AlmaZa

Зачётный профессор

Урок первый: Встречают по одежке

Университетская аудитория оглашалась шумом голосов нескольких десятков студентов, частью знакомых между собой с вступительных экзаменов, частью начинающих знакомиться только сейчас, а частью пока не решающихся ни с кем заговорить. Таких было не слишком много, поскольку в большинстве своём молодежь склонна заводить побольше друзей и общаться, налаживая связи на случаи и без. Например, потом могло понадобиться взять у кого-то конспект, или уточнить расписание. Проще это сделать с однокурсником, чем через деканат.

— Да куда ж эта ручка подевалась? — сокрушалась девушка за первой партой, пока её соседка предлагала ей запасную.

— Кто знает, что завтра первым будет? — огласил зал бескомплексный парень с предпоследнего ряда. Ему ответили девчонки, сидевшие перед ним.

Дверь открылась и, поскольку звонка на пару ещё не было, никто не обращал внимания на входящих и выходящих. Но на этого вошедшего постепенно все рано или поздно взглянули. Нельзя было не покоситься на такого однокурсника, даже если бы он прошел мимо по улице, будучи ни чем не связанным с вами прохожим. А дело было всего лишь в том, что он являлся знаменитостью, человеком с экрана, который, несмотря на популярность и финансовую обеспеченность, твердо решил получить высшее образование и старался не просто добиться диплома, а приобрести знания, улаживая проблемы вечно занятого графика, недосыпов и других, карьерных дел, и всё-таки показываясь на лекциях, зачетах и экзаменах, хотя учеба чаще всего и проходила у него дистанционно. Аудитория ненадолго попритихла, как приливной волной окатившись шепотком, но потом вернулась к прежней жизни.

— Ах, вот она! — выцарапав из сумки свою ручку, наконец-то разогнулась студентка с первой парты, не видя, кто приземлился на стул через проход. Когда она подняла взгляд, то ручка невольно выпала из пальцев, стукнувшись о пол.

— Возьмите. — Поднял её известный артист, заставлявший замирать со сцены девичьи сердца, но и в близи производящий не худшее впечатление, даром что он был без грима и концертного костюма. Протянутое средство для письма задрожало в руке перенявшей его девушки, и она спешно отвернулась, пробормотав «спасибо».

Зазвенел звонок и, точно по нему, дверь открылась ещё раз, и в зал вошел ожидаемый преподаватель. Никто не знал, как он должен выглядеть, поскольку было начало учебного года, и в нем это была первая лекция по данному предмету. Фамилия на доске расписания занятий, бесполая Черненко с инициалами В.В., ничего не могла сказать ученикам, пряча за собой одинаково престарелого дедушку или погруженную в науку старую толстую деву. Но преподавателем оказалась молодая женщина приятной внешности, не старше тридцати пяти лет. С забранными назад черными волосами и узкими очками на носу, в узком темно-синем костюме на худощавом теле, она внесла подмышкой портфель с записями и памятками.

— Доброе утро, — бросила она в сторону парт, подходя к кафедре. Шаг, движения и немного отстраненный, но собранный взгляд убеждал в привычности действий. Она преподавала не первый год, и знала свою работу. Разместив какие-то листки перед собой на постаменте, женщина поправила очки и, положив руки по сторонам от своих заметок, встала прямой спиной к чистой доске. — Меня зовут Черненко Вероника Витальевна, запишите сразу мои регалии, чтобы не возникали вопросы при оформлении контрольных и титульных листов на других работах. Кандидат социологических наук, доцент. Надеюсь, пока ничего не нужно повторять?

Она сухо улыбнулась, спрятала улыбку, как кинжал в ножны, и продолжила:

— Хорошо, тогда начнем. — Отпустив деревянную стойку, она сложила руки перед собой, переплетя пальцы. — Итак, это первая, вступительная лекция по социологии, относительно молодой, но важной науки. Её необходимость станет ясна, когда мы углубимся в понимание того, что же она изучает. А изучает она не что иное, как наше с вами общество, наши с вами взаимоотношения, коммуникативность, общественные институты, группы, системы и развитие всего вышеперечисленного.

— Можно немного помедленнее? Я не успеваю записывать, — весело отозвался парень с последнего ряда, но вместо одобрения своего задора получил холодный взгляд застекленных глаз.

— Мы с вами не в школе, молодой человек, поэтому я допускаю в вас способность писать достаточно быстро. Если вы с чем-то не справляетесь в рамках образовательной программы, то вряд ли сможете сдать у меня хотя бы зачет. Это достаточно ясно?

Юноша сполз немного под стол, замолчав. Всем в одну минуту стало понятно, что этого преподавателя нельзя перебивать, не слушаться, опаздывать, говорить при нем и вообще, все девушки аудитории моментально окрестили её в мыслях мегерой и злобной ведьмой.

— Продолжим, — взялась она за мел, готовясь записывать ключевые понятия. — Возможно, ещё со школьного предмета «обществознание» вы помните, что основателем социологии является Огюст Конт, французский философ и, помимо того, родоначальник позитивизма… — Вероника Витальевна вывела тонким почерком имя ученого, вдохнув воздуха для продолжения монолога, лившегося из неё, как студийная запись. Она определенно была специалистом.

— Простите, — послышалось из зала, прежде чем она заговорила снова. Приподняв одну бровь, она обернулась, ища источник звука. Он сидел близко, на первой парте. — Простите, — повторил он, молодой человек в светло-сиреневом джемпере, надетом на белоснежную рубашку. — Мы будем изучать науку, изобретенную человеком, пытавшимся утопить свою жену, убить себя, и страдавшего паранойей или шизофренией?

Публика застыла, ожидая ответа и без того показавшей себя нетерпимой преподавательницы. Но она не дрогнула.

— Вы так хорошо знаете биографию Огюста Конта?

— Я немного подготовился к курсу социологии, — спокойно пояснил студент, указав на лежавший перед ним, принесенный с собой учебник. Его деланно невинный тон был откровенно наигранным.

— Ваше имя? — железно поинтересовалась Вероника, чем вызвала сдерживаемые улыбки и прятание лиц за волосами. Всем стало забавно, что такого телевизионного героя можно не знать, или же лектор решила ответить колкостью на колкость и проигнорировать звездную сущность своего подопечного?

— Константин, — представился молодой человек, улыбнувшись улыбкой волка в овечьей шкуре.

— Константин… — пробормотала женщина, выведя что-то на краешке верхнего из стопки своих записей листка. — Надеюсь, на экзамене у меня вы проявите такую же осведомленность и эрудицию, Костя.

— Если вы позволите, конечно. — Не отводя глаз от Вероники Витальевны, парень защелкал автоматической ручкой, шевеля исключительно большим пальцем возлегшей на тетради руки.

— Что касается вашего вопроса, — не дала себя сбить с мысли преподавательница, — то мы будем изучать науку, сформулированную этим человеком, а не изобретенную. Основать — не значит породить. Достаточно собрать имеющийся по факту материал.

