассказ. Про психологов! Вот так они мне все мозги проконопатили.

Короче, прошу прощения за терминологию, но Света написала тест на мотивацию. Три листа вопросов и за каждый баллы. И у нее по сумме баллов получается, что она четкая результативщица. Влияние и отношения ей по барабану, а за результат она порвет.

Что это значит? Вадим все тут же объяснял:

– Это значит, что люди, которые вам мешают, рано или поздно будут исключаться из вашего круга.

«Нет! – Светочка еще раз пересчитала баллы, и еще раз. – Не может быть! Ошибочка какая-то. Друзья, семья, коллеги, муж, дети – это главное, а результат… конечно, важен, но…»

Вот по этому поводу она подошла к Вадиму в перерыве. А там и без нее крутилась толпа поклонников. Вадим подписывал всем книжки. Светочка протиснулась и говорит:

– У меня ошибка в тесте. Я не результативщица. Отношения для меня всегда на первом месте…

Светило улыбнулось.

– А где ваш тест? – он спросил. – Покажите.

– Тест… – она оглянулась на свое место, листов на кресле не было. – Я его куда-то…

Светочка увидела уборщицу, которая прошлась по рядам со шваброй, догнала ее, забрала у бабы корзину с мусором и начала копаться в стаканчиках от кофе, в пакетиках от чая, в пачках от сигарет, в скомканных бумажках… Она вытрясла все на пол, нашла свой тест и с этими листками вернулась к мастеру.

– Вот, посмотрите…

– Что это? – Вадим улыбнулся.

– Мой тест.

– Что это? – он засмеялся.

Красавица растерялась.

– А что такое?

– Вы догнали уборщицу, перекопали мусор, чтобы принести мне свой опросник. И теперь мне его предъявляете. Так что же это такое?

– Результат… – она прошептала и рассмеялась. – Тьфу, тьфу, тьфу три раза! Не моя зараза!

Да, этот мелкий эпизод – не повод для знакомства. Но уже через месяц маэстро прикатил с «гастролями» в наш город. Здесь у него был тренинг для начинающих психологов. И Света, разумеется, пошла на это шоу. Она заплатила за участие половину зарплаты, несмотря на возмущение сестер.

В этот раз маэстро пригласил ее на сцену, в какую-то дурацкую игру… Вы знаете, конечно, эти фокусы, которые любят разыгрывать психологи с аудиторией.

Участники на сцене изображали сказку на тему – неразборчивые связи и последствия. Колобок, конечно, эта сказка как раз про связи. Света была Колобком, Лису играл маэстро. Колобку поставили задачу – уйти от Лисы живым.

– Не ешь меня, – Светочка убеждала Лису, то есть Вадима. – Я тебе пригожусь.

– Что ты умеешь, Колобок? – Лиса спросила.

– Я? – Света на ходу соображала, чем удивить. – Я? Лиса! Я тоже умею раздеваться. Как ты…

Она прошлась по сцене, вильнула юбкой и пальцами сделала так же ловко по кнопкам своего пиджака – оп-оп-оп. Сняла пиджак, и, как Вадим, шлепнула его на стул небрежно.

– А дальше? – Лиса спросила.

– Дальше? – Колобок смутился.

– Конечно. Если стриптиз – нужно раздеваться до конца.

Колобка в итоге съели. За то, что подарил надежду и не оправдал. Но девушку Вадим запомнил. И она ему действительно пригодилась. Во время кофе-брейка, в шутку, Света напросилась ассистенткой к Вадиму на следующий тренинг. Она шутила, и, скорее всего, даже немного кокетничала, и, если честно, не ожидала, что Вадим согласится.

Семья негодовала. Опять она уезжает! Муж возмущался молча, тревогу забила мама.

Она позвонила сестрам:

– Мужик женатый. Дети. Хохол. Девки! Приезжайте!

Сестры заперли младшую на кухне, где мирно ароматило малиновое варенье. Горячий окровавленный таз стоял на плите. Рядом в миске пузырились воздушные малиновые пенки. Старшая опустила туда палец и облизала сладенькое.

Бухгалтерши поснимали резиновые тапочки и начали хлестать Светочку по заднице и на полном серьезе, как в детстве.

– Из-за кого? Из-за чего ты, дура, над нами издеваешься?

– Мы зачем тебя в мединституте учили? Чтобы ты все бросила? Из-за первого встречного? Говори! Замутила с хиромантом?

Светочка объясняла, что это не связь, что это учеба, это работа, и вообще она едет ассистировать всего только один раз… Но, видимо, сестры знали о ней больше, чем она сама в тот момент о себе знала, поэтому и лупили сланцами.

– Мне тридцать лет! – она кричала. – Я взрослый человек! Какое вообще вы имеете право…

Она вырвалась, украла со стола пирог с малиной, схватила сумку и побежала к поезду. Вадим ждал ее в купе.

В Питер-бюрг они поехали. Одна контора, торгующая лесом, заказала тренинг для сотрудников. Точнее, шеф решил – «надо развиваться», и пригласил психологов.

Зачем? Кто ж его знает… Телевизора насмотрелся. Кричали тогда все кругом: «Сколько же еще Россия будет оставаться сырьевым придатком?», «До коих пор мы будем разбазаривать свои природные ресурсы по дешевке?», «Нужно развивать собственное производство»…

В субботу утром весь «Лесной массив» собрался у себя, в конференц-зале. Пришли человек сорок, и, как это обычно бывает по поводу корпоративных тренингов – радости никто не испытывал. Суть мероприятия, на которое шеф приказал явиться, никому была не ясна. Все крутились у столов с конфетами, пили кофе и болтали. На Светочку, которая стояла рядом с кулером и ложечкой в стакане побалтывала, никто не обратил внимания.

– Да сейчас этих психологов как собак нерезаных! – вот такое было настроение у масс.

– Откуда они все повыползали?

– Вот именно! Только курсишки какие закончит – па-ашла кабинет открывать…

– Я не пойму, кто вообще к ним ходит? Ненормальные одни. Зачем нормальному человеку психолог? У нас есть кухня, подружек позовешь, пельменей налепишь, наговоришься с ними за милую душу…

– А я была. Сходила один раз. Приятный такой мальчик оказался, психолог… Он мне говорит: «Все мы родом из детства. У нас болят детские травмы. Давайте вспомним»… А я не помню! Я и думать давно забыла, за что меня мать отлупила. В тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. Средь бела дня. Резиновыми сланцами. Соседская девчонка из палисадника смотрела. У них еще гвоздики такие меленькие в палисаднике росли… И помню прям, кукушка начала – ку-ку, ку-ку… А мать мне наваляла. А за что – не помню…

– Мало, значит, получила.

– И вот смотрю я на этого психолога и думаю: деточка, ты что же, хочешь, чтобы я тебе про мамочку родную гадости рассказывала?

– Это еще что! Одной моей подружке психолог посоветовал купить вибратор.

– Ты что!

– Серьезно! У нее карьера в гору, а семья разваливается, муж по две недели дома не ночует, любовник плохенький, шеф наглый, плюс дети… Все ее на части рвут. Я говорю, тебе поспать бы денька два. А психолог насоветовал: купите вибратор.

– Зачем?

– Не стоит, сказал, копить сексуальное напряжение, иначе вы не сможете вести адекватные переговоры.

– О мама!

– Да! И взяли с нее за этот совет две тысячи рублей! А ей он, тот вибратор, как козе баян. Но раз психологи сказали – надо слушать, что поделаешь, две тысячи уплочено.

– Купила?

– Купила! Но с мужем все равно в разводе.

– Ну, хорошо, вещь пригодилась…

…Вот так вот в девяностые народ встречал психологов.

Когда явился шеф, все сразу замолчали. Некоторые захотели снять шапку, начали искать ее на голове.

Звали директора по-кошачьему – Альберт. Лет сорок, настырный, три борозды на лбу. В кожаном пальто он был похож на холодильник, забитый до отказа. По образованию биолог, по темпераменту – шут, поэтому из него получился деспот.

Он представил сотрудникам Вадима, и все прошли в зал, а там у них на окнах висел позолоченный бархат, аквариум стоял с пираньями, фонтан…

Светочка улыбнулась. Вадим ей подмигнул:

– Последний день Помпеи.

Он улыбался, и даже расстегнул пиджак, когда здоровался, и Светочка кивала людям доброжелательно, и ножкой покачивала, но в ответ господам психологам не прозвучало ни слова. Все пялились на шефа и боялись открыть рот, потому что в этой конторе всегда солировал Альберт.

– Я знаю, что выходной, – он сказал своему народу. – И не надо мне тут смотреть! Я хочу, чтобы эти люди, – он кивнул на Вадима, – дали вам всем большого пинка. Они дают гарантию, что после этого тренинга у вас начнется взрыв энергии…

Вадим отвел на эти тезисы с броневичка минуту, прежде чем вступить. А Светочка не знала, что все идет по плану, она не выдержала и кинула в зал Чебурашку, ту мягкую игрушку, которую ей дочка запихнула в чемодан.

– Друзья! Будем знакомиться? – она сказала. – Ловите Чебурашку!

Клерки ловили игрушку, называли свое имя и должность. Когда Чебурашка падал к ним в руки, они подпрыгивали на стуле, как будто это была граната. Шеф в зале, это мешало людям расслабиться.

Тогда Вадим решил немножко всех встряхнуть.

– Да, понимаю, – он сказал, – неделя была тяжелой. Я не хочу вас мучить, давайте займемся простым, привычным для вас делом – будем писать список. Обычный список ваших дел.

– Блокнотики раскрыли, – Света подхватила. – Ручки взяли, и Альберт с нами вместе… Альберт, пожалуйста, вот вам бумага…

– А что писать-то? – все закудахтали.

– Один момент! – Вадим поднял руку и щелкнул пальцами. – Представьте себе, что вам осталось жить двадцать лет. Да, пришла цыганка, нагадала – двадцать лет и ни минутой больше… Пишем план мероприятий на эти двадцать лет. Представляем свою жизнь. Что хочется сделать? Что поменять, пока есть время…

Светочка включила музыку из похоронного репертуара Мариконе. Она присела рядом с Альбертом и шепнула ему на ушко:

– Планируйте только то, что вам действительно хочется.

Он нахмурился и ничего писать не стал. Альберт надеялся протянуть больше, чем двадцать. Двадцать лет он принял близко к сердцу и закурил прямо в зале.

Народ сосредоточился. На шефа косились, но кое-как накидали делишки по пунктам. Достроить дом, выучить ребенка… Только дух перевели, Вадим опять подсыпал в топку уголька.

– Господа! Время не остановить. Вам осталось три года, – он это говорил, не забывая сверлить глазами. – Не так уж много, но и не мало. Еще можно кое-что сделать. Еще можно успеть самое главное. На что вы потратите свои последние три года? Поехали!

Все ахнули, бухгалтерша немножко прослезилась. На Альберта смотреть перестали, потому что некогда, три года всего осталось. А он уставился в пустой листок, ничего не писал, но на Вадима смотрел с подозрением.

Только три годочка кое-как раскидали – Вадим ослабил галстук и медленно, элегантно стянул его.

– Последняя неделя вашей жизни! – объявил он. – Подумайте, с кем вы ее проведете? Где? Чем будете заниматься? Что из всех ваших дел посчитаете самым главным?

Кстати, тестик интересный, особенно когда с похоронным маршем. От срока к сроку планы у людей меняются. Когда в запасе двадцать лет – все кидаются менять работу, жен, мужей, переезжают в теплые края, открывают личный бизнес… Когда лимит сжимается в три года, люди начинают судорожно доделывать все начатое, если, конечно, есть что доделывать. Про бизнес, про любовь уже сомневаются – поздняк метаться, а лучше все к чертям собачьим бросить, прикупить домик у речки, маленький, и на рыбалку…

А уж когда остается жить последнюю неделю – все как один идут к нотариусу, потом к родителям в деревню. И на этом тренинге вся контора, торгующая лесом, точно по схеме засобиралась поближе к земле.

– Немножко успокоились? – Вадим их всех спросил. – Смирились с неизбежностью?

Народ закопошился, начали вздыхать:

– Ох, мама родная! Вот уж о чем не думали…

Вадим не дал передохнуть, встал надо всеми, рука вперед, глазами каждого насквозь, ну прям насквозь! И как палач приговор оглашает:

– У вас остался последний день!

– Всего один? – это Светочка ему подыгрывать начала. – Только один день?

– Да, всего один. Последний день вашей жизни…

Люди притихли, многие закрыли глаза, чтобы лучше представить свое последнее утро. Бухгалтерша принялась строчить, но в основном никто уже ничего не писал, все только вычеркивали лишние дела из предыдущих списков. И вдруг вскочил Альберт.

– Все! – он замахал руками. – Все! Тренинг закончен! Все свободны!

Он подошел к Вадиму, он, этот ходячий холодильник, не доставал Вадиму до подбородка, но ведь уперся, нахмурился и начал хлопать у маэстро перед носом, как будто мух выгонял.

