AlmaZa

ЛОВУШКА ДЛЯ ХИЩНИКА

Роза в пустыне

Грузовой склад неподалеку от станции высох за душный и раскаленный день, обвеваемый песчаными дуновениями, превратившись в жаркое и темное место, где было трудно продохнуть среди железных контейнеров. Вагоны, вагонетки и дрезины стояли на запасных путях, перед ними отдыхала пара автомотрис. Прячась за постройками для железнодорожных рабочих, ушедших на ночь, куцыми выкрашенными белой краской кирпичными домишками с синими рамами окон, несколько контейнеров привычно и нелегально переначинялись совершенно не тем, что они должны были везти по накладным и таможенным отчетам. Оплаченное международной организацией оружие должно было уплыть в неспокойное исламское государство, чтобы продолжать там способствовать войне, распрям, убийствам и уничтожению местного населения, по своей тёмности и религиозной фанатичности не понимающему, что совершают всё не во имя своего бога, а на благо западной мамоны, что ждет, когда очаг возгорания зажжётся сильнее некуда, выгорит изнутри и освободит немного пространства для миротворческих сил, которые придут слегка запоздало, не предотвращать, а пировать на костях, но зато с готовыми оправданиями для того, что они тут законно, пришли строить экономику и цивилизацию. На самом же деле продолжать эгоистичную колониальную политику, никуда не девающуюся со времен правления Изабеллы Кастильской и прикрытое дипломатичным пустословием грабительство. Группа мужчин, громыхая деревянными ящиками, выложенными изнутри мягкими прокладками из целлофана, газет и тряпок, чтобы ружья и пулеметы не дребезжали слишком откровенно, пересчитывала количество ценного груза, до потолка занимающего пакгауз. Им предводительствовал крупный бородач в защитной форме военного, не принадлежащей ни к одним войскам на свете. Через плечо у него болтался автомат, и дубленое, поджаренное солнцем неразборчивое в зарослях черных волос лицо не вызывало сомнений, что он применял этот опасный инструмент смерти, и применит снова, если понадобится. Грузчики или скорее те, кто вынужденно ими стал, хотя по сути был боевиком, наёмником или контрактником, перекрикивались, поторапливая или призывая помочь поднять очередной ящик. Иногда слышалось «раис!»[1] на фарси, после которого ожидались дальнейшие распоряжения.

— Заканчивайте быстрее, — постукивая по корпусу автомата коричневыми пальцами, скомандовал бородатый, не особо глядя по сторонам. Не первый год они занимались подобным, и ничто им не мешало. Где-то за его спиной, над головой, раздался стук по металлу, как шаг по крыше. Среагировав на этот звук, он обернулся и задрал лицо. Чернота ночи скрывала высь, и он достал из кармана фонарик, чтобы осветить отдаленные метры. Ничего. Может, не очень ровно поставленный товар внутри вагонов сполз? С другой стороны раздался шум голосов его подчиненных, о чем-то вдруг загалдевших. — Что вы там суетитесь? Что такое?! — прикрикнул он.

— Там был шорох… — сказал один из носильщиков.

— Тень! Смотрите, там тень, я видел! — призывая ко всеобщему вниманию, поднял тревогу другой, и все тотчас побросали свои занятия, доставая пистолеты и начиная целиться куда-то вдаль, в неизвестность. Лучи фонарей размножились, как разрезанные сеткой, приставленной к одному огромному прожектору. Они забегали, как светлячки, в поисках причины паники, разлетевшись по всем сторонам, но всё равно не покрывая всё пространство, в котором оставались непроглядные прорехи. Кто-то здесь был, хотя никого быть не должно. С администрацией и охраной станции всё улажено, да и если бы они пришли, то напрямую, а не вот так, крадучись, задками.

— Кто здесь?! — гаркнул главный, но ему не откликнулось даже эхо, которому не способствовала акустика площадки под открытым небом. Всё на минуту замерло, прислушиваясь и ожидая, появится ли ещё что-то инородное. Один из контейнеров, приготовленный для поднятия краном в везущий завтра оружие состав, вдруг стал накреняться и, сдвигаясь с нижнего, на котором стоял, грозил упасть. Не успевшие подпереть его бойцы разбежались подальше, чтобы не быть придавленными. Обрушившиеся несколько тонн железа, снарядов, патронов, автоматов и револьверов, создали оглушительную какофонию, проломившую поздний час. — Что происходит? Кто плохо закрепил?! — собрался делать выговоры капитан этой преступной бригады, когда откуда-то сбоку, катясь по земле и чуть подпрыгивая, нарисовалась ручная граната. — Ложись! — закричал он, отскакивая. Через пять секунд прогремел взрыв и солдаты, окончательно забыв, что им нужно что-то грузить, взявшись за оружие сами, начали пальбу по мраку, не видя, кто враг и кто противостоит им, но надеясь зацепить и нейтрализовать тех шайтанов, что испортили их до сих пор спокойные махинации. Выстрелы звучали по одному и очередями, мужчины бегали туда-сюда, ища укрытия и стреляя ради обороны, но несколько гранат прилетело снова, уничтожая труды и саму возможность что-либо доделать. Стали обрушиваться какие-то странные шары, разрывавшиеся между расколовшихся ящиков и обрызгивающих товарное оружие. От неведомой жидкости железо тут же окислялось и приходило в негодность, едва не плавясь, как от высоких температур металлургических печей.

Дым, гам и взрывы смешались, превратив погрузочный склад в эпицентр войны. Бородатому начальнику показалось, что на них напал целый отряд. Он и сам видел несколько мелькнувших силуэтов, черных и неуловимых, в которые не смог попасть. Кто это? Кто эти люди? Около часа продолжалась неразбериха и загадочное столкновение, после которого всё затихло так же внезапно, как и началось. Чтобы убедиться, что налет невидимого противника иссяк, пришлось посидеть в засаде ещё с полчаса, отдышаться, прийти в себя. После этого мужчина, наконец, набрался храбрости и, веря в крепость бронежилета и удачу, выбрался из-за стенки контейнера. Один из выпавших снарядов вспыхнул и, бабахнув неподалеку, напугал его, заставив вздрогнуть. От взрыва упал очередной здоровенный ящик, завалившись на бок и люди, выбирающиеся отовсюду и собирающиеся в середине, среди разрухи и полностью выведенного из строя оружейного запаса, смогли увидеть на этом самом ящике огромную, будто сваркой вырезанную букву «Z», ставшей единственным, что хоть как-то подтвердило чужое присутствие. Однако автора автографа изумленным и сорвавшим операцию по доставке боеприпасов наёмникам узнать было не суждено.

Молодой человек неопределенного возраста от двадцати пяти и выше, но определенной приятной наружности, подчеркнутой экзотичной смуглостью и дерзко-надменными восточными глазами, запрыгнул на одну из крыш неподалеку и, пригибаясь, бесшумным бегом достиг края, у которого лежал с биноклем ночного видения другой парень, его товарищ, улыбающийся до ямочек на щеках от зрелища, что подходило к концу.

— Ну что, Зорро, выебнулся? — тихо рассмеялся он, убрав приближающий аппарат. Явившийся поджал губы, закатив глаза и всей своей мимикой показывая, что этот никчемный мир не в силах соответствовать его идеальному плану.

— Кто просил эту поебень взрываться, вот скажи — кто?! — завалившись на живот и взяв бинокль из рук соседа, он взглянул в него и убедился, что ящик на место не встал. — Я же нормально написал N! Это Нэ! Эн, Эн это!

— Мистер Аноним, спокойно, — похлопал его по плечу друг. — Так даже прикольнее получилось.

— Прикольнее?! Я не Зорро, я Неизвестный. Инкогнито. А вышло что? — парень закрыл глаза и опустил лицо, положив лоб на ограждение по краю крыши. — Всё коту под хвост…

— Вообще-то всё вышло в лучшем виде. Ни одного убитого, а зло повержено. Лео будет счастлив. Кстати, где он?

— По другую сторону от тебя, — неохотно откликнулся назвавшийся Неизвестным Хоакин, любитель интриг, заговоров и таинств, которые являлись для него отдельным вознаграждением за благие поступки.

— Черт! — вздрогнул Хонбин и обернулся, найдя там третьего, только что подошедшего и молча сидевшего соратника. С чувством выполненного долга, он устраивался прилечь рядом, не произнося ни слова по одной простой причине: после давней тяжелой травмы он утерял способность говорить. — Ты такой незаметный, что даже я тебя не замечаю. — Лео пожал плечами. — Ладно. Всё здорово. Мы целы, мы всё сделали. Мы втроём обвели вокруг пальца… около сорока человек.

— Неплохо, — поддакнул Эн, перевернувшись на спину и уставившись в звездное небо. — Кажется, в этом регионе они были последними? Теперь можно в небольшой отпуск?

— Да, надо бы завтра уезжать. — Хонбин покосился на Лео, который слушал их не глядя. Не имеющий способности разговаривать, он тем не менее был у них за главного, принимающим ответственные решения и распределяющим, кто что будет делать. — Уезжаем? — уточнил у него друг. Лео кивнул, думая о чем-то своём, но вот о чем — он никогда не делился ни с кем, хотя мог жестами или на бумаге. Изредка он что-то пытался объяснить им, но без желания. — Отлично, только попрощаюсь кое с кем, и днём тронемся.

— Бродяга, ты прекратишь когда-нибудь находить везде себе любовниц? — всё так же пригнувшись, поднялся Хоакин.

— Разумеется нет, я только ради этого, может, соглашаюсь повсюду ездить, — пошутил Хонбин последовав за ним и посмотрел назад, убеждаясь, что Лео бредёт за ними. Если он задержится, он же не сможет попросить остановиться, поэтому у парней вошло в привычку каждую минуту проверять его наличие. — Заглянем в Вавилон, ладно?

— Что ж, там я и сам не против побывать напоследок, — воодушевился Эн. Спустившиеся с крыши, умело заметающие следы, научившиеся почти не оставлять их (чему очень способствовала песчаная пересыпающаяся от ветра местная поверхность почвы), троица, натянув на лица берберские повязки, оставляющие открытыми только насурмленные от инфекций, легко попадающих с вездесущими песками, глаза, некоторое время плутала между сараями и будками непонятного предназначения, от электрощитовых до сторожек, обошла реденькую поросль миндаля на краю обжитой площади и вышла на дешт[2]. Барханы и дюны ребрили волнами горизонт, невидимый во тьме людьми с обычным зрением, но наловчившиеся по ночам молодые люди просматривали черноту насквозь, особенно Лео с его кошачьими способностями. Это помогало им не теряться и легко уходить незамеченными, а так же находить оставленных лошадей, на которых в данной местности перемещаться было куда проще, чем на каких-либо машинах. Привязанные к степному кустарнику кони бесшумно склонили морды в полынь и астрагал, ожидая наездников. Хонбин сунул ногу в стремя и первым быстро взлетел в седло совершенно черного жеребца. Масти животных тоже приходилось выбирать под стать случаю, меняя время от времени: ночью темные, а днем светлые, чтобы всадники не виднелись в пустыне издалека. Лошадь Лео была без упряжи, что не помешало ему забраться на неё не менее ловко, чем Хонбину на свою. Хоакин с ленцой, рожденной усталостью, залез последним, и они тронулись в путь по бескрайнему плоскогорью спящих пустынных холмов, по несуществующим тропам, о которых не знали даже самые бывалые кочевники.

Вавилон был странным и одновременно предсказуемым местом, найти которое смог бы не каждый, а слышали о нем и вовсе только самые рисковые и отчаянные. Вавилоном называли кабак, гостиный двор и бордель, разместившийся прямо под слоем песка в центре одной из пустынь с перемещающимся рельефом, где впадины и возвышенности никогда не стояли на месте и, всегда трансформируясь, совершенно сбивали с толку, так что нельзя было запомнить, где именно ты был. В том и состояла сложность повторного посещения этой обители, порой спасающей от жажды и голода, которая могла показаться миражом и не любила, когда о её существовании узнавали слишком многое. Вопреки тому, что страны этого региона не терпели чужеземцев, и они сразу бросались в глаза, в Вавилоне всегда можно было встретить кого угодно, от африканца до европейца, от островных аборигенов до китайцев, и тем он напоминал старинные средиземноморские порты, где пересекались люди и товары со всего мира. Разве что теперь все они звенели не гинеями или реалами, а долларами, которые шуршали, не привлекая громкостью внимания. Купить здесь также можно было почти всё, от героина и любовных утех, до документов, ценных антиквариатов и экзотической пищи и выпивки. С последней, незнаючи, лучше было не рисковать, поскольку в ней тоже могли вдруг оказаться наркотики. Это был Вавилон — место, в которое лучше не приходить, если не умеешь постоять за себя, но если умеешь — тебя примут с распростертыми объятьями, предлагая уютный ночлег, обильную и вкусную еду, и информацию. Ради последней, собственно, троица молодых людей сюда изначально и захаживала, пока Хонбин не определился с тем, что полезное сочетается с приятным. Иногда эта же идея посещала и Хоакина. Лео за попыткой разнообразить свой досуг в притоне замечен не был. Хотя… за чем его вообще можно было заметить? Необнаруживаемый, неслышный, невидимый воин, возможно, лучший из существующих, он был слишком умел и увлечен своим делом, чтобы стать приметным и выйти из тени, в которой пребывал всю свою сознательную жизнь.

Насвистывая «Арабскую ночь, волшебный восток», Хонбин спешился на месте, ничем не отличавшемся от других, таком же овеваемом запеченным пыльным воздухом, перекатиполистым, глухим и немым. Топнув ногой в черном сапоге, он переждал минуту и протопал определенный ритм. Низкие колючие звезды стали единственными свидетельницами того, как ровность песка вдруг опала, провалилась на квадратном метре, подобно зыбучей трясине и, сдвигаясь железным люком, внизу разверзлась дверь, из которой полились шумные звуки и свет.

Разлив вино по трем бокалам, мужчина, исполнивший обязанности официанта, но на самом деле скорее администратор этого заведения, с поклоном удалился. Никто не знал, кто именно эти трое и чем занимаются, но так давно они бывали здесь и столь добрую славу заработали всегда сдержанным, достойным поведением и щедрой платой, что относились к ним с почтением. Отошедший от них с подносом мужчина догадывался, что пребывание подобных лиц не может быть тут простым и мирным, но который год не мог выудить правду. Обычно вся информация проходит через него, его пытаются купить или подкупить, чтобы вызнать что-то, но эти и намека не давали на то, что им интересно что-то секретное. С другой стороны и ими никто не интересовался. Их никто не искал, о них никто не спрашивал, словно они рождались на пороге Вавилона и там же таяли, потому что ни о ком по описанию похожем на них ни слуху, ни духу.

Звенящая яркой юбкой, расшитой монетами, сверкающая улыбкой и украшенная роскошной копной пышных волос девушка славировала между столиками и упала прямо на колени Хонбина, приобняв его за шею. Ничуть не смущаясь этого, он подхватил её свободной рукой и, прижав ближе, поцеловал в шею.

— Неужели я дождалась? — заговорила она на арабском, который молодой человек выучил за годы странствий. — Не верю своим глазам, что ты пришёл ко мне спустя всего-то две недели!

— И, к сожалению, я пришёл попрощаться надолго. — Улыбка сошла немного с её губ, но горящие от радости встречи глаза не потухли. Хонбин виновато опустил взгляд. — Прости, но нам нужно уехать на несколько месяцев домой…

— Ты вернёшься? — с надеждой спросила она, убрав ту манеру речи, которой обычно общалась со всеми остальными клиентами, лукавую, зазывающую, фальшивую, хотя и искусную. С этим прекрасным героем, покорившим её до того бумажное сердце, она становилась настоящей.

— Если нужно будет…

— Нужно! Мне нужно, — жарко заверила она и, изначально связавшийся с ней, как с девушкой легкого поведения, Хонбин пожалел, что позволил её чувствам преобразоваться из трудовых в очень личные. Но иначе у них не было бы важного информатора, добывавшего любые сведения, порой рискуя и жизнью.

— Значит, вернусь, — пообещал он, предугадывая, что такую область навсегда покинуть нельзя. Десятилетиями тут творится кавардак, с чего бы ему прекратиться от очередного их подвига? Не пройдёт и полугода, как нужда во вмешательстве появится. — А сейчас… ничего не слышно? Всё спокойно? — Эн и Лео, сидевшие рядом, понимали уже многое, но один говорить более-менее сносно на арабском ещё не научился, а другой не говорил вообще. Им оставалось лишь частично греть уши и разглядывать публику зала этой упрятанной под землю таверны.

— Я бы хотела солгать, что замышляется ужасное, чтобы ты остался, — девушка вздохнула, приподняв и опустив глубокое декольте в хорошей близости к взору Хонбина. — Но нет. Никаких происшествий, аш-Шайтан[3] их подери!

— Ну вот и славно, — опустил ладонь парень на её колено. — Это говорит о том, что я качественно делаю своё дело.

— Ты очень качественно всё делаешь, — наклонилась осведомительница к его губам и некоторое время они молчали, пленники огненного поцелуя. Беззвучно цокнув языком, Эн уставился в противоположную сторону, гадая, расслабиться этой ночью или не надо. — А! — вспомнила что-то девушка, без желания оторвавшись от Хонбина. — Разве что вам будет интересно посмотреть на местное судилище. Это единственное, что грозит произойти на днях. Завтра в полдень.

— А что такое? — уже отринув все заботы, не сосредотачиваясь на прослушивании, Хонбин зарывался лицом в пряди волос, вдыхая их сандаловый аромат. — Что за судилище?

— Казнь за измену. Вы же знаете, женское прелюбодеяние тут карается смертью. — Она захохотала, как бы показывая, насколько не сходится иногда условленное с осуществляемым.

— Знаю, и что же, кто-то всё равно решается на это? — хмыкнул Хонбин.

— Видимо решается. Вот завтра и получит. Ей отрежут нос и позже забросают камнями.

— Двадцать первый век называется! — откинулся на спинку стула Эн, возмущаясь на родном языке, будто комментировал радио. Лео настороженно уставился на рассказчицу. Толкнув в бок локтем сидящего рядом Хоакина, он вильнул головой. Тот кивнул понимающим жестом и обратился к Хонбину: — Бродяга, попроси её выложить подробности.

— Так, и что, сильно провинилась подсудимая?

— Не думаю, — девушка пожала плечами. — Кажется, ей шестнадцать лет. Её выдали замуж четыре года назад. Да, в предгорье традиции ещё на уровне варварских. Так вот, она вроде бы пыталась сбежать из дома мужа. Или сбежала… Но её поймали. Муж обвинил её в измене, а это ведь такой позор! Семья вынуждена смывать его кровью. А уж что она совершила на самом деле — кто ж вникать будет? — Лео осторожно поднялся, не выступая из полумрака у стены. Достав из складок местной мужской одежды — помеси халата с длинной рубашкой, — листок бумаги и карандаш, он быстро написал на нём что-то и через стол протянул Хонбину. Тот принял записку.

— Адрес? — поднял он взгляд от листка и посмотрел на товарища. — Ты что, серьёзно? Мы прямо сейчас, ночью, поедем спасать какую-то девчонку, понятия не имея, что там да как? — Лео утвердительно качнул головой. — Ты издеваешься? А если она в тюрьме… поднять всё село налетом неизвестных?

— Ну, завтра в полдень при толпе её спасать явно будет уже бесполезно и невозможно, — заметил Эн. Лео ткнул в него пальцем, подтверждая истинность его слов. Хонбин тяжко вздохнул.

— Твою ж мать, отдохнул! — Обернувшись к любовнице, он приподнял её с колен за бедра. — Прости, моя прекрасная пустынная роза, но, кажется, нам нужно ещё кое-что сделать.

— Как? Прямо сейчас?! — Посопротивлявшись, не смогла она побороть его и встала. — Хон ибн Бин, у тебя есть совесть?!

— Я путешествую налегке, я не могу таскать с собой такие неподъемные грузы. — Прекратив возмущения очередным поцелуем, он отпустил девушку и, многообещающе подмигнув, протянул листок и карандаш ей. — Набросай, пожалуйста, как нам найти эту горемычную грешницу, пока «справедливость» аборигенов не настигла её.

Королева дождя

Проведшие в этих местах много времени, трое всадников быстро сориентировались, куда им нужно следовать. Но даже если бы эти земли они видели впервые, то нескольких условных обозначений хватило бы, чтобы они вышли на нужный путь. Бывалые путешественники и странники, они не заблудились бы ни в море, ни на суше, зная, куда указывают звезды, облака, ветры и солнце в то или иное время дня. Кони галопом мчали их до поселка, о котором говорила любовница Хонбина. Предгорье было не близко, а готовиться к казни могли начать уже на рассвете — никто не станет ждать напрасно, всем побыстрее захочется посмотреть на расправу и жестокость. Хлеба и зрелищ! Черт возьми, они втроём тоже хладнокровно могли убивать и карать, но шестнадцатилетнюю девчонку? Огромной толпой? О каких традициях и приличиях, морали и нравственности рассуждают эти темные люди, если у них нет ни гуманности, ни здравомыслия?

Копыта постепенно издавали всё более громкий топот, переходя с песков на плотную почву. Чем ближе к горам, тем она была каменистее. Первым скакал Лео, бушующий внутри и возмущенный тем, что услышал. Для него, перевалившего за третий десяток, шестнадцатилетнее существо представлялось ещё ребенком, а дети и животные были святым в его миропонимании, это были безвинные существа, не способные постоять за себя, и их спасать следовало в первую очередь. Хоакин поравнялся с Хонбином, и они маленьким треугольником, снижая скорость, подобрались к селу, где далекие от цивилизации домишки ютились один рядом с другим, вырастающие снизу, как квадратные сталагмиты, в один-два этажа. Тощие улочки, с выбитыми прямо в земле ступеньками, помогающими забираться вверх по склону, на котором продолжали рассыпаться жилища, не были освещены. Единственным местом, у которого горела какая-то лампочка, была постройка рядом с мечетью, чей минарет всевидящим оком возвышался над однотипными и простыми обиталищами населения. Лео остановился у кустарника, не доехав до поселка. Спешившись, он подождал, когда к нему подойдёт Хонбин и кивнул, спрашивая, куда дальше? Никаких табличек с названиями переулков и номерами домов не было.

— Она сказала, что выдали её замуж за лавочника, значит, нужно искать дом с торговым первым этажом, — шепнул Бродяга и, пригибаясь, троица бесшумно втекла меж стен. Все спали, и только ослы, козы, бараны да коровы на задах дворов, в сараях, иногда могли издать шорохи. Каждый раз, пробыв в подобных уголках по несколько месяцев, банда возвращалась в родную страну немного одичавшей, не представляющей, как люди живут в таком количестве огней, света, шума. Поэтому они спешили провести немного времени в буддийском монастыре, где были воспитаны, и вернуться обратно к исполнению своего долга — борьбе с преступностью и любыми видами зла и несправедливости. Такими, какую они хотели предотвратить сейчас.

Темнота ночи не мешала им обыскивать дома, заглядывая в них и, при возможности, забираться в окна, чтобы убедиться, что там нет той, которую они ищут. Но логика подсказывала, что её должны были держать где-то там, где мешала бы сбежать решетка. Неужели бы не попыталась пленница унести ноги, спастись сама? Или это не имеет смысла? Если она пыталась сбежать от мужа, но была поймана, несомненно, она может считать, что уже всё бесполезно, и смиренно сидеть даже за открытой дверью. К счастью для ищущих, домов было не так уж много, и вскоре, проверив половину деревни, Хонбин наткнулся на здание, подходившее по описанию; на первом этаже расположилась закрытая на ночь лавка, со второго доносился мужской храп, а ниже первого, на уровне земли, виднелось два подвальных окна, зарешеченных, как темница. Лео подошёл к ним и устремил внутрь свой пронзительный, различающий в кромешной тьме почти всё взгляд. Обернувшись, он кивнул Хонбину. Приняв сигнал, тот осторожно подошёл к окну первого этажа и, открыв его, забрался внутрь. Чтобы не испугать девочку, ей нужно было объяснить, что её хотят спасти, а поговорить с ней на её языке мог лишь Бродяга. Опустив ноги на половицы, он огляделся, выяснил, что это было подобием складского помещения, прошёл, не задевая, мешки и ящики, очутился в коридоре. Для того, кто полжизни лазил по чужим квартирам и домам, тайным местам и убежищам, прокрадывался в неведомые лабиринты подпольных мастерских и фабрик, найти лестницу в подвал не составило труда. Хонбин достал отмычку и, уткнувшись в запертую дверь, принялся взламывать замок. Ему приходилось справляться и со сложными, специально замудренными замками, поэтому обычная замочная скважина от первобытных воров не могла остановить его. Повернув отмычку, он открыл дверь и скользнул за неё, такой же неслышный, как сон той, что лежала на пыльном полу возле каменной стенки. С головы до ног в черной парандже, невысокая девчонка свернулась клубком и пыталась забыться и спать, чтобы не мучиться ожиданием смерти. Хонбин кротко подошел к ней, присел на корточки и в одну секунду обхватил её одной рукой, другой зажав рот. Очнувшаяся загудела ему в ладонь, брыкаясь и трепыхаясь, что было сил, хотя длинная прочная чадра мешала, запутывая руки и ноги.

— Тише, тише, — заговорил молодой человек на фарси. — Я пришёл, чтобы спасти тебя. — По глазам было видно, что его услышали, но сопротивляться не перестали. — Ты хочешь уйти отсюда? Хочешь избежать смерти? — Девчонка замерла. — Давай поговорим? Ты обещаешь не шуметь? Не кричи, ладно? — Она осторожно кивнула и он плавно, чтобы в любой миг успеть заткнуть её, стал отводить руку в сторону.

— Что вам нужно? — провела она по своим губам, отряхиваясь от его касаний. Типичное мусульманское воспитание — прикосновение чужого мужчины непозволительный грех. Могла ли одна из взращенных таким образом изменить мужу?

— Спасти тебя. Я пришёл забрать тебя, чтобы тебя не подвергли казни.

— Зачем? Кто вас послал?

— Никто. Я хочу помочь тебе. — Она забилась в угол. — Как тебя зовут?

— Вас муж послал, да? Он хочет доказать всем, что я с мужчиной сбегала? Не пойду! И без того меня казнят, зачем он ещё чего-то от меня хочет? — Хонбин вздохнул.

— К счастью, я не знаком с твоим мужем. А из того, что я успел о нем узнать, я понял, что он далеко не хороший человек. — Он посмотрел на окно. Пока ещё темно. — У нас немного времени, чтобы определиться, бежишь ты добровольно, или мне забрать тебя силой? Я всё равно не дам тебе погибнуть, так что решай.

— Вы заберете меня силой? — ахнула она, и Хонбин приложил палец к губам, призывая к тишине. — Куда? Мне некуда идти. Семья от меня отказалась, муж же отрекся. Я опороченная. Меня и в других сёлах либо забьют, либо вернут сюда, и меня всё равно убьют.

— Я увезу тебя гораздо дальше отсюда. Туда, где тебя никто не тронет. Я задаю тебе вопрос ещё раз: ты хочешь спастись?

— Чего ради? Чтобы меня вы били? — Она обняла себя руками, поджав колени к груди. — Я думала, что где-то лучше может быть, потому и пыталась убежать. Мне всегда говорили, что замужем все одинаково живут, надо терпеть поэтому всё. Я терпела, четыре года терпела, да не выдержала, когда он опять меня лупить начал, да за волосы таскать. Сбежала, да поймали. Никуда не деться. Везде всё одно. Этот муж помрёт, так другого найдут, тоже бить будет. А дома отец врежет, если что не так сделаю, или братья, или кормить не будут, пока работать лучше не стану. Куда сбегать? Зачем? Лучше пусть убьют завтра, всё ж отмучилась своё.

— Он заставлял тебя много работать? — нахмурился Хонбин.

— С рассвета до зари. И мать его меня гоняла. А что делать? Я пока дома жила, меня отец гонял. Меньше, конечно, но то отец, а это муж. Ещё Аллах и детей не дал, значит, я не такая — меня бить нужно. — Хонбину захотелось удариться головой самому от подобных рассуждений. Он не впервые сталкивался с подобным. Конечно, в городах и более передовых исламских странах такого не было, но стоило отдалиться, зайти по тропам, которые вели в такие вот забытые всеми места, как творился настоящий варварский беспредел, где телевидение и радио способны воспринять за чудо, а верховенство и главенство мужчины не обсуждается. Они могут делать всё, что угодно, а слова женщин и их жизни ничего не значат.

— Ты у него одна жена? Сколько ему лет?

— Одна. Одного года они с отцом, стало быть, по сорок четыре им. Он при большом хозяйстве, с деньгами, поэтому я в дом свой честь принесла, что он меня взял, да вот, не угодила ему…

— Послушай… — так и не зная, как её зовут, опустил обращение Хонбин. — Завтра тебе никто быструю и безболезненную смерть не обещает. Тебя покалечат и будут долго-долго бить, пока ты не умрешь. Ты этого хочешь? Я предлагаю тебе выжить, уехать отсюда туда, где никто тебя не тронет и пальцем, где о тебе будут заботиться. Ты веришь мне? — Девчонка не собиралась выковыриваться из угла, и смотрела если не подозрительно, то почти равнодушно. Все шестнадцать лет она видела мир с одного ракурса: ежедневные молитвы, чтение Корана, побои и тяжелый труд. Откуда ей было знать, что существует другая жизнь, что бывает другое существование? Она не могла представить ничего, кроме этого села, стареющего отъевшегося мужа, жуткой свекрови, насилия и общественного мнения, которое играло решающую роль в судьбе каждого жителя деревни. С минарета вдруг донесся призыв муэдзина. Хонбин понял, что вскоре начнёт просыпаться народ, и будет поздно. Сделав молниеносное движение, он скрутил девчонку в охапку, сунул ей под нос чистый платок, заранее смоченный одурманивающим и усыпляющим средством и, подержав с полминуты, перекинул вырубившееся тело через плечо. Когда человек не может позаботиться о себе сам, о нем следует позаботиться другим.

Бродяга поднялся с нетяжелой ношей на первый этаж, передал через окно сверток в руки Лео, подхватившему персиянку, как пушинку.

— Ты увози её, а мы с Эном тебя скоро догоним, — он посмотрел на Хоакина. — Пошли, быстренько поднимемся наверх. Руки чешутся отмутузить одного урода.

— Ну вот когда я уже отдохну, а? — проворчал друг и залез к нему в дом. Тихо, быстро и бесследно они настигли спящего владельца лавки, избили его до полусмерти, не дав издать и звука, и растворились, догнав Лео, когда начало светлеть.

На небольшом распутье они притормозили. Одна непрочерченная тропа вела к Вавилону, а другая, едва проглядывающая, уходила в сторону другой части пустыни, где ждали троицу её пожитки и палатка, в которой они обитали последние недели.

— Вы можете везти девчонку к нам и собираться, а я всё-таки попрощаюсь нормально с Маликой. — Небо стремительно голубело, но не спавшие почти сутки воины ещё были полны сил. Разве что Хоакин хотел поскорее найти какой-нибудь приют, но когда он понял, что Хонбин навострился в притон, то надумал к нему присоединиться.

— Лео, мы подтянемся позже, ладно? Осторожнее! — распростились они ненадолго и пришпорили коней, повторяя по новой ночную дорогу. На этот раз она показалась ещё более долгой, но теперь они уже окончательно определились, что больше ни во что не ввяжутся до отпуска. Вымотанные, но морально удовлетворенные подвигами, молодые люди жаждали навестить старых друзей, поведать родные просторы. Никакая награда им нужна не была. Они творили добро во имя добра, и каждое предотвращенное зло и противозаконие уже являлось для них подарком.

Хонбин снова выдал дробь подошвой, и они вдвоём с Эном спустились под пески, где, на удивление, музыка грохотала ещё сильнее, чем ночью. Встав в проходе, пока никому не мешали, товарищи огляделись. За столиками было не так уж много людей. В основном все уже расходились, а из недавно зашедших были скорее деловые люди. Бродяга поискал глазами свою любовницу, но не увидел её среди официанток, которых осталось всего три на весь зал. Уставшие и подработавшие за ночь и любовными услугами, другие девушки, наверное, ушли спать. Обидно будет, если его избранница уже занята другим. Бродяга подошёл к мужчине-администратору, который вертелся у бара, мучась тем, что сигнал его мобильного не брал.

— Ещё раз здравствуйте, — улыбнулся Хонбин, говоря без акцента, так что не разбирающиеся в восточных национальностях никак не могли угадать, кто же он по рождению? — А Малика у себя? — Мужчина обернулся к нему и застыл. Взор его стал каким-то озабоченным, даже ошарашенным. Парень ждал ответа, но тот хлопнул губами, и Хонбин решил, что его не расслышали. — Малика у себя?!

— Она… нет… её нет сейчас, — замотал тот головой, запоздало попытавшись спрятать с лица растерянность. — Выпьете что-нибудь? Угощаю, как постоянных клиентов. — Молодой человек прищурился, чувствуя что-то неладное. Он обернулся к Эну. На том тоже читалось недоверие к происходящему, в котором было что-то странное.