— Однако это не меняет его избирательной предрасположенности. С каким умыслом основывал и о чем думал он, формулируя социологию и заявляя её, как отдельную науку? — откинувшись на спинку, воспользовался Костя поставленной Вероникой точкой и задал второй вопрос.

— Если вас так волнует психология тех или иных поступков, вы можете записаться на дополнительный курс по психологии у нашего уважаемого профессора Романова Георгия Ивановича, или вы сомневаетесь в надобности изучения социологии? — подковырнула его женщина, не теряя самообладания.

— Нет-нет, что вы, просто было интересно ваше мнение по этому поводу.

— По поводу шизофрении Огюста Конта? — Лекция обещала превратиться в фарс, если перепалка между обучающей и обучающимся не закончится в течение двух-трех минут. Молодежь хихикала в ладони, скрежетала зубами и кусала костяшки пальцев, чтобы не рассмеяться и не вызвать на себя гнев доцента Черненко.

— В том числе.

— А в первую очередь? — напирала Вероника Витальевна. Два кремневых характера решили посоревноваться, из кого вперед полетит искра. Константин развел руками.

— В первую очередь по поводу роли личностных характеристик в профессиональной деятельности.

— Глубоко копнули, — в чем-то даже порадовалась преподавательница тому, что перед ней такой развитой ученик. — Моё мнение таково, что покуда личность не отражается в работе, она может иметь какие угодно характеристики.

— И вы считаете, что это реально? Чтобы личность никак не отражалась в деятельности? — Константин покачал головой. — Возьмем практику, а не идиллическую теорию. Реально, по-вашему?

— Нет, не реально, конечно же, — немного, самую каплю замешкавшись, Вероника признала очевидное. Она и сама так всегда думала, но почему согласиться с тем, с кем она вроде как спорила, похоже на проигрыш? — Ещё вопросы?

— Да, — не сдался и не угомонился Костя, хотя его трудно было назвать участвующим в полемике. Вид его обличал умиротворение, будто он пил утренний чай у себя на кухне. Щелчки его автоматической ручки почему-то стали нервировать женщину. — Что бы вы предложили делать с людьми, чьи личностные характеристики из частной жизни преобладают над профессиональными навыками и мешают их осуществлению?

— Разумеется, их следует отстранять от занимаемых должностей. Если они не справляются со своими обязанностями. Это всё ещё имеет какое-то отношение к основателю социологии?

— Нет, прошу меня извинить, продолжайте лекцию, пожалуйста, — внезапно, как и начал, прекратил полемизировать Костя, оставив ручку с высунутым стержнем и изящно выведя число в верхнем углу страницы. Посередине он успел написать «Тема: Введение».

Вероника повертела мел между пальцами, от чего они окрасились белыми мельчайшими крошками. Почему так трудно стало перейти к дальнейшим занятиям? Почему энтузиазм, с которым каждый раз она начинала рабочий день, куда-то пропал? Этот студент, лицо которого ей казалось смутно знакомым, ещё раз посмотрел исподлобья на неё, застывшую у доски, будто подначивая продолжать. К чему он заговорил о личностных характеристиках в деятельности? После того, как она дерзко и строго одернула другого парня. Глаза Константина улыбались вредным, как радиационное излучение, светом, губы слегка поддерживали это бесовское веселье. Всё его выражение говорило, что если она будет злой и придирчивой, то это с головой выдаст в ней одинокую зрелую женщину, с полным отсутствием личной жизни, которая положила всю свою молодость на карьеру, оставшись без мужа, семьи, детей, но до сих пор счастливую тем, что занимается любимым делом, в котором столько достигла. Но если она счастлива, то почему с утра пораньше, как сказала бы её мать, «крысится» на людей? И вовсе не крысится, а поддерживает дисциплину и должный порядок в конкретно взятой группе индивидов. Если сразу не задать им жесткого темпа, то они расслабятся и несерьёзно отнесутся к предмету. Хотя, судя по всему, есть такие, которые относятся к социологии чрезмерно серьёзно, серьёзнее, чем она в те годы. Да, Константин? Он опустил свои досужие глаза, и у Вероники нашлась воля продолжить диктовку.

Урок второй: Одна голова хорошо, а две ногам покоя не дают

Лекция не успела закончиться точь-в-точь по звонку и задержалась ровно на то время, что Веронику отвлекли на затянувшийся вопрос. Можно было догадаться, что время своего познавательного рассказа она за годы скрупулезно вымерила от секунды до секунды. Возможно, и из-за этого ей не нравилось быть перебиваемой. Студенты потянулись на выход и, убедившись, что к ней никто не подходит для каких-либо уточнений, Вероника воткнула наушники, убирая докладные листы обратно в портфель.

Костя выходил в числе последних, аккуратно сложив ручку, остро наточенный простой карандаш, тетрадь и учебник. Он заметил, как преподавательница включила плеер, и пренебрежительно улыбнулся, отвернувшись. Но в его голове не успело возникнуть ничего из разряда «молодящаяся бабенка», «несуразная старая дева» и тому подобного. Уровень его самовзрощенного цинизма достиг критической отметки, когда презрительный рефлекс срабатывает прежде мысли, а уровень занятости находился в стадии, когда некогда продолжать думать о том, где ты только что был, если уже собираешься дальше. И рассуждения его пересекли со скоростью света пространство между социологией и сценарием вечернего шоу на первом канале, где он участвовал в качестве одного из гостей.

Добравшись до здания телестудии, Костя встретил коллег по ремеслу почти на пороге. Соня, Кирилл и Тимур — набравший популярность актёр с кавказскими корнями, придававшими его облику покоряющую женскую аудиторию брутальность, разговаривали о подробностях сериала, в котором снимались все вместе, уточняя что-то и вспоминая то, что, по их мнению, было неправильно когда-либо сделано. Несмотря на юный возраст, Соня держалась уверено, общаясь со старшими, и хотя возраст усугублялся их численным преобладанием, её не смущало даже это. За знание себе цены и закаленность Костя ценил подругу: она недалеко ушла от характера, родственного ему. И сейчас, когда он застал их за беседой, девушка продолжала открыто улыбаться и непринужденно себя вести. Кивнув троице, парень встал рядом. У него ещё было минут десять запасного времени, за счет того, что он быстро приехал из университета.

— В общем, как ни крути, тросы нельзя крепить по-другому, — отрезал Тимур, поминутно поворачиваясь то к друзьям, то к экрану айфона, где печатал кому-то послания. — Когда спускаешься на съёмочную площадку, нужно думать не только об удобстве, но и безопасности. В конце концов, на записи их не видно. — Достаточно молодой, и ещё далеко не прославленный (всего лишь временно популярный), он выполнял необходимые трюки сам, не пользуясь дублёрами.

— Но они на репетициях даже натирают, — посетовала Соня.