– Господа психологи тоже свободны! Свободны, я сказал! Дос! Ви! Дос!

Народ был в замешательстве. Это что ж такое? Только во вкус вошли, оградки себе рисовать начали, и вдруг домой. А в чем прикол? Людям хотелось узнать, к чему была вся эта нервотрепка, поэтому никто не шелохнулся. Все посмотрели на Вадима как на мессию. Запахло вечностью – а значит, шеф-кормилец не указ.

– Да как же так-то? Альберт Валентиныч? – бухгалтерша заволновалась всеми фибрами. – Я уж местечко себе на кладбище приглядела, рядом с мамой? Я памятник себе…

– Не понял! – Альберт, естественно, начал рычать. – Все встали! Двигаем батонами!

Вадим улыбнулся, спокойно и уверенно, и каждому человеку, каждому, кто был в зале, посмотрел в лицо.

Это нужно, контакт глазами – без этого никуда. Аудитория, кто бы в ней ни сидел, всегда – женщина, так Вадим в своих книжках писал, а женщина всегда пойдет за тем, кто сильнее. Сильным, соответственно, выглядит тот, кто спокоен.

– Все! – Альберт сорвался и начал орать. – Гуляй отсюда! Ты получил свое бабло? Получил. И я тобой доволен тоже. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – Вадим ответил.

Он выдержал секунду и обратился к людям:

– Друзья… В этот зал меня пригласил Альберт Валентинович. Он здесь хозяин, и я не могу злоупотреблять его гостеприимством. Если вы считаете себя удовлетворенными – будем прощаться… Вы довольны тренингом?

Это был стандартный ход, Света знала. Вадим никогда не спорит с провокатором, он всегда направляет энергию стада на паршивую овцу, а стадо с удовольствием убирает тех, кто ему не нужен. Так было всегда в группах из свободных людей, но что будет сейчас?

Где тут свободные люди? Альберт давно затюкал своих сотрудников. Они сами сделали из него тигра и теперь боятся, и при этом еще испытывают тайное удовольствие от своего мандража. Да конечно, испытывают! Людям нравится любая гадость, к которой они привыкли. Вадим их всех немножечко встряхнул, как обещал. Но теперь они ждут, что он сделает все за них. Как обычно, люди не хотят напрягаться, люди хотят чуда и жилетку.

Так подумала Светочка, и поэтому, как только Альберт сжал кулаки, она выскочила и закрыла от него Вадима. Это выглядело забавно. Белокурая худышечка оказалась между танком и холодильником.

– Спасибо, Альберт! Спасибо за доверие! – она душевно рассмеялась. – Сейчас мы попрощаемся с вашим коллективом… Только, пожалуйста, маленькая формальность… – она надула губки и поканючила виновато, – Подпишите нам актики! Что мы все отработали, что вы не имеете к нам претензий…

Альберт откровенно бычился:

– У меня к вам? У меня к вам претензии? У меня к инфузориям претензии?

Никаких актиков в природе не существовало, Светочка взяла со стола пачку чистой бумаги и сделала Вадиму глазами – зырк.

– Нужна ваша печать, Альберт Валентинович, – она навешивала. – Это формальность, для налоговой… Можно у вас в кабинете? Давайте вместе? Быстро сбегаем, печатьку шлепнем?..

Она взяла злодея под руку и потихоньку, потихоньку вывела из зала. Работа была ювелирной, Вадим оценил.

– Инфузории! – из коридора доносилось. – Тля! Бычий цепень!

Света бежала за Альбертом. Далеко! На другой этаж, в его кабинет, на мраморе сверкающем каблучки ох как скользили. «Все вылизано, все блестит в этой конторе, а внутри все больное, запущенное. Альберта нужно срочно спасать» – это она понимала.

Да, этого злобного карлика нужно было спасать. Иначе завтра все, кому интересно, узнают, что Вадим Дыгало провалил свой проект в питерской конторе. Это будет провал Вадима. И Светочкин, однозначно.

При таком скользящем разбеге мыслей она ухватилась за первое, что пришло ей в голову. Когда Альберт открыл кабинет и небрежно оставил в замке связку ключей, она подскочила как кошка к этим ключикам, сцапала их и положила к себе в лифчик.

Да, он тут же разорался грубым матом, в который иногда вставлял биологические термины:

– Ключи отдавай! Думаешь, я к тебе в сиськи не влезу? Да я тебя сейчас прямо тут!..

Но «комсомолка» отвечала смело и спокойно:

– Простите, Альберт Валентинович, – Светочка сказала. – Мы не можем уехать от вас просто так. Вы сами пригласили нас, потому что вам нужно меняться. Вы передумали, такое случается… Простите, но я не выйду из этого кабинета, пока вы мне не объясните причину.

Альберт скорчил обезьянью морду и захохотал:

– Вы клоуны! Я вас заказал! Станцевали – свободны!

– Не хотите говорить… Я подожду.

Она огляделась, выбрала место на диване под березой и улеглась. Ее ничуть не удивило, что над диваном колосится настоящая береза. Светочка вытянула ножки и посмотрела на Альберта так, как будто он был закрыт от нее стеклянным колпаком.

– Ты че тут разложилась? – он так заорал, что вся его гортань вывернулась наизнанку. – Че ты хочешь от меня? Тебе че надо? Бабла тебе мало? Нет, ты скажи, тебе бабла подкинуть? Я подкину… Я тебе сейчас бабла подкину…

Альберт бесновался, но в лифчик за ключами не полез. Шутовская натура его ликовала, молодая красивая зрительница, без сомнения, усиливала его возбуждение и подстегивала фантазии.

Он открыл сейф и действительно начал швыряться деньгами. Это было весело, как в детстве, когда сестры дрались подушками. Светочка свернулась в клубок на диване, а зеленые пачки свистели у нее над головой. Ей стало любопытно, что за купюры у Альберта в пачках. Она пригляделась – Альберт швырялся сотенками. «Интересно подсчитать, – она подумала, – сколько денег в меня сегодня полетело?»

Альберт раскидал один чемодан, второго не было, второй в его сейф не помещался. После этого он успокоился и присел на полу, под своей березой. И спросил:

– Откуда он знает про три года?

– Какие три года?

– Твой психолог сказал «всего три года осталось»? Кто слил?

– О, боже мой! – Света начала понимать, в чем дело. – Это же игра! Обычное упражнение, это условие, как в задачке по математике…

Оказалось, что Альберт скрывался три года, и все три года в буквальном смысле не выходил из квартиры, даже в ларек у подъезда.

– Делили лес, – он объяснил. – Всех положили, всех моих друзей, с которыми я начал возить дрова. Первым Славик пошел, его сожгли в тачке. Леху в ту же неделю пристрелили в подъезде. Мишка… Мишка остался, но лучше бы грохнули. Его забивали два дня, он все равно выжил, сейчас в психушке от побоев. А я у Катьки отсиделся. Три года ждал, когда этих быков уберут. Пока их всех не закопали, на улицу ни шагу… Даже на балкон не выходил. Только нос в форточку – весна! Хламидомонада! Так мы с Катькой и поженились. Она мне дочку родила, – он засмеялся. – А делать было не фиг, целый день в квартире…

Светочка тоже засмеялась, не смогла удержаться, победа была у нее в кармане, осталось дожать еще совсем немножко.

– Кто вас кормил все это время? – она спросила.

Альберт вздохнул.

– Катька… В Пекин моталась, все волокла оттуда. А я с дочкой пузо отъедал, – он снова нахмурился и обиделся на Светочку за что-то. – А ты мне впаривать решила! «Все менять, все менять»… Катька меня спасла! Я за Катьку умру!

– Да, понимаю, – она кивнула.

– А Манечка мальчишку мне рожает. И че на че я должен поменять? Ты понимаешь? Че тут менять?

Альберт посмотрел на тонкие коленки, которые торчали у Светы из-под юбки, и растянулся в мягкую колхозную улыбку. Он протянул ей пачку сигарет, она отказалась, и Альберт снова заорал.

– А че ты мне тогда втираешь? Три года! Три года! Три года жить осталось – она не курит!

Смелая девушка продержала тигра в клетке до конца тренинга. Они спустились, когда теперь уже просветленный «Лесной массив» выходил из зала. Рубашка у Вадима была мокрой, прилипла на спине. Светочка ему показала глазами, чтобы он надел пиджак.

Короче, сняли порчу. Со всей конторы. А потом была белая ночь…

«А потом была белая ночь» – так она в дневнике записала. Нет, не сегодня, а гораздо раньше. В другой тетрадке, тоже в клеточку, на сорок восемь. Только сейчас не найти той тетради, все теряется, все имеет свойство забываться и пропадать. А может быть, и хорошо, что все пропало в переездах, перелетах. Это ее восхищенное «А потом была белая ночь» ничем не лучше зрелого простого уточненья – «руки, взгляд, ожиданье».

К тому же цвет этой ночи не имел никакого значенья, потому что после тяжелого дня никаких сил не осталось на романтизм, на прогулки по набережной… Но где-то в душе, конечно, мечталось. А как же! Кто из нас, упитанных провинциалочек, не мечтал прогуляться белой ночью вдоль решетки Летнего сада. И чтобы какой-нибудь Атлант тащил тебя на руках, и чтобы шпиль адмиралтейский поблескивал…

Но не случилось, ни в этот раз, ни в другие визиты у Светы с Вадимом не оставалось времени на гулянья.

Все было просто и понятно. Поужинали на Невском, в азербайджанском ресторане. Без выкрутасов – шашлык и хачапури под красное вино. Оттуда сразу вызвали такси, в лифте он ее поцеловал, в номер к нему они зашли вместе. О том, что ночь белая, никто не думал, вспоминалось только потому, что за окном не темнело и от этого совсем не хотелось спать.

А что там было? Что там было, в номере, в известном «Англетере»? Нам интересно, нам любопытно, и очень хочется засунуть нос в дверной проемчик. «Невероятный и почти тантрический» – она сама так написала, и больше никаких подробностей. Так жалко…

В первый же вечер они остались вдвоем и утром решили не расставаться, Вадим решил. И в этом ничего удивительного не было. Потому что «прочная любовь и хороший секс начинаются с успешного совместного сотрудничества», это я не сама изрекаю, это я Вадима цитирую.

Он тоже оставил записи после этой белой ночи, но не в частном дневнике, а в научной монографии. Лет в шестьдесят его потянуло на сексологию, я кое-что читала из его статей, да, и перечитывала. Он даже вывел свой закон, закон сексуально-делового партнерства, и, кстати, этим своим законом реабилитировал внебрачные связи своих коллег, которые крутили романы с секретаршами, адвокатшами, переводчицами, аспирантками…

Кому интересно, запишите, цитирую из монографии: «Совместная деятельность – это та матрица, на которой развиваются все сильные чувства, в том числе и любовь. Если мужчина и женщина успешно сотрудничают, то именно они видят друг друга в истинном свете. И если они физически и физиологически подходят друг к другу, то рано или поздно окажутся в одной постели. Это закон. А законы не знают исключений».

Ну и?..

Светочка, детка, вернулась домой немножко другим человеком. Издержки производства! Если начинаешь менять людей, неизбежно меняешься сам. А в городе у нас все было как обычно. Опять жара и пыль, пух тополиный… Дети бросали спичку – и мягкая вата с треском расползалась, огонь пожирал этот пух за две секунды, оставляя на траве черные следы.

Мама, как обычно, колготилась с вареньем, на этот раз смородиновое было у нее в тазу. Света выложила на стол гонорар. За питерский тренинг она получила столько, сколько за два месяца в поликлинике.

Муж отвернулся, все это ему не очень нравилось, но он молчал, он вообще не любил разговаривать. Голос подала мама.

– Трубы надо менять, – она вспомнила про отопление, – а то зимой все перемерзнем.

Трубы поменяли, Светочка спешила уладить все свои домашние дела до осени. От Вадима приходили письма, из Москвы, из Киева, из Риги, из Новосибирска… Он звонил почти каждый день, Светочка закрывалась в ванной с телефоном и в эти моменты была похожа на страуса, который уверен, что его никто не видит, когда он зарывается мордой в песок.

В сентябре старший сын пошел в первый класс, Света его проводила, за ручку, с шариками. И вот наконец-то на семейном обеде по этому случаю она объявила, что увольняется из поликлиники.

Семья, естественно, заволновалась. Сестры завизжали:

– Ты бросаешь работу!

– В больнице у тебя зарплата! Стабильная!

– Стабильная зарплата в три копейки, – это она на всякий случай уточнила.

– Ну и что! Тебя все уважают! Ты скоро будешь завотделением!

– А с этим… у тебя что будет?

– Гонорар, – она пыталась успокоить. – И творчество…

Про творчество никто особо не расслышал, а гонорар при всем очарованье не вызывал доверия.