— Я загляну к ней, — сказал Хонбин и пошагал во внутренние комнаты. Всполошившийся мужчина подпрыгнул с места и попытался остановить его.

— Не стоит, говорю же, её нет сейчас, будет позже. Заглянете в другой раз!

— Мне нужно сейчас! — огрызнулся Бродяга, убрав от себя руку распорядителя. Эн не отставал от него. За боковой дверью тянулся узкий коридор, сворачивающий дважды: к кухне и подсобкам, и покоям проституток. В конце он упирался в ещё одну дверь, которая вела к запасному выходу, которым пользовался персонал, или через который можно было бы спастись, обвались главный вход. Все комнаты спален выглядели одинаково, и единственное, что вспомнил Хонбин — у Малики была не крайняя. Ему незачем было запоминать нумерацию, ведь его водила туда она. А без неё он сначала распахнул одну, обнаружив за ней дрыхнущего пьяного голого мужика, и девицу, приводящую себя в порядок, потом толкнул другую и тут же узнал «келью» его любовницы. Кровать была в беспорядке, но на ней никого не было. Женщина лет сорока мыла пол возле постели, начав приподниматься с колен при появлении гостей.

— Я же говорю, её нет… — лебезил сзади мужчина. Хонбин хотел было уже прикрыть обратно, когда понял, что алая простыня как-то неравномерно красная. Замедлившись, он ступил внутрь, и осторожно подойдя к кровати, с ужасом стал понимать, что простыня вовсе и не была такого цвета. Она была мокрой и красной от крови, разлившейся по ней. Женщина попыталась закрыть собой ведро, вода в котором тоже побагровела.

— Где она?! — крикнул Хонбин мужчине. — Что произошло?!

— Ничего, ничего не произошло! Малике понадобилось срочно уехать, — понес он очевидную ложь. Эн вытащил клинок и приставил его к горлу говорившего, не успел тот и заметить, как это произошло. Второй парень приблизился к нему, держа боковым зрением под наблюдением уборщицу. В Вавилоне никогда не знаешь, от кого ждать подвоха.

— Я спрашиваю последний раз: где Малика?

— Я не знаю! — Эн резанул слегка кожу, плавно погружая в неё кинжал. Мужчина вскрикнул. — Я не виноват! Я не знаю, что это были за люди! Их было четверо! Они внеслись, схватили её, и повели сюда! Я ничего не мог сделать! Вы же знаете, у нас даже нет охраны! — Хонбин знал, что и это ложь. Охрана тут была всегда, замаскированная под постояльцев и посетителей. Он достал нож тоже и покосился на уборщицу. Та испугано прикрылась дверью, и, пропав из поля зрения администратора, едва заметно покачала головой. Разумеется, то, что он говорит неправду, чуется за версту. Он не позволил бы никому схватить свою работницу и сделать с ней что-то, не заплати ему кто-то денег.

— Где она?! — яростнее потребовал Хонбин, предугадывая, что уже не застанет той, которая дарила ему столько часов удовольствия, живой. Сердце заклокотало от обиды. Он хотел попрощаться с ней. Да, он не любил её в том смысле, каком представляется настоящая любовь, но она была дорога ему. Она была хорошей девушкой, она знала, кто плохой, а кто хороший, она не первый год помогала им, рискуя собой. Пырнув мужчину до середины лезвия, Хонбин посмотрел ему в глаза. Тот взвизгнул, но орущая музыка не могла никого всполошить. Не потому ли она и была ввернута на всю катушку, чтобы в зале никто не слышал криков девушки?

— За мной, туда, пожалуйста… — указал схваченный и повел их дальше, к концу коридора, к последней запертой двери. Перед той стоял высокий стражник. Он схватился было за пистолет, но Эн плотнее пригрозил лезвием у горла мужчины, и тот лишь открыл им доступ дальше. Справа на верх вела железная лестница, а налево протянулось небольшое пространство, где были свалены тюки с тканями для пошива экзотической и колоритной одежды проституткам, стояли шкафы, набитые разным хламом для нужд таверны. И в дальнем углу, на деревянном темном полу, прикрытое какой-то драной тряпкой, лежало тело Малики. С болезненным скрежетом в груди, Хонбин приблизился к нему и опустился на колени. Отодвигая постепенно материю, он с отвращением и ужасом обнаруживал исполосованные плечи и руки, в глубоких порезах. Перевернув её с бока на спину, молодой человек увидел истыканную и израненную клинком грудь, из которой уже вытекла почти вся кровь. Закрытые кем-то глаза на истерзанном лице не могли упрекнуть в том, что он отлучился в тот момент, когда за ней пришла смерть. Если бы он не умчался спасать другую, то защитил бы её! Но почему с ней расправились так жестоко? Хонбин приподнял её тело и провел пальцами по лицу, убирая с него волосы. Тем страшнее была картина убийства, что сквозь следы пыток и мук, девушка даже теперь была красива. Прижав её к себе, парень поцеловал её окровавленную щеку.

— Прости, Малика, прости, что не уберег тебя. — Опустив её обратно, он поднялся. — Я никогда тебя не забуду. — Развернувшись к дрожащему и раненному «метрдотелю», понукаемого Хоакином, Бродяга выставил вперед нож и, не думая, ещё раз пырнул им того в живот.

— А-а!!! Что вы делаете? Я всё расскажу, всё! Что вы хотите знать?! Их было четверо, говорю же! Они уехали часа полтора назад. Они хотели что-то узнать, поэтому спросили Малику. Видимо, она не хотела говорить…

— Что она могла знать? И как они могли подумать, что она что-то знает?! — Хонбин пырнул его снова.

— Прекратите, прошу! Да, да, это я сказал, что она знает! Я! Довольны? Им нужна была информация о ком-то подозрительном, но я ведь ничего не знаю! Я сказал, что с самыми молчаливыми посетителями общается Малика, и они пошли к ней! — Услышавший подозрительные звуки стражник сунулся в этот закуток, и Хонбин, поймав его за шкирку, затянул внутрь полностью и, пока тот не пришёл в себя, вырубил сильным ударом по затылку, после чего опять вернулся к мужчине, истекающему кровью.

— Дальше, говори всё!

— Всё, говорю всё, как на духу! Им нужно было знать, кто мог совершить этой ночью что-то возле станции. Я и сказал, назвал всех, кто приходил сегодня ночью, описал. Мне тоже угрожали, сулили деньги. Деньги я не брал, но ведь за жизнь-то страшно! Я сказал, что ничего не знаю о вас, а кто может знать? Спросили они. Я позвал Малику, сказал, расскажи, тут вот интересуются твоим знакомцем. — Осознав, что виноваты в смерти девушки именно они, ведь искали сорвавших переправку оружия, Хонбин окончательно вышел из себя. Этот низкий тип переложил всю ответственность на несчастную девушку, подставил её, и она подверглась пыткам. С разворота полосонув грудь мужчины, пока его придерживал Эн, Хонбин ранил его ещё несколько раз и бросил под лестницу. Сомневаться не приходилось, что он был осведомителем и передатчиком у преступников. Мир не обеднеет от такой потери. Со стонами и кряхтением, он завалился вниз. Мрази достойная погибель.

Дверь скрипнула, и среагировавший Эн безошибочно вытянул руку с кинжалом, прислонив его к шее показавшегося. Но это была одна из подруг Малики, другая проститутка. Испугавшись, она вздрогнула, посмотрела Хоакину в глаза, но не отступила. Переведя взгляд на Хонбина, она ловко достала из декольте записку и протянула её ему.

— Когда Малику отволокли сюда, она была ещё жива, — шепотом сказала она и исчезла, прикрыв за собой. Развернув маленькую бумажку, Хонбин прочел знакомый почерк, написанный угасающей рукой, превозмогающей себя, чтобы сообщить всего одну фразу: «Я ничего о вас не сказала, ибн Бин». Она даже не обратилась к нему по его имени, боясь, что записка не дойдёт до него. Поджав задрожавшие губы, Бродяга сделал глубокий вдох. В эту минуту он ненавидел этот мир и не видел никакого смысла в его спасении. Ему хотелось убивать. Он ненавидел ту шестнадцатилетнюю дурочку, из-за которой он уехал из Вавилона, он ненавидел всё, что помешало ему быть здесь и сохранить Малике жизнь.

— Мы сможем настигнуть их, — произнес Эн. — Едем?

— Да, — севший голос Хонбина не смог осилить больше одного слога. Вернувшись к мертвому телу, он подхватил его на руки, зная, что если оставить его здесь, то оно просто окажется выброшенным на помойку. После того, как он догонит тех четверых, что сотворили это, накажет их и отомстит в полной мере, он достойно похоронит Малику в этой пустыне, которую она украшала собой, в которой провела полжизни, чьей дочерью была.

Поднявшись по этой самой запасной лестнице, молодые люди выбрались на поверхность. Хонбин забрался на коня и Эн помог ему поднять себе на колени бездыханную Малику. Придерживая её, он мчался во весь опор, понимая, почему его раньше учили жестокости, почему она была уместна. Они радовались тому, что предотвратили посылку партии оружия, обойдясь без жертв, а что же в итоге? Те, чьи жизни сохранили они, пришли и забрали невинную, ту, которая ничего им не сделала. Никогда, никогда больше Хонбин не станет оставлять в живых преступников. Он искромсает их всех, до последнего, истребит ублюдков. Солнце поднялось высоко, палило нещадно, но воин ничего не чувствовал, кроме злости, требовавшей крови и мести. Впору было пролить слезы на эту сухую и бесплодную землю, но он был слишком закален для выражения своих чувств и эмоций. В душе его шел дождь и гремели грозы, но вокруг простиралась бескрайняя пустыня, которую он не удобрит ничем, кроме крови врага.

Быть женщиной

На четырёх деревянных столбах толщиной в кулак держалась грубая холщовая ткань, привязанная за свисающие концы к кольям, вбитым в землю. Типичная кочевническая конструкция не выглядела и не была прочной, но от песчаных бурь спасала, особенно когда завешивались дополнительно наброшенные на неё неровные лоскуты полосатых и пестрых материй, когда-то ярко зеленых, желтых, синих и красных, а теперь затертых пылью дорог оливково-болотистых цветов. Сейчас они были закинуты вверх, пропуская до середины палящее пустынное солнце, но оставляя в тени дальний край у натяжной стенки, у которой валялись рюкзаки, мешки с пожитками, тюки, служащие лежанкой. На них и очнулась украденная перед казнью персиянка, удивленно и со страхом пытающаяся понять, где же она оказалась? Машинально поправляя черную паранджу на себе, чтобы не выбились из-под неё волосы, и не открылся нигде участок тела, девушка приподнялась, щурясь лучам, бьющим ей в лицо. Сначала они превратили поле зрения в сплошную белёсую пелену, обрамленную черной рамкой неровного шатра, как выход из пещеры, каких было в достатке в горах неподалеку, но потом, когда она приподняла руку и выставила её козырьком, прикрывая верхнюю половину горизонта, из пламенного дрожащего воздуха выступил темный силуэт, согнувшийся над грубо сколоченной бочкой галлонов на десять. Присматриваясь, девушка различила распрямляющуюся голую спину, исполосованную уже бледными шрамами и двумя более темными рубцами слева и справа, словно кто-то взмахнул саблей и выступавшие лопатки попали под лезвие, а на желобке позвоночника следа не осталось. Обнаженный до пояса незнакомец зачерпнул воды из бочки и пил из ковша. Две-три капли, скатившиеся по его подбородку, блеснули на солнце и упали. Персиянка успела хорошенько разглядеть неизвестного сзади и в профиль, прежде чем он обернулся и увидел, что она его любопытно разглядывает. Две пары карих глаз встретились. Обе неуверенные, хранящие какую-то неразгаданную детскую невинность, несмотря на то, что пережили достаточно на своём веку. Лео отвел взгляд первым, вернувшись к своему занятию: он заштопывал порвавшуюся от изношенности рубашку, воспользовавшись чем и ополоснулся, плеснув на себя воды, завозимой сюда погонщиком ишаков. От непрекращающейся жары он и попил её, и, видимо, плеском разбудил похищенную. А может быть она и сама, пробыв несколько часов в искусственном сне, пришла в себя.

Пройдя от неё в метре, он уселся на всякий хлам, грудой собранный в разваливающийся холм, и взялся за иголку с ниткой, отложенные пять минут назад. Девушка, надеявшаяся услышать какие-нибудь объяснения, непонятливо пронаблюдала, как на неё больше не обращают никакого внимания, ничего не говорят ей. Сомневаясь и пугаясь этого чужого по виду иноземца, превышающего её в росте на полторы головы, некоторое время она следила за работой его натруженных, но от того не менее мастеровитых пальцев. Никогда в жизни она не видела, чтобы шитьём занимались мужчины. Пряхами и портнихами у них были даже слепые старухи, но никогда — мужчины. Уставшая ждать, когда он заговорит первым, девушка решилась:

— А где тот, что украл меня? — Лео остановил своё занятие и посмотрел на неё. Большую часть слов он понимал, но кое-что мог и упустить из вида, но чаще общий смысл понимался им правильно. Однако это не изменяло того, что ответить он не мог. Спасённая от смерти вперила в него взор, опять прождав напрасно каких-либо слов. — Это был твой друг? — Лео растерянно покосился вокруг себя. Облизнув губы, он замер с недошитой рубашкой на коленях. — Ты не знаешь того, кто забрал меня? — Воин покачал головой и похлопал по груди, давая понять, что человек, о котором идёт речь, ему не чужак, и он сам тоже имеет отношение к происходящему. — Ты заодно с теми, кто увез меня? — Лео кивнул, и оставленная ему под присмотр начала понимать, почему он молчит. Последив за ним ещё с две минуты, растерянно оглядывающимся, будто ищущим, чем выразить свои мысли, она осознала — он немой. — Ты не можешь говорить, да? — Он согласно опустил глаза, заодно показывая, что тема не нуждается в развитии. — Но ты меня понимаешь… это хорошо. — Осторожно встав, она не знала, куда пойти дальше? Посмотрев за полог палатки, девушка не увидела ничего, кроме бесконечных тонн песка и безжизненных барханов. Ей хотелось подойти к неизвестному и, фактически рефлекторно, отобрать одежду, чтобы зашить самой. Но она боялась к нему приближаться. Зайдя немного сбоку и сзади, она вновь очутилась с ракурса его сутулой спины. Черные, как смоль, волосы до плеч были присобраны темно-фиолетовой лентой. — Как тебя зовут? — Лео быстро зыркнул через плечо и продолжил зашивать дырку. — Я Заринэ, — тихо сказала она. Вдруг им и без неё всё известно? Аллах, что же с ней теперь будет? Зачем её увели от казни? То бы она уже была мертва и избавлена от нужды терпеть эту жизнь и пытаться понять каких-то странников, завладевших ей. Но что, если бы она попала в ад после смерти? Вся родня ведь сказала, что она грешница, а когда ей было исправить свои ошибки? Она даже не понимала толком, что не так делала. Она с радостью бы была праведной, и пыталась быть таковой, но в какой момент этого не вышло? Может, и хорошо, что ей не дали погибнуть — теперь успеет заслужить путь в рай. Только бы узнать, что от неё нужно этим мужчинам?

Услышав её имя, происходившее от персидского «золотая», Лео задумчиво отложил занятие и опять стал разглядывать гостью их скромной цитадели путешествующих дервишей. Заринэ. Совсем юное лицо источало полное неведение по поводу всего на свете, но оно было красивым по чертам. На этот раз пристыдились те очи, опустив черные длинные ресницы вниз. Какой ребенок! Как только в этих местах умудрялись выдавать замуж таких несмышленых и недозревших? У этих людей, аборигенов, совершенно нет элементарных понятий возраста, развития, разумности и сопоставимости. Наука и прогресс, прежде считавшиеся Лео врагами природы, не нужными земле, показались необходимыми. Буддийский монастырь, где он провёл большую часть жизни, не нуждался ни в чем благодаря мудрости наставников, но там, где нет мудрости, должно быть хотя бы здравомыслие, которое способно упорядочить общество, его взаимосвязи и взаимодействия. Ведь, если подумать, естественно природного здесь тоже слишком мало.

Девушка вернулась на образованный скарбом топчан, затеребив пальцами пальцы. Она никогда не видела таких вот молодых людей, как этот. Утонченное лицо, раскосые глаза, никакой обрюзгшей лености, видно было, что он постоянно в деле, что он не просиживает дома, погоняя жён и сестёр. Он был таким самостоятельным… даже шил сам!

— А вы вернёте меня обратно? — спросила она, видя, что он ещё на неё смотрит. Лео отрицательно покачал головой. — Никогда? — Теперь он кивнул. Заринэ стала размышлять о будущем, которое вдруг появилось у неё. Прежде она бы не взялась за это, ведь для того, чтобы знать, что делать, ей нужно было просто слушать отца, братьев, мужа. Ей никогда не приходилось ничего решать самой. У неё были обязанности, которые она исполняла. Возможно, тут они тоже появятся? С ней никогда ничего не обговаривали и не советовались. Свекровь могла лишь указать на недочеты, да распекать по пустякам, уча наперед, как что лучше делается. Стоит подождать, наверное, и всё разрешится. Но имеет ли право она смиренно ждать распоряжений неизвестных? Заринэ посмотрела на Лео. — Вы правоверные? — Растерявшись, воин чуть не кивнул, восприняв на фарси дословно, как правую веру. Он был наполовину буддистом, а наполовину воспитанником определенной философии, развитой в обители, где он вырос, и считал, что это самая истинная установка жизни. Но вовремя поняв ошибку, Лео покачал головой, признавая, что он не мусульманин, которого подразумевала девушка. Она поспешила отвернуться. Итак, они неверные. Они всё-таки враги. Какой смысл был ей спасаться от смерти, чтобы попасть в лапы тех, кто носит скверну и не чтит Коран? Они точно так же сведут её в могилу, за которой её уже будет ждать вечное наказание. Заринэ подскочила, решив убежать отсюда. Лучше вернуться в родное село, пусть закидают камнями! Оставаться тут невыносимо! Чем? Она не думала и не понимала, просто нахлынувшие чувства затопили её, и ноги понесли сами. Без мечети, без минарета, у неё даже проваливался счет времени, в котором она не могла сориентироваться — пора ли на молитву? Не слышно голоса муэдзина, в какую сторону она должна поклониться? Но мысли её сбились вместе с телом о кого-то, кто появился на входе. Отлетев от него назад (Лео даже не двинулся, чтобы попытаться остановить её), Заринэ узнала того, что утром уговаривал её выйти из темницы. Но теперь он не улыбался, и в упор её не видел, а за его спиной шёл ещё один, смуглый, похожий на этих двоих. «Наверное, все они из одного разбойничьего племени» — подумала персиянка и забилась в угол.

Хонбин подошёл к бочке и без лишних фраз посмотрел на Хоакина. Тот приблизился и, набрав воды в черпак, стал поливать тонкой струёй ему на руки, с которых та полилась уже прозрачно-красной. Лео заметил это и, опять отложив рубашку, обернулся к друзьям. Вопросительно кивнув Эну, он получил от того осторожное покачивание головой. Стиснутые губы выдавали напряжение. Его руки тоже были перепачканы, и, скорее всего, одежда, но на этих выгоревших и замызганных халатах невозможно было заметить новых пятен. Отмыв ладони, Хонбин выбежал из палатки и, сняв хлыст, привязанный к крупу коня, зашагал прочь, размахивая им. Отойдя на достаточное расстояние, он принялся нещадно хлестать им песок, пиная его, поднимая столбы мутных крупиц, рыча, надрывно выстанывая и продолжая избивать вокруг себя пустыню. Лео опять перевел взгляд на Эна.

— Малики больше нет, — сообщил, наконец, тот. На их родном корейском, так что глядящая в оба Заринэ никак не могла понять происходящее. Интерес Лео ещё не был удовлетворен, и Хоакин продолжил: — Те люди, которым мы ночью испортили дело… они искали нас, и след вывел к Малике, которая знала о Хонбине. Но она нас не выдала. Они зверски с ней поквитались за молчание. — Эн потёр смоченным платком свои руки. — А мы с Бродягой настигли их и поквитались с ними. Не менее бесчеловечно. — Посчитав ладони сносно чистыми, воин неприязненно заметил кровь под ногтями и, едва не убрав уже платок, принялся тереть с новой силой. — Мы не стали привозить Малику сюда, чтобы не напугать эту… — Эн посмотрел на зорко хлопающую глазами девчонку. — Похоронили под деревьями на границе пустыни. Бродяга сказал, что вид там лучше, чем в этих нескончаемых песках… — Они опять посмотрели на потихоньку унимающегося товарища. Истерзав почву под ногами и выбив из себя более-менее ярость, он опустился на корточки и сунул лицо в ладони. Нельзя было сказать точно, что он вспоминает сейчас с большим чувством: ночи любви с покойной любовницей, или расправу над теми, кто убил её. Крики последнего, пытавшегося сбежать, но пойманного и испившего собственной крови после того, как ему отрезали руку, поднявшуюся на беззащитную женщину, ещё стояли в ушах Хонбина. — Что ж… — Хоакин повернулся и, как покупатель в зоомагазине, стал рассматривать приговоренную к казни. — Меня зовут Эн. Вот так просто: Эн. Одна буква. Можешь звать меня Незнакомцем, Анонимом, Инкогнито — как тебе удобнее. А как твоё имя?

— Заринэ, — прошептала она. Не сосредоточившийся на услышанном, он, в отличие от Лео, никак не перевёл его, за что был окружен подступившим другом.

— Что? — спросил он у нависшего над ним Тэгуна. Тот указал глазами на девушку. — Что? — не понял Хоакин. Тот мотнул головой в её сторону. — А, ты не смог ей представиться? Один момент. — Эн указал на него, обращаясь к Заринэ на ломаном, но доступном фарси. — Это Лео. Если что-то нужно будет — он откликается, но, к сожалению, ничего тебе не скажет. Впрочем, ты, скорее всего, уже это поняла и без меня, если проснулась достаточно давно.

— Я поняла… — Эн собрался достать что-нибудь поесть, но когда отвернулся от Лео, получил от того лёгкий толчок и опять развернулся.

— Да что такое? Что ты на меня так смотришь? — Тот указал пальцем на них троих поочередно, а потом ткнул в девушку. Нахмурившись, Эн проследил за этапами жеста и, округлив глаза, выдохнул: — Что? Брат, тебе тут напекло что ли? Где больше, голову или уже готово блюдо яйца в мешочке? Мы не будем пускать её по кругу… — Толкнув его в плечо, Лео зло выдохнул и полез за блокнотом, где быстро что-то написал и развернул к товарищу.

— Заринэ — золотая, — прочёл молодой человек и, секунду подумав, протянул: — А-а… Да, как-то символично. Наша банда называется «золотые», а она — золотая. — Эн взглянул на сидевшего в отдалении всё в той же позе Хонбина, не слышавшего их беседы. — Только, боюсь его это не очень-то успокоит. Дня три минимум он будет ненавидеть эту золотую за то, что из-за неё покинул Вавилон и не спас Малику. — Подняв руку, будто предотвращая поток слов от Лео, Хоакин назидательно изрек: — Знаю, она не виновата, что так произошло, но кто из нас способен не проводить аналогий и избавляться от невольных ассоциаций?

— А он от рождения немой? — подала голос Заринэ. Эн отвлекся и, увидев в лице Лео разрешение говорить о нем, что вздумается, не сразу решил, какую легенду выдать, или обойтись правдой?

— Скажем так: с возрастом нужда в разговорах отпала совершенно, хотя по молодости кое-какая была.

— То есть, он может говорить, но не хочет? — уточнила девушка.

— Что ты пристала? Не может. Но и не хочет тоже, — добрался Эн всё-таки до сухой закуски, не надумав сварить им какой-нибудь обед. Они собирались сниматься с места в этот час, но отъезд непредвиденно отсрочился. Да и было ещё кое-что… Ему не хотелось говорить об этом, пока не подойдёт Хонбин.

Персиянка, оставленная ненадолго сама с собой, продолжала изучать со стороны странников. Ничего в них не предвещало никакого зла, хотя один из них, отошедший в пустыню, был в гневе, и, казалось, способен раскрошить любого, кто его тронет в этот миг. Но её вниманием владел Лео. Беззвучный, плавный, аккуратный, сторонящийся, он был, помимо всего, непередаваемо прекрасен. Заринэ не называла его в мыслях этим эпитетом, не имея опыта оценки мужчин по внешности. Разве могла какая-то девчонка признавать мужчину каким бы то ни было? Но всё её существо, всё инстинктивное и бессознательное, что было в ней, восхищенно всё сильнее замирало при каждом взгляде на Лео. Её несложная душа, примитивное мышление и незатейливая натура не могли управлять своими повадками деревенской необразованной девочки, которая не отводила взгляда от того, о ком думала, пока её не ловили за этим. И волнение на лице, рождающееся только при мыслях о Лео, тоже выдавало эмоции, которые она ещё не распознала в себе, но которые были такими естественными для шестнадцати лет. Родись и живи она в другой стране, в другом государстве, она бы могла затаиваться с подругами-школьницами к коридорах учебного заведения и обсуждать привлекательного парня, но при данной ей судьбе Заринэ не знала даже, что подобное бывает. Пробудь она ещё пару-тройку лет в прежних условиях, и её внутреннее устройство стало бы окончательно окостенелым, не поддающимся ничему, кроме следованию правил Корана, но пока, вырванная внезапно из привычных условий, отрубленная от корней, девчонка ещё формировалась, ещё расцветала, и чутко улавливала, несмотря на то, что по первости многое вызвало отторжение и отвергалось, как неприемлемое.

Кое-как велев себе примириться со случившимся, Хонбин поднялся, когда солнце сместилось больше чем на час с тех пор, как они с Хоакином вернулись. Угрюмо войдя под покровы палатки, он посмотрел на спасённую ими девушку, не догадывавшуюся о том, косвенной причиной чего послужила. Не испившая до сих пор даже воды, она ещё не пришла в себя, но Лео предусмотрительно подставил ей чашку и тарелку с финиками и инжиром, которыми часто приходилось поддерживать силы в долгих переходах. Надев собственноручно залатанную рубашку, он ждал сигнала готовности к отъезду от Хонбина, но вместо него тот швырнул слегка измятую пожелтевшую бумажку. Лео поднял её, определив в ней удостоверение личности какого-то китайского подданного. С любопытством посмотрев на Бродягу, он вернул ему документ, ничего ему не сказавший.

— Один из людей, что отвечали за отправку оружия, — промолвил Хонбин. — Он не местный. Более того, он из цинхайской[4] банды, я видел его когда-то. Они никогда не занимались ничем подобным, — переглянувшись с Хоакином, с которым обсуждали мельком это на пути сюда, воин добавил: — Лет пять назад они с главной группировкой Синьцзяня[5] договорились о мире и сотрудничестве, чтобы процветать в своих преступлениях. В первую очередь это наркотики, потом торговля донорскими органами, а ещё безбожное рэкетирство и создание чего-то вроде неофициальной армии под управлением их боссов, но оружие у них своё, и они наоборот стараются не распространять его. Для создания своей армии головорезов, которые в идеале должны держать под контролем весь западный Китай, они пытались завладеть всеми важнейшими школами боевых искусств. — Лео озабоченно выпрямился, уловив направление мыслей. — Да-да, им хочется завербовать к себе лучших воинов, чтобы стать непобедимыми. — Хонбин сжал в кулаке бумагу. — Это не поставщики оружия разыскивали информацию о нас, чтобы поквитаться за уничтоженный товар. Я думаю, что это банды Цинхая и Синьцзяна ищут «золотых», чтобы добраться до наших истоков.

— Ты думаешь, мы нужны им живьём? — задался вопросом Эн, не зная, утешил бы его этот факт или расстроил.

— Я не знаю, — пожал плечами Хонбин. — Вообще не имею представления, что в конечном итоге они могут хотеть? Обучаться тигриному искусству нашей школы или забирать уже готовых воинов? В любом случае, нам нужно как можно быстрее и как можно незаметнее пока вернуться на родину. Тут становится небезопасно даже нам троим.

— А с ней что? — не поворачиваясь, спросил Хоакин о Заринэ.

— А что, много вариантов? — откинулся на вкопанный столб Бродяга, вытянув ноги. — Повезём к учителям. Мне больше предложить нечего. Не к Серину же? — Эн согласно хмыкнул, а Лео обернулся к девушке. Она каким-то образом угадала, что речь зашла о ней. Почувствовав, наконец, жажду, она взяла кружку и судорожно запила воду. — Ты ведь не против уехать отсюда, а? — бросил ей вопрос Хонбин. Подумав несколько мгновений, она осторожно выговорила:

— А кто из вас теперь тот, кому я принадлежу? — поперхнувшись, Эн переглянулся с друзьями. — Чья я женщина?

Любил ли ты когда-либо женщину?

Объяснить человеку, взращенному на совсем другой культурной почве, что он не найдёт больше никаких привычных для себя условностей достаточно сложно. Первым попытался Эн, затем, резче, сформулировал идею свободы и равенства под плащом временного опекунства Хонбин. Но Заринэ в итоге не подала знака, поняла или приняла ли она сведения, лишь замолчав и отвернувшись. Нужно было собираться в путь, чем все и занялись. Дошив, Лео оделся и быстро уложил всё, что требовалось в дорогу, прикрепив к седлу сумки и походный рюкзак. Друзья управились почти одновременно с ним. Сутки им предстояло двигаться по пустынному бездорожью, останавливаясь для передышек, прежде чем они выйдут на твердую землю, где появятся признаки цивилизации, где можно будет отдать лошадей, сменяв их на попутку — какой-нибудь старый фургон со стариком за рулем, чтобы побольше болтал сам и ни о чем не спрашивал. Они бы проделали это всё быстро, если бы не новое приложение в виде спасенной девушки. Впрочем, Заринэ не создала пока никаких проблем, и когда Лео укладывался, даже несмело подала ему котомку, которую он нашёл глазами и собирался взять. Девушка предугадала его движение и успела вперед. Воин коротко кивнул, поблагодарив её. Персиянка интуитивно потянулась к нему, избегая Хонбина, потому что тот ещё источал озлобленность, и Эна, потому что в его лице и взгляде было слишком много мужского, то, что назвалось бы похотливостью или легкой прихотливостью плоти, знай Заринэ такие словечки.

На одного из сменных коней она была посажена. Упорство и желание сбежать покинули её. Куда деваться? Разве есть какой-то выход? Они не трогали её и заверили, что она отныне принадлежит сама себе. «Все мы принадлежим только Аллаху» — хотелось сказать ей, но она не стала размыкать уст. А если она принадлежит только ему, то главное не совершать добровольных неугодных поступков, если же её неволят эти мужчины и везут куда-то — это не по её вине. Заринэ успокаивала себя, как могла, что пока ничего страшного не случилось, хотя до конца не была в этом уверена. Ей всё ещё минутами казалось, что казнь была бы лучшим выходом. Однако стоило ей бросить тайный взгляд на Лео (напрямую глазеть становилось всё неудобнее, слишком часто он перехватывал эти взоры), как поворачивать к дому и желать смерти себе уже не получалось и в мыслях. У них в селе не было таких молодых людей. Каких «таких» — девушка ещё не распознала. Но он был «не такой». Заринэ очень любила коней, хотя никогда прежде не ездила на них. Это были восхитительные животные, к которым нельзя подходить сзади — могут зашибить копытом, которые лоснятся блестящей шкурой на солнце, так что тянется погладить, которые могут покатать, если найдешь с ними общий язык, а могут и скинуть, если не понравишься, их можно кормить с руки, с ними можно говорить, они, всегда думалось Заринэ, всё понимают, но ничего не могут ответить. Именно такого рода существом ею воспринялся Лео. Сильным, понимающим, молчаливым и добрым жеребцом, которого рука чешется погладить, но нельзя — ведь это живое создание, а не вещь, и нужно держаться с уважением и почтением, а не лезть без спроса. Уверенность в том, что он-то к ней не полезет точно, зародилась неизвестно в какой момент и укрепилась до дна сознания. Впрочем, «полезет» воспринималось Заринэ как попытка убить или избить. Ей не могло прийти и в голову, что кто-то кроме мужа может попытаться овладеть ей, как женщиной. И сам муж-то делал это не часто, так что какие-то межполовые отношения не шли на ум юной персиянки.

Её неумение ездить верхом заметилось моментально. Не сумев перейти на рысцу, девушка сразу же затормозила передвижение. Эн готов был подумать над ситуацией, Лео приготовился показывать, как обращаться с поводьями, Хонбин же хотел немедленно, как можно скорее покинуть эти места, мчать отсюда, пока они не нашли бы заказчиков, тех, кто нанял людей, искавших троих путников и убивших Малику. Ему было не до уроков всадничества.

— Тогда ты поедешь с одним из нас в одном седле, — бросил он ей, кивнув на лошадей. Спешившиеся, они стояли полукругом вокруг Заринэ, задрожавшей под покровом паранджи. Её испугала необходимость приблизиться к одному из них. Как это возможно? Нельзя! Нельзя. — Тебе помочь? — нетерпеливо протянул руку Хонбин. Он уже согласен был усадить её перед собой, лишь бы продолжать движение. Девушка отступила, невольно подавшись в сторону Лео, обороняясь им от его товарищей.