— Сходи в армию, узнаешь, что такое «натирает»! — хмыкнул Кирилл, напоминая о том, что воспитание любого артиста должно быть не менее спартанским, чем у военных.

— Ой, ну начинается! — закатила она глаза. — Если я не призывная, думаешь, я не знаю, что такое сложности? Походи на шпильках полжизни!

Кирилл с Тимуром и Костей переглянулись, вспомнив один из дурацких фильмов, с которого начиналась их карьера, где они рядились в платья и танцевали вчетвером с ещё одним парнем некое позорное варьете. Они знали, что такое ходить на каблуках. Работа у них такая, в ней и похуже вещи узнаешь.

— Я лучше бы ещё раз в армию сходил, — не озвучивая вслух то, о чем и так все подумали, вздохнул Кирилл.

— Знаю я, как вы там служите большую часть времени. Отъедаетесь, в отличие от нас, — ехидно вздернула нос Соня.

— Ну что ты можешь знать и откуда? — не сдался Кирилл. — Хвастливые бывшие рассказали?

— Да что рассказывать, всё все обо всём знают. Мужчины тоже сплетники. Я знаю даже о том, кто из съёмочной команды не продерживается дольше полутора минут. Если вы понимаете, о чем я.

— Я сейчас придушу её! — указал Кирилл на девушку Тимуру с Костей. Тимур оторвался от телефона и убрал его в карман черных брюк, обтягивающих его бедра.

— Зачем так грубо? Женщин надо успокаивать любовью и лаской. Вся их язвительность от их отсутствия.

— Хочешь попробовать? Я пас, — показал Кирилл язык Соне, но та лишь скучающе вновь закатила глаза.

— Очень-то надо…

— Нет, в самом деле, Тим, — наконец вторгся в разговор новоприбывший студент. — Современные девушки страдают вовсе не от этого. Они капризны и избалованны, и если их ещё задаривать любовью, то вовсе оборзеют.

— Он дело говорит, — кивнул Кирилл. Соня шикнула на Костю.

— Да-да, или ты хочешь поспорить? — улыбнулся он ей с вызовом дьявола, показывающего контракт по продаже души. Девушка помотала головой, скрестив руки на груди. — Вы все так заелись вниманием и феминизмом, что напрашиваетесь на грубости и жестокости. Через которые и есть единственный путь к вашему сердцу.

— Нет, ну насчет легонько отшлепать и пару раз назвать «сучкой» — это я согласен, — расплылся Тимур, по привычке начав флиртовать глазами со стоявшим напротив него противоположным полом. — Но не более.

— Ничего ты не понимаешь в женщинах, — заносчиво бросил Константин.

— Кто?! Я?! — беззлобно оскорбился фактически секс-символ коллектива. — Я не понимаю в женщинах? Юноша, вы на себя много берете. Я способен затащить в постель без малого девяносто девять процентов женского населения.

— Любовью и лаской? Не знаю, как насчет постели, а вот сердце не завоюешь точно. Да, Сонь?

— А что вы меня спрашиваете? Я предвзято отношусь к вам всем, так что не гожусь для чистоты эксперимента. Найдите другую и спросите. — Посмотрев на наручные часики на тонком запястье, она пожала плечами и извинилась. — Мне вообще пора, так что, когда выясните, кто же оказался прав — сообщите. Очень интересно.

— Да нам всем пора, — вспомнив о времени, поддакнул Костя. — Что ж, тогда надо будет найти какой-нибудь объект.

— Для попытки соблазнения двумя способами? — уточнил Кирилл. Двое друзей кивнули. — Удобнее всего кого-то из наших, с ними, по крайней мере, каждый день видимся.

— Не-ет, — отмахнулся самый младший по возрасту Костя, он же самый зрелый душой и умом, как замечали все. — Уже через десять минут вся съёмочная команда будет предупреждена Соней о нашем научном исследовании. Нужен кто-то со стороны.

— Так вы не хотите предупредить эту гипотетическую даму, что она подопытный кролик?

— Конечно же, нет, — достал ключи от машины Тимур, навострившись к выходу. — Как сказала наша мелкая злючка «чистота эксперимента» будет нарушена. Так что нужен кто-то, до кого Соня не доберется.

— Вы жестокие, — осудил Кирилл затею заочно, хотя ему и нравилась эта игра. Как обычно, азарт тянул, а совесть мучила. — И где вы намерены искать претендентку? Среди фанаток?

— Нет-нет, это слишком просто, они и так там все влюбленные, — задумался всерьёз Костя. Любовь позлорадствовать и доказать свою правоту побуждала его не упускать столь превосходной задумки и довести дело до конца. — Но надо определиться сейчас же, не сходя с места, чтобы точно знать, что ты не подговорил какую-то свою подругу, а я не подговорил свою.

— Вы истинный джентльмен, коллега, — протянул ему руку Тимур.

— Роль Д'Артаньяна в прошлом театральном сезоне меня малость облагородила, согласен. Итак, называем имя и Кирилл разобьёт спор. — Они задумались. Третий товарищ тоже, потирая подбородок, искал подсказки где-то вокруг, вглядываясь в персонал, но местных трогать запретили, так что всё усложнялось.

— Только не бывших, — попросил Тимур. — Там всё будет запутано и непонятно.

— И не девственниц, — поморщился Костя. — Слишком бесчестно и некрасиво.

— Да, лучше женщину постарше.

— С опытом, чтобы могла сравнить.

— Не дуру, а то самим будет неприятно возиться, — перечисляли они компоненты пока ещё метафизической жертвы, будто бросали ингредиенты в котел со снадобьем, из которого и должна была появиться желаемая девушка.

— Не дуру? — Костя слащаво прищурился. — Сегодня встретил одну такую, как раз лет тридцати пяти, думаю, опыт присутствует, и умная настолько, что сложностей для преодоления нам хватит.

— И кто же это? — изумился Тимур.

— Моя преподавательница по социологии. — Сам Мефистофель подивился бы мерзопакостности выражения губ Кости. Издевка, коварство и привычка начинающего садиста наслаждаться если не чужими мучениями, то проигрышами и поражениями промелькнули на них.

— Препод-давательница? — разделил старший слоги, удвоив букву, акцентировав новое назначение персоны, помимо обучения нерадивых «лицеистов». — Не боишься вылететь из университета? — Костя уверено покачал головой. — Ну а как она… симпатичная?

— Сойдет, друг мой. — Он крепче сжал руку. — Разбивай, Кирилл.

— Точно? — удостоверился тот, и двое подтвердили, что пришли к согласию. Ударив ребром ладони по связке рук, молодой мужчина отошел, свидетельствуя то, что пари состоялось.

— Как её зовут? — Тимур достал органайзер.