– Какой-то непонятный гонорар? Сегодня он есть, твой гонорар, а завтра его нет!

– Завтра я вылетаю в Иркутск, – она наконец-то сказала самое главное. – Работать.

Мама перекрестилась. Сестры поснимали сланцы. Муж не выдержал. Он хотел возразить, но передумал и вышел из-за стола.

И опять чемоданчик, и снова пакуем вещички. Куртку, туфли, Чебурашку… Муж протянул ей конверт:

– Это тоже возьми.

Света увидела конвертик и присела. Это было ее же собственное письмо к Вадиму.

И как она могла оставить свое письмо на столе, ей было непонятно. Ведь прятала, скрывала эту связь, развода не хотела, ни в коем случае не собиралась с мужем разводиться. Когда Вадим приезжал в ее город, она прикрывалась, чтобы объяснить, где была ночью. И помогала на дежурстве, и вела занятие в институте, и у подружки гипертонический криз… И вдруг оставила письмо.

Она положила в карман этот конверт и ничего не сказала. Врать было некогда – за ней приехало такси.

– Я все объясню, – это она на крыльце сказала. – Когда вернусь…

Светочка вышла за калитку к машине, и тут ее резко ударило в спину. Так сильно, что она вскрикнула и упала руками на капот. Голова закружилась от боли, она не сразу поняла, что это было. А это были всего лишь сланцы, резиновые, сложенные подошвами вместе. Муж прицелился между лопаток и метнул их с крыльца. «Спасибо, что не нож», – она подумала и покатила.

Конечно, она рассказала об этом Вадиму и показала свое письмо, неотправленное. Пока летела с пересадкой до Иркутска, все время представляла, как расскажет, как покажет синячину на спине, спросит обязательно жалобным голосом: «И что теперь делать?» Предполагала, разумеется, как отреагирует маэстро на такую новость…

Вадим рассмеялся, когда про сланцы услышал, и про письмо, которое она случайно на столе забыла.

– Случайно! – он долго хохотал. – Светочка! Случайно? Только мне не рассказывай, милая моя… Мужу расскажи, а мне не говори, что случайно. Ни за что не поверю… Ты хотела от него освободиться, я это знаю, меня невозможно обмануть.

Вадим смеялся, и она смеялась. Потому что рассказала об этом не дома, в своем городе, и не в Москве в гостинице, а в Иркутске, точнее на берегу Байкала. А до Байкала от нашего города – о-го-го сколько верст. Так далеко, что, когда сидишь в нашем городе, кажется, что нет никакого Байкала. А когда стоишь на берегу Байкала, то все проблемы, которые остались в нашем городе, кажутся маленькими-маленькими по сравнению с этим огромным северным морем.

Байкал ругался. Приходилось отскакивать от неожиданно сильной волны, но брызги попадали в лицо и на одежду. У горизонта Байкал добрел, закатные лучи резали небо, все сияло… И Светочка сияла. Она казалась себе смешной в специальном костюме, в теплом, в непромокаемом, который ей вручили на турбазе. Из капюшона торчали одни глаза, дождь стучал в козырек шумно, как по крыше.

«И что теперь будет?» – об этом она спрашивать не хотела. Вадим был рядом, значит, все будет хорошо, это было понятно. Но все равно вздыхала:

– Вот бы увидеть себя с самолета… Пролистать, проглядеть все как фильм…

– Какой запах! – Вадим потянулся с наслаждением и глубоко вдохнул. – Чувствуешь разницу? Чем пахнет твой Дон? Рыбой, тиной… Море… Море – солью и водорослями… А Байкал пахнет чистой родниковой водой…

– Да, запах сумасшедший, – она сказала и засмеялась. – Это я не про Байкал, я про уху!

Уху готовили друзья Вадима. Он всем представил девушку – «моя Светочка», и это тоже успокоило хрупкое женское сознанье.

Ужинать сели в маленькой деревянной столовой. В баньке дымилась труба. За калиткой ходили лошади с жеребятами, хвостами отгоняли комаров. Гуси тянули толстые шеи и сами уходили ночевать в сарай.

Светочка дула на горячую ложку, хотелось поскорее остудить это дикое мужское кушанье.

Вадим спросил:

– Тебе здесь нравится?

– Да… – она ответила. – Как будто я всегда здесь была.

Короче, как говорят психологи, удаленность от проблемы значительно сокращает размеры самой проблемы. А насчет того, что будет дальше, Вадим изложил свой план. Он придумал делать свою сеть – такую структуру, с представительствами во всех крупных городах России, где будут работать его психологи по его методике.

И они полетели! Три года чесом, как артисты, по всей стране, с самолета на самолет, из города в город. Вокруг Вадима образовался широкий круг людей, у Светочки появились те самые единомышленники, о которых она мечтала. И где-то там, в этой толпе, возникла одна нехорошая женщина.

Откуда она взялась? Светлана помнила это знакомство, которое она сама и спровоцировала.

Приехали на семинар в Рязань, его устроил институт МВД. После своего выступления Вадим начал отвечать на вопросы из зала. К нему поднимались люди с проблемой, и он ее на глазах у публики решал. Да, чудеса исцеления он решил устроить.

Вышла девушка, сразу стала плакать. «Что с тобой, дитя мое?» – Вадим спросил. «Боюсь, – говорит, – защищать свой диссер». «А чего так?» – «А потому что от волненья я начинаю сильно заикаться». – «Да? – он удивился. – Ты и сейчас заикаешься? Я не заметил».

Маэстро взял девушку за руку, потрогал пульс. «Ну, расскажи, откуда ты, какая тема диссертации?» Девушка, спотыкаясь на первых буквах, начала отвечать. Вадим покрепче взялся за ее ладонь и начал разминать ей пальцы, а сам выспрашивает: «Сейчас ты вроде бы не сильно заикаешься?» «Да, – она сильнее заплакала – А на публике сильно».

Вадим ей дальше зубы заговаривает и массаж не прекращает: «Сколько тебе до защиты осталось? Неделя всего?.. За неделю такие вещи не исправишь, – он сказал. – Но ты не волнуйся. Заикайся себе на здоровье. Тебе-то что? Пусть комиссия мучается. Какая разница – двадцать минут ты будешь выступать или сорок? Все потерпят. Раз тебя до защиты допустили – уже не запорют». Он отпустил ее руку и улыбнулся: «Ну вот, согрелась, деточка. И заикаться, кажется, тоже перестала?» И тут бедняжка отвечает четко и спокойно, ни разу не споткнувшись: «Да… Правда, запороть не запорют. А что же я так плакала?»

И вот после этого невинного действа в перерыве подходит к Вадиму женщина в погонах и представляется – «Рязанская академия МВД».

– В чем же научность вашего метода? – она его спрашивает, и тут же начинает строить глазки. – Вы обаятельный мужчина, у вас есть сила, это видно, это ваш дар от природы. Но, простите, Вадим, при чем тут психотерапия?

Светочка стояла рядом. Она, в отличие от многих, видела – Вадим проголодался и устал. Семь часов работы, два кофе-брейка и один поспешный обед. Вокруг было много людей, со всеми нужно было поговорить, улыбнуться и, мило попрощавшись, отъехать в ресторан на ужин. И вдруг какая-то нахалка задает ему глупые вопросы…

– Да, – Вадим ответил. – Вы правы, я простой шарлатан, уж простите, что избавил девочку от проблемы.

Он хотел уже отвернуться от этой стервы из Рязани, но Света этот жест его, плечом налево, не разглядела. Она устала тоже и от усталости начала совершать лишние движенья.

– Минуточку, – она сказала специалистке из МВД. – Девушка заикалась, когда вышла на сцену?

– Заикалась, – кивнула специалистка.

– А ушла со сцены и перестала заикаться?

– Перестала, – профура улыбнулась снисходительно. – Но мы же все прекрасно понимаем – это временный эффект. Конечно, у нашего уважаемого доктора чудесные руки, но, к сожалению, он не сможет согревать эту барышню постоянно…

Света разозлилась, странно, но она не могла объяснить себе природу этой злости. Что это было? Предчувствие опасности? Или она сама притянула к себе беду?

– Вадим работал, – она сказала. – Вы видели, что он держал пациентку за руку и уточнял анамнез?

– Да, видела.

– И все? Больше вы ничего не заметили?

– Честно говоря…

– Так вот, если вы не увидели научного метода, это еще не значит, что он не применялся.

Хочу напомнить, законы психологии объективны и работают независимо от того, знаете вы их или нет.

– Простите, – специалистка отчего-то просияла. – Я была невнимательна. Вадим, умоляю, извините меня за бестактность. Мне очень интересна ваша работа, и, если можно, я хотела бы вас пригласить на свой семинар в конце этого месяца…

Света шагнула вперед и взяла Вадима под руку.

– Спасибо за приглашение, – она ответила за него. – Но, к сожалению, Вадим не сможет. Потому что в конце месяца у него свой семинар. В другом городе.

Эту сценку она вспоминала тысячи раз и каждый раз себя ругала. Как могла? Вмешалась в чужой диалог? Перебивала своего мужчину? Она сама дала ему возможность разглядывать чужую бабу. И самое неприятное, что она хотела утвердиться, да, это было самое противное – какая-то маленькая провинциальная поганка, живущая внутри, дернула ее за язык, чтобы подняться с помощью Вадима.

Да глупости! Напрасно она себя заела за эту мелкую небрежность. Инцидент не стоил трех копеек, его забыли тут же, так казалось. Пошли на ужин с друзьями, с единомышленниками, и Света не могла припомнить, маячила эта баба где-то за соседними столиками или нет.

На следующее утро Вадим поехал в Москву, к семье, а Света – в свой город. Они и раньше расставались недели на две, иногда на месяц. Но в этот раз немножко затянулось.

У Светочки заболели дети, кажется, или мама… Семейные хлопоты, от которых она немного отвыкла, возникли все разом. Все, что можно было скинуть на мужа, теперь, после развода, приходилось делать самой.

И у Вадима посыпались поездки одна за другой по филиалам, которые он везде наоткрывал. Светочка могла бы вырвать время и полетать с ним за компанию, но не смогла. Потому что, самое главное, – она работала над собственным проектом. Это было ее первое независимое от Вадима соло. И она готовилась его представить на большой конференции, которая была назначена в нашем городе, в нашем университете, по случаю открытия факультета психологии. Дожили! Вот так это называлось.

Да, результат… У Светочки на первом месте оказался результат, и поэтому она занырнула в работу на два месяца.

Но были письма и звонки, «люблю, целую, как я соскучился (лась)» – все это тоже было. И, наконец, они снова встретились, но в этот раз, вопреки обыкновению, не в гостинице, а сразу на сцене. Вадим приехал точно к открытию конференции.

Вот!

Что творилось в нашем универе – страшно вспоминать. Психолог на психологе сидит и психологом погоняет. А как они друг с другом держатся – можно просто упасть. У них там намечалась небольшая драка: психологи-манипуляторы и классическая школа. Это как белые волшебники и черные. Манипуляторы работали на выборных кампаниях, в сетевых продажах и в рекламе. Их цель – продать, но не совсем честно. А классики искали пути реализации, развития, то есть строили лестницы в небо.

И вот они встречаются на фуршете. Но в жизни никто друг другу бокалом в рожу не плеснет. Никто напрямую не скажет: «Вы коза, коллега, дурите мозги своим НЛП». Нет, психологи на все обвинения отвечают с улыбкой: «Да, я согласна, милочка, вы правы, правы, правы». Они соглашаются со всеми наездами, чтобы направить энергию противника против него самого. Этим людям просто так аркан на голову не кинешь. Спросите манипулятора: «А каково же вам, коллега, жить в стране с обманутым электоратом, зная, что вы сами обслуживали этот обман?» А коллега ни в одном глазу. И только извиняется: «Да, виноваты, виноваты, у нас такие ноу-хау, не удержались…» И так до опупения, кто первый в обморок грохнется. Теперь представьте, в честь открытия факультета все эти «волшебники» собрались в один битком набитый зал.

Психологию признали не просто теоретической наукой, но профессией. Вадим Дыгало был один из ледоколов, которые рубили эту тьму. Он привез на этот слет целую команду из других городов. Когда он выходил на сцену, его встречали аплодисментами, как Аллу Пугачеву. Света, конечно, была рядом с ним.

Пиджачок у нее был застегнут на все пуговицы. Каблучок не качался игриво, как обычно, когда говорил Вадим. Она приклеила улыбку и застыла, ее вдруг очень сильно разволновало одно знакомое лицо в девятом, кажется, ряду.

Вадим уже расслабил узел на галстуке, уже закинул в зал свои крючки…

– Очень рад всех вас видеть! Тем более у нас такой отличный повод. Господа, вы сейчас, сами того не предполагая, подтвердили мой сегодняшний тезис. Есть только две уважительные причины для человеческого общения: производство и эротическая любовь…

Света молчала, не улыбнулась, не спросила удивленно, как было задумано – «Да, только эти причины… А на чаек?».