— Кажется, она хочет ехать с тобой, брат, — засмеялся Эн, заметив это, и, сунув ногу в стремя, ловко вернулся на круп коня. — Что ж, пожалуй, это лучшее решение. Мы с Бродягой плохо находим общий язык с недозрелыми девочками. — Лео хмуро посмотрел на Заринэ, невольно сделавшую выбор. Его совсем не прельщало ехать с девчонкой бок о бок. Он вопрошающе посмотрел на Хоакина. Тот коварно затряс головой, отчего глаза заискрились фейерверком закатных отблесков, оранжевых на карих очах. — Нет-нет, я её точно с собой не возьму. Разве что могу перекинуть лицом вниз позади, привязав с провизией.

Лео ничего не имел против детей, даже любил их, но шестнадцать лет — это возраст переходный, и любопытствующий останавливающийся на нём взгляд был не тем, которым маленькие девочки рассматривают вокруг себя одинаково всё, от букашек до грузовиков. Чем больше было этих взглядов, тем сильнее замечал он в них то, чего видеть не желал бы — привязанность. Черт возьми, да в связи с чем бы это? Почему она не сторонится именно его? Лео забрался на лошадь и подал сверху руку Заринэ, нехотя, но не проявляя внешнего отторжения. Он хотел бы ей улыбнуться, чтобы показать, что не враг ей, но улыбка — давно забытое для него явление. Каждый раз она давалась ему с огромными усилиями и выходила нелепо, как нервное смущение смешанное с разочарованием. Изредка, когда у них с друзьями выдавался отдых и кто-нибудь рассказывал что-то забавное, он мог засмеяться, беззвучно и недолго, но улыбка требовала чего-то другого, чего в себе он давно не находил.

Заринэ не подала ему руку, теперь отступив и от него. Не имеющий возможности уговаривать, Лео посмотрел на пустившихся потихоньку в путь товарищей. Окинув взором персиянку ещё раз, он чуть надавил на бока животного под собой, и оно тронулось, приподнимая остывающий песок копытами. Впереди замаячили барханы, раскрасневшиеся под последними лучами, прежде чем погаснуть, упав в сон ночной пустыни и став черными, обманно выглядящими так же прочно, как скалы. Девушка оглянулась назад. От временной палатки остались только столбы, задняя стенка из ветхого войлока, да десятигаллонная бочка. А в округе сухой зной, километры песка, никаких ориентиров, никаких людей. Ужас пустыни, что манит безумцев и заставляет держаться в стороне здравомыслящих. Заринэ представления не имела, куда ей идти, домой она не сможет вернуться, а если каким-то чудом и найдёт дорогу, то там ждёт казнь. Она посмотрела в спину удаляющимся молодым людям, выхватила глазами Лео. Не говоря ни слова, она приподняла длинный подол паранджи и быстро побежала, нагоняя его, не успевшего далеко отъехать. Поравнявшись с лошадью, девушка посмотрела на наездника, ожидая, что он заметил её приближение и обернется. Но Лео смотрел прямо. Поджав губы, Заринэ зашагала рядом. Песок проваливался и рассыпался под тонкими подошвами мягкой обувки. Даже копытным было не всегда легко перемещаться по нему, что уж говорить о человеке? Как долго она сможет идти вот так? А если они прибавят скорости? Нужно обратиться как-то к этому мужчине, попросить его взять её к себе. Нет, негодно так делать. Аллах отправляет ей столько трудностей не для того ли, чтобы она всё-таки погибла? Может, того он и желает для неё? Лео натянул поводья и остановился. Посмотрев сверху вниз на упорно топающую Заринэ, он ещё раз протянул ей натруженную ладонь, большую, с длинными покоричневевшими от жары и палящего здешними днями солнца пальцами. Скорее ухватившись за поданную руку, персиянка позволила подтянуть себя, но когда Лео поднял её наверх, она не смогла перекинуть ногу через коня. Когда её посадили до этого в седло в одиночестве, то она свесила ноги в одну сторону. А теперь так сидеть было нельзя — вдвоём можно уместиться лишь сидя друг за другом ровно, либо же убрав седло, но тогда мужчине придётся держать её весь путь, чтобы не соскользнула. Зарине не могла задрать юбку, обнажив ноги до самых бедер, а только так и можно было бы очутиться в позе наездницы перед Лео.

Соскочив обратно, девушка оказалась на грани слёз. Державшаяся до этого, она знала, что слезы не помогут, да и выплакала она их все ещё там, в ожидании смерти и до того, от отношения к ней мужа и его матери. Но теперь, когда она почти смирилась с новой участью, всё шло не так, и она мешалась этим людям, которые убеждали, что спасли её. Спасли ради чего и для кого? Она сделалась обузой даже им. Лео спрыгнул с коня и, без лишних попыток как-то предупредить жестами, что собирается сделать, взял подол Заринэ двумя руками, натянул его и, пока ещё та не поняла, к чему всё идет, стал рвать на две части. Завизжавшая от того, что к ней, вернее её одежде, прикоснулся посторонний, Заринэ привлекла внимание ускакавших немного вперед Хонбина и Эна. Те остановились и вгляделись в происходящее позади. Девушке не пришлось кричать долго: Лео разорвал ткань от низа до бедра одним рывком. Тонкая и бледная по сравнению с черным одеянием ножка мелькнула в образовавшемся разрезе. Подхватив персиянку, как груз, он снова закинул её в седло, но теперь уже у неё вышло усесться, как надо. Одна нога преступно обнажилась, отчего Заринэ судорожно попыталась укрыть её одной из половин подола. Не обращая никакого внимания на её нервные и неспокойные попытки спрятать себя, Лео забрался ей за спину и, взяв поводья перед ней, обведя свои руки по обе стороны от неё, стегнул коня, сорвавшись с места, чтобы скорее догнать друзей. Прижатая спиной к широкой и твердой груди, Заринэ обратилась в каменное изваяние, придерживающее свои надорванные юбки. Никто никогда не смел из мужчин прикасаться к ней как-то, кроме мужа. Но тот прикасался с одним намерением — завалить её на матрас, придавив собой, совершить супружеское деяние и уснуть. В этом не было ничего приятного, скорее наоборот. Подобных посещений мужа она бы с радостью избежала раз и навсегда, но так надо было, потому ладно, если не бил хотя бы. Но когда бил — это уж становилось невыносимым. Оттого и решилась ведь попытаться убежать. Не получилось, поймали. А в итоге… в итоге она всё-таки избавилась от семьи, так мучившей её. Не воспринимать ли происходящее как вторую попытку бегства, только теперь удавшуюся? Когда она бежала в одиночестве, то ни на что не надеялась, кроме Аллаха и своих быстрых ног, но, в конце концов, заблудилась, выдохлась и поняла всю тщетность скитаний. Ей некуда было идти, а в одиночку она никогда бы не выжила ни в пустыне, ни в горах. А вот эти трое явно умели приспосабливаться везде. Они выглядели знающими и умелыми. А что, если это мукаррабуны?[6] Джабраил, Микаил, Рафаил… но почему тогда их только трое? Всё правильно, ведь Маляк аль-маут — ангел смерти, а она жива, и за её душой приходить рано. Так, неужели это посланники Аллаха? Заринэ задумалась над этим и принялась пересматривать своё отношение к происходящему.

— А я-то подумал, что тебя заинтересовала эта девчурка, — улыбнулся Эн подоспевшему Лео. — Столько крика, а всего-то… — поймав осуждающий и просящий прекратить глупости взгляд, Хоакин замолчал. В другой раз бы он повернулся к Хонбину и дошутил, но и у того настроение было неподходящее. Заринэ приглушенно забормотала молитву под носом у Лео, напоминавшую жужжание мелкого насекомого. Вздохнув, он решил ничего не делать по этому поводу. Девочке нужна какая-то моральная опора, почему бы не обратиться за советом к Богу? Хотя самому Лео было не понять, как можно просить советов у бога, позволяющего закидывать камнями совсем юные создания, предварительно отрезав им нос. Что же такое божество насоветует? Придержав покрепче сидящую перед собой, следом за друзьями он перешел на галоп, и три всадника понеслись, по мере возможностей, по кажущейся бескрайней пустыне.

Ночь в деште была поистине холодной. Делая передышку, путники остановились и, достав небольшую газовую горелку, стали готовить ужин. С собой они много еды не возили, но та, что была — была сытной и питательной. Булгур, сушеное мясо (для всех, кроме Лео, который так и остался вегетарианцем, даже выйдя из монастыря в котором вырос), рис, сухофрукты, сушеная рыба, консервированная фасоль, обязательно чай, чтобы заваривать его себе хоть иногда.

Усадив Заринэ на свой спальный мешок (их они возили скрученными в рулон небольших ковриков, тех, что стелились во время намаза, так проще было сливаться с местным населением) и сунув ей металлические миску и кружку, Лео вернулся к разведенному из нескольких поленьев, везомых с собой, костру. Готовили они на газу, а согреваться предпочитали от живого огня. Хонбин и Эн разлили на троих чай, достав сахар и добавив себе — Лео от него отказался.

— Почему-то чем ближе возвращение домой, тем сильнее я ощущаю, как соскучился по Логу, — сказал Хоакин, подув на кипяток и ожидая, когда можно будет отпить. — Как давно я там не был…

— Я больше года, — посчитал Бродяга, вспомнив, что наведывался на родную Каясан прошлым летом. Тут погода почти всегда одинаковая, и сезон не понять, но в Корее сейчас осень. Листья желтеют, народ утепляется в кожаные куртки и наматывает на себя шарфы. Здесь же если от чего и прячешься, то от обжигающего солнца. Хотя, после заката, если ты в сердце пустыни, тебя тут же пронизывает холод. Как хочется домой… Но для Хонбина монастырь «Тигриный лог» был домом условным. Он пришёл туда сам лет в девять, сбежав сначала из детского дома, потом из семьи приёмных родителей, потом от чуть не поймавших его полицейских. Он всё своё детство куда-то бежал, пока не забрался на Каясан и не очутился в буддийском заповедном местечке, в котором осел. Однако прозвище «Бродяга» за ним так и закрепилось. Молодой человек до сих пор с трудом удерживался долго где бы то ни было. Ему всегда предпочтительнее было скучать издалека в разлуке, чем томиться скукой без движения. В этом был он весь, хотя непостоянным его назвать было бы несправедливым. Искренне и глубоко умеющий уважать, любить, ценить и дорожить, Хонбин всего лишь был слишком сложен по своей натуре, чтобы проявлять это ежедневно. Проще сохранять в себе свои чувства, быть рядом в трудные минуты, приходить на выручку, спасать кого бы то ни было и скитаться, как перелетная птица, чем изо дня в день доказывать что-то сиднем сидя в городе ли, в поле, в лесу, на горе — где угодно!

Вот для кого Тигриный лог был настоящим домом, так это для Эна, потому и получившего своё второе имя «Неизвестный», что был найден настоятелем однажды в конце лета у калитки, в корзине, как ветхозаветный Моисей. Без записок и опознавательных знаков, двухмесячный младенец. Так он и вырос в монастыре, получив всё, что требовалось для полноценной жизни от старика-воспитателя и других мастеров, давших ему образование и умения воина. Лео появился в Логе последним, вместе с ещё одним мальчишкой, который не выдержал сложностей аскетизма и ушел с Каясан, едва ему исполнилось шестнадцать. И тогда их осталось трое ровесников, ставших лучшими друзьями, братьями на века.

— Да ты всё равно начнешь торопиться обратно уже на второй день возвращения, — махнул на Бродягу рукой Эн.

— Я хочу найти того, кто ищет нас, вперед. Лучше ведь опережать врага, не так ли? Особенно когда он невидимый.

— Невидимок не бывает, — хмыкнул Хоакин. — Самые лучшие в деле подражания невидимости — мы, но не со зрением и слухом Лео кому-то пытаться нам уподобиться. А его нюх? Да он учует любую шкуру за километр. — Лео равнодушно отпивал чай, как всегда только слушая. Чтобы что-то добавить, ему нужно было бы написать, а для этого требовалось слишком много суеты, которой не хотелось перед сном.

— Я не об этом… я о том, когда не знаешь, кто же именно враг, — серьёзно заметил Хонбин, заставив Эна напрячься и отложить на время свою браваду. — Терпеть не могу думать, что кто-то что-то обо мне знает, а я не знаю, кто это… и я вообще об этом ком-то ничего не знаю.

— Не нагоняй на себя лишнее, может, это только не имеющие реальной основы домыслы?

— Нет, вряд ли. Я уверен в этой жизни в слишком узком кругу людей, поэтому каждый, кто в него не входит, для меня является подозрительным. Поэтому я и не отказался бы от пары-тройки дней за стенами Лога. Там всегда полная уверенность в том, что нет никого и ничего лишнего. А что касается других мест, то даже сейчас, в этой пустыне, я каждую секунду готов ожидать подвоха. Кто может знать, что нет других таких вавилонов под землей, о которых мы не подозреваем? — Эн посмотрел на Лео, спрашивая мнения того. Тот посмотрел под ноги, прислушавшись. Малейшие вибрации доходили до его сверхчувствительного, животного существа, в результате того, как спасая его жизнь после тяжелого ранения, ему ввели не опробованную инъекцию с тигриными генами. Он выжил, и ничего страшного не произошло, но иногда Лео становился больше зверем, чем человеком, да и первое время восстановления далось трудно. Но для всех было важным другое — он остался жив. С побочными эффектами же всегда можно было справиться.

— Что, всё тихо? — спросил у него Хоакин. Лео кивнул и спокойно продолжил пить чай. — Вот видишь, Бродяга, ты зря заморачиваешься. Осмотрительность, конечно, дело полезное, но до паранойи себя доводить не надо. — Хонбин уставился в огонь, как будто то был белый экран, на который направили проектор, так что закрутился какой-то фильм поверх.

— Мне больно из-за Малики, — тихо сказал он.

— Я понимаю, — соболезнующим голосом вымолвил Эн. Лео тронул плечо Хонбина, сжав его в качестве поддержки. Друг постарался избавиться от захватившей его горести, хотя знал, что воспоминания о мертвой девушке покинут его не скоро. Да и покинут ли? — Давайте лучше о хорошем! Помните, как мы первый раз на Чусок собирали урожай в роще? Едва управившись затемно, мы заночевали там же, развели костер и болтали, пока не упали в сон от усталости. Отец Хенсок тогда ещё ходил с нами. Это ближе к моему выпуску он немного сдал, так что перестал таскаться по горе вверх-вниз.

— Я скучаю по бодрому и молодому Хенсоку, — слабо улыбнулся Хонбин. — Детство с ним было по-настоящему счастливым.

— Ну, совсем молодым мы его не застали. Но ты прав, я долго не видел в нём старика. И сейчас порой кажется, что он всё тот же… Интересно, его удар ещё силён?

— Хочешь проверить на себе?

— Нет, мне хватило синяков, — засмеялся Эн. — Его палка столько раз приземлялась на мою спину, что теперь у меня самая ровная осанка в мире. А этот поганец, — указал Хоакин на Лео. — Ещё и подражал ему, бегая с посохом, в два раза больше него самого, и теперь прикидывается мирным, а тогда-то был тем ещё задирой! — Лео извиняющимся лицом подал знак, что в детстве все совершали глупости и ошибки. Однако помутненный после травмы рассудок и утерянная большей частью память до конца не восстановились, и он не всегда мог присоединиться к общим воспоминаниям. Он посмотрел в сторону, где в тени звякнули опустошенные металлические миски. Заринэ устыдилась, что привлекла к себе внимание и отвела взгляд от Лео, снова пойманная на том, что при малейшем поводе смотрит на него. Эн тоже обернулся на неё, но быстро развернулся обратно. — Не у всех, всё же, счастливое детство. Как подумаю об этом ребенке… уже четыре года замужем! У них совсем тут всё песком забило? В первую очередь мозги. Иначе как можно не понимать, что в двенадцать лет отдавать девочку на поруку кому-то вроде того хряка, которого мы отмутузили как-то… скверно.

— Для этого мы и ездим по свету, — напомнил Хонбин. — Если люди не понимают — надо объяснить, если не умеют — научить. Если не хотят понимать и учиться — убить, и не тратить времени, и не оставлять дураков жить на свете.

— Однако интересно… эта девчушка не похожа на обрадованную до сих пор. Она не понимает, от чего мы её увезли?

— Кто её знает? Мне думается, она ждет от нас подвоха.

— Тогда у тебя с ней один диагноз, — сыронизировал Хоакин. — Только у неё беспочвенный, похоже.

— А как бы ты себя чувствовал на её месте?

— Если бы меня украли три женщины лет на десять-пятнадцать постарше? — прищурился Эн, давя улыбку.

— Да ну тебя…

— Что? Я просто перевел ситуацию на себя, адаптировав.

— Давай спать, — покосился на затухающий огонь Бродяга.

— Только разговор начал становиться интересным… появился повод для фантазии…

— Великий Будда, какой смысл в таких фантазиях посредине пустыни?

— Посредине пустыни смысл только и есть что в фантазиях, — возвел лицо к небу Эн, полюбовавшись красотой ярких и бессмертных звезд. — Разве весь мир и наша жизнь не фантазия в целом? Только когда они нас достаточно увлекают, то нас не тянет воображать лишнее, и всё же, как часто мы подвержены иллюзиям…

— Замолчи, буддист-философ, от твоих монологов потом не уснуть. Они грузят.

— Почему? Если однажды понять тщетность бытия, то внутри рождается легкость. — Хонбин залез в спальный мешок и застегнулся, явив друзьям спину. Эн посмотрел на Лео в поиске поддержки. Тот пожал плечами, вроде бы соглашаясь с тщетностью, а вроде бы и сомневаясь в ней. — Что плохого в воображении? Большинства вещей, ныне производимых, никогда прежде не существовало, но кто-то их выдумал, и теперь они есть. Не так ли происходит всегда? Сначала думаешь — потом оно появляется. Хотя бывает и наоборот, сначала что-то появляется, а потом ты постоянно об этом думаешь… — поняв, что с Лео диалог не образуется, Эн устало допил чай и тоже пошел укладываться. Заринэ наблюдала, как молодые люди расползаются по своим мешкам. Лео остался сидеть последним, даже когда затлели угли и полный мрак опустился на землю. Девушка посмотрела на то, на чем сидела. Это был точно такой же спальный мешок. Приподнявшись, она осторожно подошла к Лео, подтянув к нему лежбище. Оглядев его, мужчина покачал головой и ткнул пальцем в Заринэ.

— Нет-нет, это твоё, — тихо сказала она. Резко поднявшись, он подавил её моментально одним только ростом. Персиянка едва не споткнулась о длинный подол, зацепившись за него ступней при попытке попятиться. Лео сжал её руку крепче на спальном мешке и указал на песок, показывая «ложись». — Но… — Развернувшись, он ушёл к лошади, принявшись отвязывать от упряжки покрывала, бывшие ещё до обеда шалашом. Побросав их под ноги, Лео улегся на них, накрывшись плащом. Заринэ постояла в смятении, озираясь то на одного молодого человека, то на другого, то на остатки кострища. Делать было нечего. Подкравшись поближе к Лео, но сохранив расстояние метра в два, она забралась в мешок и, повторив движение Хонбина, застегнулась поплотнее.

Лео слышал и чувствовал, что она снова выбрала направление в его сторону. Почему? Спиной он ощущал её последний перед сном взгляд, а потом учуял и то, что Заринэ до сих пор не спит, хотя и отвернулась от него. Лежа среди сухих и вездесущих песков, в десятках километров от каких бы то ни было поселений, воин на миг перестал воспринимать себя таковым. Кто он и зачем сейчас, когда не с кем сражаться? Он не любил такие моменты, в них само собой получалось думать о чем-то тягостном и далеком. Как переживать эти ночи, что терзают чем-то непонятным? Не то звезды колют своими взглядами, не то пустынные духи — джины, туманят рассудок. Девушка лежит неподалеку от него, а вокруг так холодно. Как на Каясан сейчас. Каясан, осень, спаньё на голой земле… Лео заворочался, словно под ним ползла почва, словно всё плыло куда-то. Что-то важное и неуловимое вертелось возле головы, нет, где-то глубже, ближе… Нет, никак не поймать. Это всё рассказы Бродяги и Эна о детстве, о том, как они ходили собирать урожай или вспахивать поле, как ухаживали за садом, укрывали рассаду, одымляли кусты в преждевременные заморозки или слишком морозные дни. Он что-то помнит, а что-то нет, но почему лежащая рядом Заринэ, в теплом спальном мешке, который наверняка достаточно согреет её, будто шепчет о том, что её надо притянуть к себе, обнять, потому что она его друг… друзья… с каких это пор они друзья? Им нужно всего лишь доставить девчонку куда-то, где о ней позаботятся. Женщинам не место в их судьбе. И этот запах… он был неуловимым, но несколько усилился… нехороший запах, который Лео чуял иногда в борделях, куда заглядывал вместе с Хонбином. Так, просто посидеть и подождать его. Запахов там было море, и большинство недобрые, но именно этот возникал изредка, когда какая-нибудь путана замечала Лео и он вдруг приходился ей по вкусу. Она начинала источать запах жаждущей самки. Это было помимо воли людей, это не управлялось разумом, но если желание появлялось, даже неосознанное, оно тут же ухватывалось обонянием Лео. И вот, слабый, невесомый, приятный и свежий, но тот самый запах призыва потёк по воздуху вокруг. Натянув плащ на голову, Лео уткнулся в скрученный валиком восточный халат вместо подушки. Только бы не проснулся тигр, только бы не вернулся, как в первое время, когда он пришёл в себя после травмы… животная сущность забирала его иногда на несколько дней, но постепенно отходила, оставляя за собой право на несколько часов раз в месяц-два. Когда-нибудь оно должно было пройти, как болезнь, либо стать хроническим, но быстро проходящим явлением. Но только бы не потерять контроль, когда некому будет удержать его… и поэтому тоже женщинам было совсем не место возле них — золотых воинов.

К концу следующего дня они достигли дороги, по которой без проблем добрались до конюшни, где сбыли своих животных. Дальше пошли пешком, снова к дороге, чтобы выйти на какого-нибудь погонщика с телегой, или всё же натолкнуться на чудо техники для этих мест — машину. Заринэ обвязала себя прямоугольным лоскутом, чтобы скрыть разрез в парандже. В этих местах оголенная нога могла послужить причиной неприятностей, даже если рядом с тобой три крепких мужчины. На их удачу вскоре показался старый дребезжащий грузовичок, водитель которого — овцевод из села, в которое он и направлялся, согласился их подкинуть. Говорил за них всех Хонбин, не имеющий акцента на персидском языке. Когда он был одет в местные одежды и прятал лицо до самых глаз, то сходил за самого рядового перса. Многие местные давно перемешались с узбеками, хазарейцами или другими полумонголоидными народностями, потому дальневосточный разрез глаз не удивлял и не привлекал внимания. Да и до Китая было не так уж и далеко, чтобы казаться совсем уж чужеземцами.

Главная сложность — граница между Пакистаном и Индией, была преодолена следующей ночью в пустыне, куда они опять свернули подальше от обжитых мест. Только там могли более-менее спокойно передвигаться люди, не имеющие официального разрешения, документов, и легальных целей. Раньше эта линия по пустыне Тар охранялась пограничниками на верблюдах, теперь же всё было более современным и сложным, однако ловкость золотых помогла им не только в который раз пересечь перетянутую колючей проволокой под напряжением границу, но и провести через неё спутницу.

Представляя себя, как трех братьев с сестрой, едущих со свадьбы дальнего родственника, они добрались до небольшого поселка, где уже нашли несколько автомобилей. Договорившись с одним из владельцев этого четырехколесного признака роскоши, собиравшегося в ночь в соседний город, чтобы их подвезли, они недолго поспали в салоне машины, и ещё до наступления рассвета были в спящем городке, откуда ходили автобусы дальше. Изучив расписание на остановке, Хонбин определил, что ждать ближайшего рейса восемь часов. Вымотавшиеся и пыльные, они присели на скамейку.

— Гостиниц тут точно нет, так что придётся найти неприметный уголок, и залечь там ненадолго. — В Индии Хонбину приходилось несколько сложнее, поскольку здешние языки он в таком совершенстве не знал.

— Надеюсь, что доберемся до Непала не больше, чем за пару дней, — Эн посмотрел на Заринэ. — Но хоть раз попроситься куда-нибудь на ночлег придется. С нами всё-таки девушка, а ей нужны иногда нормальные условия…

— Нормальные условия? А они у неё когда-нибудь были? — Выпустив порцию сарказма, Хонбин всё же согласно кивнул. Держащаяся всё время возле Лео, персиянка стала его молчаливой тенью, такой же немой и беззвучной. Она ничего не просила и не требовала, в беседу вступить не могла, поскольку между собой молодые люди говорили на корейском, которого она не понимала. Да и говорить ей с этими двумя не хотелось, а тот, кому она что-нибудь бы сказала, не мог ей ответить. Заринэ иногда ощущала гнетущее сочувствие и сожаление, что Лео не в состоянии поговорить с ней, и тогда ей хотелось, когда они останавливались перекусить, подсесть к нему и взять его за руку, чтобы показать, что она его понимает и не считает ненормальным, не считает недостатком его утерянный дар речи (а порой ей так и казалось, что Лео ощущает что-то вроде собственной ущербности). Но как только её решимость подходила к пику, после которого её порыв мог бы осуществиться, Лео обязательно срывался с места, переключался на товарищей, отходил куда-нибудь. Осваиваясь и свыкаясь с тем положением, в котором оказалась, Заринэ всё же осознавала, что легче ей не становится. Лишь на третьи сутки она всё-таки задала вопрос Эну:

— А куда мы направляемся?

— В хорошее и безопасное место, — ответил он и, увидев в глазах девушки неудовлетворенность, добавил: — Если тебе там не понравится, ты сможешь уйти. Только если будет куда уходить… одной тебе придётся нелегко.

— Вы сами живете в том месте? — осмелела она для второго вопроса.

— Временами… когда дела заканчиваются, мы возвращаемся туда для отдыха, — Хоакин изучающе впился в неё взором. Сможет ли она быть верной и преданной послушницей в Тигрином логе? Стоит ли выдавать ей что-либо, что сможет быть использованным против них? Нет, лучше скрывать от неё пока, как можно больше, лучше всего — всё.

Заринэ отошла от него, представляя себе это хорошее и безопасное место. Пытаясь представить. Если туда возвращаются, чтобы отдыхать, значит, там тихо, и никто не работает. Что же там делают? Спят целыми днями? Много ли там людей? Дети, женщины. Скорее всего, там ждут своих мужчин семьи. У них в селе некоторые мужчины тоже иногда уезжали торговать или совершать хадж[7]. Потом возвращались. У этих троих тоже есть жены и дети?! Заринэ в сотый раз остановила внимание на Лео. Нет, они же мукараббуны, у них не может быть семей. Но чтобы развеять сомнения, она подошла к нему и, прежде чем он успел ретироваться, шепотом полюбопытствовала:

— А у тебя есть жена и дети? — замотав головой, совсем не по-взрослому, как-то растеряно и невинно, Лео всё-таки капитулировал, лишая возможности спрашивать у него ещё что-либо.

* * *

Пересекшие северные индийские провинции с запада на восток, четверо скитальцев оказались в Непале, ещё издали затаив дыхание от высоких горных хребтов, как кардиограмма сердца земли угловатыми вершинами заполонивших горизонт. Там на их пути всегда становился перевалочным пунктом буддийский храм на возвышенности, с золотым тонким шпилем, со служебными и хозяйственными пристройками рядом, одной из которых была помывочная. Наводящие порядок в исламских государствах, полных фундаменталистов, радикалов и религиозных фанатиков, корейские воины с удовольствием погрузились в атмосферу религии, не допускавшей никакого насилия почти никогда за всю свою историю. Воистину, было в философии буддизма что-то такое, что не позволило произойти ни Крестовым походам во имя Будды, ни захватническим войнам с шахидами, во славу нирваны и пророка её Гаутамы. Наверное, всё основывалось на том, что буддизм проповедовал просветление и блаженство при жизни, которые требовалось достичь, чтобы прервать страдания, тогда как христианство и ислам всегда почему-то обещали радости лишь загробные, а ради них надо было отказаться от всего приятного, что только есть, по эту сторону света. Так кто же станет пытаться усовершенствовать мир внутри себя и вокруг, если всё равно всё счастье будет лишь после смерти?

Встретившие странников лысые монахи в оранжевых одеждах приветствовали гостей. Некоторые из них знали Хоакина, Хонбина и Тэгуна уже не первый год. Девушку они тоже по-отечески приняли, проводив её в отдельную комнату, где предоставили самой себе на некоторое время. Заринэ впервые за долгие дни вздохнула с некоторым облегчением. Ей казались чудными и странными эти лысые люди в их оранжевых тогах, она даже не понимала, что они служители другой веры. Но они внушали доверие и излучали тепло. К тому же, Лео уважительно кланялся им. Видимо, это почитаемые старейшины, что-то вроде имамов, возможно. Есть ли у них Коран? Заринэ окончательно запуталась, когда наступало время молитв, поэтому время от времени читала их тихонько под нос беспорядочно, не понимая, раньше надо было или позже. Но главное читала. Правда, когда она бубнила их четвертый или пятый раз, ближе к ночи, Лео старался скрыться куда-нибудь, из-за чего Заринэ инстинктивно дочитывала их быстрее. Ему мешали её молитвы или он знал, когда их нужно совершать и раздражался её незнанием? Но нет, он же сказал, что не правоверный, и сам он не молится… нет, всё-таки вряд ли они Рафаил, Джабраил и Микаил…

— Заринэ, — в комнату заглянул Эн, окликнувший её. Она отвернулась от окна, в котором разглядывала маленький вычищенный дворик. С него веяло прохладным воздухом, как будто в нем разливалась колодезная вода. Никогда прежде не виданные ею снежные вершины терялись в облаках далеко-далеко за крышами домиков напротив. — Тебе приготовили там помещение, чтобы ополоснуться, — молодой человек запнулся, испытав редкую для себя неловкость. Не любил он решать интимно-гигиенические проблемы с противоположным полом, но кто, если не он? Иногда Хоакин завидовал немоте Лео, она освобождала его от многих неприятных участий. — В общем, спускайся, тебе покажут, где можно вымыться.

Кивнув, девушка тут же пошла следом за ним. Голова уже третий день чесалась от грязи, хотелось промыть свои длинные и тяжелые волосы, набившиеся песком и тысячей ароматов, от пота и выхлопных газов, до случайно впитавшегося чьего-то парфюма из общественного транспорта. Одежду тоже не мешало бы постирать, но заменить её нечем. Ходить с непокрытой головой она не может, так что придётся вновь влезать в грязную и драную паранджу.

Эн перепоручил её человеку в преклонных годах, у которого гладкой была только та самая лысина. Но он располагающе мягко улыбался, указывая, куда идти, и Заринэ послушно плелась за ним. Одноэтажный деревянный домик пах эвкалиптом и можжевеловым паром. Резные панели украшали веранду, отгораживая от двора, а за ней уже плотная стена закрывала прихожую. Приведший девушку монах указал на порог, продемонстрировав, что надобно разуться, после чего сделал жест, указывающий внутрь, и ушёл обратно, не входя. Заринэ скинула почти развалившуюся за время долгого путешествия обувь, вошла в явно старую, но подновленную недавно постройку. Крючки намекали на то, что тут раздеваются. Терпение сразу же кончилось и Заринэ с удовольствием стянула с себя удушающую из-за пыли и вони паранджу. Проход без двери вел дальше, в маленькую комнатку, где стоял небольшой, но вместительный чан. Рядом с ним, подернутые горячим парком, стояли два полных ведра, и ещё два с водой холодной. На одном из них лежал ковш. Готовая засмеяться от счастливой возможности помыться хорошенько, Заринэ принялась за дело.

Вычищенные волосы упали толстым водопадом ниже талии, черные, как нефть. Кожа раскраснелась от того усердия, с которым её терли, но результат порадовал персиянку. Теперь она благоухала и, когда пришла пора одеваться, руки так и упали, не в состоянии натянуть на себя изношенную одежку. Что, если постирать её прямо сейчас и подождать, когда она высохнет? Заринэ заметила, что на табуреточке в сторонке лежит стопка сложенных вещей. Это для неё? Развернув их, она увидела добротный хлопковый халат. Он закроет её всю, несомненно, кроме головы. Как же быть с ней? Тут нет ни одной женщины (она не видела, по крайней мере), а ходить среди мужчин непокрытой — срам, срам! Разволновавшись, девушка бросила паранджу в чан, в котором мылась сама, и принялась, плеская на неё оставшуюся воду, отстирывать её по возможности. Вода быстро стала коричневой, плотная ткань намокла и стала тяжелой. Заринэ затерла её, экономя остатки влаги в ведрах. Кое-как управившись с этим, она завертелась в поиске подходящей сушилки. Где теплее и суше? На крючках в прихожей? Зацепив за них края паранджи, она облачилась в халат и села напротив, ожидая, когда та высохнет.