— Черненко Вероника Витальевна, у меня следующая лекция, кажется, на следующей неделе, но её наверняка можно найти там и в другие дни. — Костя сам задумался о том, стоит ли сунуться туда ещё до того момента, когда ему, действительно, это будет нужно? Нет, слишком много дел. Да и вообще странно, что он вдруг сейчас вспомнил о ней, этой холодной и совершенно неинтересной «училке». Нет, она, конечно, доцент, а не абы что, но всё-таки, но всё-таки… женственности там было примерно столько же, сколько углерода в чугуне — процента два с небольшим.

— Отлично, надо бы наведаться как-то, для затравки, — записав нужную информацию, Тимур отступил ещё на шаг, медленно уходя из холла, но всё задерживаясь. — Или, давай сделаем так, чтобы по-честному. Я заберу тебя на следующей неделе с занятий, и ты меня как бы невзначай представишь, а то совсем просто так туда ехать будет подозрительно. Договорились?

— Да, и тогда, если регулярно представать перед ней одновременно, наглядно будем видеть, в чью сторону склоняются её симпатии.

— Итак, мы добрый и злой? Плохиш и лапочка?

— Ну да, ты-то лапочка, — усмехнулся Кирилл, тоже потянувшись следом.

— Придется ею побыть, раз требует дело. А вот Косте, я так понимаю, роль труда не составит.

— Конечно, это же не роль, это моё кредо. — Отсалютовав товарищам, молодой человек развернулся и устремился в дебри коридоров, где следовало закончить свои дела прежде, чем он отправится в телестудию.

Уже за ближайшим углом, он вновь выкинул из головы всё, что только-только произошло, утренние терки с доцентом, её саму, спор и прочее. В самом деле, Константину не должно было показаться сложным изображать из себя мерзавца, когда он родился таким, не особо привязывающимся к людям, редко что ценящим и никогда ещё не испытывавшим пресловутую любовь. Нажав на кнопку лифта, он прикрыл глаза, повторяя ноты песни, которую разучивал.

Урок третий: В тихом омуте не вытащишь и рыбку из пруда

Черненко Вероника Витальевна отгородилась от внешнего мира воткнутыми в уши резиновыми затычками наушников и нажала на плэй. Зазвучала вовсе не музыка, а голос актера-диктора, начитывающего аудиокнигу. Женщина не успевала проглатывать все интересующие её материалы в письменном виде, поскольку это требовало хорошего сосредоточения, а в пути из дома на работу и обратно подобное было недоступной роскошью. Приходилось пользоваться вот таким удобным инструментом, который погрузил её в труд Мэри Дуглас, ученицы великого Дюркгейма, под названием «Как думают социальные институты». Кому-то это могло показаться невозможной мутью, туманным бредом и непроходимой нудятиной, но Вероника жила своим делом, в своей специальности, в своей профессии и науке. Каждая строка очередной диссертации, или обнаруженной старой, но ещё не изученной, монографии, заставляли её сердце колотиться от радости, которую мало что помимо этого ей приносило.

Коллеги считали её сухой и дерзкой, не одаренной страстями от природы дамой, студенты награждали обидными прозвищами, о которых, как они полагали, Вероника не знала; экзаменуемые, трясясь, принимали её за чокнутую на социологии, подруги виделись с ней редко, поскольку все обзавелись семьями и жили «правильной» жизнью, а мужчины, даже если обращали ещё внимание на зрелую, но достаточно стройную и интересную особь, узнав о ней чуть больше, чем имя и номер телефона, пропадали. Нет, не только из-за разочарований в том, что им не светит уютная гавань, и никто не собирается ради них бросаться в омут борщеварения и рубахостирания сутки напролет. Некоторые просто не в силах были тягаться умом, а разве хоть какой-нибудь мужчина выдержит женщину, очевидно умнее его? Этого не признают, с этим не смирятся и, вместо того, чтобы попытаться подтянуться и соответствовать, сбегут, а то и оскорбят и унизят напоследок, чтобы не одному остаться с самоощущением отхода жизнедеятельности живого организма. Впрочем, Веронику не брали и оскорбления и, не заводившая отношений уже где-то… лет шесть, кажется, она апатичной выдержкой и флегматичным взором прима-балерины на пенсии могла вывести любого, попытавшегося бы доказать ей, что она не права в вопросах частной жизни.

Что ж, все эти теории о том, что она бесчувственная, скучная и не умеющая любить, и не знающая страсти, казались ей забавными. Как смешно и одновременно грустно слушать людей, которые с видом заядлого психоаналитика пытаются разобрать тебя по полочкам, изображая, что видят насквозь, и промазывая во всех своих сотнях предположений. Но Вероника даже не утруждала себя произносить равнодушное «не угадали». Вместо этого она презентовала свою коронную саркастичную улыбку, и с пожимом плеч изрекала: «Ну, раз вы так думаете, пусть будет так». Сколько скептиков разбилось о мостовую её бытового пофигизма! А ведь ей было бы что им рассказать, если бы они умели слушать, а не желали лишь покрасоваться своим умением выводить людей на чистую воду, исцелять от душевных ран, менять их, покорять своим мастерством доморощенных психологов, экспертов-самоучек и тому подобное. Изучающая общество и составляющие его единицы — индивидуумов, — больше пятнадцати лет, Вероника поняла одно: около девяноста девяти процентов людей смотрят для того, чтобы их увидели, слушают для того, чтобы заговорить, влюбляются для того, чтобы их любили и дают только с тем условием, что получат обратно, да побольше.

И всё же Ника не родилась такой, какой была в тридцать пять лет, и не была такой ещё в двадцать с лишним и не собиралась такой становиться преднамеренно. Просто… судьба решает иначе и, если уж она развернула тебя в какую-то сторону, решив с тобой позабавиться, то лучше играй по её правилам и развлекай её, чтобы радовать и угождать, ведь у невидимого врага всё равно не выиграешь, и лучше его не сердить. И Нику кардинально развернуло прямо перед окончанием университета, так давно, что она и не помнила подробностей того времени, твердо запомнив суть и итог. А что ещё нужно было? Она была наивной и любознательной девушкой с хорошим воспитанием, которое дало ей принципы, нравственные установки и преимущества перед фривольными ровесницами, одинаковыми в своих привычках, манерах, стилях и следованию моде. Веронике было плевать на то, что на дворе двадцать первый век: она читала любовные романы, берегла девственность для принца, не пила и не курила, и не ругалась матом. Пай-девочка, гордость родителей и заноза в заднице у главных вузовских соблазнителей, негодовавших, как она до сих пор проходит мимо и не отдаётся им после пары комплиментов. А потом появился он. Ёбаный принц.

Не сложно понять, что после «принца», на деле оказавшимся смазливым мажором и маменькиным сынком, принцесса тоже отошла от идеального образа. Провстречавшийся с ней, уверенной в том, что первый мужчина — это единственный мужчина, меньше полугода, он, как она думала, по-любому оценивший, что она в такие годы дождалась его, скоро наверняка сделает ей предложение. Но он её просто бросил, сообщив, что не нагулялся. Незадолго до защиты диплома, когда, казалось, вот-вот начнется новая, взрослая и светлая жизнь… Всё пошло не так, и жизнь в один день стала черной, тусклой и никчемной. Сказки разбиты, принципы растоптаны и Ника, дрожащая в объятьях успокаивающих её подруг и кричащая по ночам в слезах в подушку, не могла поверить, что лишивший её девственности парень, не придал этому значения и, уже через неделю после расставания, стал встречаться с другой, далекой от тех достоинств, которыми обладала несчастная брошенная.