Вадим сам себя же спросил:

– А на чаек? А тетя Жанна в гости пригласила? А банкет, в конце концов… И как же это все назвать? А вот никак! Пустое времяпровождение.

– Вадим! – какая-то рыжая крикнула из третьего ряда. – Приходите! Губернатор расщедрился, будет шикарный фуршетец…

– На фуршетец с удовольствием. Но чуть позже. Сейчас поговорим о главном: наши цели и люди, с которыми мы их достигаем. Проще говоря, по какому принципу мы формируем круг своего общения…

Светочка не слушала, что он говорил, она смотрела в девятый ряд. Девятый разделен с партером небольшим проходом, ступенька поднимается, кресла очень хорошо видно со сцены. Там сидела та самая, из Рязани, со всей своей командой. Коллега улыбнулась и отправила Вадиму воздушный поцелуй.

И прямо на сцене Света открутила интересное кино. Кадр первый – Вадим приехал в город рано утром, сейчас пять вечера, они стоят вдвоем на сцене, но секса до сих пор не состоялось. В гостинице он был, оставил вещи и смылся, не заехал, не накинулся, а только отзвонился и сказал, что появилась неожиданная встреча, и «обо всем потом, потом, потом»…

Второе, его последняя статья была совсем не в тему их работы – «Психолог за решеткой. Эффективность терапии в условиях пенитенциарной системы». С чего бы вдруг маэстро потянуло в сизо?

Третье – оговорочка по Фрейду. Пару недель назад он звонил и сказал, «я в Рязани», но тут же поправился, «в Москве! Конечно же, в Москве!». Проговорился? К сожалению, маэстро не проговаривается, маэстро оговаривается умышленно.

Ну и… Четвертое. Вадим все время смотрит в девятый ряд, на новую плоть. А у нее, между прочим, челюсть бульдожья…

Пришлось вставать и улыбаться. И пиджачишко вывернуть, сорвать с себя. Красная блузка вспыхнула, и, наконец, все заметили, что рядом с Вадимом на сцене есть кое-кто еще.

– Кругов общения семь, – говорил Вадим.

– Как семь кругов ада, – Светочка подошла к нему ближе.

Он повернулся к ней и спросил:

– Первый круг… Это кто?

– Да здесь все просто! – она усмехнулась. – Первый круг– это мужья, жены или другие сексуальные партнеры.

Вадим подмигнул и продолжил:

– Но иногда кругом первым становится круг второй. А кто у нас там? – он спросил у зала и сам же ответил: – Там у нас коллеги, партнеры… и все те люди, от которых зависит наше дело.

– А бывает, что второй и первый круг меняются местами… – Светочка поторопилась уточнить. – Наши деловые партнеры становятся нашими сексуальными партнерами. Это хорошо, Вадим, или плохо, как вы думаете?

– Светлана! Ты же знаешь, что я сейчас отвечу! – Вадим улыбнулся и продиктовал аудитории. – Это не хорошо и не плохо. Это зачастую – неизбежно.

– Ок, третий круг.

Она отвернулась к флипперу и быстро накидала кружочки с номерами. Этот флиппер стоял на сцене очень кстати, когда эта стерва в девятом ряду давила ее особенно жестко своей торжествующей рожей, Светочка убегала к флипперу, откидывала лист и делала записи, чтобы спрятаться хотя бы на секунду.

– Третий круг – это дети, – она сказала, – тут все понятно…

– Один момент!

Вадим поднял руку, рукав его сорочки был завернут… И снова смуглое на белом, длинные пальцы, линии предплечья, его, особенные, от узкого запястья к широкому плечу – вся эта дребедень Светочку разволновала. Захотелось целовать, она так и подумала «сейчас поцелую, пусть все видят, сейчас буду целовать или зубами вцеплюсь ему в прожилочку…».

– Это очень важно! – говорил Вадим. – Наша задача перевести своих детей из третьего круга во второй. Если, конечно, мы хорошие родители… Иначе со временем дети отойдут в круг четвертый.

– Не страшно, – Светочка вздохнула и погладила Вадима по плечу. – В четвертом круге тоже хорошо, там наши родители и друзья…

Кусать Вадима, она не стала, жаль, конечно. Игриво постучала носочком черной шпильки, изображала уверенность и счастье, да и на самом деле была немножко счастлива. Потому что понимала – ей осталось совсем недолго побыть рядом со своим монстром в белой сорочке. Сейчас, на сцене, он пока еще с ней, а ночью уйдет с другой женщиной, а «Светочку свою» задвинет в круг пятый.

– А кто у нас в круге пятом, Вадим?

– В круге пятом?

Он сощурился и прикусил немножко нижнюю губу, у него это очень сексуально всегда получалось. Она каждый раз, каждый раз попадала под это животное обаяние, которое он продавал как личную методику успеха.

– В круге пятом – все бывшие! – Вадим ей кивнул, чтобы она записала. – Бывшие жены, бывшие мужья, бывшие любимые женщины…

Ее качнуло, она на всякий случай подержалась за его плечо, недолго, пару секунд. А хотелось повиснуть у Вадима на шее, вцепиться в него и брыкаться, кусаться, всех посторонних от него отогнать. Понятно, делать она этого не стала. Зря, наверное, могла бы и побрыкаться в свое удовольствие. Она убрала свою руку с его плеча и засмеялась возбужденно:

– Вадим! Вы уверены? Вы не могли ничего перепутать? Бывшие любимые разве бывают? Может быть, их стоит перенести сразу в круг седьмой?

Она подошла на край сцены и объяснила:

– Круг седьмой. Знаете, кто там? В круге седьмом у нас – все мертвые!

Вадим поспешил подойти к ней и на всякий случай придержал за локоток.

– Ну… не такие уж они и мертвые, – он сказал. – В этом круге все, с кем мы когда-то попрощались. Удаленность и недоступность – главные характеристики седьмого круга. И поэтому мы начинаем активно идеализировать…

– …своих мертвецов! – Светочка это почти прокричала.

Это была лучшая презентация. Весь зал не отрываясь смотрел на это танго, которое устроили господа психологи. Сорочка белая, сорочка красная, по сцене кружатся, и все слова с подтекстом… Такого не было ни на одной научной конференции.

После выступлений, на фуршете, многие хотели подойти, обменяться визитками, задать вопросы. Кое-кто заметил, что Вадим пропустил круг шестой, и об этом тоже хотели спросить. Журналисты настроились на интервью, все искали Вадима и его очаровательную партнершу, но в банкетном зале ни Вадима, ни Светочки, ни той специалистки из Рязани не было.

Светлана Свиридова вернулась домой, одна. В доме было тепло и тесно, это было особенное осеннее тепло и добрая приятная теснота, которые остались только в старых деревянных домах. Грушевое варенье пенилось в тазу. На столе была картошка, горячая, только что с огня. Картошка дымилась, масло таяло…

Мама позвала детей:

– Ребята! Кушать!

Лампа оранжевым колхозным абажуром свисала над столом. От этого всего несло таким пронзительным уютом, что захотелось умереть. На кухне стало тесно как в гробу, потому что в этот миленький домашний вечерок не помещалась боль и все отчаянье, которое обжигало изнутри. Как курица, общипанная под газовой горелкой, Светочка стояла посреди своей уютной бабской кухни и задыхалась.

Она ушла в свою комнату, переодеться. Расстегивала нервно, раздраженно замок на юбке, крючки на блузке, срывала, стягивала узкие резинки капроновых колготок, ей все давило, все ее душило, не хватало воздуха, потому что в доме было от души натоплено и потому что не было возможности вдохнуть поглубже и закричать. Навыворот, на все изжоги она хотела заорать, но дети прибежали к столу, дети были в доме, и мама рядом, поэтому она себя остановила.

«Держи себя в руках, – она себе говорила, – держи себя в руках. Сначала результат – потом все остальное».

Она не удержалась, что-то случилось у нее с ногами, они стали мягкими, подкосились, и она упала. Пыталась встать, хваталась за книжные полки, подтягивалась на руках, коробки, книжки, шкатулка с пуговицами, все падало… Она не смогла подняться и тогда закричала.

– Мама! – она кричала. – Мама!

А мама испугалась, когда услышала, и не сразу поняла, чей это голос, кто ее зовет. Крик получился грубый, гортанный, люди орут иногда очень страшно, когда им больно, и становятся похожи на животных. А у животных случается наоборот, я видела одну собаку, которая за минуту до смерти завыла человеческим голосом.

Приехали сестры. Таз принесли с кипятком, отпарили ноги и стали массировать. Они растирали Светочку водкой с перцем несколько часов, пока она не начала шевелить пальцами.

– Как же я завтра? – она испугалась тогда очень сильно. – У меня проект, а я на сцене упаду…

– Не упадешь, – сестры сказали и налили по глоточку перцовочки. – У тебя шмотки на завтра есть?

На следующий день Светлана Свиридова вышла на сцену вся в белом. Белый пиджак, белая юбка, белая блузка, белая шпилька. Единомышленники, все до единого, были в курсе последних новостей и ждали – упадет она без Вадима или нет. Знакомые лица, раскиданные по рядам, она прекрасно видела, но не совсем их узнавала. Самое страшное было то, что теперь невозможно было понять – где чужие, а где свои.

И что же это получается? Хоть ты психолог, хоть кандидат медицинских наук, хоть ты лошадь ломовая – от страданий нет спасенья. И не увидишь ты себя, как буковки в кроссворде с верхней полочки, а будешь жить точно так же, как все – вслепую.

Вадим сидел в девятом, рядом с новой женщиной, и смотрел на Светочку очень внимательно. Ни на секунду он не отвернулся и чужую руку, которая ложилась на его ладонь, не чувствовал. Он даже вытирал платочком пот, проступавший на его харизматичной роже. Волновался, как тренер, который первый раз выпускает своего ученика на бой.

Почему он оставил ее так жестко? Нет, не жестоко, мужчины уходят, и в этом жестокости нет, но почему так жестко, неожиданно, резко, одну против всех? Она не понимала, но потом вспомнила детство… Как в лодке с сестрами каталась на Дону, а эти три коровы взяли и выбросили ее в речку. Ей было пять лет, она хлебанула воды, испугалась, а сестры загребали веслами и на нее из лодочки покрикивали: «Светка, плыви! Светка! Плыви, а то утонешь».

Сестры тоже сидели в зале. У каждой в руке был плакат. На каждом – всего одно слово. У старшей – «нас», у средней – «целая», у младшей – «рать». «Нас целая рать!» – так они ее поддержать решили, только средняя иногда шалила, не поднимала свой плакат. «Жлобихи – Светочка про них думала. – Бухгалтерши, колхозницы», – и это помогало улыбаться и шутить непринужденно.

А когда у нее голова закружилась и ноги снова стали наливаться пугающим теплом, она присела на краю сцены элегантно и рассказала сказочку. Это выглядело так интимно, спокойно, что никто никакого головокруженья, никакой бледности на ее лице не заметил. К тому же у них, у психологов, так принято, на прощанье травануть какую-нибудь байку с тайным смыслом. Светочка случайно по ходу пьесы вспомнила одну крошечную сказку из детской книжки, которую она читала своей дочке.

– Жила-была одна умненькая девочка, – она вздохнула и улыбнулась, грустно, в девятый ряд, Вадиму. – Однажды ей подарили велосипедик. Двухколесный. Она немножко на нем покаталась и заскучала. А девочка была умненькая, взяла и прикрутила к своему велосипедику еще два колеса. Потом еще два, еще два, и так она развлекалась, пока у велосипедика не стало сто колес. «Какой крутой у тебя велосипедик! – ей все говорили. – Стоколесный!». Но девочке опять стало скучно, потому что она была очень умненькая. Тогда она решила убирать потихоньку колеса. Сняла сначала два, потом еще два, и так все девяносто восемь, пока велосипедик снова не стал обычным, двухколесным. На нем она еще немножко покаталась, а потом и совсем его бросила. «Почему ты не катаешься на своем велосипедике?» – у нее спросили. И девочка ответила: теперь я умею кататься без велосипедика.

Про колесики всем понравилось. Сказочку запомнили, Светочку тоже. Только она все эти шуточки с единомышленниками не разделила, сестры помогли ей выйти на парковку, подхватили за руки у машины и отвезли домой. Она отключилась на две недели. Ноги работали, парализации, слава богу, не было, но двигаться она не могла.

Свиридова Светлана, поклонница результатов и рациональных аргументов, все время думала – «почему, ну почему Вадим меня оставил»… Эти размышленья были так тяжелы, что ни на что другое не оставалось сил. Она не вставала с постели, не просила есть, ее кормили с ложечки и выносили подышать во двор.

А что там было думать? Время пришло – потому и оставил. Три года – это срок, за который и бизнес, и любовь проходят один виток спирали. А дальше нужно подниматься на уровень выше или опускаться до повторов… Это не я! Это психологи так говорят. Это Светлана Свиридова так себе ответила.