— Заринэ! — раздалось снова снаружи. — Ты здесь? — Она просидела, наверное, ещё минут тридцать помимо тех тридцати, что мылась, и пятнадцати, что стирала. — Ты тут? — искал её Эн, явно подступая к двери. Девушка поднялась и прижалась к стенке, спеша предотвратить его вторжение:

— Да, я тут! Пожалуйста, только не входи!

— Ты ещё не оделась? — встал он на ступеньке.

— Я… тут был только халат, и ничего, чтобы покрыть голову… я жду, когда высохнут мои вещи. Я постирала их.

— Это так важно? — изумился Хоакин, но сразу же вспомнил, что мусульманские женщины, действительно, очень чтят это правило. Вопрос был риторическим.

— Нельзя, чтобы мужчины видели без платка…

— Сейчас принесу что-нибудь, подожди. — Как бы иногда ни казалось неправильным или смешным что-либо, Эн относился с уважением к чужим принципам, если они не были совсем уж нелепыми. Что плохого в том, что некоторые женщины привыкли себя так прятать? В какой-то степени это играет роль и в их порядочности. Некоторым девушкам на их родине — Корее, и в большинстве мест западного мира не помешало бы перенять хотя бы часть стыдливости и скромности таких, как Заринэ.

Через некоторое время его рука с широким платком просунулась в дверь. Поблагодарив, персиянка завязала его вокруг головы, спрятав волосы, убрав все до единого волоска. Палец Эна из-за угла указал на черные сохнущие тряпки.

— А это выбрось. В таком костюме ты будешь слишком привлекать внимание, когда мы поедем дальше. — Стоило ли брать её дальше, ещё было неизвестно. Пока она приводила себя в порядок, Хонбин высказал мнение, что здесь тоже неплохие условия для проживания, и тащить её до самой Каясан смысла нет. Лео согласился, поскольку выдавать секретное логово золотых перед той, что не обязательно поселится там навсегда — рискованно. Это он написал на клочке бумаги. Эн заметил, что тут нет ни одного человека, который знал бы персидский, и ей будет очень сложно и некомфортно пообвыкнуться. Троица задумалась, и пока так и разошлась с этой дилеммой.

Не зная, что её судьба не решена, Заринэ осторожно покинула баню, надев поставленные кем-то тапочки, вместо старых башмаков. Чувство жизни, свободы и никогда прежде не испытываемой неги растеклись по телу. Давно ей не было так хорошо. Дома не было и минуты, чтобы не спеша пройтись, без тяжелых ведер в руках, без беготни по этажам с метлой, без щетки, которой драились полы под укоряющим взглядом свекрови. В пять утра она вставала, чтобы топить печь, а к двенадцати ложилась, помыв последнюю сковороду. Приводила в порядок она себя наспех, не тянулась, а скорее шла дальше, к делам, было ли то ткание ковра или замешивание теста для горячего хлеба, который обожал муж. Если хлеб не подавался к столу вовремя, то он наматывал её волосы на кулак и трепал за них, крича, а если был в плохом настроении, то мог и ударить по лицу. Когда же в гости приходили её братья и отец с дядьями, то хлопот только прибавлялось, нужно было обслужить в пять раз больше народа, а о жалобах на плохого мужа не могло идти и речи. Если бы она заикнулась о том, что муж её не любит, то получила бы от отца, потому что «плохо же ты балуешь его, и не можешь видно ему угодить, раз он тебя не любит!». Заринэ больно прикусила губу, вспомнив это. Глаза увлажнились. Это всё показалось каким-то забывающимся страшным сном. Не дай Аллах проснуться сейчас и опять очутиться там, среди них всех! Что за кошмар там был, нескончаемый, день за днем, четыре года подряд… и когда она бежала, её обвинили в сговоре с каким-то мужчиной, хотя она ни с кем, кроме родственников никогда не перемолвилась и словом. Какой мужчина в их селе, где три улицы да пять десятков домов? Как ей объясняла мать, после того, как её поймали и заперли: «Не можем же мы сказать, что ты сама надумала убежать от супруга своего! Что о нас скажут? Так-то мы тебя воспитали? Нет уж, лучше пусть тебя соблазнил кто, испортив, чем ты честь семьи запятнаешь!». И это всё она говорила, прекрасно понимая, что за прелюбодеяние дочь умертвят, а за побег от жестокого мужа просто вернут обратно, но, правда, родителям будут всегда напоминать и упрекать, что не приучили дочь к порядку. А тогда ведь и других девушек из их семьи замуж бы никто не взял… Заринэ всё это время, вся в своих мыслях, медленно шла от одного края двора к другому. Когда думы кончились, она услышала плеск воды за углом. Приостановившись, она завернула и, вместо того, чтобы вернуться в комнату, устремилась поглядеть, где шумит вода.

Между двумя одноэтажными домишками был узкий проём. Протиснувшись в него, Заринэ высунулась. У колодца, выложенного камнями, окруженного площадкой из булыжников, поливал себя холодной водой Лео. Видимо, он уже вымылся, и теперь только ополаскивался. Совершенно без всего, стоя к ней задом, он опрокидывал на себя ушат воды, зачерпнутой из колодца, когда Заринэ сделала последний шаг к углу. Если бы не струи воды в ушах, он бы услышал её. Девушка замерла. Она уже видела его голую спину со шрамами, но его обнаженных длинных ног и бедер ей видеть не приходилось. Внутри вспыхнул жар. Это было невиданное зрелище, ещё более завораживающее, чем непальские горы вдали. О, Аллах! Мысленно отругав себя, Заринэ закрыла глаза. Голый мужчина — нельзя, нельзя смотреть! Но веки сами собой раскрылись, и взгляд опять впился в Лео, трясшего головой, как выбравшийся из реки тигр. С его волос капли летели во все стороны. Крепкие руки отставили ведро, при этом спина изогнулась чуть в бок. Рельеф мышц прорисовался повсюду, так что у персиянки жилы стянуло от панорамы увиденного. Она приложила пальцы к губам. Какие руки, какие плечи… что за дивная фигура! Нет, он и впрямь напоминает жеребца, чьи мускулы так же играют при скачке. Заринэ вспомнила те несколько часов, что провела в одном седле с Лео. Прикосновение его груди к её спине, его мускусный запах из-за плеча долетающий до ноздрей, придерживающие её ладони, уверено касающиеся её боков. Жар по организму полился сильнее. Так вот, что скрывалось под неброской одеждой. Так вот, каков этот незнакомец, чужестранец… Лео дернулся, почувствовав что-то, и его лицо повернулось к ней. Ахнув, Заринэ нырнула вглубь прохода между стенами, но так там и осталась. Ноги не слушались. Он увидел её, решит, наверное, что она подсматривала. Залившись краской стыда, девушка подумала, что надо было бы извиниться и оправдаться. Но как? Он там ещё голый… найти его позже? Лео вдруг возник рядом, успевший натянуть штаны, он вырос из ниоткуда и сурово оглядел персиянку.

— П-прости… я не специально, — честно заверила она. У неё не было в намерениях следить за ним, но когда она видела его, то уже ничего не могла с собой поделать и смотрела, смотрела… Мужчина, с невысохшими каплями воды на груди и волосах, хотя было холодно, шагнул к ней. Заринэ показалось, что он ненавидит её, столько было ярости или чего-то подобного в его зрачках. Он шумно втянул носом воздух между ними. Глаза его стали меняться непонятным образом. Лео потряс головой. Взгляд прояснился и опять обратился к ней. — Прости меня, я не хотела… — Он открыл рот, желая что-то сказать, но звук вышел похожий на неровное приглушенное рычание. Задышав тяжелее, воин стал отмахиваться рукой, словно призывая к чему-то. Заринэ почудилось, что ему нехорошо. — С тобой всё в порядке? Тебе плохо? — Лео злее посмотрел на неё, но теперь из горла вырвался более громкий рык. Девушка испугалась, буквально прилипнув к стене. Глаза мужчины опять посветлели, и на фоне пожелтевших глаз прочертился сузившийся, вертикальный кошачий зрачок. — Аллах! — воскликнула Заринэ, и стала пятиться по стенке спиной, не решаясь повернуться задом к Лео. Тот осторожно двинулся за ней. Лицо его было одновременно тем же, и уже совсем другим. Оно стало хищным, жестким, диким и опасным. Нет, это не тот человек, который опекал её последние дни! Что это за создание? Внезапный рывок в её сторону заставил Заринэ развернуться и побежать. Слыша, что он преследует её, она потеряла голову от страха, и не знала, куда прятаться, куда направляться? Этот кровожадный взгляд совсем не нравился девушке. Она споткнулась и упала, но это только спасло — Лео почти нагнал её, прыгнув, но из-за падения девушки пролетел над ней, приземлившись не на две ноги, как люди, а на четвереньки. Заринэ спешно поднялась и бросилась в баню, поздно вспомнив, когда была уже на пороге, что двери там нет, и закрыться не получится. Внесясь в прихожую-раздевалку, она схватила с крючков паранджу и с разворота бросила её на Лео, образовавшегося в проходе. Схватив материю, упавшую ему на голову, он судорожно стянул её и отбросил. Перед ним, зажатая в угол, была та, за которой он бежал по зову природы, велевшему ему догнать и взять то, что призывало его, само того не ведая. Заринэ же думала лишь о том, что сейчас он убьёт её, растерзав на части. — Н-не надо, Лео, пожалуйста… стой, не делай мне ничего плохого! — Заринэ выставила вперед руку, но от этого мужчина не перестал приближаться. В результате маленькая ладонь уперлась в его влажную грудь. Отведя её, как помеху, Лео сделал последний шаг и прижал нахрапом тело персиянки к стене, приподняв за бедра, стиснутые цепкими пальцами. — А-а! — коротко пискнула она, не находя ничего адекватного в лице Лео. Он её тоже будто бы не видел, хотя смотрел. Его губы вдруг впились в её шею, но из-под них быстро показались зубы и он, прикусывая кожу, переместился к подбородку, потом к губам, не целуя, а именно кусая, хотя и не до крови. — Лео… Лео! — ахнула Заринэ, не понимая, что происходит. Дрожь страха не прошла, ладони пытались отталкивать от себя сильные и широкие плечи, которыми любовались глаза пять минут назад.

Руки Лео развели полы халата, под которым ничего не было, но Заринэ, замершая и пытающаяся осознать, кончится ли всё это убийством, вдруг поняла, что её голой коже нравится чувствовать кожу Лео. Это испугало её не меньше, чем предвкушение смерти, однако не помогло как-то воспротивиться или перейти к активной защите. Волосы мужчины, уткнувшегося ей в изгиб между шеей и плечом, щекотали, дыхание опаляло, вызывая мурашки и ещё большую дрожь. Колени тряслись. Неужели он сделает с ней то же самое, что делал муж? Когда тот укладывал её на живот и наваливался сверху — это было неприятно и гадко, а сейчас… сейчас она наконец-то поняла, чего хотела. Чтобы эти руки сжали её именно так, как сжали. Лео сорвал халат и отбросил его прочь. Разведя ноги Заринэ, он спустил быстро свои штаны и, приподняв её за бедра, абсолютно готовый, попытался войти в девушку. Сжав губы, она ощутила сладостное, и одновременно с тем тянущее чувство. Боясь произнести хоть звук, Заринэ, чей исламский фатализм был ещё силён, боялась скорее привлечь внимание посторонних и опозориться, чем испытать что-то запретное, что вот-вот случится. Лео надавил сильнее и глубже. Между бёдер стала появляться, усиливаясь, боль. Рвущая и неприятная боль. Но губы мужчины вновь заплутали по её лицу и шее, перейдя к уху и укусив за мочку, и Заринэ, смежив плотно веки, вытерпела до конца вторжение в себя, такое невыносимо тесное и заполняющее, что ей показалось, будто она прорвется насквозь. Первобытное рычание оглушило её на миг. Лео задвигался быстрее и яростнее, насаживая на себя девушку навстречу своим рывкам. Вцепившись в его плечи, Заринэ до предела опустилась на его член и почувствовала что-то обратное боли. Это было чем-то непередаваемым и, хотя странным, но всё же хотелось продолжать. Сцепив зубы, словно у него свело челюсть, Лео сквозь них надрывно прорычал ещё несколько раз и, дернувшись в Заринэ, застыл. Девушка ощутила внутри себя какое-то горячее присутствие, словно внутри, внизу живота, что-то лопнуло. Никогда прежде ничего подобного с ней не бывало. Выдохшийся, как будто с вытащенной батарейкой, Лео плавно опустился на колени, опустив с собой вниз и персиянку. Больше двух минут они просидели так в полнейшей тишине, после чего мужчина медленно поднял лицо, приходя в себя. Глаза его были прежними, темно-карими, глубокими и понимающими, добрыми и страдающими.

— Лео… — прошептала Заринэ, тронув его щеку, но он вдруг отпрыгнул, как ошпаренный. Встав за метр от неё, он окинул глазами сидящую на полу девушку, кровь на её ногах, её наготу и скомканный халат в стороне. Схватившись за голову, он округлил глаза и, проскулив или провыв в полсилы, замотал ею, потом закрыл ладонями лицо и, так и не посмотрев больше на Заринэ, побежал прочь, пугаясь самого себя и ненавидя.

Человеческая природа

Натолкнувшись на одного из монахов, Лео жестами призвал того поспешить в баню. Он видел кровь… что он сделал с бедной девушкой? Ей нужна помощь. Зверь вновь победил, завладев сознанием. Такого не происходило давно. Глубина поглотила, прорвалась своей темнотой, затуманился не только разум, но и зрение. Всё виделось по-иному, лишь очертаниями; где было теплее, там светилось ярче, а где было холодно — всё чернело. Казалось, что вся информация берется через нюх. Руководствуясь запахами, тигр двигался в ту или иную сторону, искал пищу, или ещё что-то, инстинктивное, невразумительное, но необходимое.

Сам не свой, Лео добрел до комнаты, которую выделили ему с Эном и Хонбином для ночлега и, приходя в себя окончательно, сел на пол, в угол, забившись в него, как когда-то в детстве. Обхватив колени, воин боялся пойти и узнать, что же в итоге произошло, и насколько тяжелые раны нанёс он Заринэ. Обычное бесстрашие в бою сменилось моментной трусостью. Вот они — спасители! Вытащили из лап жестоких селян, желавших расправиться с девушкой, а что сами? Нет, Хоакин и Хонбин, конечно, никогда бы ничего ей не сделали, но он… позор их воинства… зачем он вернулся в их ряды? Зачем он вообще такой? Для чего нужны его силы, если он будет применять их так? Нет, он должен был спасать невинных, его долг золотого священен, но в эту минуту раскаяние охватило его до отчаяния, и Лео готов был отказаться от всего на свете, лишь бы не повторилось зло, что он совершил. Кающимся и страдающим его и нашёл Бродяга, в изумлении углядев в сжавшемся, почти трясущемся силуэте могучего Тэгуна.

— Лео? Что стряслось? — Он приблизился к тому. Негодующие на самого себя глаза сверкнули в сумерках комнаты и опять спрятались, отведенные в сторону. Хонбин присел рядом на корточки. — Что с тобой? — Лео потряс головой, но потом выровнял спину и стал озираться. Друг понял, что тот ищет бумагу и карандаш. Быстрее поднявшись и подойдя к своему рюкзаку, Хонбин извлек из него письменные принадлежности и протянул немому. Тот схватил их и, приложив листок коленке, спешно принялся выводить слова. Набросав кратчайшее объяснение, он сунул записку товарищу: «Я напал на Заринэ. Я с ней что-то сделал». Дочитав, Хонбин резко поднялся. Во взгляде его царило недоверие и одновременно с тем страх. Неужели Лео всё-таки опасен для людей из-за той второй сущности, которую приобрел не по своей воле? В первое время его реабилитации они замечали приступы агрессии, он бросался и исступленно рвался куда-нибудь, не понимая кто он, но они были уверены, что столкнись Лео с невинными и беззащитными, тут же совладает с собой. Они-то с Эном за себя постоять могли, когда он вдруг зверел. — Где она? — опомнился Хонбин, что нужно разобраться во всем до конца. Лео мотнул подбородком на выход, но тотчас образумился и поднялся на ноги. Ему нужно самому пойти и посмотреть на дело своих рук. Нельзя прятаться от вины. Жестами призвав следовать за ним, воин пошагал к бане, где оставил свою жертву.

За время его отсутствия монах, пришедший к Заринэ, успел осмотреть её. Поскольку он был достаточно стар, девушка, хоть и посомневавшись, да и сама пребывая ещё в прострации, доверилась его рукам, постепенно осознавая произошедшее. Если ей никогда не вернуться уже домой, потому что похитившие её заверили, что не отдадут обратно, да и сама она добровольно уже вряд ли направилась бы туда, откуда её выкрали, то какое значение имеет случившееся? Перед мужем ей не нести ответственности напрямую, он её не найдёт (да и пытался ли найти? Как он поступил после исчезновения молодой жены?), но перед своей совестью… они ведь в браке по всем законам, перед Аллахом она всё ещё жена своего супруга, а значит понесёт кару как изменщица. Заринэ чудилось, что вот-вот откуда-нибудь появится какой-нибудь человек, сведущий во всем и судящий по Корану, и призовет её на казнь ещё более жестокую, чем ей изначально предназначалась. Но ведь и в этот раз, как тогда, она ничего не сделала. Да, она не слишком-то стала отбиваться от Лео, но даже если бы и стала, то не справилась бы с ним. Главная вина её была в том, что она хотела этого, всё сильнее, с каждым днём, проводимым рядом с этим загадочным и безмолвным мужчиной, она хотела принадлежать ему, а не своему мужу. Какой ужас! Возможно, правы были родители, и она просто блудница, и теперь не останется ничего, как принять смерть.

Монах отошёл от неё, и девушка наспех поправила халат и скрутила ещё влажные волосы под платок. Её грива всегда долго сохла, слишком густой была, да к тому же в этой прихожей было влажно и сыро. На мыслях о том, что смерть была бы лучшим выходом, в дверях появились Лео и Хонбин. Заринэ покраснела и опустила голову, не в силах смотреть на мужчин, один из которых только что осуществил с ней что-то похожее на действия её мужа. Только приятнее. Лео и сам осунулся и, ссутулившись, наполовину зашел за спину друга. Попытка спрятаться была тщетной, поскольку ширина его плеч выглядывала бы почти из-за любого другого.

— Она в порядке? — спросил Хонбин у буддиста, вытершего руки и подошедшего к ним.

— Она испугана и немного в шоковом состоянии… — оглянулся старик через плечо, где та дрожала, вжавшись в стену.

— Это понятно, а… физически? Она ранена? — уточнил Хонбин вопрос, рвавшийся из Лео. Последний решился мельком посмотреть на ту, которая пережила его нападение. Не глядящая на них, Заринэ выглядела одинокой, затравленной и маленькой, так что хотелось её пожалеть. Но лучше к ней не приближаться.

— Нет, с чего бы? — Лео толкнул Хонбина и показал тому, будто режется, изображая, что льётся кровь, после чего постучал по себе, указал на глаза и яростно закивал. Товарищ принял всё к сведению и перевел монаху:

— Он говорит, что видел кровь. Вы точно её хорошо осмотрели? — Буддист выдержано посмотрел на обоих. Потом остановил взгляд на Лео и, вздохнув, тихо изрек:

— Она была девственницей. Хорошо, что ты настиг её не в храме, иначе нам пришлось бы выгнать тебя за святотатство, — откланявшись, старик пошёл прочь. Округлив глаза, Хонбин развернулся к Лео.

— Так… ты её изнасиловал? — Суровое и всегда такое спокойное лицо Тэгуна выдавало зарождающуюся возможность слез. Самобичевание подступало к черте, за которой обнажалось истинное нутро несгибаемого и непобедимого бойца. Его брови взметнулись и губы зашевелились в беззвучных оправданиях. Он изнасиловал невинное создание, совсем юное! Как он мог?! Чудовище… ему лучше прямо сейчас уйти подальше ото всех, скрыться где-нибудь в горах и закончить там свои дни, чтобы никому больше не причинить вреда. Но он не мог вспомнить, как всё произошло. Зверь настолько заполонил разум, что память включилась тоже звериная, а в человеческой нападения не осталось. Радоваться или нет, что Заринэ подверглась насилию, а не избиению? Он ведь мог и убить. Счастье, что до этого не дошло, но и это его никак не оправдывает. Лео не мог решиться посмотреть на неё снова. Зато к ней направился Хонбин, вслух заметив «Как это она была девственницей?». Подойдя к девушке, он окликнул её. Вжав голову в плечи, она не подняла своего взора. — Заринэ, ты же была замужем, не так ли? — Она мелко затрусила головой, словно в нервной истерике. — Ты спала со своим мужем? — Девушка замерла, сомкнув руки. Нельзя говорить о таком! Как они могут спрашивать? Это же такое личное, семейное… — Ты можешь ответить? Вы с мужем спали или нет? — Словно проглотив язык, она оставалась стоять, как вкопанная. — Я что, невнятно спрашиваю? Мне нужно понять, была ли ты девственницей! — Теперь не только Лео, но и Заринэ была готова зарыдать. Грозный тон Хонбина размазывал её морально, она вновь ощущала себя виноватой во всем, чем только можно. Ей казалось, что это она каким-то образом обидела Лео.

На шум голосов пришёл Эн, с порога понявший, что приключилось нечто важное, требующее повышенного внимания. Он кивнул вопросительно Лео, но тот лишь стыдливо отвернулся.

— Бродяга, что такое? — Хонбин тяжело вздохнул, не в состоянии допроситься чего-либо у Заринэ.

— Наш герой, воплотившись внутренне в тигра, не смог удержаться и трахнул женщину! — перейдя на корейский, развёл руками тот. У Хоакина отвисла челюсть.

— Он сделал что? — Под брошенным на него ещё одним взглядом Лео в конец поник, вцепившись пальцами в дверную коробку, зажевав губы и скуксившись, как провинившийся мальчишка. — Ты… ты серьёзно? Лео, ты поимел эту мусульманку? — Два остолбенелых виновника события разделили онемение на двоих, две скульптуры, изображающие падение с небес на землю, с духовных высот в плотскую низменность. Эн едва не улыбнулся, обращаясь к Хонбину, но тот не разделял насмешки товарища, и пришлось перебороть веселье. — Это стоит отметить.

— Ты видишь тут чью-либо радость, чтобы отмечать? — хмыкнул Хонбин, нависая над персиянкой. — Она была девственницей! И я никак не могу из неё выбить, как это случилось, если она была замужем столько времени!

— Кто же выбивает подобное? Отойди. — Эн потеснил Бродягу и, переходя на фарси, вкрадчиво спросил: — С тобой всё в порядке? — Заринэ чуть заметно кивнула. — Лео тебя обидел, да? Плохой, плохой человек. — Девушка подняла лицо, но едва встретившись с глазами Хоакина, опустила его обратно, однако горячо замотав им, протестуя, что Лео плохой. — Нет? Он тебя не обидел?

— Нет, — выдавила из себя Заринэ. Эн победно сверкнул глазами через плечо приятелю. И решил продолжить.

— Послушай, нам о тебе не всё известно, и не всё понятно… посмотри на Лео, бедняге очень стыдно и больно за то, что он посмел тебя коснуться. Ты же замужем… если он не поймёт, как всё так получилось, то он буквально сойдёт с ума.

— Он невиновен, — заверила Заринэ, не поднимая носа. Услышав её заявление, Лео оживился и сделал шаг в их сторону. Однако он махал руками, призывая не верить девушке. Тыкая на себя, он упорно заверял, что виноват именно он.

— Как же нет? Если у тебя не было ни с кем того, что он с тобой сделал, и даже муж щадил тебя, берег от брачного ложа… выходит, что Лео совершил ужасное, и он должен ответить за свой поступок… его казнят.

— Нет! — Заринэ подняла глаза и вцепилась Эну в руку. — Муж вовсе не берег меня! Он делал то же самое! И хуже! Было больно, всегда больно! — Слезы прыснули из глаз после постыдного признания. Хоакин накрыл её ладони своей, призывая выговориться. Персиянка высвободила одну руку, чтобы сопроводить объяснение соответствующим жестом. — Он клал меня лицом вниз, всегда так, и… и… никогда не брал меня, как Лео, — став едва слышной на последних словах, Заринэ заплакала в голос, но тут же смутилась этого и уткнулась в свой локтевой изгиб, глуша всхлипы. Эн многозначительно переглядывался с Хонбином, пока Заринэ бормотала в рукав: — Не надо казнить Лео, он не сделал плохого. Не надо.

— Вот оно что… — промолвил Бродяга. — Проклятый дикарь и извращенец. Ясно, почему у них детей не было.

— Интересно, а он вообще знал, как надо было бы правильно?.. — задумался было Эн, но его локтем пихнул Лео. — Что? — По глазам того виднелось, в чем его упрек. — Да-да, в чужую личную жизнь лезть не хорошо, но меня не конкретика интересует, а в целом, знают эти варвары хоть что-нибудь цивилизованное, или нет?

— Это всё неважно, как нам теперь поступить с девчонкой? — полюбопытствовал Хонбин.

— Ну, судя по всему, фактически ничего нового она не испытала, разве что её по-нормальному, наконец-то, трахнули. — Лео ещё раз ушиб его в бок. Эн потер его.

— Вот именно, по-нормальному. И если это возымеет какие-то последствия? — Говорящие вновь переглянулись, покосившись и на Лео. Хоакин прищурился, соображая, а потом ахнул. — То-то же! Не думаешь же ты, что животная душа тигра задумалась о том, как бы предохраниться? — Лео издал стонуще-надсадный звук. Друзья повернулись к нему, бледному и потерянному. Он пересилил себя и взглянул на Заринэ. Та тоже собрала волю в кулак и высунулась из-за руки.

— Они ведь ничего с тобой не сделают? — не понимая, о чем шёл разговор на чужом языке, спросила она на своём.

— Если выяснится, что его проступок причинил тебе страдания, — перешел на фарси Эн. — Лео сам с собой что-нибудь сделает. — Вовремя заметив, что девушка привязалась к их другу и определенно испытывает к нему симпатию, раз берется заступаться за него, Хоакин решил заодно и предотвратить её сетования в дальнейшем по какому-либо поводу. Если ей небезразличен Лео, то она сделает всё, чтобы забыть о горестях и попытается выглядеть радостнее. А в попытках быть, люди часто действительно становятся. И расчет Эна сработал:

— Я не страдаю, — принялась Заринэ вытирать свои глаза, исподволь бросая взоры на Лео. — Просто испугалась немного.

— Да, немного, — ухмыльнулся Хонбин, вспомнив, как она дрожала, как осиновый лист, не в силах вымолвить и слова.

Переваривший содеянное, Лео понял, что не может теперь, как обычно, убегать от неловкости. Он лишил эту девочку невинности, хотя не имел на это никакого права. И то, что в те минуты это был не он, а тигр — ничего не меняет. Он должен нести ответственность за все свои сущности. А если товарищи правы, и его неосмотрительность приведет к чему-то?..

— Лучше оставить её здесь, а самим завтра двинуться дальше, — тем временем произнес Эн. — Если Лео так реагирует на женский пол, то не надо будоражить его кровь понапрасну. — «Да, это будет лучшим решением» — молча согласился с ним Лео. Он не мог знать точно, реагирует ли так на всех женщин, он с ними не имел дела с тех пор, как его вытащили буквально с того света. Никогда не спал с ними под одной крышей, не пребывал долго на близком расстоянии, не чувствовал запаха… о нет, про запах лучше не думать. «А если она всё-таки зачала? — уставился на Заринэ Лео, пока та отвернулась, и тут же отвернулся сам, когда она стала поворачиваться. — Это будет мой ребенок… мой ребенок. Ребенок». В то время как Эн, развивавший в себе тот же ход мыслей, прикидывал, а не мог ли Лео утерять способность к продолжению рода после смешивания генов, а Хонбин, представив, что от Лео забеременеют, задался вопросом, унаследует ли дитя полузвериную генетику, сам потенциальный отец не смог сдвинуться дальше осознания того, что у него будет ребенок. Неважно кто родит его и каким образом произошло зачатие. Он будет виновником появления на свет малыша. Он будет полностью за него ответственен. Он будет отцом. Картинки из собственного детства пронеслись чередой неразличимых событий, косяком хищных рыб, кусающихся, холодных. Он никогда не знал отца, у него его не было, и только обретя его в лице наставника Хенсока, Лео почувствовал покой и счастье, однако не сумев до конца забыть горести первых лет жизни. Только Тигриный лог спас его от того мирового одиночества, которое задушило его детство на корню, не оставив ни единого благого воспоминания. Нет, детям нельзя без отца. Кто защитит, кто поддержит, если не отец? Если у него будет ребенок, он не сможет никуда уехать, не сможет продолжать быть воином, нет-нет, он не сделает больно маленькому созданию, которое будет плакать и звать папу. Лео едва сдержался, чтобы не схватиться за голову. Но ведь свой долг воина он тоже не может оставить! Что же ему, разорваться? Как это тяжело и неразрешимо, что делать? Захотелось взмолиться Будде, чтобы эта молодая персиянка ни в коем случае не понесла от него, но разве молиться о том, чтобы не родилась новая жизнь не жестоко? Нужно унять в себе эти эгоистичные порывы. Будь что будет. И всё же про себя Лео бормотал: «Не надо, нет, не надо». Сделав шаг вперед, Тэгун опустился на одно колено и, сложив молитвенно ладони, склонил голову перед Заринэ.

— Он просит прощения, — прокомментировал Эн. Девушка замерла, любуясь над смиренностью и раскаянием мужчины, приводившего её в трепет. Она никак не могла понять, кто же из них двоих всё-таки больше виновен? Несколько лет назад у них в селе застали одного парня с девушкой, тогда говорили, что он захватил её где-то врасплох, поймал, и обесчестил. Убили тогда всё-таки девушку, как опозоренную. Ясно, что и теперь больший грех совершила Заринэ. В конце концов, Лео свободный мужчина, и он не правоверный, кто знает, каких правил он вообще должен придерживаться? А она мусульманка, да к тому же замужняя… срам! Преступление.

— Ему не за что извиняться, — тихо прошептала Заринэ. Лео потряс головой, настаивая.

— Прими его извинения, а то он никогда не поднимется, — попросил Эн.

— Хорошо… — чуть не подняв руку, чтобы коснуться ею плеча стоявшего перед ней на коленях, Заринэ отдернула её. — Я прощаю тебя. И ты меня тоже прости. — «Но простит ли меня Аллах?». Удовлетворенный Лео встал, в то время как персиянка думала, чем бы она могла искупить содеянное перед Всевышним? В его глазах она преступница, нарушающая супружеские обеты.

Молодые люди стали выходить, один за другим. Приотстав от них, Заринэ неспешно вышла из бани. Несмотря на всё произошедшее, она по-прежнему не потеряла ощущения небывалой свободы, которое накатило на неё, когда она принялась мыться. Чистота, тишина, покой. Во дворе попрохладнело, так что захотелось укутаться во что-нибудь потеплее или скорее вернуться в комнату, что ей выделили. Как сложно ощущать себя неправой, когда так хорошо… там, дома, было плохо, жутко, иногда голодно, порой больно, но там все говорили, что живут они верно, как надо. Хотя ей то и дело тыкали тем, что у неё никак нет детей, стало быть, она чем-то гневит Аллаха. А сейчас? Сильнее ли она его гневит, чем тогда, если жизнь её, кажется, стала лучше? Или это обман, мираж, чтобы она угодила в капкан грехов и попала в ад после смерти? Если бы изначально её выдали замуж за такого, как Лео, она бы и не думала сбегать — вот что вдруг пронеслось в её мыслях. Разве стал бы он её бить? Разве кричал бы на неё? Он встал перед ней на колени. Это до сих пор не укладывалось в голове. Мужчина! Перед ней! За то, что её же опорочил… Заринэ остановилась перед входом в здание, где находилась её спаленка, и посмотрела на темнеющее, ярко-синее небо. Внезапно, как озарение, с первой звездой, в голове её зажглась мысль. Вспомнив их законы и правила, Заринэ почувствовала, что есть небольшая возможность стать менее виновной хотя бы в глазах небесного правосудия. Впрочем, в этот момент ею скорее владела идея того, что если бы четыре года назад её выдали замуж именно за Лео… Персиянка вспомнила, как изредка поступали их мужчины, чтобы избавиться от неугодной супруги. Трижды произнесенное «талак»[8] фактически рвало узы брака, но так могли делать только мужья. И всё-таки, если она произнесет эту заветную формулу, может, Аллах примет и её?

— Развожусь, развожусь, развожусь, — тихо, чуть ли не с опаской, произнесла Заринэ и зажмурилась, словно после этого могла бы ударить молния и поразить её. Но ничего не произошло. Разомкнув веки, она ещё раз оглядело небо. А что, если её муж где-то там тоже произнес это отречение? Что, если она уже свободна? Надеясь на это, девушка шмыгнула внутрь, спасаясь от холода и всевидящего божьего ока.