Каким-то чудесным образом она всё-таки преодолела барьер выпуска из университета, получила диплом, окончательно потеряв цели и приоритеты. Она клялась себе, что никогда не пойдет по наклонной и, если мужчина в жизни женщины должен быть один, то больше у неё никого не будет. Никого и никогда! А потом ей стали звонить друзья её «бывшего» и предлагать встретиться на ночь-другую, как выяснилось, по предложению того же «бывшего», щедро раздавшего номер и координаты «раскупоренного» объекта. В тот момент это казалось кошмаром и ужасом, неимоверным унижением, пережить которое душа Ники была не в состоянии.

Она выключила аудиокнигу, которая всё равно не лезла в мозг. Почему она вспомнила сейчас это давнее прошлое? Теперь-то и жалость к себе уже не испытывалась, и раны никакой не осталось. Так, опыт, заставивший быть мудрее и предусмотрительнее. А тогда возникали даже мысли о суициде. И из-за чего? Из-за сопливого паршивца, не стоившего её пальца и «бесчестья», ощущение которого стоило Веронике смерти миллионов нервных клеток. А сейчас она могла бы лишь сказать «спасибо» этому первопроходцу за то, что ввел её в интимную сферу, и нынче она имела ещё и сексуальный опыт, не маловажный при изучении социологии.

Идея стать ученой пришла не сразу. Сначала она две недели курила, но так и не втянулась. Потом месяц пила с подругами по всем клубам, посещая за ночь по три штуки и переставая стыдиться родителей, а им уже и всё равно было, лишь бы дочь вышла из депрессии и перестала убиваться по мерзавцу, растоптавшему её чувства. И вот после всего этого, Ника однажды проснулась с мыслью, что хочет поступить в аспирантуру. Был январь, она сидела перед компьютером, щелкая там всё подряд. Недавно пришедшая домой — на часах светилось три часа ночи, — девушка открыла бутылку ликера и, попивая его в своей спальне, слушала музыку. Заиграла рок-баллада, пронзившая её пьяные струны души до слезливого трепета и она плавно начала приходить в себя… утром Вероника больше не хотела гулять, тусоваться и опускаться на дно жизни. Она отправилась покупать книги и узнавать, какие экзамены требуется сдать для того, чтобы продолжить обучение.

Метро привезло женщину до нужного места, от которого до дома пешком было пять минут. Стоявшая погода вызывала улыбку. Вдали от суеты кафедры можно расслабиться. На кухне ждет кофеварка, плед, заворачиваясь в который чувствуешь себя старушкой, и книга, заложенная на нужной странице этикеткой от купленного перед началом учебного года блейзера. Одинокой даме не нужно мучиться с ужином. Готовь себе, что хочешь, а нет сил и желания — не готовь ничего! Хотя, пожилые родители всё равно заставят поесть, не понимая современного ритма, когда легко обходишься йогуртом на завтрак, пончиком на обед и салатом перед сном. По их мнению есть надо в три блюда.

Вероника остановилась перед домофонной дверью, решив подышать немного прохладным воздухом улицы. Пока она вытягивала ключи со дна сумочки, на глаза ей попался ежедневник и она, уточняя расписание, открыла его. Что там завтра за лекции? Ага, всё, как обычно. А сегодняшние новички когда вновь будут? На следующей неделе. Ох уж этот Константин! Не понятно пока, подарок или наказание. И почему лицо его кажется ей таким знакомым? Где она его могла видеть? Нет, этот курс определенно у неё впервые. Не второгодник же он, с таким багажом знаний? Ему в пору в вундеркинды и знаменитые социологи… знаменитые… не знаменитость ли он? Ника не смотрела телевизора, ей было некогда этого делать. Она не интересовалась светской жизнью и эстрадой, шоу и сериалами, поэтому что там творилось — было не в её компетенции. К тому же, у них на факультетах учились дети членов правительства, сыновья и дочери важных чиновников, звезд сцены, выдающихся спортсменов, деятелей искусства. Ей было не привыкать сталкиваться то и дело с кем-то, кто был известен, властен и богат. Для неё это всё были привычные рабочие моменты. Да и, любимая шутка преподавателей перед зачетами и экзаменами «за нашими автографами тоже гоняется много людей», относилась и к ней. От росчерков пера доцентов и профессоров зависело чьё-то успешное будущее.

Убрав записную книжку обратно, Вероника застегнула сумочку и подняла голову. Напротив подъезда, через дорогу, стоял огромный билборд, регулярно сменявший свою начинку, а порой до того часто, что женщина не могла бы сказать, остаётся ли рисунок в течение дня одним и тем же. Однако сейчас рекламная афиша грозила отложиться в её памяти. На растянутом экране изображался ряд мужчин, героев популярного в этом сезоне сериала, о которых, конечно же, нельзя было не знать совсем. Ника прищурилась и, безошибочно опознав знакомое лицо, выдохнула. Ну, здравствуй, Константин, ещё раз! Приятно познакомиться снова. Вот, значит, кто ты такой… Знаменитость, привыкшая к вниманию и обожествлению со стороны фанаток. Что ж, тогда эрудированность делает ему честь, он не только, стало быть, поёт, сценарии читает и пляшет.

Ника повела взглядом дальше. Эх, жаль, что из этой компании именно он её студент, вон, там покрасивее есть, помужественнее. Один вообще брутальный мужчина, хорош собой. Другой эффектно смотрит даже с картинки. Третий… впрочем, о чем это она? Соответственно этикету, никаких отношений между преподавателем и студентом всё равно не могло бы быть. Именно из-за того, что это повлияло бы на её репутацию и, скомпрометировав, подорвало бы научную карьеру, где и так среди самцов слабой леди было тяжко, трудно и одиноко. А так-то, конечно, Вероника монашкой не была. Не заладилось у неё как-то с благочестием, несмотря на все даваемые себе в юности обещания, что либо один, либо никого. Очень даже кого, да не одного, но только тихо, и чтобы не знали по месту жительства. Как говорится, не воруй, где живешь. Так вот: не трахайся, где живешь тоже. «И, если без утайки, — вздохнула женщина перед тем, как войти в дом, — затрахалась я прилично, так что соблазны молодыми студентами меня не прельщают уже последние года три, или четыре. Все мужчины, по сути, одинаковы. Весь секс, в принципе, однообразен. Хорошая книга, под хорошую композицию, да с тостом, намазанным чем-нибудь сладким — это куда лучше, чем пустая беготня по свиданиям». Дверь в подъезд за ней со скрипом прикрылась. Закат отразился красными огоньками в глазах портрета Кости на билборде, намекая на то, что он готов поспорить с невысказанными мыслями Ники.