«Вадим – молодец, судьбоносный мужчина! – до нее наконец-то дошло. – Он меня не бросил, он отпустил».

После этого она встала и полетела своей дорогой. Она открыла свою компанию и ушла в бизнес-тренеры, ей было проще строить жизнь по четким схемам, которые приносят стабильный результат.

И хорошо! А то бы так и прыгала у маэстро на подпевках, и не было бы у нее никакой «Свирели», и страшно даже представить, в кого она могла бы превратиться, если бы ей не на чем было играть.

Вот!

А Вадима она сегодня видела. Так скажем, двадцать лет спустя. И встретились опять на конференции, и снова в Петербурге. Сегодня здесь большая туса психологов. И кто, вы думаете, ее спонсирует? Конечно, Альберт, тот самый Альберт, которому когда-то Вадим со Светой промыли мозг. Он постарался, пригласил специалистов со всей России, и даже иностранных консультантов. Алан Пиз приедет, Гандапаса обещали, а сегодня гвоздем программы был Вадим, он прилетел почетным гостем.

Это был бенефис старой лисы, хотя, чует сердце мое, у людей с интеллектом старости не бывает. Люди с интеллектом все превращают в харизму. Лысый череп Вадима превратился в стигмат, морщины – стали боевой раскраской и откровением… Костюмчик как и прежде – идеально… Только в стриптиз на сцене маэстро больше не играет. Пиджак расстегнул – и хватит.

Перед тем как начать, он долго копошился у микрофона, просил поправить, ему чего-то там фонило. Вадим и раньше имел привычку десять раз проверить микрофон. Потом он попросил, чтобы выключили кондиционер на сцене, а то ему продует спину. Потом напомнил, что чай ему не донесли. К столу, на сцену, он попросил чайку, у психологов всегда все по-семейному.

– Водички тоже нет, – он удивился.

В зале начали смеяться, народ не сомневался: все это бухтенье – особый ход, очередная хитрость Вадима, так он настраивает публику на свою волну.

Я тоже там сидела, в этом зале. И мне почему-то никак не удавалось настроиться. Я давно прочитала все книжки Вадима, просмотрела все его фильмы, видела все его старые тренинги, где он отжигал… Возможно, я объелась философией успеха, поэтому зевала как последняя деревня и закрывала рот ладошкой, когда он повторял свои главные тезисы:

– Хочешь быть полезным для других – живи для себя.

Это его любимая мантра, я даже прослезилась, так сильно мне хотелось спать. А раньше-то! А раньше! Сколько скрытых смыслов я находила в этом односложном предложении…

– Морали нет, есть целесообразность.

И это помним, и, кстати, в свое время очень помогло. Но сейчас уже не возбуждает так сильно, как десять лет назад.

– Выполняй свои личные цели, тогда сможешь помочь тем, кто рядом с тобой.

Я слушала маэстро и рисовала кораблики с пиратским флагом. На своем паруснике я написала ему эпитафию: «Все верно, Вадим, все верно! Когда нас выносило на рифы, наши корабли не разбивались, потому что там, на островах, мы видели ваши флаги».

Он отхлебнул чаек и снова вышел в свою обычную стойку, только руки не поднимал призывно, а сложил крестом на груди и посмотрел задумчиво, как греческий философ, куда-то в сторону. А потом говорит:

– Кондиционер не отключили. Выключите, в спину дует.

Кондюк убрали, Вадим начал бодро рисовать свои любимые лидерские стратегии. Он рисовал кружочки вместо человечков, кинул старую схемку про то, как лидер, пастух, гонит стадо. Его ладонь, отрывисто, уверенно скользившая, притягивала мои глаза. О, боже мой, как раньше все это было романтично! Чабан сзади, чабан впереди…

А сейчас я зеваю, и маэстро начал меня раздражать. Я пыталась понять, что мне не нравится? Живой Вадим, легенда психологии, стоит на сцене, породистый мужчина, любуйся, есть возможность, смотри и слушай, повторенье мать ученья… Что не так? Я поняла. Раньше, как все невротики, я ждала от Вадима все тех же двух подарков – чуда и жилетку. Но время прошло, кое-что подлечили. Мне не нужна жилетка. А чудес не бывает, мы это выяснили. Но мне хотелось! Мне хотелось, чтобы он совершил, хоть одно.

Когда Вадим разрешил задать вопросы, я дернула руку и спросила, без всякой задней мысли.

– Вадим! Вы добились своих целей. Скажите, сейчас вы довольны?

Что-то ему не понравилось. Или вопрос, или моя глумливая рожа. Он ответил поспешно:

– А что? Разве по мне не видно?

Мне было не видно, я заметила только, что улыбочка его была слишком нервной для знаменитого психолога.

Потом встала одна клуня, сказала, что у нее нет проблем.

– А родственники цепляются, хотят, чтобы я чем-то занималась. А я не хочу ничем заниматься. Мне хорошо, у меня трое детей и муж – мне этого достаточно для счастья…

Все ожидали, что по закону жанра Вадим расскажет свою любимую притчу о талантах, о внутреннем ребеночке, который просит развития… Но нет, он ничего такого говорить не стал. Он кивнул этой девушке:

– Согласен. Детей вполне достаточно для счастья. Дети – наиболее удачное вложение сил и капиталов. Например, у меня две дочери. Успешные женщины, и они сейчас продолжают мое дело. То есть приносят мне дивиденды. Мне даже жалко, что у меня только две дочери. А если бы у меня было, к примеру, пятеро детей? И все такие же удачные, как эти две? Вы представляете, сколько дивидендов я бы получил?

Тут все похлопали, оценили метафору про «дивиденды». И Вадим мог бы перейти к следующему вопросу, но почему-то он захотел еще продолжить про детей.

– Когда мне было пятьдесят… – он сказал, – немного за пятьдесят. Меня любила женщина. А когда женщина любит… Когда женщина любит, она бросает все. Женщина отдает за любовь все, потому что для нее это самое главное в жизни.

Он посмотрел на мужчин, сидящих в зале, поискал у них поддержки, подтверждения тому, что говорит. Мужичье кивало.

Вадим вздохнул и за одну секунду стал умненьким и крепеньким стариканом, у которого дома набит погребок.

– Ну, а мужчина, конечно, так не может… – он насупился. – Мужчине очень важен его статус, долг, традиция… А женщина меня любила, и у меня была возможность родить еще детей. Но тогда я сказал себе – мне уже пятьдесят два, а дети – это хлопоты, это усилия, время, затраты… Я устал в тот момент и не знал, сколько лет еще у меня впереди. Но годы прошли. Вы знаете, как быстро и легко прошли эти годы?

Народ закивал: знаем, знаем, как быстро, только из отпуска вернешься – год долой.

– Все это время я был здоров и работоспособен. И если бы тогда я решился на детей, сейчас этим детям было бы уже двадцать лет или около того. И вскоре они, наверное, начали бы приносить мне дивиденды…

Он улыбнулся, помолчал немного, неожиданно отключившись, как будто вышел из зала. Через минуту вернулся из облаков и развел руками.

– Ну а теперь уж… все.

Народ сомлел от искренних признаний, коллеги оценили тонкий ход. Кому, зачем он это говорил? Неизвестно. Мадам Свиридова ничего не слышала, в это время она вела мастер-класс этажом выше. Она увидела Вадима только на банкете.

Нет, своим правилам он не изменил, тусить до упада не собирался. Он только вышел попрощаться с Альбертом, с коллегами, а Светочка пила шампанское в окружении своей команды и молодых директоров, которых она весь день учила делегировать полномочия.

В этой компании она тоже казалась свеженькой пулькой, на ней были узкие джинсы, пиджачишко изысканно-небрежный, майка с надписью «не дождетесь». Если бы не глаза, ей можно было бы дать лет тридцать, с копейками. И можно было бы сказать по глупости, что «ах! Ну, надо же! Она совсем не изменилась». Но Света изменилась.

Она уже давно не Светочка, ее зовут Светлана Свиридова, мадам Свиридова, в кулуарах – «Свирель» или просто СС. Живое наглядное пособие для всех методик по лидерству и карьерному росту.

Кто-то из ее свиты заметил Вадима и поздоровался, с поклоном. Вадим ответил так же аккуратно, склонив чело. Он посмотрел на Светочку, как птенец на злую маму, которая не донесла ему червячка, поцеловал ей руку и пошел на выход. В его походке появилась осторожность и легкая сутулость. Его пиджак немного провисал на исхудавшей спине.

Вадима повезли в аэропорт. Мадам Свиридова улетала ночным рейсом.

Он сел в такси и видел, как в это время водитель открывает ей дверцу.

Она приехала в гостиницу немного отдохнуть, пыталась по привычке что-то кинуть в свой дневник, но от усталости уснула. А встала поздно, немножко поругала мужа за то, что вовремя не разбудил. Бегом собирала вещички, два раза оглядела номер, прежде чем выйти, но свой дневник так и забыла под подушкой.

Она вспомнила о нем только в самолете, и, хотя никакой ценности он не представлял, ей почему-то было жалко этой тетрадки в клеточку на сорок восемь листов.

Маша Трауб

Счастливый брак

Настя возвращалась с работы домой. Солнце припекало. Было так хорошо, как бывает только весной. Хотелось романтики, счастья, прилива жизненных сил, смеяться по пустякам и сделать сразу тысячу дел. Насте даже показалось, что птицы начали петь, а прохожие – улыбаться.

Ее обогнала пара – юноша и девушка. Они явно были влюблены так, как можно любить в восемнадцать. Чтобы сердце колотилось, руки тряслись, голод не чувствовался. Чтобы подскакивать в шесть утра, бежать, ехать, сходить с ума от того, что прошло уже десять минут, а любимый еще не позвонил. Умирать от разлуки, ждать, дергаться, рваться. Девушка смотрела на юношу влажными глазами лани и боялась лишний раз вздохнуть. Он крепко держал ее за руку и чувствовал себя мужчиной – совсем взрослым, опытным и сильным. Они побежали дальше по тропинке, куда-то торопясь, не замечая луж и всех вокруг. Насте на минуту стало жаль, что она уже никогда так не будет бежать, ныряя по щиколотку в лужи, с задранной на спине футболкой и уже никогда не будет так смотреть на мужчину – покорно и доверчиво.

Через пятьдесят метров на тропинке между домами перед ней появилась еще одна пара – пожилые мужчина и женщина. Обоим было далеко за семьдесят. Они шли, крепко вцепившись друг в друга, склонившись головами и прильнув телами. Женщина то и дело прижималась к мужчине, а он бережно держал ее за локоть и заботливо вел мимо луж. Они медленно шли, явно в парк на прогулку. Шли так, как ходят каждый день люди, давно и хорошо знающие друг друга, чувствующие каждый шаг другого. Прикипевшие, прильнувшие друг к другу душами и телами.

Настя смотрела на эти спины, и слезы наворачивались на глаза. «Вот она, настоящая любовь. Одна и на всю жизнь. Такое бывает. Бывает! – думала она. – Вот мое будущее, я буду точно так же идти рядом с мужем. Счастливые браки бывают!»

Поскольку Настя шла быстрее, чем эта прекрасная пара, то скоро оказалась за их спинами.

– Что ты говоришь? – почти кричала женщина. Видимо, она плохо слышала.

– Я говорю, что мне опостылел твой голос! – ответил тихо мужчина.

– Что? – прокричала женщина, не расслышав.

– Я говорю, опостылел! – закричал в ответ мужчина.

– Что? Суп остыл?

– Голос мне твой о-пос-ты-лел!

– Что ты кричишь? Говоришь в сторону, а я тебя должна слышать! Что я, по губам должна читать? Ты же знаешь, что я свой слуховой аппарат дома забыла!

– Ты и с аппаратом ничего не слышишь, – тихо ответил мужчина.

– Что?!

Настя обошла пару и пошла дальше. Не знала, то ли ей плакать, то ли смеяться. Птички перестали петь, а солнце выключили. Лужи стали просто лужами, а весна – промозглой слякотью.

«С другой стороны, это как посмотреть. Все зависит от ракурса. Лучше бы не подходила к ним на близкое расстояние», – оборвала она себя.

Первое свидание

Таня спешила на свидание. Одевалась, дольше обычного красила глаза. Сердце стучало, руки слегка тряслись. Наконец она осталась довольна собой и села обувать сапоги на высоких каблуках, которые немилосердно жали во всех местах. Свидание того стоило. Натягивая правый сапог, Таня заметила, что на колготках появилась маленькая зацепка. Если бы она спешила на работу или еще куда, то даже не обратила бы внимания на эту зацепку на щиколотке, рядом с пяткой. Но Таня спешила на свидание, которое неизвестно чем могло закончиться. Точнее, известно чем – снятием сапог и колготок. Но зацепка могла поползти, и тогда будет некрасиво и неудобно.