Будь моим возлюбленным

Не спалось. Скромный ужин не утолил голода до конца, хотя наполнил желудок. Еда была непривычно пустой и безвкусной, никакого мяса, горячего хлеба, приправ. Заринэ комкала покрывало на груди, лёжа на спине и глядя в темный потолок. Если бы она не сбежала, вернее, не была похищена, то эта ночь, как и многие другие, грозила бы закончиться посещением её мужа. Вот так она всегда и трепетала, не зная, придёт или нет, читая молитвы и сдерживая слезы, которые сердили супруга ещё сильнее. Беззвучно плакать можно было только тогда, когда он переворачивал её, и лицо утыкалось в подушку. Несколько минут терпения, и он засыпал сверху, тяжелый, пахнущий чесноком и шерстью, которой торговал. Отвратительно. Заринэ даже не представляла насколько отвратительным было прежнее, до сегодняшнего дня, когда Лео прижал её к стене, разведя ноги, и позволил родиться сравнению. Когда он провёл своими губами по её коже, прикусил её губы, тонкую шею, где синела вена. Девушка тронула пальцами оставшийся укус. Было больно, но это была совсем другая боль… чем же другая? В чем была разница? То был законный муж, а это чужой мужчина, овладевший ею силой, без каких-либо прав. Он просто увидел её, догнал и взял, как животное, которое она видела в его глазах в тот момент. И ей это понравилось. Потому что нравился он.

Заринэ приподняла покрывало и заглянула под него в темноте, хотя ничего не было видно. Там уже не болело, всё прошло, кровь не сочилась. Сомкнув веки, она вдохнула холодный воздух, приносящийся с гор, проныривающий в оконные щели. Ощущение наполненности, которое она испытала на несколько минут, пока Лео не отступил от неё, оно было таким… таким обезволивающим. Когда он был в ней, то голова отключилась, хотелось лишь сильнее сжать его плечи и рыдать, только теперь не от неприязни, а от… удовольствия?! Заринэ распахнула глаза. Грешно, нехорошо! Что ж она думает такое? Лежит и мечтает о чужеземце, неверном, возможно, что враге! Согнув ноги в коленях, она слегка развела их под покрывалом. Сама эта поза показалась ей запретной и вызывающей, и она тут же свела ноги обратно и перевалилась на бок. Руки тянулись потрогать внутреннюю сторону своих бедер, убедиться, что между ними ничего нет… Нет, хотелось вернуть то ощущение и воспроизвести его снова. Скорее бы кончилась эта ночь! Прежде это были часы испуга, что её навестят, а теперь это томительные часы с точным знанием того, что никто не придёт.

Поднявшись, персиянка замотала волосы, спрятала их под платок, оделась. «Тут где-то было здание, похожее на храм… возможно ли, что это мечеть?». Ей было необходимо найти себе какое-то прибежище, чтобы не блуждать в своих мыслях, которые она сама осуждала, чтобы уйти от самой себя, приблизиться к Аллаху. Спустившись во двор, она увидела золотой шпиль, манящий среди других угловатых крыш. Можно ли тут женщинам входить в храмы? Или, как и у них, для женщин всего лишь отдельное помещение внутри? Ислам, в котором она жила с момента появления на свет, казался простым и понятным, доступно объясняющим, как и что, и когда надо делать. Он регламентировал совершенно всё, от того, какой рукой есть (левой было нельзя — она предназначалась для гигиены и оправления туалетных нужд), до того, чему стоит радоваться, а чему огорчаться. Без этих указаний, привычных и логичных, Заринэ плутала, словно в туманном лесу. Сразу после побега было невыносимо, но по мере удаления от границы Пакистана, в девушке открывалось подобие второго дыхания. Словно отходящая от наркоза, она училась жить заново, шире глядя на реальность, а она оказывалась такой разнообразной; вечные пыльные бури и жара, терракотовый зной песков сменялись увеличивающейся с движением на северо-восток зеленью. Менялся воздух, менялась почва, менялись запахи и люди, и для юных шестнадцати лет этого было через край, чтобы невольно, незаметно для себя меняться и самой. Исчезнувший гнёт, снятая тяжесть постоянного контроля и осуждения дали ей распрямиться, и уставшие от морального и физического рабства, оправданного традиционным обществом, члены, будто развязанные, впустили кровь бежать по ним быстрее. И молодая кровь потекла, тревожа сдерживаемые до тех пор здоровые и загнанные на самое дно сознания инстинкты.

Заринэ пересекла двор, ступила в проход между торцами двух домишек, вышла на небольшую площадку. Двери постройки, что являлась храмом, были распахнуты. Изнутри падал неяркий, потусторонний свет нескольких свечей, суеверно пригибающих свои огоньки под сквозняками, отчего отблески неровно танцевали на плитках площадки. Девушка решила пойти прямо, не скрываясь в тени стен, чтобы если кто-то охраняет это место, то заранее увидел, куда она собирается, и если туда нельзя — то вовремя остановит. По центру виднелась золотая статуя, совсем неподходящая для святого места. Разве Аллах не запретил изображать людей, животных и растения, дабы человек не пытался уподобиться творцу? Нет, это не храм, это пристанище демонов — джинов. Под оскорбленный и смущенный взгляд Заринэ попала тень, сидящая напротив статуи. Там кто-то есть, кто-то, кто поклоняется этому нечестивому изваянию. Зоркие молодые глаза всмотрелись, и стали опознавать его. Того, к кому были направлены все её помыслы. Лео. Он сидел в покорной позе, молчаливо и обездвижено. Девушка застыла, передумав уходить. Он поклоняется этому истукану с изображением глаз, похожих на его собственные? Уста золотого человечка улыбались. Если это бог Лео, то он ему, наверное, приносит в дар всю свою радость, и тот ею питается, поэтому сам довольный, а Лео вечно печальный и серьёзный.

Ноги сами двинулись туда, приближаясь. Голова Лео приподнялась, прислушиваясь. Видно было, что он заметил чьё-то присутствие, его удивительный слух Заринэ уже давно взяла на заметку. Однако больше он ничего не предпринял, не обернулся, не поднялся. Подождав, когда шаги Заринэ затихли у самого входа в храм, где она остановилась, переступив порог, воин опять опустил голову, уткнув лицо в сложенные ладони. Персиянка стояла диагонально, и могла видеть край профиля мужчины, ровный, красивый, героический. Никто её не прогонял, значит, сюда можно. Но это не мечеть, это вообще неизвестно что с каким-то порочным и полуобнаженным божком! Заринэ неприязненно посмотрела на Будду, о котором ничего не знала. На его шее висело несколько цветочных венков, прикрывающих голый торс. Цветы были свежими и прелестными, но зачем было обряжать в них статую? Скорчив дразнящую и вредную гримасу Просветленному, Заринэ почти ревниво вернула глаза на Лео. Он с таким благоговением разговаривал своими немыми мыслями с этим идолом! Он так покорно склонился перед ним, совсем как перед Заринэ, когда просил у неё прощения. Она бы хотела вернуть тот момент, и всё-таки коснуться его плеча или волос. Но от неё он постоянно сторонился, а перед этим золотым болванчиком сидит и сидит.

Персиянка устроилась поудобнее, скопировав позу Лео. Ругая себя, что смотрит на него, не отрываясь, она закрыла глаза и принялась молиться, пусть это даже не подходящий для обращения к Аллаху оплот. Зная, что мужчина в каких-то пяти-шести метрах от неё, она ощутила тот покой, ту надежность, что сопровождала её весь путь досюда, когда Лео был рядом. Только когда он находился в пределах досягаемости, Заринэ верила, что с ней ничего не случится и всё кончится хорошо. Он её защитник, что бы ни сделал он сегодня — ему она доверяет безропотно, безмерно, слепо. Лео тяжело вздохнул. Девушка покосилась на него. Он ненадолго открыл глаза, но вновь смежил веки. Заринэ пыталась молиться, но ничего не выходило. После каждой строчки она думала о Лео, о том, как он близко, о том, что он непонятен ей и непредсказуем. О чем его мысли сейчас? Так они просидели не меньше часа. Он — пытаясь сосредоточиться и забыть о том, что сзади Заринэ, она — пытаясь не думать о нем, но всё равно только о нём и думая. Если он не может говорить, ей следует научиться понимать его без слов и объяснений, и ей не следует пользоваться тем, что у неё способность речи не утеряна. Он молчит, и она будет молчать. Из солидарности. И чтобы никогда не мешать и не надоедать ему. Она должна предугадывать его желания, как тогда, когда они пересекали пустыню, подавать ему еду, наливать воду, стирать одежду. У них женам положено иногда мыть своих мужей, и если Лео бы пожелал… Заринэ вспомнила его без всего, таким, каким увидела, выйдя из бани. Стройное мощное тело, в шрамах и отметинах боёв — символах сражения со смертью, вызывающее ощущение несокрушимости и восторга, гладкое и влажное, крепкое, способное использовать себя во благо, ради людей, но умеющее быть опасным, в прыжке настигающим дичь. Его рык и хватка пальцев вновь вспомнились, Заринэ запылала, не зная, как заглушить в себе эту страсть. И понимала ли она, что такое страсть и на чем основана?

Лео поднялся и подошёл к ней, нависнув сверху. Мусульманка задрала голову. Воин указал пальцем на выход.

— Я мешаю тебе? — поняла она и стала подниматься. — Прости… — Его жест был непреклонным, повелительным. Он выгонял её. Судя по тому, что не выгнал сразу, не из-за каких-то правил пребывания тут, а из-за того, что она не нравилась именно ему. Закусив губу, Заринэ склонилась и попятилась спиной к выходу, уговаривая себя не плакать. — Прости, — ещё раз извинилась она, с легким всхлипом. Лео опустил руку, расслабив лицо. На нём прорисовалась тревога. Подойдя к девушке, которую собирался выпроводить, потому что от неё опять пошёл невыносимый запах, лишающий его самообладания, Лео наклонился, заглядывая ей в лицо. Она опустила его ещё ниже. Он приподнял его за подбородок, развернув к свету. Глаза были огорченными и мокрыми. Лео опять вздохнул, как недавно. Кивнул ей вопросительно. Она помотала головой, заверяя, что «ничего не случилось». Он нахмурил брови. Заринэ не сдержалась: — Правда, ничего не случилось. — Лео посмотрел через плечо на Будду. Некоторое время так и стоял, чего-то ожидая в полу-развороте, как, бывает, ждут в прихожей друга, завязывающего шнурки, уходя из гостей. Потом вернулся к персиянке и, указав на её слёзы, потыкал на себя. Заринэ затрясла головой. — Нет-нет, ты ни при чем. Ты хороший. Просто… мне страшно. — Лео опять указал на себя. Ах, как бы ни хотелось поддерживать его в неполноценности, но для понимания один должен быть болтлив. — Нет, я не боюсь тебя. Я страшусь будущего… что будет в нём? — Пожав плечами, Лео развел руками и указал вперед, туда, где монахи разместили путников, выделив комнаты. Мужчина изобразил ладонями под щекой сон. Ясно, он не собирался задумываться над этим, или не хотел рассуждать об этом именно с ней. Заринэ понимающе покивала. — Да, нужно спать. Я не могла уснуть, поэтому пошла пройтись… ты тоже идёшь спать? — Лео ответил утвердительно и они, наконец, тронулись с места, направляясь туда, откуда пришли. Грудь Заринэ вздымалась от невозможности дышать ровно, безмятежно, когда сбоку шёл этот притягивающий человек. Но проводив персиянку до входа, воин спешно удалился.

С утра за окном раздавались голоса, шумы, шорохи метущей метлы, а после цокот копыт. Но всё это было непохожим на шум родного села Заринэ. Там перекрикивались, а уж набат муэдзина и вовсе оглашал всю округу. Тут же все звуки были спокойными, вкрадчивыми, размеренными, не врывающимися без спроса, и если бы девушка уже ни проснулась, то они бы и не разбудили её. Но подниматься не хотелось. Заринэ никак не могла поверить в то, что может лежать по утрам столько, сколько требуется для отдыха. Никто не гнал её поскорее на кухню. Даже грубые мозоли на руках стали проходить.

Возле двери с той стороны постучали. Персиянка тотчас дернулась, выбираясь из-под покрывала.

— Подождите! — Схватив одежду и платок, она наспех привела себя в подобающий мусульманке вид. — Войдите.

На пороге показался Эн, бодро и дружелюбно улыбающийся.

— Доброе утро, ну как ты? — Заринэ кивнула, показывая, что жива-здорова. Растеряно сцепив пальцы, она насторожилась. Никто из сопровождавшего её трио никогда не заводил с ней разговора просто так. Если они вступали в диалог, то только для передачи какой-то информации: пора собираться в путь, найдено пристанище для ночлега, приготовлена баня. — Тебе скоро принесут завтрак, а я пришёл позвать тебя попрощаться, — девушка непонимающе воззрилась на него. — Идём.

— Ты уезжаешь? — шагнула Заринэ.

— Мы все. Нам пора в путь. — Она остановилась и, охваченная паникой, поднеслась к окну. Во дворе стояло три коня, и к седлу одного из них Лео привязывал сумки. Персиянка обернулась к Эну.

— А я?!

— Ты останешься здесь. Дорога дальняя, небезопасная, да и к тому же… — Не дослушав его до конца, девчонка сорвалась с места, толкнула Хоакина, вылетев в дверь. — Заринэ!

Погнавшись за ней, молодой человек увидел, как она пробежала со скоростью горной лани лестницы и дворик и, достигнув Лео, упала ему в ноги, обхватив их и уткнувшись в его колени лбом. Ошарашенный Тэгун замер, перестав поправлять поклажу, привязанную к упряжи. Его невозмутимость, едва восстановившаяся за время сна, опять поколебалась. Юное и прекрасное создание, не ведающее, что делает, прилипло к его ногам, обняв их, как спасательный круг. Эн перестал бежать, видя, что Заринэ зафиксировалась и, выдохнув, подошёл к образовавшейся композиции. Лео вопросительно посмотрел на него.

— Я сказал ей, что мы уезжаем. — Лео положил руку на плечо Заринэ и попытался оторвать от себя. Но она сомкнулась на нем мертвой хваткой. — Заринэ! — позвал её Эн. Она ещё сильнее вжалась в сапоги и штаны Лео. — Заринэ, мы не можем взять тебя с собой. Это невозможно. Отпусти его, и давай нормально попрощаемся.

— Нет! — ответила она, не оборачиваясь. Её пальцы вжались в кожу штанин Лео. Он сделал ещё одну попытку отделиться от неё, но для этого требовалось применить силу. Он не мог разрешить себе грубо обойтись с девушкой, обидев её. — Нет! — настойчиво повторила она. — Нет!

— Заринэ…

— Что происходит? — спустился Хонбин, разглядев скопление друзей и их спутницы. Буддийские монахи бродили вокруг, занимаясь своими делами, и не вмешиваясь в происходящее.

— Она не отпускает Лео, — прокомментировал Хоакин.

— Так уведи её, — третий подошёл к девушке сзади. — Заринэ, у нас есть дела, у нас есть долг, который мы не можем выполнять, если ты будешь нам мешаться. Пойми это, умерь свои чувства и пожелай нам счастливого пути.

Руки болели от напряжения. Сила, с которой она вцепилась в Лео, была максимальной, какую она могла когда-либо применить. Заринэ почувствовала себя на краю пропасти, будто её оставляли в закрытом гробу, который вернут обратно мужу. Приоткрыв рот, чтобы дышать глубже, персиянка до рези сжала веки, из-под которых слезы капали на носы сапог Лео. Он был единственным, что она обрела, покинув всё, бросив всё. Нет, у неё и тогда ничего не было, и сейчас ничего не имеется. Только тонкое взаимопонимание, на уровне души, эмоций, чего-то глубоко запрятанного связало её с этим восточным странником. Всё стало прочнее и важнее, ведь он овладел ею, и она приняла это, а что будет, если он оставит её? Придут другие? На что они обрекают её? Если она не станет принадлежать Лео, то рано или поздно её швырнут какому-либо мужчине, ведь женщина не может сама по себе, она живет только при мужчине, под его властью, и Заринэ хотела, чтобы эта власть над ней безраздельно досталась в руки Лео, её немого защитника. Его молчаливый образ был так близок её собственному, её многолетнему молчанию и покорности, потаканию. С самого детства она не смела лишний раз произнести и слова, а если что-то и говорила, то этому не придавалось значения, это никто не слышал. Она тоже была немой, умеющей говорить немой. Лео был дорог ей, как олицетворение всего, благодаря чему она победила в своей недоброй судьбе, он был противоположным отражением её слабостей, её неволи. Такой же страждущий, непонятый и одинокий, но такой, в отличие от неё, самостоятельный, почти всемогущий. Он был дорог ей как мужчина, единственно которому она захотела принадлежать, и ей было страшно, что возникнет другой. А так и будет, если она потеряет Лео.

— Я не буду мешать! Возьмите меня с собой! — попросила она, разве что ещё зубами не вцепившись в обувь Лео.

— Это невозможно, — отрезал Хонбин и нагнулся, подхватив Заринэ. — Помогите! — Тот, за кого она держалась, старался как можно более безболезненно расцепить её пальцы. Эн тянул её за плечи, а Хонбин обхватил за талию. Справиться с дикой и влюбленной девчонкой оказалось не такой-то простой задачей даже для трех очень сильных мужчин.

— Не-ет! — завизжала она, наконец обратив к ним внимание монахов. Улыбнувшись и распрямившись на миг, Эн развел руками, закрывая собой Бродягу, отрывающего персиянку от Лео.

— Извините, небольшие технические неполадки, сейчас прекратим. — Хонбин сумел развести руки Заринэ и, подхватив её из-за спины под грудью, потянул назад. Её глаза встретились с глазами Лео, увидевшими такое беспросветное отчаяние и такой ужас потери, что у него перехватило дыхание. Тянущаяся к нему и не прекращающая рваться, девушка в последний момент заметила кинжал на поясе Лео и, согнувшись и выхватив его, развернула на себя лезвие. Не думая, прекратив кричать и брыкаться, Заринэ с размаху понесла руку к своему горлу. Едва успев, чтобы не случилось непоправимое, Лео перехватил её руку, когда из тонкой полоски царапины чуть завиднелась кровь. — Заринэ! — Ахнул Эн, которому стало не до шуток. Хонбин выкрутил ей руки, пока Лео, отобравший своё оружие, оглушенный предотвращенной непоправимостью, смотрел с осознанием своей вины на окрасившийся алым кончик ножа.

— Что ты делаешь, дурёха?! — Держа её в тисках своих мускулистых рук, Хонбин поубавил той холодности и непререкаемости, с которой говорил Заринэ об их расходящихся с ней жизненных путях.

— Я не буду жить здесь! Вообще не буду жить! Не буду жить! — извивалась она, отчаянно смотря на клинок в руках Лео. Но потом подняла глаза к лицу воина, и тот посмотрел на неё. Язык завяз, отяжелев. Невозможно было орать и возмущаться, когда на тебя смотрят эти глаза. Уже еле выговаривая, Заринэ произнесла одними губами: — Я не выживу без тебя… — Лео отвел взор к товарищам и мотнул головой, прося отпустить девушку. Бродяга, посомневавшись, исполнил просьбу. Персиянка рухнула, как намагниченная, к ступням человека-тигра, и положила лоб на его сапоги, словно пришло время намаза. Лео с мольбой обозрел друзей, простор, монахов, не в силах и дальше смотреть на эту отдавшуюся в его полную власть девчонку, привязавшуюся к нему непонятно в связи с чем. Разве сделал он для неё что-то хорошее? Он изнасиловал её. Почему ей не противно от него? Почему она не возненавидит его? В голове Лео стрельнула какая-то картинка, которую он не успел разглядеть и разобрать. Какая-то незнакомая улица, где кто-то стоит и плачет. Кто-то оставленный, хотя нельзя было оставлять, нельзя… Лео потряс головой, отбиваясь от непонятного видения, и перед ним опять предстала согбенная Заринэ, распростёртая на земле. Нельзя оставлять. Это приносит боль, это нельзя исправить.

— Что будем делать? — спросил Хоакин, прекратив разделенные раздумья и выводя их на объединенное обсуждение. Отягощено вздохнув, Лео присел, чтобы поднять Заринэ.

* * *

Самым трудным и непреодолимым в их вечных скитаниях был переход через Тибет. Высочайшая гора мира в один из дней завиднелась далеко-далеко на горизонте, находящаяся на границе Непала и Китая, но туда они не приблизились, и пошли долгим обходным путём. Скалистые хребты и белые пики вершин окружили, а квартету только и оставалось, что стараться не забираться слишком высоко, находя наименее сложные тропы. Их Лео, Хоакин и Хонбин уже знали, как свои пять пальцев. Но умение ориентироваться не спасало от опасности. Головорезы, опаснейшие преступники и беглые из своих группировок гангстеры часто уходили именно сюда, организовывая разбойничьи шайки, промышляя браконьерством и откровенным грабежом. На вторые сутки восхождения в горы они столкнулись с одной из таких банд, по счастью представлявшей собой всего шесть человек. Они алчно и погано заглядывались на Заринэ, замотанную с головы до ног, но всё равно очевидно, что женщину. Однако им были понаслышке знакомы трое всадников в черном, которые раз-два в год проходили этим маршрутом, и они не решились ничего предпринять. «Золотые» поняли, что это малое из испытаний, которое может выпасть на их долю. Не раз они вступали в схватку посреди ущелий, обледеневших выступов и на берегах горных озер, перестреливались, прячась за валунами, налетали по ночам на лагери преступников, укромно ютящихся в вышине и мнимой недоступности. Их троих никто и никогда внезапно здесь не выслеживал, но раньше с ними никогда не бывало дополнительного груза.

Лео был уверен, что Заринэ придётся тяжко, и физически она истощится ещё до середины пути, но девушка оказалась выносливой, и карабкалась не хуже молодых людей, переносила холод, хотя выросла в жаркой стране, довольствовалась небольшими порциями еды, пила талую воду, быстро обучалась быть бесшумной. Но с наступлением ночи Лео было невыносимо смотреть, как она дрожит в морозных ветрах Тибета, и снимая с себя плащ, он разжигал костёр, загораживая его от возможных караульных, стелил девушке поближе к огню и укрывал своими запасными вещами, когда она засыпала, потому что до этого Заринэ не позволяла ничего давать себе, беспокоясь о Лео и желая, чтобы он согревался тоже, оставляя покрывала для собственной постели.

На пятый день они забрались на одну из самых верхних точек, которую должны были преодолеть. Не успев спуститься посветлу, воины обустраивались на ночевку, где пришлось. Укутав лошадей, Лео привычно хотел собрать что-нибудь для розжига костра. Хонбин остановил его.

— Нет. — Встав у резкого ската вниз, замотанный до самых глаз в шарф, он посмотрел на неразличимый черный горизонт. — Здесь слишком отличный обзор, но и нас станет видно, как маяк на берегу. Сегодня придётся обойтись. — Лео с жалостью и безысходностью посмотрел на Заринэ, скукожившуюся у лошади, чью гриву гладила покрасневшей замерзшей рукой. Перчатка, данная ей, на одной руке совсем прорвалась и истрепалась, затершаяся о камни при лазании по отвесам и откосам. Для большей безопасности они днём делились, и Эн с животными шел большим, более пологим кругом, а остальные прорывались напрямик, чтобы не привлекать внимание количеством.

Теплая рука легла на её озябшие пальцы, и Заринэ слабо вздрогнула. Поднеся их к своим губам, Лео выдохнул на них горячее дыхание. Как уже стало им привычно, они ничего не говорили. Подержав взгляды друг на друге, они вновь разошлись. Девушка постелила покрывало и стала ложиться, догадавшись, что сегодня огня не будет. Но ей это было и не столь важно. Все эти дни и ночи Лео был рядом, спал неподалеку, шёл позади неё, подстраховывая, или забегал вперед, чтобы подтянуть её. Заринэ не ощущала страха и нагрузки, ей казалось, что настолько счастливой она ещё не бывала. Теперь-то она точно знала, что пока их путь не кончится, они не расстанутся, куда бы они ни шли, и она бы хотела идти куда-то всю жизнь. И горы пока обещали это. Конца им не было видно, каждое утро расстилались очередные преграды и препятствия, и они преодолевали их вместе.

Ветер нынче хлестал особенно жестоко. Заринэ мерзла, пытаясь не стучать зубами. Ей ли одной так холодно? А каково Лео? Персиянка ворочалась, пытаясь согреться. Когда она замирала, то конечности начинали неметь. С карниза, что был метрах в пяти над их головами, стало сметать снег, вьюживший над ними. Эта снежная крупа покалывала лицо, или то, что оставляли неприкрытым: глаза, переносицу да краешек щек и лба.

Мысли опять устремились к Лео. Они с ним никаким образом не общались. Заринэ стала его немой тенью, иногда стыдящейся того, что так бескомпромиссно вытребовала себе место рядом, но оставались ли другие возможности? Она видела именно в Лео какую-либо счастливую участь для себя и, чем больше времени проходило с того момента в бане, тем сильнее ей хотелось повторить его, чтобы понять, что же произошло. Нет, что же случилось — ясно, но испытать ещё раз, чтобы убедиться, что это не было жестокостью и противоестественным, вот чего хотела Заринэ. А ещё она хотела узнать, думает ли Лео о произошедшем столько же, сколько она? Думает ли об этом вообще? Он продолжал её сторониться, если не считать помощи во время горных переходов, и это, пожалуй, как ничто другое тяготило и унижало её. От мужа внимание, нежеланное и гадкое, было слишком частым, а от того, от кого его ждалось — его не было вовсе.

Заринэ села и всмотрелась в отдаление, где улеглись мужчины. Вой ветра, хлещущего снег о валуны, не давал расслышать и дыхания. Лео всегда ложился чуть в стороне, и она разглядела его спину. Спит ли он уже? Что ему снится? Заринэ хотела бы узнать о нём всё. Каким было его прошлое, когда он ещё мог говорить? Без лишних объяснений, глядя на рубцы и шрамы, она догадалась, что перестал он разговаривать из-за какой-то травмы. А каким был до неё? Холод забрался под ватную куртку, утепленную шерстяным жилетом под ней. На ней была куча юбок, носков, а на Лео по сравнению с этим и не одежда вовсе. Аккуратно поднявшись, девушка подняла покрывало и, придерживая накидку, которой укрывалась, приблизилась к дремлющему воину. Но врасплох его застать было невозможно. Он сразу же развернулся и, видя гораздо лучше Заринэ, посмотрел на неё. Было так темно, что она и глаз его полностью не видела. Кинув покрывало рядом с ним, она безмолвно и осторожно опустилась на него, подтянувшись к севшему Лео.

— Так будет теплее, — тихо произнесла она, накидывая своё подобие одеяла на них двоих. Золотой поймал её за запястье. Показать жестами он не мог — она не разберет, сказать тоже. Возмущенно пробурлив в горле непонятным «у-у», он скинул с себя покрывало и поддел его под Заринэ, разделив их этим. Девушка застыла. Но почему он набросился на неё тогда, если больше не хочет даже терпеть рядом?! Возможно, он смущен наличием друзей… Видели ли те и слышали ли они, что персиянка перебралась сюда? Её супружеская жизнь научила тому, что мужчины могут не стесняться ничего. Муж звучно исполнял на ней свой долг, хотя за тонкой стенкой была его мать. Но она ведь и не для этого к Лео сейчас приблизилась. Подождав, когда Лео лёг обратно, она выпросталась из кокона, который он изобразил, и опять накинула на него край одеяла. Оказавшись возле самой его спины, Заринэ занесла ладонь и, отринув сомнения, положила её ему между лопаток. Хотя на нём были и рубашка, и жилет, и куртка, Лео дернулся, как ужаленный. Опять повернулся к ней. Бессильно пытающийся что-то объяснить ей, он бросил эти потуги и стал подниматься. Перепуганная девушка поймала его за запястье, потянула обратно. Воин резко высвободился. Заринэ заплакала. Негромко и скупо, но так жалобно и надрывно, что Лео не сдвинулся и никуда не ушел. Так и стоял, ощущая, как трясётся персиянка, от которой в такой близи нет-нет, но долетал до его нюха запах самки, зовущей, жаждущей. Сейчас эта самка была просто обиженным ребенком. Он нанес ей душевную рану, обиду. Лео сел обратно и, переборов себя, погладил Заринэ по голове, после чего прижал к груди, лишь бы она успокоилась. — Почему ты презираешь меня? — Зашептала она у его плеча. — Почему я тебе так не нравлюсь? Что я сделала тебе? Я хотела согреть тебя. — Руки её, пользуясь моментом, который так ждали, обвили его вокруг торса и прижали к нему её всю. Гулко бьющееся сердце стучало у его груди. Стало значительно теплее, приятнее. Навязчивый аромат опять поплыл повсюду. Нужно оттолкнуть её, уйти подальше… Снова выстрел какого-то кадра. Горы, но светло. Пальцы стискивают кого-то, ощущают сквозь рубашку девичью хрупкую фигуру. Накатывает возбуждение, и Лео, пугаясь его, спешит удалиться. Кадр исчез. Что это было? Какое-то дуновение из прошлого, оставившее восстающее, неуправляемое возбуждение. Оно вонзилось в него, требуя удовлетворения. «Я должен сопротивляться, я должен воспротивиться» — стал убеждать себя Лео, мягче пытаясь убрать от себя Заринэ, но она цеплялась за него, как пять дней назад во дворе, и сколько он не отодвигал её руки, они тут же приземлялись обратно, пытаясь обнять уже не только торс, но шею, уткнуться в Лео, пока он здесь. Благоухание женского начала запело громче. Зверь стал побуждаться. Этот знакомый признак тигра — мутнеющий разум — заставил Лео трусливо застыть и прекратить движения, прислушиваясь к себе. О нет, нет, зверь приближается… если Заринэ не уйдёт, то он вырвется наружу, он опять захватит его, и кто знает, когда отпустит? Но куда сейчас достаточно далеко деть Заринэ? Это невозможно, она должна быть рядом. Парадокс, но чтобы быть в безопасности под его охраной, она должна подвергать опасности от него же самого. — Лео, не отталкивай меня, пожалуйста, — услышал он, как она его уговаривает, прижимаясь. — Разве я теперь не твоя женщина?

Находя только один, неприглядный и эгоистичный, но выход, Лео взял её за плечи и посмотрел ей в лицо. Он-то всё отлично видел в темноте. Если поддаться животному инстинкту прежде, чем животное возьмёт своё без спроса, то тигр отступит, но для этого Лео должен спустить пар, уступить искушению и удовлетвориться. Повалив Заринэ на спину, он впился в её губы и глаза её, до последнего мига истомленные и умоляющие, за секунду вспыхнули счастьем и восторгом. Из горла девушки выкатился полу-стон, полу-вздох облегчения. Нащупав под одеялом юбки и тряпки, закрывающие ноги персиянки, Лео скорее стал задирать их вверх. Тигру остались считанные шаги, сейчас он выпрыгнет и скинет Лео с трона разума, и будет управлять его телом неизвестно какое долгое время. А за него он успеет и растерзать спящих товарищей. Нельзя! Голые горячие бедра оказались под рукой, и Лео принялся за свои штаны. Расстегнув их, он опять накинулся губами на губы Заринэ. Она растаяла, растеклась под ним, источая пряный запах горящего на всю мощь желания. Её руки обхватили его плечи, притягивая к себе, обнимая его. Лео завозился в ворохе одежды и покрывал, мешающих нормально, без помех войти в девушку. Разгребая их и совладав с ними, он устремился бедрами вперед, вставив член во влажное и тугое влагалище. Заринэ чуть вскрикнула, но он тут же зажал ей рот ладонью, придавив собой и задвигавшись сразу же в диком темпе. Уже протянувший когтистую лапу тигр отвел её обратно, злобно попятившись в заросли подсознания, где выжидал своего выхода. Лео почувствовал, как безумие отступает, как легче становится дышать и думать, но он не может остановиться, потому что зверь сразу же воспользуется этим. Мужчина активнее заработал бедрами, разводя ноги Заринэ всё шире. Ей до самозабвения хотелось продолжать это ещё и ещё… как ей хотелось ещё раз испытать это чувство, когда между её ног Лео, заполняет её собой, сжимает, давит своим немалым весом. Девушка сама приподняла голову и впилась в его уста. Им становилось жарко. От холода не осталось и следа. Лео поднял ладонь выше и, не раздевая, а сквозь одежду, смял девичью грудь Заринэ, ощутив наслаждение от этого касания. Мягкая и упругая грудь, даже сквозь материю… это возбуждало ещё больше. Предчувствуя разрядку, Лео чуть убыстрился и приготовился выйти из персиянки, чтобы никаких последствий не было. Задолбив её о землю, запыхтев, как марафонец, Лео стал выпрямлять руки, чтобы оттолкнуться, но Заринэ, женской интуицией почувствовав, что её хотят покинуть, сомкнула ноги вокруг его поясницы и, с той силой и цепкостью, какой выбила себе место под солнцем — рядом с Лео — не позволила ему вырваться из неё. Для пущей уверенности обхватив его руками, она закусила зубами рубашку на его плече, превратившись в неразмыкаемый капкан. Пойманный в эту ловушку, забившись в панике, Лео попытался освободиться, как хищник, на которого накинули сеть, но было слишком поздно. Кончив в Заринэ, опустошенный и растерянный, но в здравом рассудке, без примеси зверя, Лео упал на неё, всхлипывающую от блаженства. «Теперь последствия наверняка будут… Будда, как я мог? Что я сделал…». Привыкший к самобичеванию, мужчина возвёл всю вину на себя и, представив, каково Заринэ вдруг будет родить ребенка в таком юном возрасте, пожалел её и, каясь, прижал к себе крепче, думая, как же искупить свою вину? Целуя её лицо, он гладил его, понимая их несовместимость. Он старше неё больше, чем в два раза. Она сама может ему быть дочерью. Она помогла ему спастись от тигра (Лео не мог сформулировать всё так, чтобы Заринэ вышла виновницей его появления на горизонте), а он за это обрекает её на испытания.