Урок четвертый: Скажи, кто твой друг — сам туда и попадешь

— Итак, я узнал, где она живет, — вышел Тимур из деканата, ещё не стряхнув с себя образ очаровательного повесы, который втерся бы в доверие к любой. На этот раз он втерся к методистке, сказав, что у его друга есть вопросы к доценту, но тому некогда самому зайти за координатами. Поколение помоложе, чем преподаватели, отлично знали, что на факультете учится тот самый Костя с экрана, и кто такой Тимур, просящий за приятеля.

— А не лучше было спросить у неё самой? — Отходя вдвоем от одних дверей, они направились к другим, в сторону лекционного зала, где ожидалась следующая пара, та самая, сакральная и полная священного предвкушения, по Её Величеству Социологии.

— Я и спрошу, только знать мне нужно заранее. Не думаешь же ты, что я признаюсь, что уже разузнал?

— А если я ей расскажу? — не угрожая, а издеваясь, скабрезно расплылся Костя.

— Так, палки в колеса друг другу не ставим, ясно? И без того всё сложно. — Дописав в органайзере заметку, Тимур сунул айфон во внутренний карман черного пиджака с коротким рукавом. Под ним была голубая рубашка в узкую полоску, создающую эффект серебристого отлива. Гладко выбритый и надушенный фирменной туалетной водой, молодой мужчина сросся с телевизионной картинкой и ничем не отличался от того, каким был в плоском видении фанаток. Лощёный после кружения среди людей первого сорта в мире искусства — режиссеров, писателей, актеров, сценаристов, осветителей, звукооператоров, лучших в кинематографе щелкателей хлопушкой, дольщиков и экспертов по подаче кофе съемочной бригаде, Тимур уже вряд ли смог бы в людных местах слезть с лестницы, ведущей в круг божеств и мифических героев. Обычный человек Тимур — это для самых близких и одиночества.

— Да-да, именно такой у тебя сейчас по факту статус. Всё сложно, — задумчиво растянул Костя и повернулся к товарищу. — У тебя же роман вроде бы длится последние два месяца?

— Об этом… — он прищурился, поторапливая разум выдать нужное словцо, и если бы мозги были банкоматом, он бы стукнул по ним, чтобы ловчее работали, — Веронике, — ухватился он за имя и, успокоенный, выдохнул, повторив, для заучивания, — Веронике тоже рассказывать не надо. Как и моей пассии.

— Что ты, что ты! — поднял ладони Константин, держа в одной из них блок-тетрадь с конспектами, образовавшихся на цветных листках за неделю. — Честная игра, никак иначе.

— Вот именно, тем более, у тебя есть преимущество — нет этого груза под названием «начинающиеся отношения».

— Мне хватает своего интеллекта, как универсального якоря, куда мне ещё кто-то? — Они достигли аудитории и, заглянув в неё, убедились, что внутри ещё лектора нет, и лишь студенты занимают те же места, что занимали и в прошлый раз. До звонка оставалась буквально минута. — Видимо, она всегда приходит тютелька в тютельку.

— Тогда подождём её здесь, ты же сказал, она слёту начинает свой треп? — уточнил Тимур и получил утвердительный ответ. — Надеюсь, всё пойдет по плану.

На его наручных часах секундная стрелка пробивалась к двенадцати, завершая последнюю минуту часа, когда, синхронно с ней, застучали по сероватому линолеуму коридора невысокие каблуки доцента Черненко. Тимур бы приосанился, если бы не жил в этом положении идущего на вручение Оскара. И всё-таки он как-то повел плечами, распыляя улыбку благовеста, с добрейшим взглядом, полным интереса, следя за приближением дамы. Костя равнодушно стоял, не шелохнувшись.

В тот миг, когда зазвенел звонок, и Вероника Витальевна должна была взяться за ручку двери, ей перегородили дорогу два молодых мезоцефала, к которым она ещё заочно отнесла их при виде плаката напротив своего дома. По утверждениям раздела антропологии, большинство жителей Запада, сиречь европеоидов, являются именно ими, если не брать нордических долихокефалов… можно ли отнести кого-то из этих двоих в нордическому типу?

— Доброе утро, — прервал её рассуждение Костя, когда она тянулась за воображаемым штангенциркулем.

— Доброе утро, — отозвалась она, и тут же почувствовала дискомфорт от того, что не вошла по сигналу внутрь.

— Это мой коллега и друг, Тимур Баскаев, — начал он с представления, поведя рукой в направлении того, о ком шла речь.

— Очень приятно, — чуть наклонил голову тот и, взяв автоматически протянутую для пожатия руку, попытался её поднять вверх для поцелуя. Вероника напрягла её в той позе, которой и подала. Рука вверх не поднималась и произошла нелепая заминка, когда Тимуру не хотелось при первой же встрече кланяться слишком низко, а женщине не хотелось переходить на кулуарные манеры. В результате, приподняв её ладонь, он так и не донес её до губ и лишь кивнул ей по-гусарски. Вероника с облегчением высвободила руку, но дотянуться до заветной ручки всё ещё мешали.

— Вероника Витальевна, взаимно. У вас ко мне какой-то вопрос? — обратилась она к Косте, тут же вспомнив о его поведении на прошлой неделе.

— Я хотел попросить вас разрешения, чтобы Тимур посидел на лекции со мной. У нас общие дела после занятий, и ему надо меня подождать. Вы позволите?

— Если вы не будете шушукаться и кидаться бумажными самолетиками, — молниеносно улыбнулась Вероника, сразу же спрятав ледяную ухмылку. Тимур с Костей сдержались, дабы не переглянуться. — Шутка. Проходите.

Они вошли в аудиторию втроем, и студенты, ещё в прошлый раз косившиеся на звезду среди них, теперь не скрывали удвоенного любопытства. Девицы краснели, как зреющие под ультрафиолетом помидоры, хотя на них не бросили ни единого взгляда. Если и начались перешептывания и передачи записочек, то не между вошедшими друзьями, а из-за них. Черненко прошествовала к кафедре и, открыв черный бессменный портфель, разложила стопку листов. Мысли её немного были сбиты неуместным знакомством, но она умело привела их в порядок, сосредотачиваясь на подготовленном теоретическом курсе.

— Мы разобрались с вами с главными понятиями социологии и прошли введение, обозначив структуру нашей науки. — Ученики, поняв, что связываться с Вероникой Витальевной не стоит, развлекали себя игнорированием её и привлечением себя к наблюдению за знаменитостями воплоти. Особо впечатлительные и наивные студентки со средних рядов, где всегда сидят не самые увлеченные предметом, но и не лишенные тяги к развитию, поглядывали на Тимура и Костю так, будто первый превратит воду в их пластиковых бутылочках в вино, а второй достанет микрофон и озарит зал драгоценными нотами своего вокала. — А сегодня мы начнем разбирать первую из больших теорий о развитии и взаимодействии социального общества — так называемую теорию конфликта. Запишем…

Костя открыл тетрадь и поспешил за голосом преподавательницы.