В моменты особого волнения у Тани всегда отказывало логическое мышление. Впрочем, как и здравый смысл. В тот вечер был ровно такой момент. Она не подумала о том, что зацепку можно просто замазать бесцветным лаком для ногтей, как делала тысячу раз. Не подумала она и о том, что можно надеть новые колготки, которые лежали прямо перед носом. Таня посмотрела на часы и решила, что пять минут у нее есть. Она схватила шкатулку с нитками-иголками и решила зацепку зашить. В принципе, это было абсолютно в ее стиле – сидеть в коридоре на диванчике под вешалкой и, задрав ногу, зашивать колготки. Хотя что мешало снять? Ничего не мешало.

Таня сделала два стежка, убедилась, что все в порядке, и попробовала откусить нитку зубами. Но даже регулярные тренировки в бассейне и два раза в неделю йога не позволили ей дотянуться ртом до пятки, хотя она минут пять корячилась, сидя на полу и двумя руками подтаскивая ногу к голове. Ножницы лежали на полочке в ванной. Таня, тоже, видимо, от волнения согнувшись в три погибели, поскакала туда на одной ноге. По дороге, естественно, упала, поскольку скакала на предельной скорости.

Она рухнула на пол. Очнулась от боли – пятка горела. Иголка сломалась – половина осталась в руке, половина ушла в пятку.

Когда перед глазами перестали мелькать звездочки, Таня осторожно потрогала пятку, из которой торчала одна нитка. Она потянула за нитку и опять долго наблюдала звездопад. Таня села на пол и решила рассуждать логически. Иголка – железная, значит, нужен магнит. Она подскочила от радости, но опять со стоном рухнула на пол, по-пластунски доползла до телефона и позвонила лучшей подруге Жене.

– Привет, слушай, а где в доме может быть магнит? – спросила Таня подругу.

– В смысле? – почти не удивилась Женька, потому что у Тани всегда были странные вопросы.

– Мне нужен магнит, чтобы притянуть железо, – объяснила Таня.

– На холодильнике, сувенирные, – ответила Женька.

– Точно! – обрадовалась Таня. – Спасибо!

– А что случилось-то? – поинтересовалась Женька, но Таня уже дала отбой.

На одной ноге она доскакала до холодильника, сняла самый большой магнит в виде коровы и села на пол. В этот момент зазвонил мобильный телефон, который Таня оставила в сумке. С магнитом в руке она поскакала опять в коридор. Пятка болела все сильнее.

– Ты где? – спросил мужчина, к которому Таня спешила на свидание.

– В пробке, – ответила она. – Скоро буду!

Таня приложила корову к пятке, но ничего не произошло – пальцем она уже не чувствовала иголку. Скорее всего, та зашла совсем глубоко. Она еще раз поелозила коровой по стопе, но иголка никак не притягивалась.

Таня обула тапочку на правую, больную ногу, сапог на каблуке на левую, а сапог на правую ногу взяла под мышку, чтобы потом переобуться, и в таком виде вышла на улицу. Зачем она надела сапог – одному богу было известно. До трассы она ковыляла, как раненый солдат. Тапочка промокла, и больная нога была вся в грязи. На обочине Таня поймала машину – старый «Москвич» – единственное транспортное средство, которое остановилось. Остальные машины сначала притормаживали, а потом быстро отъезжали. Таня доехала до травмпункта и вышла из машины. Молодой парень – водитель раздолбанного «Москвича» – проводил ее тяжелым взглядом. Впопыхах Таня забыла взять сумку, где лежал кошелек, но об этом она и не подумала. Сказала «спасибо» и поковыляла к воротам. Парень даже не заикнулся об оплате.

На Таню сбежались смотреть почти все.

Медсестра спросила, что случилось, и Таня подробно рассказала про свидание, про мужчину, который ее ждет в ресторане, про поехавшую петлю, попытку зашить, падение и магнит в виде коровы. Медсестра пыталась сдержать смех. Хирург хохотал в голос.

– Ну, мать, пошли, резать будем, – сказал он.

– Только быстро, – велела Таня.

В этот момент зазвонил телефон. Мужчина, ждавший Таню в ресторане, спрашивал, когда она будет и все ли в порядке.

– Когда я там буду? – зажимая телефон рукой, спросила у хирурга Таня.

Тот опять заржал. Медсестра покачала головой.

– Не знаю, через полчасика, – залепетала Таня в трубку, – тут авария на дороге.

Тане разрезали пятку, вытащили иголку и наложили несколько швов. Она проскакала в коридор на одной ноге, забрала свою тапочку, валявшуюся под банкеткой, и поскакала на улицу. После такого марафона силы ее оставили.

И только на воздухе до нее дошло, что ни на какое свидание она сегодня не доедет. Нога болела жутко. Сумки не было, денег тоже. Как добираться домой – непонятно.

Таня стояла на обочине – с сапогом под мышкой и рваными окровавленными колготками в руке и пыталась поймать машину. Когда кто-нибудь останавливался, она объясняла, что деньги дома, в сумке, а у нее пятка. Никто не хотел везти ее домой.

– Жень, ты можешь меня забрать? – чуть не плача, позвонила она подруге.

Таня сидела на банкетке в травмпункте и ждала Женьку. Опять зазвонил телефон. Она подробно рассказала мужчине про сапоги, колготки, петлю, иголку, пятку, на всякий случай уточнила про корову-магнит и про то, что она никак не могла дотянуться ртом до ноги, как ни пыталась. Честно призналась, что сидит в травмпункте и ей очень плохо. Таня надеялась, что мужчина ее поймет. Но тот не понял. И, кажется, не поверил. Больше он ей не звонил. Таня искренне не могла понять: почему? Что она сделала не так?

– Со всяким же может случиться! – говорила она Женьке в машине, когда та везла ее домой.

– Нет, Тань, не со всяким. Только с тобой, – ответила Женька.

Юлия Климова

Принц неслучайный

На планете Земля была только одна женщина, которую Андрей Сухов согласился бы носить на руках с утра и до вечера – без перерыва на завтрак, обед, ужин и сон. Она уже давно попрощалась с красотой молодости, принципиально не пользовалась косметикой, миллион лет не танцевала и не наряжалась, любила простую добротную одежду, обожала брошь (тяжелую, серебряную, в виде узорчатого овала с бирюзовым камнем посередине) и уверенно отдавала предпочтение книгам, игнорируя сериалы и болтовню соседок. Ее лицо избороздили морщины, волосы окрасила в серый цвет седина, нос стал крупнее, на шее повисла кожа, а на руках появились неровные пигментные пятна. Она вовсе не походила на маленькую невесомую старушонку из киношной сказки, ее вряд ли можно было назвать тихой, кроткой, и к одуванчикам эта пожилая леди тоже не имела никакого отношения. Но Андрей подхватил бы ее и понес, и плевать на косые взгляды, на тяжесть и недавнюю боль в пояснице, появившуюся после незапланированного похода в тренажерный зал. Плевать!

Да, Андрей обожал свою бабушку – Маргариту Анатольевну Сухову, и ради нее был готов на многие подвиги. Например, на протяжении долгих лет, каждую весну, он садился в машину, преодолевал сто километров пробок, въезжал на территорию деревни Куземкино, парковался возле ладного забора, брал лопату и перекапывал огромный огород и прилегающее к нему картофельное поле. Бодро перекапывал, лишь изредка позволяя себе ироничное: «Огурцы и помидоры, мои дорогие бабуси, можно купить на рынке. Запросто! Одно ваше слово – и овощной базар будет на вашей кухне! Ну же, решайтесь…»

Для Андрея – закоренелого городского жителя, офисного работника и человека, уважающего удобства, подобный труд действительно имел оттенок героизма. Но «бабуси» – Маргарита Анатольевна и ее подруга Лидия Ивановна – всегда отвечали одно и то же: «Спасибо, родной, но всякое мыло с московских рынков мы есть не желаем, так что ты копай, копай, драгоценный наш, не отвлекайся…» И без суеты, с достоинством и улыбкой выдавали маленькие торфяные горшочки с рассадой и ведерки с клубнями картофеля.

Собственно, деревенское хозяйство принадлежало Лидии Ивановне, а бабушка Андрея всегда была самой желанной и любимой гостьей в доме, и объяснялось это тем, что двух пожилых дам связывала многолетняя дружба, зародившаяся еще на школьной скамье. Дружба крепкая, верная, с солью и перцем, с сахарной пудрой, нежностью, заботой и одним пузырьком таблеток валерианки на двоих.

– Вот же спелись, – беззлобно ворчал иногда Сухов, выполняя просьбы и поручения «своих бабусь». То приходилось выкапывать в лесу березу («поровнее да покрасивше») и тащить ее на участок («чтобы глаз отдыхал и сердце радовалось»), то береза оказывалась не плакучей и нужно было идти за второй и сажать уже обе, то любимый кот пропал и, кажется, его видели на противоположном берегу местной реки Северки, то «колорадские жуки совсем распоясались», то просто необходимо организовать где-нибудь компостную кучу, да такую, «чтобы наша была компостнее других!». Спелись, обычно через минуту уже улыбался Сухов и брался за дело.

В Куземкино Маргарита Анатольевна проводила почти полгода (вторую половину весны, лето и начало осени), и Андрей навещал ее раза два в месяц, а то и три. Хорошо, если получалось провести субботу без родственников хозяйки, а то понаедут… Женское царство! Старшая сестра Лидии Ивановны, внучки, двоюродная племянница, золовка, крестница… Не расслабишься.

«Каждой бы тяпку в руки – и на огород!» – раздражался Сухов от трескотни, доносившейся то из кухни, то из беседки, то со стороны яблонь, где в тени деревьев пряталась кривоногая скамейка. И, конечно же, везде белье развешено, точно объявлен всемирный день стирки!

– Лучше бы пожрать чего-нибудь приготовили. – Андрей сдвигал брови и отправлялся дальше «поднимать целину».

А еще к Лидии Ивановне иногда приезжала Валентина с дочкой Марусей – беленькой семилетней попрыгуньей, любительницей мультиков, пирожков и варенья. И эта парочка отлично подходила под определение – седьмая вода на киселе. Кто-то там тридцать лет назад согрешил с кем-то, и сначала случился грандиозный скандал, затем не менее грандиозный развод, а уж потом на свет появилась Валентина Скворцова. Все семейство девчушку проигнорировало, а Лидия Ивановна приняла, разогнав родственников по углам.

– Закройте немедленно рты, сороки! Наша кровь – и точка! – твердо заявила она.

– Наплачешься ты с ней, – шипели сестры и тетки, – ох, наплачешься… У нее, между прочим, своя родня есть…

– А плевать мне на вас и на ту родню, – легко отвечала маленькая худенькая Лидия Ивановна и улыбалась. – Плевать с высокой колокольни. Хочет девочка приехать – пусть приезжает!

Андрей знал, что «война» тянулась долгие годы и особенно обострилась, когда Валентина родила Марусю.

– В подоле принесла, – стандартно с удовольствием охарактеризовали злопыхатели случившееся. – И немудрено. Вся в мать!

– Пошли к черту, балаболки, – парировала Лидия Ивановна и распахивала дверь дома еще шире.

Благодаря разговорчивости бабушки Андрей волей-неволей узнавал подробности жизни Валентины, но в памяти оставалось немного – не очень-то ему нравилась эта высокая худая сероглазая девушка: держится в стороне, взгляд иногда быстрый, иногда холодный или острый, а иногда и равнодушный. Неуютно как-то, неспокойно становилось при ее появлении. «Обожглась по молодости и теперь, наверное, всех мужиков ненавидит», – издалека думал Сухов и отворачивался. А Маруська ее вроде шебутная, жизнерадостная, но от матери далеко не отходит – маленький хвостик.

Маргарита Анатольевна целиком и полностью поддерживала подругу и солидарно осуждала всех инакомыслящих родственников Лидии Ивановны. «Душа за Валентину болит, – говорила она, – ох и намаялась девочка… То дочка очередную простуду подцепит, то из съемной комнаты попросят, то саму кашель бьет, то еще какая напасть приключится – тяжело одной».

Девочка! Андрей лишь хмыкал. Какая еще девочка? Почти тридцать лет – большая уже. Должна была как-то привыкнуть к обстоятельствам, пристроиться, что ли, чего уж теперь…

Но Валентина не жаловалась, и он это знал. А не знал бы – почувствовал, такие всегда терпят, не плачутся, вот только от «бабусь» не скроешься: разведают, буквально унюхают беду.

В конце февраля Сухову пришлось чуть ли не впервые сказать горячо любимой бабушке «нет», правда, потом он все же пошел на попятную… Маргарита Анатольевна попросила помочь устроить Валентину на работу.

– Только не ко мне, – замотал головой Андрей, не желая дополнительного неудобства и в офисе.