Заринэ, согревшаяся от макушки, до кончиков пальцев на ногах, заснула совершенно счастливой в руках Лео. Она принадлежала ему, он взял её. Теперь он её супруг, пусть не перед Аллахом, а по факту. Он, этот невиданной красоты и силы воин, неприступный, загадочный. Он её, а она — его, и пусть хоть что-нибудь попробует разорвать этот союз, отобрать у неё Лео, она вгрызётся в посмевшего, пусть это будет и сам Аллах. Вздрогнув среди ночи, Заринэ на минуту проснулась, обдумывая эти мысли из сна, в котором Лео поражал бородатого типичного мужчину из её села огненным мечом, и белый тюрбан слетал с отрубленной головы на золотую статую из того храма. А она собирала камни, летящие в неё, и они превращались в цветы, когда опускались в корзину. Заринэ открыла глаза. Какой кошмар… неужели Аллах отказался от неё? Но почему во сне было так спокойно? Она ничего не боялась, потому что рядом был Лео. Так должно быть. Всемогущий хищник, чьи желтые глаза однажды при ней прочертились кошачьим зрачком, она будет его хищницей, следовать за ним везде, всегда, под пули, в холод, в зной, на смерть. И никому его не отдаст.

Мамочки!

Горы не хранят тайны, они сами являются таинством земли. Стремясь в небеса, и иногда достигая их, вершины кажутся независимыми и возносящими к величию, но подлинная сила и суть гор в том, что они крепко и глубоко уходят в почву, имея основу в недрах, они выходят из них, сливаясь с ними, никогда не отрываются от них, связанные магматическими артериями, рудными капиллярами. Оторваться от земли пытаются люди, карабкающиеся выше и выше, и забывающие о том, что не становятся птицами или королями, забравшись над головами других. Но смысл достижения вершины в том, чтобы было куда спуститься, потому что пик подъёма не даёт ничего, кроме обзора оставленного внизу, кроме широкого взгляда на то, к чему стоит вернуться, что стоит заметить, если не заметил вблизи. Горы растут и разрушаются, незаметно для человека, годами и веками нарастая или стачиваясь по сантиметру, живут и двигаются, слушают топот ног, проходящий по ним, благословляют или отвергают странников, поддерживают или мешают им. Горы как эмоции на лице мира, если бы повсюду были равнины, это значило бы, что земля не чувствует, не страдает и не радуется, но вот её изборождает рельеф, прочерчивая морщины впадин, мозоли холмов, горбы хребтов и слёзы горных рек, и становится ясно, что мир жив так же, как и любое его отдельное живое создание. Поэтому многие хотят взлететь или забраться под небеса — оттуда виден лик планеты, давшей своей природой шанс существования людям, и часто кому-либо чудится, что узрев его, он поймёт загадку мироздания и смысл собственной жизни. Из этих соображений путешественников и амбициозных скитальцев так манит Тибет, приютивший Эверест, самую непокорную, опасную, притягательную вершину.

Лео, Эн и Хонбин, выросшие на Каясан, достаточно высокой, чтобы приучить к специфике горного бытия и уклада, знали как никто другой, что с высоты рано или поздно всегда приходится спускаться. Они привыкли смотреть на всё, как орлы со своих гнёзд на скалах — дальнозорко, измеряя траекторию полёта и надобность действия, которое тщательно продумано и молниеносно, но никогда не переставали думать и понимать, что на каком бы уровне ты ни находился — у моря, или тысячей метров выше, ты остаёшься самим собой, всего лишь тем, кем родился и кем стал. Высота не даёт преимуществ точно так же, как скорость автомобиля. Какую бы ты ни развил — она не стала твоей собственной скоростью, она всего лишь временная возможность, которой ты можешь пользоваться, покуда исправен мотор и тормоза. Воспитанники Тигриного лога получили в наследство от Каясан только высоту помыслов, стремлений и морали, хотя в последнем этой ночью Лео очень усомнился.

Снег под солнцем немного подтаял, но едва то потеряло свой жар за облачностью, как он кристаллизовался в льдинки от мороза. Облака спустились, любопытно блуждая среди острых каменных шпилей, и казались перьевой оторочкой снежных колпаков, надетых на них. Холод сковал ущелья и перевалы тишиной, чарующе подёрнутой серебристостью инея, образовавшегося вокруг и вдали, до самого горизонта. Как только молочный луч солнца выползал из-за мутной вуали, под ним искрился слепящий порошок, лежащий без ветра спокойной тонкой рясой. Не опознаваемая с дальнего расстояния темная птица с внушительным размахом крыльев спланировала между обрывами. Заринэ проснулась от её пронзительного клича, тревожно разнёсшегося по воздуху, как после эпической битвы, всё ещё сжимая руками того, в чьих объятьях уснула, всё ещё страшась, что иначе может не обнаружить его рядом. После приснившегося сна, персиянка попыталась оправдать себя перед Аллахом, что сонные мысли не принадлежат ей, а приносятся извне, и она за них не в ответе. Сон был непозволительным и святотатственным, но, поскольку обнаруженная по утру реальность соответствовала представлению о желаемом и счастливом, Заринэ стала приходить к выводу, что, на самом-то деле, неправильно исповедовали ислам у неё в селе. Поэтому там было много несчастных женщин, поэтому там бывали неурожаи, трагедии, слёзы — люди её села слишком далеко ушли от заветов Мохаммеда, но теперь, похоже, её забрали истинно и верно понимающие бога. Иначе откуда столько свободы, силы, красоты и радости приносило всё, что они делали? Никогда прежде девушка не видела таких просторов, такой природы. Телевидения на её родине не знали. Лишь в одном магазине седовласого старика стоял старый экранчик, крутивший один канал с новостями о войнах и, изредка, с индийскими фильмами, которые женщинам смотреть не позволяли, но песни порой доносились на улицу, и это были редкие праздничные моменты, когда жёны, матери, дочери и сестры старались выполнять свои дела медленней и тише, дабы послушать веселые и чудесные мелодии далёкой страны.

Лео впервые в горах ночью было так тепло. Он в принципе не был восприимчив к холоду и перепадам температур и давлений, но уют этого сна отличался просто от комфортного сна в одиночестве. Он сразу же почувствовал, что Заринэ проснулась, но поскольку она не шевелилась, не отпуская его, не смел пошевелиться и он. Как вести себя с ней дальше? Как объяснить ей, что к нему лучше не приближаться и не подходить, но так, чтобы не обидеть? Не умея останавливать чужих слез и не умея отговаривать от попыток самоубийства, Лео пошёл на поводу у Заринэ и взял её с ними. А если она будет угрожать убить себя при его отказе спать с ней? Воин почувствовал загнанность, тупик, глухую стену в которую уперся. Заринэ терять нечего и она отчаянная, поэтому воткнуть в себя нож ей труда не составит, а он не выдержит, если это будет из-за него. Если она будет приходить к нему, шантажируя собой, Лео ляжет с ней столько раз, сколько она попросит, и дело уже будет не в утихомиривании тигра. Дело будет в том, что он посчитает себя обязанным делать это. Приближать к себе девушку станет ещё одним его долгом, потому что это приносит ей радость и счастье, а дарить их и есть конечная цель всех подвигов «золотых». Помня кое-что из детства, достаточно, чтобы составить о нём представление и сохранить порожденные в нём комплексы и взгляды на поведение людей, Лео всегда испытывал некоторое отвращение к сексуальным утехам, к любым совокуплениям. Они были грязными, распутными и приносящими боль и несчастья. До определенного возраста он боялся даже представлять их, иначе накатывала тошнота, но постепенно пришла терпимость. В монастыре они изучали тантры и учителя-мастера так грамотно и культурно разъясняли суть физических наслаждений и удовольствий, что к Лео постепенно пришло осознание некоторой необходимости телесного слияния, однако при определенных условиях, и к условиям этим относилась единственная, чистая и взаимная любовь, связь души с душой, без которой ни один половой акт оправдать нельзя. Да и это было для других, не для него — для мирян, а он всё-таки воин-монах, или пусть даже теперь просто воин, но не обычный, а тот, что отказался от собственной жизни во благо человечества. Так было ли ему приятно этой ночью?

Ещё Лео не выносил женскую красоту. Неосознанно. Когда-то очень остро, а потом совершенно нераспознаваемо для себя. После травмы же он и вовсе перестал реагировать на различия во внешности женщин, да и встречал их крайне редко при образе жизни их троицы, на заданиях, где сплошные военные базы, пустыни и горы. Когда вырос в жестоком обращении восхитительных работниц борделя, невольно проведёшь нерушимую параллель между красотой и пороком, красотой и бездушием, красотой и лицемерием, продажностью. Никогда бы он не польстился накрашенной, ярко одетой, обворожительной девушкой, умеющей флиртовать и соблазнять. А Заринэ была яркой и красивой. Спасало её от отвержения мужчиной юность с сохраненной невинностью и наивностью. Если бы она позволила себе хоть грамм кокетства, то, сведя его с её эффектной и притягательной внешностью, Лео отстранился бы, задушив в себе большую часть жалости и сочувствия. Но, к счастью для неё, Заринэ понятия не имела, что такое кокетство и как можно завораживать мужчин искусственно. Естественная, дикая и неуправляемая тяга к Лео, замешанная на неосознанной влюбленности, простоте и прямоте желаний, выручили мусульманку и предоставили ей то отношение к ней воина, которое требовалось.

Лео продолжал лежать и думать о том, каковы были его телесные ощущения от произошедшего? Обычный мужчина, завоевав красивую девушку, получит удовольствие на ранних этапах чисто эстетическое, но, как было выяснено, боящийся и недолюбливающий где-то глубоко внутри женскую броскую красоту Лео от этого прийти в восторг не мог. Оставалось не обращать внимания на облик Заринэ и прислушиваться к ощущениям исключительно тактильным. Когда он смирился с позывом плоти и решил взнуздать зверя, то уже не мог остановиться, не только остерегаясь власти тигра над сознанием, но и потому что именно его восставшая плоть рвалась и просила продолжения. Да, Лео должен был согласиться, что испытанное впервые (то, что было в бане не считалось, он ничего не помнил), несмотря на моральный осадок, запустило какой-то химический процесс в нём, как наркотик, и теперь, лёжа впритык к податливой и заранее готовой на всё Заринэ, мужчина осознавал, что если не сдерживать себя, то руки потянутся под её юбки. Но после на душе вновь будет гадко.

— Эй, вы вставать будете или нет? — прозвучал на корейском голос Хонбина. Воспользовавшись его призывом, Лео скорее начал вылезать из-под одеял и оправлять одежду. Пристыженная девушка, не понявшая, что сказали, натянув на себя одеяло до носа, хотя под ним была закутана, как и прежде, во все необходимые наряды, развернулась к двум молодым людям, о которых фактически забыла. Хоакин разводил маленький костер, устроив над ним котелок, в который утрамбовал снега, и заготовил его подкладывать ещё, чтобы вода натаяла до верха.

— Прекрасно, теперь я тоже хочу заниматься любовью! — произнес он, позёвывая. — Какого черта я шатаюсь тут в холоде и одиночестве? Давно пора завести по грелке с обеих сторон гор, и захватывать с собой, одну оттуда сюда, другую отсюда туда. — Лео, застигнутый врасплох, посчитал себя посрамленным, как новобрачная, чью простыню на утро осматривает родня. Бросившись подальше от Заринэ, он устремился куда-то прочь, не то чтобы умыться, не то чтобы принести хвороста для костра.

— Эн, ну что ты дрынчишь на тонких струнах этой ранимой души? — Бродяга проследил за исчезнувшим силуэтом Лео. — Мог бы сделать вид, что ничего не заметил.

— Чтобы он продолжал действовать украдкой, словно совершает что-то ужасное? Брось, Бин, ему давно пора было этим заняться, глядишь, к нему бы уже и речь вернулась… рычать-то, вон, всё громче умудряется.

— Хотя бы это ему в лицо не говори, — улыбнулся Хонбин. — Да, жалко его голос. Как раньше, бывало, пел под гитару!

— У его девчушки точно сердечко бы из груди выпрыгнуло, — глазами указал на Заринэ Эн.

— Думаешь, стоит называть её принадлежащей ему? Когда пройдём Тибет, мы расстанемся с ней, так что…

— Вряд ли. — Бродяга посмотрел на Хоакина с выразительным негодованием. Как это «вряд ли?» — Послушай… дело даже не в том, что она не захочет отвязаться от Лео. — Заринэ косилась на них, пытаясь причесать волосы под платком так, чтобы их никто не увидел, но ничего не могла понять. В ней стало зарождаться желание выучить их язык. Родной язык её мужчины, который хоть и утерял способность изъяснять на нем, но понимал его лучше, чем фарси. — Она нужна ему, Бин, подумай сам! Он никак не может очеловечиться до конца, а что поможет в этом лучше, как ни нормальная женщина, представительница людского рода? Вспомни, он и до взрыва не решился ни на что такое, а тут вдруг… Нет, нельзя взять и разорвать их случайно возникший союз. Девчонка делает его адекватней, поверь мне. И поставит его мозги на место окончательно, буду надеяться на это.

— Ты что, предлагаешь её тащить до самого Лога?! — изумился Хонбин.

— А почему нет?

— Это мужской монастырь! Там сейчас не меньше двадцати адептов…

— Бродяга, — со злопамятным укором покачал головой Хоакин. — Ведь это ты, а не я, был свидетелем того, что иногда мужской монастырь способен нарушать правила. — Хонбин поджал губы. Он хорошо знал об этом, но считал, что ни к чему хорошему это не привело, то, что однажды туда впустили особу слабого пола. — Хенсок будет рад той, которая раскрыла перед Лео все краски жизни, — витиевато подтрунил Эн. — Как родной внучке.

— Которая с такими темпами принесёт ему правнуков, — хмуро поправил корягой огонь Бродяга.

— Ты что-то имеешь против?

— Помяни моё слово, если это случится, Лео-воина больше не будет.

— Куда же он денется? Бросится в бега от алиментов? — хохотнул Эн.

— Не знаю… испугается, окончательно замкнётся, уйдёт в монахи… я не думаю, что он воспримет это разумно. Да и… мы золотые, Хоакин! Какие дети? Это исключено. Вспомни мастера Хана! Невозможно разорваться на два фронта…

— Его сын сейчас лучший наш лазутчик Хэнаня, и однажды может стать не менее легендарным бойцом, чем его отец, или Лео. Пример неудачный, Бин, он только доказывает, что иногда обзавестись семьёй — не лишнее.

— Не знаю, я не согласен, хоть что ты говори.

— На то ты и Бродяга, — откинулся Эн, потянувшись за чашкой, чтобы налить себе кипятка и всыпать заварки. — И, возможно, тебе просто не нравится Заринэ сам знаешь из-за каких ассоциаций.

— Я стараюсь не думать об этом, — поймав не убежденный взгляд, Хонбин поднял руки. — Хорошо, она мне не слишком симпатична. Потому что меня вымораживает её покорность и узколобость. Я не понимаю таких девушек… девушка должна быть самодостаточной, знающей, чего хочет, имеющей свою голову на плечах, умеющей пользоваться свободой, а ни неведающей, что это такое и невыносящей её.

— А Лео, по-моему, нравится, что она не эмансипированная нимфетка из мегаполиса.

— Я тоже не славил эмансипированных нимфеток, — поднял палец Хонбин, внося ясность.

— А что ты славил? Феминисток-лесбиянок? Неудовлетворенных карьеристок, склонных к истериям, потому что независимо и гордо несут бремя матери-одиночки, успешной бизнес-леди и светской львицы одновременно?

— Ну, хорошо, — вздохнул Бродяга. — А какими, по-твоему, должны быть женщины?

— Женщины? — Посмотрев на смятое спальное место, где ночевали Лео с Заринэ, Эн провел языком по зубам и, обделено поведя носом, снял котелок с огня. — Женщины просто должны быть, Бин, особенно когда их очень хочется.

Лео вернулся, приведенный в порядок, с небольшой охапкой веток, чтобы хватило на разогрев завтрака. Разговоры об интимном вежливо прекратились. Подсаживаясь к огню, немой обернулся через плечо к персиянке. Она уже выжидающе смотрела на него, будто ждала сигнала. Он чуть заметно кивнул и Заринэ, сорвавшись с места, мигом была возле него.

* * *

Их было около двадцати. Если быть точным — двадцать три. Хонбин, Эн и Лео вышли на них случайно, в этот раз не ища намеренно преступников в горах, чтобы подчистить Тибет от разбоя. С ними была Заринэ, ограничивающая их привычную деятельность. Но раз уж судьба сама вывела их на это бандитское формирование, то обходить и уходить никто не хотел. Лошадей привязали подальше, спрятав за кустами, персиянке велели спрятаться в кусты неподалеку. Они почти достигли низин, ступая по последнему каньону, когда обнаружили эту помеху из беглых воров или головорезов, поэтому снега остались позади, в верхах, а впереди расстилалась всё более разнообразная поросль.

Девушке никто толком не объяснял, что должно произойти, но она примерно поняла, затаившись, как было велено, в ивняке. Трое друзей быстро разработали план нападения и разошлись в разные стороны, каждый с огнестрельным и холодным оружием. Когда стычки происходили в опасных и склонных к обвалам и осыпям проходам, то стрельба отменялась. Риск быть погребенным под лавиной снега или камней всегда существовал. Но только лишь платформа для боя выравнивалась, как в ход шло всё.

Лео взял на себя вражеских дозорных, стоявших на стрёме. Двое против одного — ерунда для его навыков. Других было не так-то просто поразить разом. Они разбрелись по организованному временному лагерю. С ними было четверо женщин и стариков, кто-то из коренного населения Тибета, невольно притащенные сюда, чтобы обслуживать шайку. Вот из-за таких вкраплений и гранату не кинуть… Да и портить динамитом ландшафт не в духе цивилизованного воинства.

Хонбин взял в каждую руку по пистолету. Если прицелу будет сопутствовать удачное расположение бандитов, то он за секунду уложит двоих, и ещё двоих, прежде чем остальные всполошатся, пригнутся и попрячутся. Эн вооружился револьвером и метательным диском. Пуля-то вылетит только для одного, а правильно выбранный угол и заданный алгоритм металлического лезвия проедется по трем-четырем глоткам. Хоакин как раз приглядел стоявших, сами того не подозревая, очень удобно, в рядок.

В зоне видимости друг друга, Эн и Бродяга подползли к краю зарослей, торчавших из валунов, за которыми, считая себя в убежище, топтались преступники. Лео действовал сам по себе, без согласованности, поскольку убрать дозорных можно было незаметно — они стояли на посту за поворотом, где проходила проезжая горная дорога. Ну как проезжая… по ней ездили на вьючных животных, или на своих двоих, однако тропа была твердой и надежной. Золотые же никогда не пользовались такими путями. Им достаточно было малейших выпуклостей в совершенно вертикальных скалах, чтобы проложить себе собственную дорогу.

Хоакин и Хонбин действовали синхронно, чтобы не спугнуть мишени друг друга. По условному сигналу, поданному глазами, ведь все руки были заняты, парни открыли пальбу, нарушив покой и тишину дня. От выстрелов Хонбина пало трое, а четвертый, как назло, оказался юрок и ловок. Эн тоже уложил троих, хотя четвертого зацепило. Разобравшийся с постовыми Лео появился с противоположной стороны и, когда бандиты орали, скрываясь, кто за чем мог, и, отстреливаясь в сторону Бродяги и Хоакина, выдавших себя направлением упавших преступников, Лео очутился прямо за спиной схватившегося за ружьё мужчины, и перерезал ему горло блеснувшим ножом. За какие-то две минуты из двадцати трёх негодяев в живых осталось четырнадцать. Так сражались золотые. Так привык Лео, спасавший несколько лет заложников из-под прицелов террористов. Пока они разворачивали дуло в сторону пленников, то есть, за долю секунды, ему необходимо было нейтрализовать их всех — двух, трех, семерых, десятерых. И у него это получалось, чего бы ему это ни стоило. Например, взрыва той бомбы, от которой он закрыл мальчишек и погрузился в кому на полгода. Лео не вспоминал об этом, когда снова сражался, как сейчас. Испытавший на себе все муки и последствия героизма, он не испугался и не отступил. Он стал ещё сильнее.

Эн и Хонбин тоже бросились в гущу событий. Выбив у двоих пистолеты, они схватились врукопашную. На Лео налетело четверо, но пока они ещё только раздумывали, как нападать, он уже выкрутил руку одному, бросив его себе под ноги и вырубив, и полосонул через всю грудь второго. Третий и четвертый надумали бежать, но столкнулись с освободившимися товарищами Лео. Втроём они моментально истребили неудавшихся трусов. В лагере осталось восемь человек, все в разных сторонах, некоторые успевшие достать стволы и палящие в сторону золотых, умудрившихся уйти от пуль, пока бились руками. Хонбин перекатился по земле и, подкравшись к перевернутому ящику, за которым сидел кто-то с ружьём, скользнул за него, выставив вперед нож. И в то же мгновение его рука остановилась, увидев перед собой женщину, не слишком изящную, за тридцать, запыленную и, по всей видимости, побывавшую когда-то в тюрьме. Женщина… сражаться с женщинами — противоестественно, нечестно. Хонбин сделал усилие над собой, занеся руку ещё раз. Бандитка вылупилась ему в глаза, видя перед собой смерть и приговор, но уже начиная сомневаться, разглядев молодого человека, чьё благородство поколебало воинский запал. Перед глазами Хонбина предстала мертвая, вся в крови, Малика, погибшая не от выстрела и не от удара клинков, а от нестерпимых пыточных страданий. А эта банда, которую они сейчас косят — она китайская. Связана ли она с теми людьми, что искали их? И искал ли их на самом деле кто-то? «Малика, ты была лучшей, но и ты не увидела пощады» — подумал Хонбин и, стиснув зубы, дернул на себя женщину, насадив её на нож. Она ахнула, издав хрюкающий, похожий на краткий храп звук, как свинья в руках опытного мясника, что знает, как лишить жизни без боли, сразу. Дух вышел из неё моментально. Вытаскивая окровавленный нож из тела, Бродяга не заметил в пылу, что его рука дрожала. Это была первая убитая им когда-либо женщина, и он старался не думать об этом, понимая, что впредь его уже никогда не остановит то, мужчина это или нет. Теперь ему будет всё равно, окончательно и бесповоротно, лишь бы дело было сделано.

Посчитав убитых, троица застыла, обнаружив лишь двадцать два трупа. Перепроверив всё, они убедились, что одного не хватает. Сбежал? Спрятался? Лео прикрыл глаза, втягивая носом воздух. Его нюх мог вывести на след живого присутствия. Они все посторонились, поближе к горному откосу, чтобы не находиться в легком доступе, если последний притаился с оружием. Эн указал захваченным в услужение аборигенам, что они могут идти, и два старика с двумя женщинами, постарше и помладше, гуськом пошли выбираться к тропе, когда послышался сдавленный и глухой стон. Лео тут же рванул в ту сторону, приятели последовали за ним.

За одной из палаток, что дальней стенкой уперлась в пышный куст, действительно готовился к неожиданному нападению двадцать третий бандит, державший ружьё уже на взводе и гадавший, кого из троих поразить первым, но в этот момент на него накинулась Заринэ, не выдержавшая сидеть в неизвестности в каких-то зарослях. Подошедшая в конец бойни, державшаяся в стороне, она видела, как расправляются её защитники и спутники с какими-то людьми, и сразу сделала вывод, что те люди — плохие. А потом она заметила отошедшего в тень мужчину. Тогда ей пришло на ум опуститься на землю, доползти до одного из убитых, взять у него нож — с пистолетами она обращаться не умела — и помочь Лео, Хонбину и Хоакину закончить их дело. Заринэ хватило сил всадить остриё между ребрами, в область сердца. Китаец выронил от боли ружьё, но когда попытался вернуть его в руки, девушка толкнула то ногой, и оно отлетело. Обреченный на смерть, но в агонии ещё сильный, бандит поймал её и принялся душить. Но, издавший во время удара стон, он уже привлек золотых, которые успели выхватить покрасневшую и задыхающуюся Заринэ из его рук.

— Что ты здесь делаешь?! — пристрелив в лоб последнего, напустился на неё Эн. — Где тебе велено было быть? — Закашлявшаяся, девушка отвела глаза, опершись на столбик, к которому была привязана палатка. Лео тронул Эна, прося его не возмущаться. Персиянка, возможно, спасла одного из них от ранения или смерти. Сказать он этого не смог, но все подумали это одинаково.

Восстановив дыхание, Заринэ присела и принялась доставать использованный нож, после чего тщательно его обтерла и сунула в карман. Хонбин проследил всё это и кивнул ей:

— Зачем тебе нож?

— Нужен, — тихо сказала девушка.

— Нас ночью порезать? Отдай сюда, — протянул он ладонь. Заринэ помотала головой. Теперь ей кивнул Лео, как бы присоединяясь к вопросам и просьбе товарищей.

— Мне он нужен для себя, — слабо проговорила она.

— Для себя? — уточнил Эн.

— Да, если вы всё-таки решите меня оставить где-нибудь. — Лео обеспокоено впился в неё глазами. — Я чувствую, что не нужна вам, а я оставленная жить не буду. — Она погладила ткань, под которой припрятала нож. Лео посмотрел на Хонбина, от которого и шли все инициативы по поводу отстранения девушки из их компании. Понять разговоры она не могла, но чувствовать смысл тона и взглядов — легко. Лео вернул внимание ей. Простоял с минуту, думая о том, что Заринэ не заслуживает плохого обращения, хотя сама ещё шаткий цветок, добро и зло в потенциале. Она способна к преданности до смерти, да, но не понимает, кто её заслуживает. По непонятным причинам она привязывается и повторяет то, что делают те, к кому она привязалась. Отпусти её сейчас на волю, и она погибнет или испортится, попав под чужое влияние. Лео подошёл к ней и, запустив руку в карман, достал нож и выкинул его. Указав на себя, потом на неё, потом сложив две руки вместе и сомкнув их в замок, Лео разомкнул их и приложил ладонь к сердцу, после чего свел их в молитвенное положение. Заринэ непонимающе посмотрела на это.

— Он обещает, — перевел Эн, посмотрев на Лео, чтобы увидеть подтверждение, что переводит правильно. — Что не оставит тебя, и будет рядом. — Лео кивнул. Задрожавшая девушка стиснула пальцы в кулачки и, закусав губы, отвела лицо и пошагала к спрятанным лошадям. Большего ей и не нужно было. Лео пообещал, а его слову она верила, как словам Корана, потому что они были для неё одинаково святы.

Той ночью, как и во время завтрака, Лео, укладываясь, посмотрел на Заринэ, и нашёл, что она уже некоторое время с замиранием на него глядит. Смирено опустив ресницы, он отвел рукой край покрывала рядом с собой, и в два прыжка девушка преодолела расстояние, чтобы оказаться там. Хонбин и Эн, ещё не спавшие, делали воспитанный вид, что ничего не замечают или не придают особого значения. Заринэ под одеялом опять начала ластиться и жаться к Лео, а тот опять принялся упираться, соблюдая дистанцию. Но персиянке было невдомек, что в нём бурлит мутированная кровь. Медленнее, чем в прошлый раз, но всё-таки она нагревалась. Расположившиеся в не продуваемом, достаточно теплом горном закутке, они уже не обязаны были согреваться о тела друг друга, Лео всего лишь хотел подтвердить, что не отталкивает её, не бросит. Но Заринэ этого было мало. Ей нужно было ему принадлежать, ей нужно было утолить и своё желание, которое разгоралось к ночи. Ей не терпелось, чтобы он опять засунул себя в неё, и она бы почувствовала себя с ним единым целым. Лео грозно отвел её руку, осмелевшую, забиравшуюся к нему туда, куда порядочным девушкам соваться не стоило, но вышло это так грубо и возмущенно, что пристыженная этим Заринэ отвернулась, накрывшись с головой, и захныкала. Она что-то сделала не так, он опять не желает её себе. Каждый раз ей приходится заново добиваться его расположения. Лео погладил её по волосам, расстроенный, что задел её, обидел. Почему у него всё время только и получается, что обижать её? Он же пытается защитить Заринэ, ради неё обороняется! Зверь на время приутих, пока слезы лились по щекам персиянки. Лео развернул её к себе, вытер щеки, поцеловал в лоб, нежно обнял, не сильно, без каких-либо подтекстов.

Заринэ, пользуясь тем, что он потеплел и ослабел перед её горечью и жалобностью, протянула к нему свои губы и коснулась его поцелуем. Лео не ответил на него. Девушка усерднее предприняла попытку и, хотя никакой отдачи не было, она одностороннее целовала его, пока он не стал отстраняться. Обвив его плечи, поймав его, Заринэ опять прильнула к нему. Зверь поднял голову, учуяв вторую возможность. Возбуждение тигра и его гормонов накладывалось на родное возбуждение Лео, которое он осознал с утра. В этом есть что-то приятное, хотя это всё пагубно, некрасиво и аморально. Застывший, он лежал и пытался силой мысли перебороть возбуждение, но ничего не помогало. В памяти закрутился ледяной источник, что тёк на Каясан. Он иногда убегал к нему и погружался в него, в основном, чтобы закалиться и очиститься, но бывало, что и… снять возбуждение? Он возбуждался и прежде, до зверя? Заринэ продолжала касания и целовала уже всё его лицо, молчаливая, влюбленная, покорная.

Круто поднявшись, Лео подхватил её и, на руках, понес подальше от засыпающих друзей. Отойдя на приличествующее расстояние, он прижал Заринэ к земле, опустив на неё, задрал юбки, но теперь не просто развел ноги, но закинул их себе на плечи, так, чтобы она не могла обхватить его талию. Девушка не понимала его умысла, она вновь, алчная и пышущая любовью, с готовностью замерла, приподнимая бедра навстречу, чтобы скорее ощутить его в себе. Лео не заставил себя ждать, не понимая, зачем это делает, ругая себя последними словами, но не в силах противостоять ни зверю, ни собственной физиологической потребности. Когда Заринэ стонала и кричала, кусая его губы — в плотской любви она была всё неистовее и неистовее, словно все закабаленные и закрепощенные женщины её веры, её страны искали выхода своих страстей и неудовлетворенных желаний через неё — Лео, уже полностью владеющий собой, отогнавший зверя, решил продолжить это дольше, хотя раньше секс представлялся ему настолько бессмысленным и безобразным, что с ним, казалось, нужно заканчивать как можно быстрее. Однако в этот раз Лео не поторопился, чем довел Заринэ до срывающегося в гортанный визг оргазма, который пришлось погасить рукой. Девушка заметалась под ним в судорогах наслаждения, а он успел вовремя выйти из неё и кончить в сторону. Ему хотелось надеяться, что последствий всё же никаких не будет.

* * *

Преодолев тысячи километров на лошадях, пешком, на автобусах, попутках и такси, четверо странников пересекли Китай, и оказались, наконец, в Южной Корее. После второй ночи с Заринэ, в дороге прошло меньше двух недель. И всё оставшееся время, если были условия для размещения, Лео принимал на свою постель девушку, и в каждом втором случае занимался с ней соитием. Любовью он это назвать не мог, а сексом не хотел. Было в их соединении что-то животное и неуправляемое, поэтому и название этому было дано «соитие». Когда они вчетвером поднимались на Каясан, достигнув конца пути, Лео уже дней пять как не замечал никаких признаков тигра в себе. Зверь был сыт во всех смыслах, удовлетворен, и спал. В благодарность за благотворное влияние на него, Лео половину подъема по Кошачьей тропе пронес Заринэ на себе. Девчонка смеялась, обнимая его сзади, и чувствовала себя счастливой, как никогда. В пути, ещё в горах, она попросила Эна научить её корейскому, и он понемногу обучал её их речи. Заринэ с головой уходила в эти уроки, повторяя сутками все слова, все правила, все фразы. Хонбин, конечно, лучше знал фарси, и был бы лучшим учителем, но дружба между ним и Заринэ не сложилась, поэтому единственное, что он делал — это изредка поправлял её, если слышал ошибки в её бубнёже себе под нос.

— Значит, это ваш дом? — посмотрела персиянка на внушительные ворота, когда Лео опустил её на ноги перед ними.