— А ничего так штучка, — прошептал ему в ухо Тимур. — Не безнадежна.

— Не безнадежна в каком плане? — быстро поинтересовался младший из друзей, стараясь ничего не упускать из диктуемого.

— … конфликты могут возникать между разными странами, религиями, возрастами и, конечно же, классами, на чем и сосредоточился первый, заостривший на этом внимание, Маркс… — прорезал их переговоры монолог доцента.

— Женщина способная пошутить — способна и поплакать. А плачущие женщины нуждаются в любви и хотят её, — вывел Тимур, и его соседу по парте показалось, что параллельно идут две лекции.

— А конфликты между полами мы изучать будем? — подал голос кто-то очередной смелый с задних рядов, но тон был максимально серьёзный, а не насмешливый, поэтому лектор отнеслась к вопросу снисходительно.

— Разумеется. Межполовые конфликты одни из решающих в историческом развитии. К сожалению, во времена жесткого патриархата, неравенство было слишком сильным и говорить о каких-либо движениях в этом направлении не приходится, но уже с восемнадцатого века стоит рассматривать попытки эмансипации, перешедшие в суфражизм в девятнадцатом, ну а феминизм — это крупный раздел социологии, к которому мы ещё придем, — развернуто ответила Вероника, возвращаясь к доске и мелу.

— Слышал? — хмыкнул незаметно Тимур. — «К сожалению» перед упоминанием патриархата. Она мужененавистница.

— А ты хренов психолог. Дай послушать, — нахмурился Костя, поспевая чиркать ручкой по бумаге. — Ты же понимаешь, что мы договорились не о переспать, а о «заставить полюбить»?

— Э-э… вот как? — на самом деле немного удивился такой новости случайно забредший на лекцию. — А чем тебя не устроит просто переспать?

— Тем, что я не проститутка, — косо просиял Константин, приподняв лишь один уголок рта. Это была не обида, но укол в сторону Тимура, который мог бы не долго думая заняться сексом с той, которой надо, если она ему хоть немного нравилась. Но у второго артиста были иные взгляды на жизнь и доступ к своему телу.

— И какие мы предоставим друг другу доказательства того, что она влюбилась в кого-то из нас? В голову женщине не заглянешь! С потрахушками всё куда проще, Костян, — засуетился говорящий, прикидывая возможности.

— Достаточно смс-ки с признанием, или чего-нибудь подобного, сказанного в любой переписке. На диктофон тишком запиши! — посмеялся над приятелем Костя и, отмахнувшись, заключил: — Это будет видно и без всяких доказательств. Ты главное достигни цели, а на воре и шапка горит.

— Я вам не мешаю, молодые люди? — с сарказмом заправской школьной училки посмотрела на них Вероника.

— Простите, — первый сорвался Тимур на возвышение себя в глазах выбранной жертвы. Краем уха он тоже слышал, о чем шла речь. — Я не удержался, чтобы не возмутиться об угнетении бесправных людей в прошлом. Как думаю о социальном неравенстве и его крайностях — просто кровь бурлит! Ведь во многих странах это далеко не пройденный этап. Эксплуатация и рабство, наверное, никогда не изживут себя…

— Особенно в контрактах нашего агентства, — под нос проворчал Костя и, дописав строчку, поднял голову, заговорив громче, — Тимур очень тонкой души человек, извините его. Половину доходов он сливает на благотворительность и мечтает стать послом доброй воли ООН, — снова перейдя на беззвучное шевеление губами, он закончил, — чтобы переспать с Анжелиной Джоли.

— О, он преувеличивает, — затихая якобы от скромности, молитвенно перекрестил пальцы Тимур и положил руки на стол перед собой. В них не хватало только чёток.

— Ну, мой студент вы, а не он, — внезапно вернулась к преподавательскому озорству Вероника. — Во время введения вы поразили нас глубоким пониманием темы, поэтому, хотелось бы послушать, каково ваше мнение насчет бесправных и помощи им? Вы поддержали бы борьбу ущемленных, будучи представителем класса угнетателей?

— Вы хотите услышать моё мнение? — Костя откинулся назад, не убирая с парты ладоней, между которыми перекатывал ручку. — Падающего толкни.

— Ницше… — опознала знаменитое изречение женщина, таинственно взглянув на подопечного. Жесток, или наиграно пафосен. В нём не было ничего искусственного, мужского жеманства, которое она угадывала с первого взгляда. Может он и безжалостен, но прямолинеен, а это плюс. Если, конечно, это не впустую брошенная фраза, не соответствующая истинному мировоззрению, и тогда она становится ложью.

Вероника моргнула, вспоминая о том, что лекция не окончена. Об этом студенте она подумает позже, хотя, что о нем думать? Взгляд её упал на Баскаева Тимура, показавшегося привлекательным и на картинке. В живую он соответствовал почти каждому пикселю фотографии. Как они только работают вместе, в одном коллективе? Юное зло и праведник — чего только не встретишь за одной партой на социологии, излагающей о таком разном, непримиримом обществе, полном противоречий, крайностей и вечной борьбы. Добра и зла, олицетворением которых являются люди, в том числе.

Урок пятый: Глаза боятся, а всё равно в лес смотрят

Звонок прозвенел без опозданий. Вероника сверилась с тонкими золотистыми часами на руке, и стала ждать, когда выйдет большинство студентов, чтобы вновь предаться собственным делам и мыслям. Вопреки её чаяниям, представленный ей Тимур с первой парты прошествовал прямо к ней.

— Ваша лекция произвела на меня впечатление, честное слово!

— В самом деле? Очень приятно, — остановив руку на кармашке для плеера, она убрала её подальше и стала укладывать бумаги.

— Да, вы умеете подать материал. Казалось бы, не самый увлекательный предмет, а я слушал с упоением.

— Ну, что я могу сказать? Поступайте к нам в университет, послушаете ещё, — по-светски улыбнулась Вероника, но её самолюбие, конечно, плавилось от блаженства. Женщины-специалисты — это те женщины, которые предпочитают комплименты не внешности, а тому, что они делают.

— У меня уже есть один диплом, куда мне второй? — доверительно поведал молодой мужчина, облокотившись одной рукой на кафедру. Он же не студент здесь, ему можно немного вольностей.

— Один подставка под кружку, другой под ножку шкафа, — подошел Костя, застегнув папку для ношения тетради. По его тону слышалось, что оба документа он предложил бы засунуть кое-куда подальше, но приличия не позволяли. — В хозяйстве всё пригождается, не мелочись — поступай.

— Да как-то у меня со свободным временем туго… — извиняясь, смотрел в глаза Веронике Тимур, показывая всем видом, что если бы не обстоятельства, он бы дневал и ночевал у подножья её кафедры.