– А куда ж еще? Она одна дите воспитывает, ей по знакомству нужно, чтобы из-за больничных не слишком донимали и вообще поспокойнее было. Образование-то у Вали подходящее есть – экономическое, а с опытом плохо… Зато она хороший секретарь. – Ровно, точно дело уже было решенным, говорила Маргарита Анатольевна и добавляла: – Ты, Андрюша, будь любезен, устрой к себе, а мы с Лидой тебе спасибо скажем.

Конечно же, бабушка с Лидией Ивановной скажут спасибо, не Валентина же придет благодарить!

И Сухов сдался, хмурясь, скрепя зубами и нервами, сдался. Но устроил не в свой отдел, а подальше – в бухгалтерию. «Пусть там бумажки перебирает и образование свое экономическое вспоминает…» – подумал он и с тех пор лишний раз мимо двадцать третьего кабинета не проходил, чтобы не пересекаться, не чувствовать на себе пронзительный взгляд, не топить потом в душе непокой.

А Валентина все же поблагодарила – на третий день, около столовой. «Пожалуйста», – буркнул Андрей, особо не задерживаясь, и пошел дальше проверять отчеты и ругать подчиненных.

В офисе он видел ее всего несколько раз и обычно либо кивал и отворачивался, либо убыстрял шаг. Он просто не знал, о чем с ней разговаривать, не передавать же приветы Лидии Ивановне и не спрашивать о прошлогоднем урожае антоновки… Никому это не нужно и, по сути, глупо.

Вторая половина апреля выдалась жаркой, «бабуси» заторопились сажать картофель, вернее, срочно вызвали Андрея в Куземкино и традиционно возложили этот труд на него. Но прежде…

– В этом году мы все перетасуем: три грядки надо бы передвинуть, палисадник расширить, подсолнухи у забора сажать не станем, а огурцам будет лучше на месте моркови. – Маргарита Анатольевна капитанским взглядом осмотрела участок и повернулась к подруге. – Давненько мы с тобой ничего не меняли, непорядок какой-то…

– Ты совершенно права, – вытирая руки вафельным полотенцем, ответила Лидия Ивановна. – И старые кусты смородины все же выкопаем и выбросим – сухие третий год стоят, так чего их жалеть?

– Флоксы бы рассадить…

– А если картошку еще рядом с баней пристроить?..

– А пионы частично и за забор вынести можно…

– Парник старый – уберем, все равно покосился, а целлофан хуже некуда…

Андрей стоял и слушал молча – назревала сельскохозяйственная революция. Сколько раз он предлагал купить новый парник, так нет же! «Этот самый лучший на свете, ему двадцать лет, и помидоры под его крышей растут на редкость красные и сладкие! Сахарные». Ага, не помидоры, а прямо арбузы! Надо же, и с голыми палками смородины готовы расстаться… И святое – флоксы, оказывается можно потревожить!

«Ох, бабуси, бабуси, умучаете вы меня этой весной…» – Андрей вздохнул и прервал поток вдохновенных планов:

– Говорите, с чего начать, у меня времени мало.

– А ты и на завтра оставайся, – радушно предложила Лидия Ивановна.

– Останусь, – вздохнул он, прощаясь с воскресеньем.

До трех часов дня Сухов пахал под чутким руководством взволнованных предстоящими переменами «бабусь». Если раньше не разрешалось изменять ничего, то теперь субботник проходил под гордым названием: «Мы наш, мы новый мир построим». Андрей давно снял рубашку, и его плечи начали обгорать, он вспотел, как лошадь, светлая челка прилипла ко лбу, майка – к телу. Пришлось стянуть и майку и бросить ее на скамью беседки.

– М-м-м… Слева, в углу, сто лет ничего не сажали, – задумчиво произнесла Лидия Ивановна, глядя в сторону вишни.

– А мы там тыкву пристроим, – приняла решение Маргарита Анатольевна. – Не одну, конечно…

– Только после обеда! – взмолился Андрей.

– Ах, да, – почти хором выдохнули «бабуси», одновременно придя к выводу, что действительно увлеклись и надо бы пожалеть единственного работоспособного мужчину в их небольшом хозяйстве.

Маргарита Анатольевна налила в глубокую тарелку наваристый борщ и нарезала черный хлеб, Лидия Ивановна быстренько организовала овощной салат и отправила на сковородку колбасу и картошку. На столе мгновенно появились селедка, зелень, паштет и маринованные огурчики, кухонька наполнилась ароматами, от которых значительно увеличился аппетит. Андрей сел за стол, вытянул ноги, придвинул тарелку и подумал о том, что жизнь прекрасна и иногда даже здорово вырваться из каменных стен города, взять лопату и хорошенько потрудиться. Уходит тяжесть, непокой и появляется приятная усталость…

Андрей повернул голову к окну и увидел около распахнутой калитки Валентину и Марусю.

– К вам гости, – сказал он, чувствуя, как напрягается каждая клеточка тела, как в душе проклевывается досада, и медленно, но верно, исчезает аппетит.

– Лидуся, Валя с дочкой приехали! – радостно воскликнула Маргарита Анатольевна. – Как раз к обеду. Давай-ка встречай девочек.

* * *

Андрей поел быстро и, не желая принимать участие в затянувшемся разговоре «за жизнь», взял полотенце и заторопился на речку. Маруся запросилась с ним, но он отказал, воспользовавшись удобной причиной: «Холодно, простудишься».

– А я на берегу постою, – спокойно произнесла малышка и внимательно посмотрела на Сухова.

– Нет, – мотнул он головой. – Ветер… и мухи там кусачие…

И поспешил к машине. Его-то как раз не могла испугать ледяная вода Северки, наоборот, захотелось нырнуть и скинуть с плеч большую половину дня, и вернуться с пустой головой и новыми силами. А ветра вообще не было, но какую еще получилось бы придумать причину на ходу, только бы не брать большеглазую девчонку с собой? Никакую. Вот еще мухам спасибо – пригодились…

– Андрей, – раздался за спиной голос Валентины. – Отвезите нас, пожалуйста, на речку. Маруся давно просится, а я отказываю… Она болела весь год, а от воды ее не оттащишь. Но вроде день сегодня теплый.

Валентина стояла около беседки – высокая, тоненькая, как тростинка и… несгибаемая. Если бы в эту минуту на Куземкино налетел ураган, он не совладал бы с ней – это Сухов прочувствовал до костей. Такая она. Во всем. Хоть ты тресни!

– Да, конечно, – буркнул он и перевел взгляд на Марусю.

Девчушка подпрыгнула от радости, прижала руки к груди и закружилась на месте.

– Мы едем! Едем! – воскликнула она. – Я только Дусю возьму! Ладно? Ура! Ура!

Дусей оказался серый потрепанный плюшевый заяц – одно ухо торчит, другое к земле клонится. «Дурацкая игрушка», – мысленно дал характеристику Сухов и неторопливо покатил к речке, стараясь избегать ямы и кочки. Но машина все же подпрыгивала, и это доставляло огромное удовольствие Марусе.

– Видишь, Дуся, какая веселая дорога? Держись за меня крепче, а то сейчас как ухнем!

Иногда Андрей смотрел в зеркало заднего вида – выхватывал взглядом светлую челку Валентины, лоб, глаза… Опасливо смотрел, боясь поймать ответный взгляд. Конечно же, случайный, но наверняка острый.

«Быстренько смотаюсь туда-обратно и вскопаю огород от забора и до забора. И тыкву в угол посажу. И в Москву!» – резко подумал Андрей, но легче не стало. Почему-то вспомнилась сказка про Золушку… Тыква, все она виновата… Ага… И Маруська! Со своим непонятным зайцем по имени Дуся… Потому что он неожиданно и совершенно глупо представил, как эта самая тыква вырастает до невероятного размера и превращается в золоченую карету. Для этой девчушки превращается. «Дурак, – устало обругал себя Сухов, бесшумно вздохнул, неожиданно погрустнел и как-то обмяк. – И что за жизнь? Совершенно же непонятно, откуда берутся вот такие Маруськи и вот такие… зайцы. То есть…» – Андрей вновь вздохнул и нахмурился. Спиной, плечами и затылком он безошибочно почувствовал, что Валентина смотрит на него.

– Приехали, – коротко выдал он и мысленно добавил: «А вот сейчас, Дуся, действительно держись, вот сейчас точно ухнем!» Машина почти остановилась, а затем покатилась вниз со склона, мягко подрыгивая на кочках. Вот он – берег реки Северки.

Купаться в ледяной воде – бесспорно героизм, и Андрей знал: Маруся оценит его уверенный шаг, его спокойствие и даже некоторое равнодушие, и, конечно, ее удивит и восхитит, как без промедления он войдет в реку и быстро поплывет против течения. А уж когда нырнет… «Смотри, смотри, Дуся!» – наверное, воскликнет малышка, вытягивая шею, приподнимаясь на цыпочках. Ее огромные глаза засияют, да так, что кругом станет светло.

– Смотри, смотри, Дуся! – услышал Андрей, улыбнулся и нырнул второй раз. Тело сковал холод, но стоило рвануть вверх, как кровь закипела и не пойми откуда взявшаяся волна тепла пробежала от макушки до пяток.

На берегу его ждала Валентина. Именно ждала, потому что сразу протянула махровое полотенце и просто сказала:

– Только не говорите, что не замерзли. Вытирайтесь быстрее, прошу вас, а то еще заболеете.

– Мама, я тоже хочу купаться! Раз дяде Андрею можно, то и…

– А тебя нельзя, – мягко остановила дочь Валентина. – И канючить бесполезно.

– Ладно, – ничуть не расстроившись, сразу сдалась Маруся, – но Дусе же можно? Один разочек?

– Дусе можно.

Андрей уже подошел к машине, на водительском сиденье лежала сухая одежда – оставалось только взять и надеть… Но теплые ручонки вцепились в него крепко.

– Пожалуйста, искупайте Дусю, – с мольбой попросила малышка. – Подальше от берега, чтобы по-настоящему…

– Маруся, – строго произнесла Валентина и покачала головой.

Андрей вполне мог отказаться, он уже приготовился сказать «нет» и заодно добавить еще парочку разумных доводов против, но рука потянулась к девчушке и пальцы коснулись потрепанной плюшевой Дуси. Андрей выругался про себя, испытал короткий приступ раздражения и вновь направился в сторону реки.

Пожалуй, для Дуси этот день стал самым счастливым, потому что отважный заяц переплыл Северку туда и обратно, три раза нырнул и достал со дна серый треугольный камень и половинку ракушки.

– Большое спасибо, – поблагодарила Валентина, когда они подъехали к дому.

– Не за что.

– Нет, есть за что.

Слова прозвучали мягко и твердо одновременно. Андрей резко повернул голову, встретил открытый взгляд серых глаз, смутился, дернул плечом и хлопнул дверцей машины.

* * *

К сельскохозяйственным работам Андрей вернулся с радостью. Как только любимые «бабуси» объявили чаепитие законченным, он направился к сараю и взял лопату (нетерпеливо, почти с трепетной любовью). Хотят тыкву около вишни – пожалуйста! Только бы отпустила неловкость, исчез тонкий аромат Валентининых духов и Маруся перестала смотреть на него так, будто он бесстрашный Бэтмен или Иван Царевич («Кто ж знает, какие книжки нынче читают дети!»). До него доносился смех Лидии Ивановны и ласковые слова бабушки: «голубушка», «скушай еще пряничек», «деточка», «душенька». И Андрей гадал: кому они предназначены? Валентине или Марусе?..

Прежде чем сажать тыкву и кабачки, выданные в нагрузку, он хорошенько перекопал кусок земли около забора, огляделся и решил добавить к будущей «плантации» еще метр. Травы здесь росло мало, корни не мешали и особо напрягаться не приходилось. Андрей покосился на дом, вздохнул и… И раздался короткий глухой, но лязгающий звук – лопата скользнула по чему-то металлическому.

– Клад, – усмехнулся Сухов и, продолжая иронизировать, представил, как сейчас достанет на свет кованый сундук, заполненный до краев монетами времен царя Гороха, а также серебряными и золотыми украшениями не меньшей ценности. Вот «бабуси» обрадуются… Андрей широко улыбнулся и присел на корточки.

Но не кованый сундук лежал в земле, а небольшая плоская коробочка от конфет монпансье, завернутая в обветшалый целлофановый пакет. Давно забытый пряно-фруктовый вкус леденцов неожиданно появился во рту, отчего в груди затеплилось и заныло. Запахло детством. Далеким, почти позабытым временем, пропитанным искренностью, отвагой, отчаянием, верой, мечтами… Вроде все как у взрослых, но острее и честнее.

Хмыкнув, прищурившись, Андрей тряхнул коробкой, а затем с трудом снял крышку (проржавела немного)… Никаких серьезных предположений (а что там?) не было, да и любопытство не особо давало о себе знать – мусор, наверное, внутри мусор, вот и все…

Он увидел тетрадный листок – пожелтевший, сложенный вчетверо, сверху которого лежал сухой сморщенный бутон розы.