— Именно, — улыбнулся Эн, постучав в калитку. Сначала открылось маленькое окошко, в которое кто-то посмотрел, а затем и дверца. За порогом стоял воин с замотанным лицом, как любой из земляков Заринэ, путешествующий через пустыню. Ей даже стало не по себе, настолько она отвыкла от вида восточных одежд своей родины. Когда они спустились с гор в Тибете, Хоакин, Хонбин и Лео переоблачились в ботинки, кроссовки, кожаные черные штаны, футболки и куртки, став кем-то новым для девушки. Её невозможно было уговорить снять покров с волос, но в купленное, вполне современное длинное платье, закрывающее всё, она переоделась, и теперь выглядела вполне вписывающейся в двадцать первый век. — И теперь, скорее всего, это будет и твоим домом, — уступил ей проход Эн, подмигнув привратнику, вечному хранителю тайн монастыря, кто бы ни занимал эту должность. — Отец у себя?

— А ты привёл ему новую дочь, брат? — кивнул привратник, указывая на возвышающуюся башню поодаль. Заринэ оглядывалась, войдя, как маленькая девочка, провалившаяся в другой, волшебный мир. Тишина, покой, чистота, красота. От самого входа вниз, каскадом, спускались площадки, как гигантская лестница. На каждом уровне были постройки с вздернутыми по краям крышами, аккуратненькие и уютные. Каждая лестничка и дорожка была обсажена цветами, можжевельником, тисом, шиповником. Крыши утопали в кронах густых деревьев, казавшихся первозданными, мощными, крепкими. Вдоль монастыря, продолжением построенной руками людей стены, шла вверх гора, оберегая внутреннее содержимое Тигриного лога лучше любой крепости. Это будет её домом? Заринэ никогда не могла и мечтать ни о чем подобном. Ей никогда не снились такие красочные и яркие сны, как это место, настолько гармоничное и утопичное, что в существование его не верилось. Сезон для первого знакомства с монастырем был выбран удачно — половина посадок ещё находилась в позднем цветении. Осенние хризантемы обрамляли каждое крыльцо.

— Не я — Лео, — потешался Хоакин над другом, представляя, как он будет краснеть и оправдываться на пальцах перед Хенсоком. Но настоятель монастыря не потребовал никаких объяснений. Познакомившись с девушкой, приведенной ему на благословение и одобрение, чтобы она смогла пожить тут, старик тепло принял Заринэ, поселил её в гостевом домике, подальше от общежитий учеников монастыря и попросил, чтобы она пока не попадалась никому на глаза.

Сложнее ей было объяснить, что спать под одной крышей они с Лео пока не смогут. Тут нельзя. Это как мечеть — всё свято, вся территория в пределах стены — храм, поэтому ни о каких физически-брачных отношениях речь быть не может. Заринэ сразу же растеряла половину восторга от этого места. Она не может в нём быть с Лео! Нужно поскорее найти другое пристанище… однако её возлюбленный никуда уходить не торопился. Они с товарищами прибыли в заслуженный отпуск, и намеревались провести здесь пару недель, в течение которых нужно было решить, что же дальше делать с Заринэ, как устроить её судьбу. Но задача значительно усложнилась, когда в конце первой недели персиянка неважно себя почувствовала, потом, бледнея и конфузясь, обратилась к Эну с просьбой найти ей лекаря, потому что к ней никак не приходит то, что посылает раз в месяц Аллах всем женщинам. Эн не пошёл за лекарем. Виновника и источник болезни он знал, а заодно и диагноз, который тотчас назвал Заринэ. Рухнув на кровать, она сжала ладони перед лицом.

— Аллах! — опустившись ещё ниже — на пол, на колени, она трепетно и взбудоражено прошептала: — Я всё сделала правильно! Ты благословил меня, наконец!

Эн посмотрел на неё, замолчавшую в молитве, и приготовился к задаче потруднее — объявлении об отцовстве Лео.

Счастливый народ

Это было позднее утро, ещё прохладное, но предвещающее довольно-таки теплый день. Эн знал, где найти Лео в этот час. С тех пор, как они вернулись, воин взялся обучать младших мальчишек, пока мастер Хан был занят и занимался со старшими и более опытными адептами. Прежде от учеников скрывали, что в Тигриный лог может заходить кто-либо со стороны, держа в строжайшей тайне то, что адепты раньше или позднее могут однажды выйти из монастыря, достигнув определенного уровня навыков и приобретя необходимые, с точки зрения золотого воинства, знания. Но в последние лет пять от новичков перестали утаивать заглядывающих иногда выпускников былых лет, хотя и называли их, для сохранения секрета выхода из монастыря, странствующими мастерами из других школ боевых искусств. Так что на этот раз под покровом тайны пребывала лишь Заринэ, поселенная в самую отдаленную от общежития адептов часть, откуда выходила незаметно тогда, когда мальчишки были на занятиях.

Эн посмотрел на здание общежития, где шел ремонт второго этажа, и доски с инструментами лежали на бордовом козырьке над крыльцом. Пахло опилками и лаком, которым сами же обитатели покрывали свои будущие комнаты. Резные деревянные перила и решетчатые украшения наверху, призванные отгораживать галерею с дверьми от выступающей крыши над первым этажом, ещё не были завершены. Пока их — Хоакина, Хонбина и Тэгуна, — не было, в Тигрином логе появилось ещё четыре новобранца. Здесь становилось оживленнее и веселее, чем во времена их детства, когда эта постройка находилась в аварийном состоянии, и они жили в домике учителей, латая все пришедшие в упадок дома и, в первую очередь — храм и стену с башнями. Потом они сумели восстановить первый этаж для набора адептов, благодаря деньгам и помощи тех воинов, что выпустились ещё лет двадцать-тридцать назад, добились положения в больших городах, но продолжали способствовать и помогать делу золотых и Тигриного лога, давшего им всё. Теперь выпускников становилось больше, и не все, как они трое, становились непосредственными бойцами. Кто-то зарабатывал деньги и строил карьеру для того, чтобы содержать свою духовную отчизну, чтобы монастырь креп и расширялся, давая шанс и другим мальчишкам найти себя и обрести путь света. Многие, кто хоть что-то узнавал об их монастыре, были уверены, что это буддийское заведение, поддерживаемое из бюджета государства, однако то никогда не помогало Тигриному логу, если не брать те времена, когда Корея была ещё королевством Чосон, и когда самые мудрые и праведные короли брали золотых себе на службу, зная об их благородстве, честности и истинном стремлении способствовать процветанию родины.

На малой площадке, посыпанной песком, что предназначалась для индивидуального оттачивания ударов и элементов боя, Эн нашёл Лео, окруженного тремя ребятами от десяти до четырнадцати лет, что с восхищением внимали каждому его движению. Насколько успел заметить Эн, палку они уже держали уверено и азы получили, но дальше было ещё много работы, и чем дольше они будут заниматься, тем более серьёзные и трудные задачи им предстоит решать в бою. Мальчишки, естественно, заметили, что тренирующий их воин не говорит ни слова, а поскольку никто не собирался им уточнять, почему так происходит, то адепты уже успели сочинить о Лео десяток легенд, одна краше и невозможнее другой, но каждая из которых заставляла ребятню едва ли не поклоняться этому закаленному немому рыцарю.

— Лео! — хотя тот заметил друга ещё издалека и, поняв, что от него что-то нужно, приостановил урок, Эн всё равно окликнул его, скорее обращением попросив подойти, чем привлекая внимание. Тэгун кивнул детям, сообщая им, что взят перерыв и пошёл к остановившемуся неподалеку Эну. Тому не хотелось, чтобы мальчишки расслышали что-либо из разговора (или скорее монолога). Лео приблизился, вопросительно глядя на товарища. Не умея озвучивать вести, подобные той, которую принес, Хоакин решил, что оттягивать тоже не стоит. — Заринэ… — Лео дернулся, выставив вперед ногу, словно уже собрался рвануть куда-то. Ему показалось лицо друга несколько драматичным, и он испугался, что с девушкой что-то могло случиться. Она и сама с собой могла что-нибудь сделать. Как только они вошли в калитку Тигриного лога, их пути разошлись, и с той минуты Лео виделся с нею раза три, и всегда при ком-то, избегая встреч наедине. Кто знает, что она надумала за это время? — Подожди, — придержал его Эн. — Она… ждёт от тебя ребенка. — Они на мгновение решились посмотреть друг другу в глаза. Каждый ощутил неудобство и легкий стыд. Хоакин за то, что становился невольным участником чужой интимной жизни, а Лео за то, что вопреки своей натуре эту жизнь завел и имел.

До него осознание случившегося дошло сразу же. Где-то внутри себя он был не то чтобы готов, но ощущал страх, что подобным всё же закончится. Если бы, благодаря Заринэ, в нём не уснул глухо зверь в эти дни, он бы даже мог почувствовать от девушки запах, сказавший, что внутри неё есть его частица, его продолжение, но тигр задремал. А бодрствующий на все сто человек и мужчина, сердцем принявший то, что у него будет ребенок, коротко кивнул Эну и всё равно сразу же двинулся наверх, туда, где поселили персиянку. Прытко перескакивая через ступеньки, не чувствуя никаких усилий для того, чтобы совершать подъем, обычным людям дававшийся не без одышки и усталости, Лео представлял себе не беременную Заринэ или то, что ему придётся как-то определиться по отношению к ней, а того младенца, что появится на свет, маленький сверток в пеленках, который увидит этот мир своими наивными глазами из-за его собственной оплошности. И что он увидит в нем? Если он появится в Тигрином логе — а Лео не мог и помыслить, чтобы его сын или дочь появились в другом месте, нет-нет, детям за стенами Тигриного лога делать нечего, там слишком ужасный и опасный мир, — то увидит свет и добро, покой и тишину, он родится счастливым, под надзором Хенсока, мастеров, у него сразу же будет множество друзей среди адептов. Малыш должен будет стать счастливым, он не увидит порока, грязи и лжи, не увидит криков и боли, скандалов и ненависти. Как хорошо будет, если он родится здесь, и здесь будет расти! Позволит ли это Хенсок? Одно дело спрятать взрослого человека, который играет по правилам и не высовывается, а другое дать кров младенцу, который своим плачем выдаст себя сразу же. Весь монастырь узнает, что откуда-то взялся ребенок, а Лео не собирается отказываться и заверять, что это не его. Он признает, что отец — он. Как плохо начнут думать о нем адепты — не его дело! Пусть думают, что хотят, но ребенок — его, и он будет заботиться о нем, беспокоиться, опекать… пока не уйдёт на очередное задание. Как он уйдёт на него, когда у него тут останется ребенок? А если он не вернётся? Нет, конечно же, дитя не пропадёт, ведь тут столько взрослых и опытных мужчин… Где-то в этом промежутке Лео подумал и о Заринэ, наконец. У ребенка будет мать, определенная, которая никуда не денется — не денется же? Хорошая ли из Заринэ будет мать? Лео не мог дать ответа, потому что не представлял, каким станет поведение юной отчаянной девочки при появлении новорожденного. По сути, она сама ещё недостаточно выросла, чтобы достойно воспитать кого-то, и не скажется ли негативно её присутствие? Опасения Лео рождались из его собственного опыта, из его детства, проведенного среди женщин, работниц борделя, ни одна из которых не смогла толком привить ему радость к жизни или объяснить мальчишке, что к чему. Поэтому ему до сих пор казалось, что воспитать может лишь мужчина, и без его присутствия детям будет плохо. Это было не четко сформулированной идеей, скорее расплывчатым чувством, которое определяло его решения и предположения.

Он постучал в дверь, на которой не было замка — в монастыре не запиралась ни одна дверь — и в те несколько мгновений, что он ждал открытия, перед его мысленным взором промелькнула неясная тень. Кто-то, в чьих руках ему очень хотелось увидеть ребенка… кто-то очень нежный, правильный, смелый, и любящий, кто-то, в ком у него не было сомнений… силуэт был неясным, расплывчатым, но женским. Кто это был? Нет, не его мать — её он никогда не знал. Это были не его сестры, путаны, что так называли себя, хотя, не исключено, что кто-то из них ему сестрой, действительно, приходился. Это была… сознание зарябило, создав в голове гул. На пороге предстала Заринэ, и её образ разорвал с трудом собираемые в памяти детали, лопнувшие и разлетевшиеся, как дым. Девушка с волнением посмотрела на пришедшего, поняв, что Эн, ушедший от неё, сообщил ему новость. Ей захотелось и самой сказать ему, броситься навстречу, прижаться к нему и забормотать о благословении, ниспосланном ей, о том, что скоро появится новая жизнь… Но молчание Лео, которое он не в силах был перебороть, останавливало её. Если он не может выразить что-то и сказать, то и она будет молчать, точно так же, как и он, передавая свои чувства жестами и взглядом. Лео не мог выразить того, что ощущал в этот момент, но видел в глазах Заринэ ожидание — как он отреагирует? Что испытывает? Вместо мертвых слов, которые никак не мог оживить его разум, Тэгун шагнул вперед, потеснив девушку, прикрыл за собой осторожно дверь и, развернувшись к персиянке, притянул её к себе, к своей груди, обняв. Пальцы сжались на её плечах, потом переместились к спине. Лео закрыл глаза, опустив лицо в волосы Заринэ — когда он её дернул на себя, то платок с её головы сполз, и она не сделала ничего, чтобы его поправить. Девушка ответила на объятие и, не выдержав, тихо произнесла:

— Я рожу тебе ребенка. — Мужчина крепче приник к ней. Через Заринэ он охватывал своего будущего сына или дочь, чувствуя, как наполняется теплом его душа, как в ней расцветает что-то волнительное, зависимое. Ему так нравилось заниматься с мальчишками, выделенными ему учениками, которые отвечали ему взаимной симпатией и дружбой, а ожидаемый ребенок вообще с самого начала, с самого появления будет его, только его… то есть, и Заринэ, конечно. Лео ослабил хватку и плавно опустился перед девушкой на колени. Она замерла в сладостном ощущении от воспоминания, когда он впервые попросил у неё прощения. Оно всегда вселяло в неё уверенность в том, что с ней больше ничего не случится, потому что она хоть что-то значит в этом мире. Коленопреклонённый сильный воин всегда выглядит, как символ присутствия доблести и благородства, поэтому Заринэ, опуская ладони на его плечи, вновь почувствовала себя правой, не согрешившей, а наоборот, вышедшей на верную тропу. Она станет матерью. Когда ещё жила в селе, у себя, с мужем, она представляла, что родит сына, и супруг подобреет, и всё изменится, и её перестанут бить. По крайней мере, у неё будет защитник, она же видела, как сам её муж относился к своей матери — с почтением и послушанием. Но теперь защитник у неё уже был, а ребенок лишь подтверждал, что именно этот истинный мужчина предназначался ей, а не тот, которому отдали её родители. И если родится дочь, то она никогда не испытает ничего, что пришлось ей самой.

Лео скользнул руками на её талию и коснулся лбом её живота. Он не мог ничего сказать, но показывал всем своим видом, как он трепещет над этим событием, как дорожит тем, что должно свершиться. Заринэ хотела задать много вопросов, которые рвались с языка — станет ли она его женой или уже ею считается? Будут ли они вместе теперь когда-либо, как были в горах? Понимая, что это священное место, она уже готова была не требовать от Лео ничего, кроме простого присутствия рядом, но постоянного. Однако миг был такой лучезарный и сакраментальный, что она не решилась нарушить единение Лео с эмбрионом, развивающимся внутри неё. Мужчина просидел, не двигаясь, не меньше пяти минут, после чего, неспешно поднявшись, ещё раз обнял девушку, погладил её по щеке и поцеловал в неё. В его глазах были радость и благодарность, но не любовь, не страсть, не то, что она ещё хотела бы увидеть после того, как сама влюбилась в него беззаветно. Заринэ готова была на всё, лишь бы в этих узких черных глазах родилось желанное чувство.

Лео мотнул головой, обозначая «до свидания», и вышел, оставив девушку с её неразделенной тоской и предвкушением более однозначного и определенного будущего.

За порогом, словно зная, что понадобится, уже стоял Эн, поджидая друга. Они хорошо знали один другого, чтобы предвосхищать и угадывать последующие действия.

— Ты к Хенсоку собираешься? — Лео кивнул. — Пойдём, расскажем ему.

Настоятель, как обычно, сидел у себя на втором этаже башни, с видом на всю монастырскую территорию. Старик чему-то молчаливо улыбался, попивая зеленый чай из маленькой глиняной чашки. Впрочем, он давно перестал считать что-либо причиной для печали, и истиной трагедией считал лишь одно — смерть. Если погибал один из воинов, и его привозили сюда, чтобы похоронить прах, то Хенсок надолго становился угрюмым, молчаливым и безучастным, но когда время проходило, он возвращался к тому своему состоянию, когда совершено ничего не могло его поколебать.

— Отец, — поздоровался Эн, хотя настоятель годился ему больше в деды. Но другого отца он не знал, и этот человек вырастил его. Лео поравнялся с товарищем, выйдя из-за его плеча. — Нам нужно кое-что сообщить тебе.

— Я слушаю вас, — посмотрел на них старик. Эн с Лео переглянулись. Чуть ли не покраснев, последний пожал плечами и смиренно отвел глаза, позволяя говорить о нём всё, что понадобится.

— Девушка, которую мы привезли с собой — Заринэ… — Хоакин поднес кулак к губам и, подумав, продолжил, не сумев сдержать иронии: — Она связана со среднеазиатскими террористическими группировками, и скоро детонирует. — Лео пихнул его в бок, негодующе округлив глаза, на что тот лишь рассмеялся. Хенсок удивленно отставил чашку. — Прости, отец, я неудачно пошутил. Она беременна.

— Что ж, — через пару секунд покачал головой настоятель. — Стало быть, порох в ней, действительно есть, — прищурившись, они с Эном обменялись понимающими взглядами. Именно Хенсок зародил в Эне его любовь к юмору. Лео посмотрел на потолок, взметнув руки вверх и опустив их. — И… вы хотите о чем-то попросить, не так ли? — старик отпил ещё глоток чая. Хоакин указал на стоящего рядом:

— Во-первых, это не вся информация. Перед вами будущий папаша. — Настоятель поперхнулся и, чтобы не захлебнуться, выплюнул чай из себя. Фонтан брызг опустился на низкий не застланный ничем столик, пока Хенсок закашливался. Эн поспешил к нему, мягко постучав по спине и поддержав согнувшегося ненадолго старика. — Прости, я не хотел шокировать тебя, отец! — Отвергая помощь, Хенсок поднялся, но опереться на руку Хоакина всё же пришлось. Встав на уже не очень крепкие ноги, он двинулся к Лео и, подойдя впритык, посмотрел тому в лицо, не смеющее поднять взгляд.

— Мальчик мой… — смог, наконец, заговорить Хенсок, отдышавшись. — Неужели? Один из моих лучших сыновей… неужели я дожил до того момента, когда ты принял жизнь такой, какая она есть? Неужели ты… — настоятель почему-то не договорил и остановился. Лео посмотрел ему в глаза, надеясь услышать продолжение, но его так и не последовало. Хенсок словно поискал что-то в его взоре, но не нашёл, поэтому не стал и озвучивать свои мысли. — Я счастлив, Лео, так, как может быть счастлив человек, добившийся совершенно всего, но… доволен ли ты? Ты хотел этого? Или…

— Или, отец, или, — подсказал Эн, и снова получил тычок локтем. Закрывая хохот ладонью, давя его, как только можно, он вызвал улыбку и на губах Лео, отходящего от этой новости и, переварившего её. Теперь это было не только изумление и благоговение. Радость от осознания отцовства стала переходить и в спокойное веселье. Жизнерадостное восприятие этой вести другом тоже сыграло роль, и Тэгуну показалось, что ему опять лет пятнадцать-шестнадцать, и этот смуглый проказник опять вынудил его поучаствовать в какой-то проказе, и Хенсок вызвал их оправдываться. Но оставалось решить последний момент. Лео покивал Эну, чтобы тот успокоился и заговорил. — Да-да, хорошо, — понимая товарища без слов, Хоакин обратился к Хенсоку: — Отец, может ли Заринэ остаться здесь до родов? То есть, и родить здесь тоже.

— Ты хочешь этого? — спросил старик у Лео. Тот кивнул не думая. — Ты любишь её? — Этот вопрос застиг Тэгуна врасплох. Он не позволял себе задерживаться на этой мысли, но когда сознание проходилось по ней, хотя бы краем, он понимал, что о любви не идёт и речи. Заринэ подарила ему удовольствие, до этого казавшееся ему запретным и отвратительным, она вызывала желание заботиться о ней, опекать её, она дала понять, что принадлежит теперь ему, и хотя Лео вовсе не хотелось подобной ответственности, он не привык перекладывать с себя какие-либо заботы. Заринэ была под его ответственностью, но назвать чувства к ней любовью? Никогда. — Можешь не отвечать, — прочитав всё по лицу воспитанника, несколько огорчился Хенсок. — Не мне судить тебя, мальчик мой, но раз так вышло… главное теперь ребенок, не так ли? — Лео усердно закивал, яро соглашаясь. — Это твой дом, а не моя собственность. Если у тебя будет семья, то ты вправе привести её сюда, куда же ещё? Но ты хочешь оставить тут ребенка, а что же Заринэ? — Лео обреченно нахмурил брови, показывая, что как бы ни думал и что бы ни считал верным, Заринэ и ребенок составляют в данном обсуждении единое целое. — Ей некуда вернуться, да? — Лео кивнул.

— Её хотят казнить на её родине, — уточнил Эн.

— Вот оно что, — причмокнув губами, заложил за спину руки Хенсок. — Бедная девочка.

— Ничего, Лео её утешил и вселил оптимизма, — заранее отступив, чтобы не получить, добавил Хоакин.

— Как бы то ни было… — дал понять ему настоятель, что юмор можно ненадолго отложить. — Адептам придётся узнать, что у нас гостья. Я объясню им, что мы даём приют тем, кто в нём нуждается, и что Заринэ едва спаслась от смерти… у нас сейчас нет таких сложных случаев среди учеников, как было с Хансолем, Сандо или Намджуном, но всё-таки это отряд молодых парней с гормонами, и придётся за ней приглядывать. Или вовсе признать… — он не договорил, а Лео уже закивал. — Ты признаешь, что это твоя семья? — Воин ещё раз покивал, подтверждая решение. — Ты останешься с ними в Логе, бросив дело золотых? — Тэгун с недоумением потряс головой. — Ты продолжишь исполнять свой долг? — Вновь утвердительный ответ. — Пытаться успеть на два фронта, как Хан… сумеешь ли ты? Нет, ты сумеешь, я не сомневаюсь, — исправился Хенсок. — Но… зачем тебе разрываться, ведь Заринэ будет жить здесь? И ребенок тоже.

— К чему вы клоните? — уточнил Хоакин.

— К тому, что Хан уже немолод. Ему нужен помощник, а лет через пять — замена, — настоятель положил руку на плечо Лео. — Я знаю, как ты любил и любишь Тигриный лог. Когда-то ты не хотел покидать эти стены, во что бы то ни было. Мне кажется, наступает время, когда тебе необходимо вернуться. — Друзья в очередной раз переглянулись. Хенсок махнул ребром ладони, утверждая свои слова. — Пока Заринэ в положении, ты можешь отправиться с братьями в последнее путешествие, совершить последние подвиги. Но потом, когда ты вернёшься — твоё место здесь. Насовсем.

* * *

Вдоль обрыва, которым заканчивалась противоположная от стены сторона монастыря, можно было пройти по тропе к ступам и могилам монахов и бодхисатв, просветленных, живших и умерших в Тигрином логе когда-либо. От их агиографий, и не только, пошли легенды, что духи умерших здесь превращаются в тигров, и блуждают в горах, даруя необычайные способности чистым душой, и убивая, растерзывая тех, чьи помыслы корыстны и недобры. За этим своеобразным кладбищем сохранилась одна из хижин прежних отшельников, в которой иногда ещё бывало жил кто-нибудь из адептов. Прежде это было одним из излюбленных мест самого Лео, ещё до того, как он покинул Тигриный лог, прожив в нём около одиннадцати лет. Хижина эта, теоретически, не относилась к территории монастыря, и потому, хотя и прилегала к нему, не являлась священной. Ученики порой обзывались на неё кладбищенской сторожкой.

Но именно она стала общим домом Заринэ и Лео после того, как он вернулся с задания, спеша к тому моменту, когда родится его ребенок. Выполняя свой долг как никогда четко, размеренно и осторожно, хотя в отдалении от Заринэ в нём опять несколько раз просыпался хищник, необузданный и кровожадный, воин вернулся целым и невредимым, пылая в душе желанием увидеть того, ради которого, ему казалось теперь, совершал он последние восемь лет все свои деяния. Ради невинного младенца, ради тысяч невинных младенцев, из которых вырастут счастливые и благородные люди, если дать им беззаботное и безоблачное детство и подарить им мир вокруг и над головой.

Заринэ, подучившая немного корейский язык и постепенно совершенствующаяся в нём, хоть и с трудом, кричала в один из июльских жарких вечеров на родном фарси, призывая на помощь Аллаха и всех возможных покровителей, каких могла вспомнить. Начавшиеся на неделю раньше срока роды давались юному организму не слишком просто, но мастер Ли и сам настоятель Хенсок разбирались в народной медицине и врачевании, и потому сумели удачно завершить это событие. Выдохшаяся персиянка простонала и, тяжело дыша, стала погружаться в полудрему, в то время как на протянутых руках Лео заорал во всю глотку красный трёхкилограммовый человеческий детёныш. Хенсок с улыбкой разглядывал неуловимые черты вопящего личика, в котором ещё нельзя было распознать сходство с кем-либо из родителей. Лео, будто остолбеневший, застыл в неестественной позе, не в силах пошевелиться или моргнуть. Он смотрел и смотрел на ребенка, на мгновение озарившийся мыслью, что, к счастью, никаких признаков тигриного гена не наблюдается. Это самый обычный, на первый взгляд, малыш. Но с другой стороны — это его собственные плоть и кровь, и они незримо, но крепко, насмерть сковывали и связывали две души, одну взрослую, и одну ещё ничегошеньки не понимающую.

— Поздравляю с сыном, — похлопал его по спине Хенсок. Лео всё ещё не реагировал, начав чуть покачивать на руках мальчика, чтобы он успокоился. Сын… его сын… у него сын! — Говорят, что судьба людей определяется ещё при рождении, — промолвил Хенсок. — Какую бы ты хотел для него, Лео? Как бы ты хотел воспитать его? — Наконец услышав что-то, но, не переставая смотреть на сына, Тэгун задумался. Какую судьбу он хочет для этого мальчика? Какую долю он бы избрал своему сыну? Конечно же, не такую, какая была у него самого в детстве… никогда, ни за какие деньги не должен он увидеть всей порочности и дряни взрослой жизни, пока не повзрослеет сам. Он хочет дать сыну счастье, простое, каким бы оно ни было, но чтобы он был счастлив… но что есть счастье для человека? Лео стал пытаться сообразить, что же это такое, вспоминал свою жизнь, искал в ней ответы, быстро покосился на Заринэ, потом подумал о Хонбине и Эне, которые, в отличие от него, были при выполнении операции где-то в безымянных пустынях сейчас. Друзья… дружба всегда приносила радость и успокоение. Выполненный долг и спасение кого-либо приносили удовлетворение. Жизнь в Тигрином логе дарила счастье. Развернувшись к Хенсоку, Лео склонил голову и протянул ему сына, но руки не дрогнули. — Ты хочешь, чтобы он стал золотым? — полюбопытствовал старик, правильно ли понял жест воина? За стенами хижины поднялся теплый ветер, и какая-то ветка поскребла по крыше. Плач ребенка утих, и Лео, посмотрев в чуть разгладившуюся мордашку, увидел, что открылись маленькие темные глазки. Они с интересом смотрели на него взглядом крошечного инопланетянина, настолько необычным было видение Тэгуном новорожденного. Глаза, кажется, тоже ждали ответа от него, вместе с Хенсоком. Какую сильную любовь в груди ощутил в этот момент Лео! Его жгло изнутри отцовской любовью, умилением и нерастраченной лаской и нежностью, которую хотелось обрушить на создание, притихшее в его руках. Его сын обязательно будет золотым, только так. Он будет непобедимым воином, ещё более могучим, чем отец. Лео кивнул, но в этот момент, играя в переглядки с сыном, у него опять что-то начало происходить в голове, с памятью. Шло это откуда-то из сердца, ощутившего всю эту тонну нежности и тепла. Неисчерпаемая любовь, притяжение… чьи-то руки, на которых ему представлялся ребенок… Удержав младенца, Лео упал на колени, прижав его к груди. — С тобой всё в порядке?! — наклонился к нему взволнованный Хенсок. Железное здоровье Лео никогда не заставляло в нём усомниться, поэтому слабость была чем-то из ряда вон для него. Тэгун не смог подать никакого сигнала. Что-то приближалось к нему, из какой-то чёрной глубины, что-то светлое и легкое из темного и вязкого. Хруст и скрип, не то листвы и деревьев, не то чего-то в мозгу… разрозненные кусочки мозаики сползались к центру, как будто на спинах невидимых жуков, собирались в цельную картинку, прорисовывая чей-то взгляд, но это не были глазки крохи на его руках, хотя он смотрел в них. Как через зеркало, в этих глазах, которые полюбил самой чистой родительской любовью, Лео вдруг увидел девушку, остриженную под мальчишку. «Ну, привет, принц Персии» — прозвучало внутри него. Принц Персии… его маленький сын… так и есть, ведь он наполовину перс, наполовину кореец. Но что это за девушка? Это её голос… откуда она может знать? Воронка закрутилась, узел под диафрагмой стал затягиваться туже. Любовь — это ахиллесова пята… нужно избавиться от неё, чтобы быть бесстрашным… это же его собственные мысли? Да. Вот он открывает калитку, когда был привратником, и за ней стоит та девушка, с короткой стрижкой… дни закрутились перед глазами, один за другим, осень, сентябрь, октябрь, и она, всё время рядом, такая упорная, настойчивая, необыкновенная, добрая и внимательная, отзывчивая… как она вкусно его кормила! Как стеснялась и боялась… вот он сторожит её у бани, а вот у себя в сторожке привратника… Будда, да она же жила в Тигрином логе! И они… они ушли с ней вместе из него… поехали в город, какую-то гостиницу… и он говорил… он умел говорить тогда. «Я абсолютно счастлива» — её голос. «Настолько счастливыми быть нельзя» — его голос. «Почему?» — она лежит на его плече и хлопает влажными глазами, знающими, что через пару часов они расстанутся навсегда. «Потому что после этого ни одна радость не покажется счастьем. Всё будешь сравнивать с абсолютным счастьем» — тихо произнес он. «Буду. Но для того, чтобы запомнить его, найти и оно бы повторилось». А на утро они, действительно, расстались. Это было около восьми лет назад… Картинки перестали мелькать, и Лео увидел только своего сына, ничего больше.

— Лео… Лео… — простонала Заринэ, придя в себя. — Дай мне посмотреть на него… на нашего сына… — Мужчина поднялся и, под подозрительным взглядом Хенсока, подошёл к юной персиянке. Вспотевшая, она протянула слабую руку к головке мальчика и погладила её. — Сынок… Аллах, спасибо, что всё кончилось благополучно! — Лео посмотрел на неё, потом на ребенка. В его глазах встали слезы. Ему хотелось прижать к себе сына и бежать, бежать прочь, туда, где он сможет найти Её. Её нужно найти! Нужно было найти. Раньше. Пока он не стал отцом, пока не связал себя с Заринэ. Он не имеет права отобрать ребенка — он и её тоже. Но он должен был родиться у него с другой — той самой! Где она? Помнит ли его? Будда, как он мог забыть! Как он мог потерять память? Лео стоял и вспоминал, что вырвало его из комы. Воспоминания о ней, которые потухли вместе с проснувшимся зверем. Что вернуло воспоминания сейчас? Исчезнувший из него тигр или любовь, проснувшаяся к сыну и оживившая воспоминание о другой любви? — Мы должны дать ему имя, — сказала Заринэ. Лео ощутил ненависть к себе. Девушка подарила ему ребенка, а он думает о той, которую хотел бы видеть на её месте! Никогда он не подумал бы, что окажется настолько отвратительным. Наклонившись, он поцеловал её в лоб, потом в висок. — Ты должен будешь написать, как ты хочешь, чтобы звали сына, — пойдя мурашками от прикосновения возлюбленного, прикрыла веки Заринэ. Рука её легла на локоть Лео, погладив его. Он был рядом. Она пережила больше полугода разлуки, дождалась, теперь ей будет немного легче, если он вновь отлучится куда-то. Теперь с ней будет их малыш.

— Хо, — прозвучало вдруг. Заринэ распахнула глаза. Она никогда не слышала этого голоса. Лео сидел перед ней, разглядывая дитя.

— Что?! — замерев, персиянка ощутила прилив сил и, собравшись с духом, подтянулась на подушке, неотрывно наблюдая за Лео. — Ты… заговорил? Лео, о, Всевышний! Ты сказал что-то? — боясь верить в начало его исцеления, продрожал голос Заринэ. — Повтори, прошу тебя, скажи ещё раз! — Напрягаясь и делая усилие, Лео открыл уста, пошевелил ими. Ничего не вышло. Он посмотрел на сына и, сжавшись, зажмурился, после чего вдруг повторил:

— Хо.

— Ты хочешь, чтобы мы назвали так сына? — разулыбалась девушка, поглядев за спину Лео, на настоятеля и мастера Ли. — Вы… слышали? — неуверенно, но правильно произнесла она на корейском. Мужчины выжали из себя улыбки, вильнув головами. Тэгун обернулся к ним. Его взгляд сошелся со взглядом Хенсока. Старик с болью отвел их и вышел. — Лео, ты вновь начнёшь говорить… — провела Заринэ по его руке, придерживающей тельце в пеленке. — Ты исцелишься.

Кивнув ей, Лео ещё раз поцеловал её лицо и, осторожно передав мальчика из рук в руки, вышел за настоятелем.

— Ты вспомнил, — не оборачиваясь, произнес тот, разглядывая даль. Они замолчали. Был поздний вечер, и горизонта было почти не видно, так что Хенсок скорее создавал видимость, что что-то рассматривает. — Она ждала тебя четыре года, а потом перестала появляться. Я не знаю, если честно, где она сейчас. Она закончила полицейскую академию и стала работать в полиции. — Хенсок понял, что не знает, нужно ли это всё говорить. Обычно он знал, что нужно, а что нет, но в этот раз растерялся. Девушка, которую он когда-то впустил в Тигриный лог, чтобы испытать судьбу, которая полюбила Лео и которую полюбил Лео, перестав навещать монастырь, не переставала наезжать в поселок внизу, из которого была родом. Там жила её бабушка. Приедет ли она в этом году? Стоит ли Лео послать к ней? — Что ты будешь делать? — спросил Хенсок своего воспитанника. Когда тот был моложе, он старался не давать ему свободу выбора, зная, как часто молодежь ошибается. Он всегда делал наводящие намеки, чтобы ученики поступали по его разумению. Но Лео уже не юнец, и даже не парень — он мужчина, ставший отцом. И он сам должен принимать решения в своей жизни. Но тишина не разрывалась, а когда Хенсок обернулся, то увидел, что никого нет.

Настоятель подумал, что Лео не выдержал и тотчас же помчался к той, что называл Хо. Но в эту ночь он никуда не делся, и в последующую тоже, и только три недели спустя, когда Заринэ окончательно поправилась и смогла полностью заняться ребенком, посвящая себя ему, старик обнаружил у себя в комнате записку, гласившую: «Я никогда не брошу сына. Я вернусь». А самого Лео не было. Молча и бесследно он пропал на три дня, после которых вернулся угрюмый, по-прежнему немой и мрачный, направился в «кладбищенскую сторожку», и там без сил упал на постель к Заринэ, не прикоснувшись к ней, но обозначив, что это его место. Тут его женщина, тут его ребенок, тут его дом. Хенсок не полез с расспросами, лишь примерно догадываясь, что случилось.

А ничего ужасного фактически не произошло. Не выдержав потока нахлынувших воспоминаний и чувств, разрываясь между долгом, сыном и вернувшейся из прошлого любовью, Лео помчался искать Ким Рэй, прозвавшую себя Хо — Тигром, в Сеул, сутки потратил на то, чтобы при помощи минимальной информации, нюха, буквального одного только чутья и интуиции найти её в огромнейшем городе, нашёл её дом и подъезд, и долго-долго стоял напротив него, думая, гадая, решаясь на что-то. Он заранее приготовил записку, объясняющую, что с ним случилось и почему он нем, но для неё ведь это не будет непривычным? Именно таким она его и полюбила. Сложнее было написать, что у него есть сын — ни слова о Заринэ — просто ребенок, его собственный, которому он нужен, которого он никогда не бросит, но если Рэй не простит ему его наличия, что уж поделать… В этот момент к подъезду подъехал дорогой байк с парой на нём. Первым шлем снял водитель. Улыбаясь, он что-то сказал девушке сзади себя, и когда она сняла свой шлем, то Лео узнал её. Рэй. Хотя прошло столько лет, она из восемнадцатилетней девушки превратилась в двадцатишестилетнюю, и волосы её отросли и были покрашены в рыжий цвет, он не мог не узнать её. Смеясь, она слезла с мотоцикла и принялась благодарить за прекрасный вечер. А потом они поцеловались. Долго и сладко, так, что Лео стало совестно смотреть. Он отвернулся, комкая в кармане записку, и смог повернуться только тогда, когда затих за углом шум мотора, а Рэй уже поднялась к себе, и во дворе стало пусто, и только он стоял в тени дома напротив. Стоило ли идти к ней теперь? Что это даст? Что он ей даст? Немой калека, без официального рода деятельности, без денег, не подготовленный к нормальной, человеческой жизни, в которой вращалась она. Вырвать её из благополучия и позвать за собой на гору, где она уже была однажды? Но там Заринэ, и Хо, его маленькое чудо. Для Заринэ Тигриный лог — рай, потому что там, где она жила прежде, был ад, так же, как и для него самого всё, что было до Лога, было невыносимым пыточным местом. Поэтому Заринэ он может осчастливить и дать лучшее, но что касается Рэй — нет. Из комфортной сеульской квартиры выдернуть её туда, где часто нет света, и где снова придётся таскать холодную воду на себе? Здесь её катают на скорости на дорогих мотоциклах, говорят ей комплименты и заставляют смеяться, а Лео никогда не умел смешить, а говорить теперь не может и вовсе, если не брать в расчет случайно слетевшее с губ слово. О чем он думал, на что надеялся? Смяв записку окончательно, Лео швырнул её в урну. Потом в нем вдруг проснулся зверь и, набредя на какие-то трущобы, он наткнулся на мелкого распространителя травки, которого разодрал на куски, не помня себя и не управляя собой.

Именно после этого он вернулся в Тигриный лог, словно заболевший, и Заринэ сама не решилась трогать его, чувствуя что-то неладное. Проснувшись, Лео позавтракал принесенной девушкой едой — если кто-нибудь сидел с Хо, то она готовила, убирала или стирала в монастыре, а поскольку этим утром и папа и сын спали без задних ног, то она и отправилась на кухню, воспользовавшись этим и освободив от забот одного из адептов. Отставив тарелки на подносе, Лео откинулся на стену и стал смотреть, как Заринэ достаёт из самодельной, смастеренной им, кроватки мальчика. Устроившись поудобнее, она распахнула рубашку и открыла грудь, чтобы накормить ребенка. Он и до этого видел процесс кормления несколько раз, но сегодня, после суток горячечных дум о том, как Рэй встречается с другим, и как она живет теперь, о том, каков он сам, ущербный, недостойный, Лео уставился на такую сокровенную, личную и в то же время бытовую сцену, как мать кормит своё дитя. Стоило Заринэ родить, как она вся будто помягчела, перестала впиваться в Лео отчаянным и пытливым взглядом, перестала искать поводы для постоянного пребывании рядом с ним. У неё возникла уверенность, что с ней будут всегда, хотя бы ради сына, появились другие заботы и, что радовало неимоверно мужчину, она от этих забот не увиливала, а выполняла добросовестно, находя в этом такое же удовольствие, что и он сам. Иметь ребенка и ухаживать за ним — кому может это показаться тяжелым и выматывающим? Лео хотел бы постоянно сидеть у кроватки, возясь с сыном, но он понимал, что вскоре долг опять поманит в дорогу. Что бы ни говорил Хенсок, ему ещё рано осесть окончательно. Хан справляется, и раньше, чем года через три-четыре, Лео здесь не так уж нужен в постоянном виде. Другое дело — ради сына, но ради сына он будет делать и то, что делал прежде — совершенствовать эту землю, очищая от преступников и негодяев, наказывая зло, сея добро. Лео попытался представить Рэй матерью. Ту, какую он представлял и фантазировал прежде, уже не получилось. Он видел её нынешнюю, в комбинезоне под настоящую гонщицу, огненно рыжую, далекую от домохозяйства и усидчивости. У неё определенно ещё нет детей, хотя она старше Заринэ на девять лет, а ведь он так надеялся, что принесенная им жертва даст в первую очередь ей возможность жить спокойно, по-женски. Но Рэй не смогла, или не захотела, и стала… Нет, Лео не мог о ней так подумать. Да, она уже не была той невинной девочкой, но она не стала плохой. Она всего лишь изменилась, и в то же время осталась прежней. Рэй… почему она никак не могла отпустить его мысли? Это неправильно. То их одноразовое абсолютное счастье… может, потому оно и было абсолютным, что длилось слишком мало? Было ли оно настоящим, или иллюзорным? И что лучше — настоящее счастье или абсолютное? Есть между ними разница, или это одно и то же? Душа Лео твердила, что любит Рэй, но разум говорил, что не знает точно, что такое любовь. Бывает ли их несколько? И правильно ли это? Снова взгляд на Заринэ. Нет, он не любит её. Но почему так приятно смотреть на неё? Она не вызывает никаких вихрей, сомнений, тревог и переживаний, о ней не грезится ночами и нет никаких общих воспоминаний, чтобы связывали их, кроме тех, что были по пути сюда, связанные с её спасением.

Он думает, что изменилась Рэй, но ведь и сам изменился… Лео освежил в памяти то, как думал в те времена, когда ушёл от Рэй, оставив её, и то, как думает теперь… разница большая, но сотворена она руками Заринэ. Если бы не её появление в его жизни, он бы так и не задумался о том, что возможно нечто личное для него, что он обязан приблизить кого-то к себе, стать опорой кого-то конкретного, а не человечества, абстрактного общества. Если бы не Заринэ, он бы над многим не задумался… над счастьем, которое считал непозволительной для себя роскошью. Тот, кто думает о своём счастье — не приносит его другим, а так нельзя. Но Рэй, судя по её смеху, счастлива и без него. Стало быть, ему стоит забыть её. Там он будет только мешать. И в то же время Лео понимал, что пройди хоть сотня лет, он никогда не забудет её. Это было не под силу ему, непобедимому воину, полу-зверю.

— Всё-таки, — прошептала Заринэ, оторвав наевшегося Хо от груди, — он больше похож на тебя. — Лео незаметно тряхнул головой, настойчиво пытаясь отбросить мысли о Рэй. И в этот раз удалось, потому что он ухватился за мысли о сыне. Это было то существо, которое соревновалось за первенство в его чувствах с Рэй, только оно было беспомощнее и беззащитнее, поэтому претендовало на победу с большей вероятностью. Младенец не сможет стать счастливым без него — отца, поэтому он нужен ему сильнее.

Лео подполз к краю узкой постели, на которой сидела убаюкавшая мальчика Заринэ. Проведя ладонью по её волосам, он носом втянул их запах. Приятный, свой. Ему хотелось спросить девушку, счастлива ли она? Но отсутствие речи мешало, на корейском читать она ещё не научилась, а Эна и Хонбина не было в монастыре сейчас. Как же тогда определить, счастлив ли кто-либо? Откинув густые пряди волос, Лео поцеловал Заринэ в скулу. Потом ближе к уху, ещё ближе, и в него само. Персиянка выгнула спину от чарующих ощущений. Он провел пальцем по позвоночнику этого образовавшегося изгиба, сквозь хлопковую рубашку. Заринэ обернулась к нему и посмотрела в глаза. Между ними ничего не было с тех пор, как они прибыли в Тигриный лог. Иногда ей казалось, что она умрёт от ещё одного дня без Лео, иногда она почти и впрямь сходила с ума без него, но потом появилась тяжесть беременности на поздних сроках, а теперь и море других хлопот. И всё-таки, каждую ночь она продолжала мечтать, что вновь когда-нибудь попадёт в его объятья. Лео взял у неё сына и осторожно, совершив движения с хирургической щепетильностью, переложил его обратно в кроватку. Сев обратно к Заринэ, он взял её за подбородок и, притянув лицо, мягко и кротко поцеловал. Несмотря на ослабленный ещё организм, девушка без споров и упреков отдалась бы ему хоть сейчас, но Лео знал, что после родов должно пройти не меньше полутора-двух месяцев, иначе могут быть осложнения. Он знал о женщинах почти всё, потому что путаны, среди которых он рос до монастыря, никогда не старались спрятать от мальчика что-либо, касавшееся их женского закулисья. Однажды немолодая уже шлюха родила от кого-то в борделе, но ребенок родился мертвым. Едва придя в себя, она продолжила «работу», но сама последовала за мертворожденным, как потом говорили другие — от кровотечения, потому что слишком рано вернулась «в строй». Лео всё это видел и запомнил невольно, не потому, что хотел запомнить, а потому, что это были слишком яркие и шокирующие его детскую психику картины. И вот, наконец-то познав в жизни всё, он стал понимать, что виденное и слышанное тогда было не напрасным. Теперь он владеет опытом, нужными знаниями. Он знает, что нужно делать и как себя вести в подобных ситуациях. Возможно ли, что ужасное и несправедливое детство принесло хоть какую-то пользу? Обняв Заринэ, он положил её на бок и лег рядом. Она замерла, не веря, что её непредсказуемому и нелюдимому мужчине захотелось её обнять. В приоткрытую дверь падало солнце, стояла тишина, и Хо сладко спал. Пользуясь этими минутами первозданной тишины, они пролежали едва ли не полчаса, спустя которые Заринэ подняла глаза и увидела, что Лео смотрит на неё.

— Что-то не так? — Он отрицательно помотал головой. — Ладно… — успокоено выдохнула она и прижалась к его груди щекой. Как долго это продлится? Сколько времени пройдет прежде, чем он повторит что-нибудь подобное? Ещё год? Заринэ закрыла глаза, не в силах сдержать слез. Это было слишком тяжело, пытаться понять, насколько нужна ему, насколько можешь быть уверенной в том, что он не уйдёт, не бросит… Нет, Заринэ не считала, что Лео может покинуть её вообще, исчезнув. Она понимала, что он тот, кто никогда не покинет собственного ребенка. Но не знать, какова именно твоя, женская роль в его жизни — жутко. Заринэ страдала, пусть молча и скрытно, но жестоко и мучительно, боясь даже надеяться на то, что Лео хоть раз придёт к ней сам. Про нож она и думать забыла с того дня, когда Эн сказал ей, что она беременна. Её ножом теперь был Хо, но опускаться до шантажа ребенком Заринэ не могла.

На месте мокрой дорожки от слезы она ощутила пальцы Лео, вытирающие влагу. Испугавшись, что выдала внутреннюю боль, она открыла глаза, и нашла всё так же следящего за ней Лео. Он вопросительно кивнул ей.

— Всё нормально… — попыталась солгать она, но мужчина недоверчиво покачал головой и ещё раз вопросительно кивнул. Заринэ попыталась отвернуться, но Лео не дал ей сделать этого. — Я не могу… не хочу говорить. — Лео указал на рот приказным жестом, призывая сказать. — Это неважно. Просто усталость. — Но мужчина догадался, что раз ему не говорят, то причиной, или одной из них, является именно он. Что тут было думать? Он уже не юный молокосос, чтобы не видеть, как девушка влюблена, и, наверное, плачет от его равнодушия.

Весь тот день и последовавшую после ночь он провел с ней и сыном, а вскоре опять уехал выполнять свой долг, оставив ей записку на хангыле. Приняв это поначалу за издевательство, Заринэ справедливо рассудила, что Лео не тот, кто намеренно хотел бы обидеть, он просто не может сделать ничего другого в отсутствие друзей. И персиянка припасла её до тех пор, пока в Тигриный лог не заглянул Хонбин. Неприязнь между ними постепенно скрадывалась, поэтому когда Заринэ сунула ему бумажку и попросила перевести, Бродяга не отказал, тем более что узнал почерк Лео:

— Он просит тебя подумать и дать ему ответ, что тебя может сделать счастливой, кроме его любви. — Хонбин протянул ей записку обратно, и Заринэ быстрее взяла её и спрятала в карман хакама, будто это было её нижнее бельё, которое стыдно показывать посторонним. Что-то подсказывало ей, что Лео не то не хочет, не то не может полюбить её, но услышав его вопрос, девушка осознала то, чего будто бы не видела раньше по причине какой-то слепоты.

— Он навещает её, когда уезжает отсюда? — Вдруг отчетливо осознала она, что в сердце Лео живет другая. Не просто долг и ответственность, но соперница, вернее не так: та, которой Заринэ соперницей не является.

— Нет, — подумав, отчеканил Хонбин.

— Ты знаешь её? — захотелось узнать ей больше.

— Видел пару раз. И очень давно. — Молодой человек хотел пройти дальше, но растерянность и саднящий взор персиянки остановили его. Тем более, и он теперь знал содержание записки Лео. — Заринэ… знаешь, — не зная почему, но он захотел выговориться. И неизвестно было, для девчонки его слова успокоения, или для него самого, потому что однажды они должны были, наконец, прозвучать вслух. — Я никогда не любил. Многие женщины хотели услышать от меня слова признания, и одна, которой больше нет, тоже хотела, но никогда не говорила об этом. Но я чувствовал. И вот, когда её не стало, самая навязчивая мысль, которая меня преследовала — это то, что её я всё-таки любил. Или мог бы полюбить. Только её, и никакую другую. Но это появилось после её смерти, когда она была потеряна безвозвратно. — Хонбин убедился, что Заринэ его слушает и понимает, но пока не совсем угадывает, к чему это ведёт. — Почему не до? Не знаю. Слишком многие люди устроены так же, как я. Они любят или хотят любить только то, что окончательно утеряно. Отчего так? Кто бы знал. Возможно, дело всего лишь в том, что когда мы чего-то лишаемся, мы определенно осознаём, что нам плохо, а пока что-то имеем, не понимаем, насколько нам хорошо. Разве испытываешь ты ежедневное счастье от того, что у тебя две руки? А лишись одной из них, наверняка почувствуешь величину утраты. Так и с людьми, Заринэ. Тот, кто рядом, кажется меньше дорог. — И снова уже почти уходя, Хонбин притормозил. — Только не вздумай убегать, исчезать и кончать с собой, я не к этому вел свою философию.

— А к чему же тогда? — непонимающе свела брови на переносице девушка. — Как иначе мне заслужить любовь Лео?

— Как заслужить его любовь? — Хонбин косо ухмыльнулся, украсившись ямочками на щеках. — Для начала определись, что именно тебе нужно: его любовь, или его присутствие, — Бродяга подмигнул. — Для некоторых это две несовместимые вещи.

Заринэ долго думала над словами Хонбина. Они казались ей до страшного правдивыми, но с другой стороны никак не укладывались в голове. Почему же она любит Лео и тогда, когда он присутствует? И чем больше он с ней, тем крепче её чувства. Неужели просто потому, что они разные люди, и он любит так, а она вот так? Согласилась ли бы она быть той, о которой Лео всегда думает, при условии, что они будут далеко-далеко друг от друга? Заринэ жаждала этой любви, она казалась ей почетным трофеем, и, ожидая возвращения своего возлюбленного, она готова была ставить ему ультиматумы, собирать вещи и, крадя сына, уходить куда угодно, лишь бы он ощутил, каково ему без неё. Порывы и пламенные речи сочинялись, накапливались на языке, а Лео всё не возвращался. Когда его отсутствие затянулось на два месяца, Заринэ перестала сочинять расставание и побег ради завоевания чувств, потому что все мысли стали об одном — всё ли с ним в порядке и где он? Время шло, а он не возвращался. Ей-то не нужно, чтобы он умер для того, чтобы признать свою любовь. Она любит его, не важно, близко ли он, далеко ли, видит она его или нет. Как можно любить только на расстоянии? Человек должен быть рядом, живым, отвечающим взаимностью. Думы смешались на неделю, путаясь, выдержит ли она Лео без взаимности до конца дней. Только заботы о Хо отвлекали её от головоломки.

Но когда пошёл четвертый месяц, Заринэ стало абсолютно плевать, любит её Лео или нет. Он ей был нужен живым. Просто увидеть. Пусть не целует её, не трогает, не думает о ней, пусть просто ходит по Тигриному логу в мыслях о своей какой-то там барышне. Пусть вернётся. Заринэ стала охватывать паника, которой она не могла поддаться, ведь на ней был ребенок. Несмотря на то, что её присутствие здесь давно стало общеизвестным, и все относились к ней дружелюбно, незнание корейского языка становилось преградой для более близкого общения с кем-либо, даже с Хенсоком, который регулярно заглядывал посмотреть на Хо.

Шла восемнадцатая неделя без Лео. Заринэ не чувствовала холода, развешивая выстиранное мокрое бельё на веревках. Выпал снег и стояло ноль градусов. В сушилке не хватило места для всех простыней, которые она перестирала, чтобы отвлечься от расшатавшихся нервов, ставших постоянными спутниками её бытия. В ней кипела энергия, но на самом деле это был самообман, и уже второй день она ходила с повышенной температурой, которую не чувствовала, или не замечала. Один из младших адептов, мальчик немногим моложе неё, сидел возле переносной кроватки Хо и приглядывал за ним, пока мать занималась делами. Большинство учеников любило играть или сидеть с ребенком, когда выдавалась свободная минута. Прозвучал гонг, зовущий всех на обед.

— Заринэ! — позвал её подросток, видя, что она не оставляет дела. Она обернулась к нему. — Идёшь?

— Иди! — махнула она ему. — Я позже. — Пожав плечами, мальчишка укутал поплотнее Хо и отправился в столовую. Заринэ расправляла последнюю простынь, чтобы высохла ровнее. Когда-то давно, почти в прошлой жизни, она ненавидела домашний труд, за которым, была уверена, когда-нибудь скончается под крики свекрови. Но в монастыре она изначально сама напросилась на выполнение тех или иных обязанностей. Если бы с ней был Лео, она бы не спешила заниматься себя чем-либо, но когда его не было, невозможно было сидеть сложа руки и думать, думать.

Поддернув края простыни, Заринэ опустила занывшие руки, заметила, что они покраснели от холода и развернулась. Тут же едва не ушибившись об кого-то и испугавшись. Раскрыв глаза шире, она увидела Лео.

— А! — издала краткий вопль она и так и застыла, чувствуя, как по телу разливается жар, как к тем или иным конечностям возвращается чувствительность. — Лео… — выдохнула она вместе с паром. Наступала вторая её зима здесь, и вторая зима в её жизни. Прежде, до Каясан, она никогда не видела снега, и каждый раз, когда он начинал идти, Заринэ попадала в волшебный мир.

Мужчина взял её ладони и, сжав в своих, погрел дыханием, косясь краем глаза на сына.

— Он подрос, — озвучила она его мысли. Лео кивнул и, не отпуская её рук, подвёл к ребенку. Постояв так некоторое время, пока Заринэ исподтишка проверяла его на целость и сохранность, воин развернулся к ней и, изобразив, будто что-то пишет, кивнул ей. Он спрашивал о записке. Прочла ли она? Каким-то образом она научилась понимать половину его однотипных жестов совершенно по-разному, в зависимости от того, что подразумевалось.

— Да, Хонбин перевел мне, если ты о своем вопросе. — Лео успокоено выдохнул, что всё вышло верно. Его поняли, и, возможно, Заринэ поняла, что не стоит ей ждать от него чего бы то ни было. Возможно, ей встретится кто-нибудь другой, пусть даже из адептов. Как показала жизнь, и в таких местах рождается любовь. Лео опять покивал ей, вытягивая ответ. — Ты хочешь знать, что меня может сделать счастливой? — Согласие. Заринэ с усилием сомкнула свои пальцы на его пальцах. Взгляд опустился к ним, длинным и грациозным. — Будь живым, здоровым и невредимым. Делай то, что считаешь нужным, только не пострадай, — девушка заставила себя улыбнуться, потому что частично лукавила. Да, любви ещё хотелось, но за четыре с лишним месяца она поняла, что важнее и необходимее. Лео показал ей на глаза, нарисовав дорожки слез, и погрозил пальцем. Заринэ улыбнулась ярче. — Хорошо, больше не буду. — Как она повзрослела и выросла за год, с тех пор, как была увезена ими с родины! Лео заметил это. Поправив платок на её голове, но не ради приличия, а от холода, он наклонился и поцеловал её в щеку. В разлуке, пока он с Эном и Хисуи плутал в дебрях исламского терроризма, Лео чаще думал о Рэй, а не Заринэ, но это были совершенно разные по ощущениям мысли. При мыслях о Рэй он страдал, признавая неугасающую любовь, а при мыслях о Заринэ — беспокоился. К одной он хотел бы вернуться, но знал, что не должен, а к другой не то чтобы не хотел — не рвался, но должен был. И его ждали там, где он должен был быть. Это согревало и успокаивало. И любовь у него здесь тоже была; Лео посмотрел на Хо, по которому безумно скучал в разлуке. Ему хотелось видеть каждый миг его взросления, слышать первое слово, поддержать, когда он сделает первый шаг. Он отец, и он сделает всё, чтобы мальчик получил самое лучшее детство на свете. — Идём есть? — потянула его Заринэ, отвлекая от воображаемого будущего и планов на него. Подхватив дремлющего сына одной рукой, Лео взял другой ладонь Заринэ. Неисчерпаемая благодарность по отношению к ней проснулась в нём. С какой самоотдачей она выполняла материнский долг! Как странно, она вела себя именно так, как ему всегда представлялось, что должна себя вести женщина, самая лучшая и правильная, но любил он другую, гоняющую на мотоцикле и не думающую о замужестве и детях. Как бы поступила Рэй, родись у них ребенок? Осталась бы с ним или оставила кому-нибудь, а сама умчалась вслед за Лео? Он не знал точно, и предположения выстраивать было бесполезно. Зато он видел, как вела себя Заринэ, и поверх благодарности нарастало ещё и уважение. А ночью появилось и желание, и когда мужчина добровольно, без сомнений и угрызений привлек к себе персиянку, моментально откликнувшуюся на его разгорающуюся страсть, то он испытывал удовольствие, а не гнетущую похоть, от которой хотелось скорее избавиться. Он перестал считать телесное наслаждение преступлением, он наконец-то стал забывать о невыносимом детстве, потому что в его руках образовалось другое детство, доверенное ему судьбой, для того, чтобы он словно пережил его заново, но счастливо. «Спасибо, спасибо!» — хотелось ему прошептать Заринэ, но он не мог. Притягивая её к себе после занятия любовью — он почему-то назвал это теперь так, — Лео сжимал её едва ли не слишком крепко, но девушка не сопротивлялась, испытывая наслаждение от того, как цепко её стиснули. На грудь Лео упала капля и он, всполошившись, тут же сел и, дотянувшись до света, зажег его, посмотрев на Заринэ. Пойманная с поличным, она быстрее затерла глаза, вытирая слезы. Лео встревожено уставился на неё, не понимая, что произошло. Персиянка замотала головой, пряча глаза.

— Прости, я обещала, я знаю, но… но это не от печали, — Заринэ облегчено выдохнула, потянув Лео обратно в кровать. — Это от счастья. Я счастлива, Лео, очень-очень счастлива. — Замедлившись, он опустился на постель, где к нему прижалась обнаженная девушка, прикрывая их одеялом. В хижине всегда было достаточно прохладно, а у Заринэ, к тому же, явно поднялся жар, вызывая озноб, что ощутил мужчина, поцеловав её лоб. Он с беспокойством потрогал её щеки и плечи, тоже горячие. — Я счастлива, — ещё раз пробормотала она и, уложенная на подушку, стала засыпать, а во сне у неё началась лихорадка.

Девушка была в беспамятстве. Холодное полотенце опускалось на её лицо, но через две минуты уже снова было теплым. Лео не отходил от её кровати вторые сутки, держа за руку или вливая ей отвары и бульоны между губ. Мальчика забрал к себе мастер Ли, хотя Лео не хотел, чтобы его уносили, намереваясь справиться со всем сам. Но Заринэ была в очень тяжелом состоянии, и в результате он был рад, что поддался уговорам и теперь мог отдать всё своё время ей. Адепты, отзывчивые и добрые мальчишки, некоторые из которых подружились по возможности с персиянкой, а некоторые из которых тайно были в неё влюблены, приходили под двери, чтобы узнать, как она себя чувствует, но изменений не было.

Лео держал её руку и переставал воспринимать происходящее вокруг. Он проклинал себя за то, что позволил греху завладеть им. Он подумал, что секс — это допустимо, приготовился окунуться в собственное благополучие, позволил попытке завладеть счастьем свершиться. Он не имел права на личную жизнь, никогда не имел. Этого не должно было быть. Это всё он виноват — он погубил Заринэ! Если с ней что-то случится — всему придёт конец. Ему надо будет уйти подальше от людей, броситься в самое опасное дело и погибнуть там следом, но у него ведь останется сын! И он должен будет жить ради него, терпя всю оставшуюся жизнь муки совести. «Заринэ, пожалуйста, не покидай меня» — целовал он её руку, глядя на восковые губы на мокром от пота лице. Ресницы закрытых век дрожали. Да, они почти не разговаривали, да, он уходил на много месяцев и бывал с ней редко по сравнению с другими составляющими своей жизни, да, на расстоянии он думал о Рэй, а не о ней, но это не помешало Лео вдруг осознать, что Заринэ стала ему одной из самых близких, после Хенсока и лучших друзей. Она стала родной. Матерью его сына, настоящей, правильной женщиной, ради каких следует жить, совершать подвиги, которых следует защищать. Он только сумел сделать её счастливой, как она… нет, этого не должно случиться! Не должно. За всё то время, что он почти не спал, играя роль сиделки, Лео и не вспомнил, что когда-то почти так же выхаживал простывшую Рэй. Но та болела не так тяжело, и за её жизнь опасения не возникали, а с Заринэ был другой случай. И этот случай заставил его, наконец, хоть на несколько дней с тех пор, как вспомнил её, забыть Рэй. Забыть для того, чтобы понять, что его жизнь — не она. Любовь — да, но любовь — это не вся жизнь. И счастье — это не любовь. Вместе с ней, возможно, появляется какое-то кратковременное и хрупкое абсолютное счастье, но обычное, продолжительное состоит не из страстей и переживаний, а из хорошего самочувствия, сохранности близких, их наличия, крыши над головой, еды и тепла в сердце, маленького греющего огонька, который грозил потухнуть, если глаза Заринэ не откроются. Лео почувствовал себя тем маленьким мальчиком, который звал маму в темноте, но вместо неё приходила злобная содержательница борделя и выставляла его кроватку на холод, чтобы он замолк. Его Хо тоже будет звать маму, мать нужна любому ребенку. Он будет звать её и спрашивать у Лео, где она? Задыхаясь от невыразимых слез в горле, мужчина схватил Заринэ и прижал к груди, гладя её смоляные локоны, целуя их.

— Нужна… — тихо прорычал он в ночи. — Нужна… мне.

Рука тронула густые черные волосы, и Лео сразу же очнулся, проснувшись и посмотрев перед собой. Заринэ, бледная и какая-то прозрачная, смотрела на него вымотанными глазами, впавшими от лихорадки. Поднявшись и быстрее приложив ладонь ко лбу, он ощутил, что жара больше нет. Удостоверившись в этом ещё раз, потрогав лоб губами, Лео выдохнул, рухнув на стул рядом с койкой.

— Лео… — слабо улыбнулась Заринэ, протянув ладонь. Он схватил её и поцеловал. Прежде, чем уснуть от усталости, он молился и спрашивал у Будды совета. Столько лет он учился быть непоколебимым, праведным монахом, умеющим держать эмоции в себе, избегать страданий и оставаться безмятежным, он избавлялся много лет от желаний, чтобы они не приводили к каким-либо последствиям. Но он не смог достигнуть нирваны — бесчувственного блаженства. Он стал наполовину тигром, но вторая половина принадлежала человеку, мужчине, а не святому. И он поклялся не в аскетизме, выпрашивая жизнь Заринэ, а в том, что никогда не покинет её ради другой, что больше не будет думать о той, которая больше не его. «Если Заринэ выздоровеет, то я никогда не предам её. Я буду верен ей до конца». И вот, девушка утром пришла в себя, пойдя на поправку.

* * *

Возможно, чудеса творят совпадения, а не клятвы или любовь. Возможно, чудес вовсе не бывает. Но разве чудом мы называем не то, что приносит нам счастье? Именно тот момент, когда в нас разливается радость и восхищение от чего-то, избавившего нас от проблем, трудностей, или дарующее нам улыбку и смех мы называем чудом. Чудом всей жизни стал для Заринэ Лео. Что же касается его самого, то он предпочел быть источником счастья, а не его потребителем. И на удивление, это приносило ему куда больше радости, чем попытки стать счастливым.

Примечания

1

«Начальник» на персидском и родственных ему языках.

2

Дешт — бесплодная каменистая пустыня в ираноязычных (персидских) странах.

3

Аш-Шайтан — глава демонов, Сатана в исламе.

4

Цинхай — провинция на западе Китая.

5

Синьцзян — крупнейшая провинция Китая, находится также на западе.

6

Мукараббуны — высшие ангелы в исламе, которых всего четыре.

7

Паломничество в Мекку.

8

Освобождаю (арабск. яз.) — можно по смыслу перевести на русский как «развожусь».

Content

AlmaZa
ЛОВУШКА ДЛЯ ХИЩНИКА

Роза в пустыне

Королева дождя

Быть женщиной

Любил ли ты когда-либо женщину?

Человеческая природа

Будь моим возлюбленным

Мамочки!

Счастливый народ

Примечания