Сердце застучало. Застучало так сильно, что практически оглушило. Андрей быстро поднялся, закрыл коробку и, вовсе не собираясь этого делать, быстро направился к дому. Но зашел не со стороны террасы, где Лидия Ивановна под звуки радио раскладывала карты, а со стороны сарая. Незаметно, точно он – вор, стащивший что-то ценное, воспользовавшись благоприятным моментом.

Почему так, с чего?..

Тяжело плюхнувшись на кровать, Андрей достал листок и прочитал:

«Я хочу встретить настоящего принца. Не сейчас, конечно, а когда вырасту. Пусть он будет очень, очень хороший и сделает меня самой счастливой на свете. А я сделаю его самым счастливым на свете. Пожалуйста, пусть мое желание обязательно сбудется».

Внизу стояла дата и имя… «Валя»...

Детский почерк и строчки уходят вверх.

– Чушь какая-то, – скривился Андрей и небрежно отправил коробку на край стола. Лег, скрестив ноги, и заложил руки за голову. И зачем он с этим «кладом» потащился в дом? Да и не потащился, а побежал вприпрыжку, будто и правда нашел золото царя Гороха! Помутнение рассудка какое-то… Переработал, видимо, или в реке переохладился. Андрей улыбнулся своим мыслям, но губы тут же сжались, а брови встретились на переносице – с некоторым опозданием до него стало доходить, кому принадлежит эта записка и чье желание он вынул из земли и положил на стол…

«Валя».

Валентина…

Дата.

Ей было лет одиннадцать или двенадцать…

– С ума сойти… то есть… – Андрей резко сел и провел пятерней по волосам. Собственно, нормальное детско-подростковое желание, некоторые и в пятьдесят лет мечтают об этом, но… Но не вязалась эта романтика с Валентиной. В его понимании – не вязалась.

«А она, значит, мечтала… Теперь уж не мечтает, наверное… Почему? А кто ж ее знает!» Андрей встал и заходил по комнате, борясь с тягучей тяжестью в душе и с досадной неловкостью. «Глупость! Я же не в замочную скважину подглядел… Да и не помнит она об этой ржавой коробке! Глупость… Выбросить и все… И вопрос решен».

Но выбросить рука не поднялась, Андрей убрал жестяную коробку в ящик тумбочки, сказал себе, что думать об этом «кладе» – абсурд, и так же «тайно» вышел из дома. Заглянуть в глаза Валентине или поговорить с ней хоть о чем-нибудь он сейчас бы не смог.

«Я хочу встретить настоящего принца… я сделаю его самым счастливым на свете… пусть мое желание обязательно сбудется..» – потянулось за ним по дорожке, мимо палисадника, двух берез, кустов смородины, вишни…

Поработал Андрей ударно – и бабушка оценила, и Лидия Ивановна полчаса благодарила и счастливо вздыхала, обещая замечательное лето, плюшки с корицей каждые выходные и тушеные овощи к концу июля («Ты только приезжай, Андрюша, а то что в городе-то сидеть»).

– А цветы уж завтра в порядок приводить будем, – удовлетворенно произнесла Маргарита Анатольевна и посмотрела на дело рук своего внука с гордостью.

– Чур, эта тыква моя! – улыбнулась Маруся, указывая на самый большой кустик. – Она же потом превратится в карету, да?

– Превратится, – пообещал Андрей, и чувства стали переплетаться с мыслями…

* * *

Заснуть не получалось. Коварная бессонница расхаживала по комнате из угла в угол, гремя цепями, словами, минутами, вопросами, ответами, запятыми и троеточиями. Зато коробочка от леденцов монпансье не издавала ни звука – лежала себе тихонечко и никого не беспокоила… Да только от этого не легче. Андрей откинул одеяло, сел на кровать и принялся натягивать джинсы. Что за белиберда такая? Какое ему дело до желаний Валентины? Желаний, которые уже покрылись толстым слоем пыли. И ржавчиной! Это такая нелепость…

Он встал, надел рубашку и выдвинул ящик тумбочки. Решить проблему очень просто – где нашел, туда и нужно вернуть. Лопата в сарае – парочка взмахов, и можно спать спокойно. Было – и не было. А уже через месяц, а то и раньше, широкие колючие листья закроют не только место «клада», но и метра четыре по кругу. И следа не останется!

Он шел решительно и твердо, и так же решительно и твердо лопата вошла в землю (поранила один росток – не тот ли, что приглянулся Марусе, не из него ли должна вырасти для нее тыква?). Вот земля полетела в сторону – раз, вот полетела – два, полетела – три…

– Что я делаю?.. – тихо спросил себя Андрей.

«Ты закапываешь мечту Валентины, ее счастье, ее надежду… Навсегда закапываешь», – ответил внутренний голос.

– Нет… Это бред какой-то…

«Конечно, бред, но ты все же закапываешь…»

Руки ослабли, и тело тоже.

Андрей коротко выругался, кое-как выровнял землю, поправил пораненный росток («Извини, друг, в темноте не заметил…»), поднял жестяную коробочку, брошенную в раздраженном порыве под куст, и тяжело вздохнул. Постояв немного, глядя в сторону соседского участка, он перевел взгляд на старенькие качели. Наверное, Валентина качалась на них много лет назад… И может, в один из таких моментов решила написать свое желание и спрятать подальше от людских глаз. Как же ей хотелось встретить принца… Да, очень хотелось, иначе не было бы этого «клада»… И не знала она тогда, что любовь не всегда приходит сразу, что иногда сначала рождаются смешные и смышленые Маруськи, которые любят зайцев по имени Дуся, а уж потом, если повезет…

– Если повезет… – произнес Сухов.

«А тебе-то повезло? Хоть один раз?» – спросил внутренний голос.

Андрей ответил не сразу – долго стоял, вдыхал и выдыхал ароматный весенний воздух. Глаза уже привыкли к темноте, и ночь перестала казаться темной.

– Повезло, – наконец еле слышно произнес он. – Похоже, повезло…

Вернувшись в комнату, Андрей лег и уснул – бессонница сдала свои позиции и ушла прочь (наверное, отправилась терзать кого-то другого).

* * *

Валя готовила завтрак неторопливо, с удовольствием, будто каждое движение могло наполнить незамысловатые дачные блюда особым вкусом. Ей нравилось ухаживать за Маргаритой Анатольевной и Лидией Ивановной, и она всегда освобождала их от кухонных хлопот, когда приезжала в Куземкино.

Куземкино – смешное название деревни, но именно здесь в любую погоду уютно, тепло и хорошо. Потому что каждый сантиметр земли пропитан любовью и заботой, потому что плохое и злое не пускают за калитку. Да, не пускают. Маргарита Анатольевна как глянет, Лидия Ивановна как топнет – и все несчастья и горечи разлетаются в разные стороны! Валентина мягко улыбнулась, положила несколько веточек укропа на огурцы и понесла тарелку к столу.

И самые приятные воспоминания детства тоже связаны с деревней Куземкино.

И Андрей сейчас здесь…

– Мама, мы сегодня на речку поедем? – Маруся перешагнула порог, прислонилась к распахнутой двери, хитро прищурилась и на всякий случай внесла уточнение: – Это не я, это Дуся интересуется. Честное слово!

– Посмотрим… – ответила Валя. – Надень кофточку – прохладно.

Маруся нарочно тяжело и шумно вздохнула, что означало: знаю я ваши взрослые «посмотрим», вечно обещаете, а потом… И тут же попала в заботливые руки Маргариты Анатольевны.

– Голубчик мой, Марусенька, а я тебе как раз свитер принесла, давай-ка оденемся и причешемся. Пойдем, пойдем в комнату заплетать косички.

– Спасибо, – улыбнулась Валя и вернулась в кухню. Взяла доску, нож и принялась резать хлеб.

Андрей… В офисе он другой… А здесь… Или нет?.. Такой же… Столько лет они знают друг друга, а будто стена между ними, иногда даже обратиться трудно – застревают слова где-то в груди, застревают… И когда он рядом, неспокойно сердцу – тянет, болит, ноет. Зовет? Нет, конечно, нет.

Выпрямив спину, Валя убрала непослушную прядь волос за ухо, развернулась и замерла. Андрей стоял напротив и смотрел на нее пристально.

– Доброе утро, – произнес он.

– Доброе утро, – чуть кивнула она.

– Я хочу отдать тебе это… Вот, – Андрей сделал шаг вперед, и Валя увидела в его руках старую ржавую жестянку. – Откопал, когда тыкву сажал. Вроде твой… клад, так что возвращаю.

– Клад?.. – Она тоже сделала шаг и остановилась, удивленно приподняв брови. Смутные воспоминания стали четче и ярче… Летний солнечный день, особо нечем заняться, где-то лает собака, несутся на велосипедах мальчишки, скрипит от ветра калитка, «Валя-я-я!» – кажется, ее зовет тетя Лида, на террасе болтает радио, качели взлетают высоко, так, что видно соседских кур и коз, и на душе удивительно хорошо и хочется чуда… – Да, это действительно мой клад… Сколько же лет прошло? С ума сойти… Кошмар, что я там написала!

Валентина засмеялась, протянула руки, закрыла глаза, коснулась жестяной крышки и… пальцев Андрея. Сердце подпрыгнуло, душа сжалась, иголочки волнения побежали по телу…

Она открыла глаза, закусила губу, вздохнула.

– Я прочитал, – сказал он. – Хорошее желание. Вполне.

Слова закончились. Андрей тоже замер, боясь спугнуть это мгновение, боясь потерять нить, связь… Что угодно! Все было слишком важным, нужным, настоящим: и свет ее серых глаз, и конопушки на носу, и маленькая морщинка на лбу…

Он еще вчера решил отдать «клад», решил заговорить с Валентиной хоть о чем-нибудь. О здоровье Лидии Ивановны или о прошлогоднем урожае антоновки… О пустяке. Какая разница! Так сложно и так просто – заговорить. Иногда нужен повод – весомый, как клад.

– Смешное, – пожав плечами, ответила Валя и смутилась.

– Мы можем поехать сегодня на речку, – коротко улыбнувшись, предложил Андрей. – С Марусей. И зайца возьмем с собой. Дусю… Посадим его вперед, пристегнем ремнем безопасности…

– Конечно, – кивнула она и опять засмеялась.

Пожалуй, сегодня Андрей впервые услышал ее смех, и счастье от того, что именно он стал причиной этого, переполнило его душу до краев. Бывает же такое.

С минуту они молчали. Не опуская рук, осторожно касаясь друг друга лишь кончиками пальцев… Тикали часы, играло радио, где-то лаяла собака, наверняка от ветра поскрипывали качели, по дороге неслись мальчишки на велосипедах, и по деревне Куземкино шла Ее Величество Весна. И очень хотелось чуда…

* * *

Неделя пролетела быстро, чему Маруся очень радовалась. Деревня! Есть ли место лучше на свете?

«Наверное, нет… Точно нет!» – Она улыбнулась, взяла треугольный камень, найденный Дусей в прошлые выходные на дне реки Северки, и с удовольствием сжала его в кулачке. Теплый…

– Ракушка тоже здоровская, – прошептала Маруся и, приподнявшись на цыпочках, посмотрела на дорогу, в ту сторону, куда ушли мама и дядя Андрей. Отправились гулять, а ее не взяли. Вернее, собирались взять, но бабушка Маргарита задумала нажарить гору пирожков с картошкой и предложила их полепить вместе. Кто ж от такого откажется?

– Марусенька! Маруся! – донесся от дома голос бабушки Лиды. – Ты где-е-э-э?

– Здесь! – Она быстро сунула камень и ракушку в карман коричневых брючек и вынырнула из куста сирени.

На дорожке стояли Маргарита Анатольевна и Лидия Ивановна. Бабушки. Ненаглядные бабушки. Они смотрели на нее с любовью и обожанием. Маруся улыбнулась до ушей и важно заложила руки за спину.

– Не скучно тебе? – спросила бабушка Лида.

– Скучно. А пирожки лепить скоро будем?

– Скоро, – тоже улыбнулась бабушка Маргарита и добавила: – А знаешь что… Пойдем-ка пока клад закопаем.

– Какой еще клад? – спросила Маруся, чувствуя, как подскакивает в душе любопытство.

– Самый настоящий, – ответила бабушка Лида и достала из кармана цветастого фартука плоскую жестяную коробочку, на которой были нарисованы желтые и зеленые леденцы…

Content

Коварство Золушки. Современные рассказы о любви (сборник)

Мария Метлицкая

Адуся

В четверг – к третьей паре

Лариса Райт Бабочки в животе

Татьяна Тронина Золушка

Дарья Дезомбре Стать регентом

Ирина Степановская Из Петербурга в Москву

Марина Туровская Щенок и коробочка

Олег Рой, Марина Полетика Винецкая, ваш выход!

Ирина Крицкая Господа психологи

Маша Трауб

Счастливый брак

Первое свидание

Юлия Климова Принц неслучайный