— Да, со временем у всех нынче проблемы, — собрав свой портфель, преподавательница вышла из-за трибуны.

— Могу немного спасти ваше и подвезти, или вы на машине? — уже зная, что нет, полюбопытствовал Тимур.

— Я на метро, и вряд ли нам по пути, — произнесла Вероника Витальевна так многозначительно, что впору было растеряться, но не такому опытному человеку, который поспорил завоевать её.

— Мне в Сокольники, а вам?

— Надо же, — не стала обманывать женщина, — я как раз живу неподалёку от Дворца спорта.

— Вот видите! И незачем лезть в недра земли, чтобы где-нибудь на эскалаторе или в вагоне оттаптывали ноги, — Тимур пропустил Веронику перед собой, но его чуть не толкнул Костя, последовавший с ними, — а ты?..

— Ну, мне же тоже в Сокольники. У нас же общие дела, из-за которых ты меня ждал.

Опомнившись, что именно такую историю придумали, старший на миг прикрыл глаза от огорчения. Значит, уединение отменяется, и им придётся ехать минут пятнадцать-двадцать втроем. Выйдя из здания университета, Вероника остановилась, не оглядываясь, как это делают юные девушки, которые глазами ищут пока незнакомую машину — на какой же их повезут? Женщина посмотрела на Тимура.

— Ведите.

И он подвел её к блестящему дорогому черному автомобилю, открыв переднюю дверцу.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

— О, я могу поехать и сзади, думаю, что вам с другом будет удобнее…

— Ну что вы, студент будет ехать впереди своего преподавателя? Никуда не годится, — сдерживаясь, чтобы фривольно не подмигнуть, Баскаев даже чуть-чуть склонился, приглашая.

— Классовое разделение и ущемление по социальному статусу? — протянул за их спинами Костя, — да, ты очень проникся лекцией, а, главное, изъял из неё основную мысль о том, что равенство — залог мирного существования.

— Будем считать, что тут сыграла роль половая принадлежность, — огрызнулся незаметно Тимур, хотя ему хотелось отвесить товарищу волшебного пенделя до мыса Доброй Надежды, — а теорию межполовых конфликтов я ещё не прослушал. Вы в этой теме так же хороши, как в сегодняшней?

— Не мне судить, — села Вероника вперед, поняв, что несмотря на ворчание, Константин всё-таки угнездится позади, — надо будет спросить у кого-нибудь, кто её услышит.

— Если не против, я бы мог заглянуть ещё разок, исключительно для подобной лекции, — устроившись на водительском, Тимур повернул ключ зажигания и стал выезжать со стоянки.

— Пожалуйста, приходите. — Думая, что сейчас речь сама собой зайдет об обмене номерами, Тимур просчитался. — Уверена, что ваш приятель, наблюдательный и ответственный студент, предупредит вас, когда мы приблизимся к этому разделу социологии.

— Всенепременно, — хмыкнул Костя, рассматривая за окном пока медленно проплывающие городские перспективы улиц, — я вовсе не ответственный. Просто пока ещё не потерял интерес к занятиям.

— А что, обычно быстро теряете? — обернулась Вероника Витальевна, придерживая на коленях свой портфель.

— Постоянно.

— Что ещё раз подтверждает ваш лекторский дар, — прокомментировал Тимур.

— Или говорит о том, что это лишь начало учебного года и вторая пара, — парировала доцент Черненко, успев заметить, что Костя достаточно замкнут в своих подспудных мыслях, в отличие от искреннего скептицизма, вылезающего наружу.

— О, это ещё ни о чем не говорит, — покачал головой младший, — можно потерять интерес и после первого раза.

Вероника не дотянулась лицом переглянуться с задним пассажиром, а Тимур не смог отвлечься от дороги во время поворота на большом перекрестке, но всех пронзила одна и та же идея: «Мы всё ещё говорим о занятиях? И если да, то занятиях чем?». Так как между доцентом и её аудиторией достаточно трудно незаметно завести беседу о сексуальной составляющей жизни, да так, чтобы это не было навязчивым, то Тимур решил не упускать момента и не соскользнуть с тонкой дорожки, пока на неё встали ноги.

— После первого раза интерес только просыпается, поверь мне, — менторски поднял палец вверх рулевой, хотя слова совершенно не соответствовали его поведению в жизни. На гастролях он мог пропустить за ночь через свою постель нескольких девиц, а потом даже не вспомнить, как они выглядели. Софистика Тимура, как ей и положено, была пустой и ничего под собой не имеющей, кроме желания добиться с её помощью определенных целей.

— Тебе? Тебе поверю, святой человек, — усмехнулся Костя.

— Что ж сразу святой? Никто не безгрешен, — он жалел, что позволил поехать третьему, не найдя никаких отговорок.

Не вовлекаясь в диспут, Вероника полезла за плеером, желая сделать это не привлекая к себе внимания, но Тимур заметил и тут же переключился с коллеги на более стоящий экземпляр.

— Включить музыку? Что вы любите слушать?

— Моцарт, сороковая соль минор? — предположил Костя, заретушировав насмешку в глубине имени великого композитора, нумерации его симфонии и обозначении тональности.

— Попса, как и соль минор двадцать пятая, — не на ту напал парень, — удивительно слышать от так глубоко вкапывающегося в материал студента такое поверхностное предположение о творчестве Вольфганга Амадея. Вы слушали другие его вещи?

— Разумеется, — вспыхнул Костя, не предполагая, что научный сухарь может что-то понимать в музыке. Ему захотелось заявить о своих успехах и знаниях в этой области, но поборов себя, он сдержался. — И если на то пошло, то я люблю более позднюю классику.

— Ну, а я отвечу на вопрос, — Вероника вернулась к Тимуру, предоставив «галёрку» и дальше самой себе, — я слушаю не музыку. Сейчас намеревалась Спенсера.

— Вот как? — понятия не имея, кто такой этот Спенсер, убрал палец от магнитолы водитель, — так, вы против попсы?

— Не против, но я в ней не разбираюсь. Музыка стала однотипной, искусственной и из-за студийных обработок слишком стерильной, что для меня равно мертвости звука. Я люблю живое исполнение, лучше оркестровое. Оно не ударяет басами по мозгам, разрушая их работоспособность. Вы ведь, наверняка, знаете историю музыки и современных направлений, не так ли? — уточнила женщина, не собираясь скрывать, что в курсе рода деятельности друзей. Редкий артист не имеет за плечами хотя бы музыкальной школы.

— О, так вы видели… мм… наше творчество? — сыграл приятное удивление Тимур.

— Мы знаем историю музыки, госпожа Черненко, — не сбился Костя.

— Творчество не очень, я видела ваши лица на плакатах по городу, — тихо и коротко посмеялась она, — так вот, поющие и кричащие из колонок песенки являются в наше время ни чем иным, как очередным ключом для манипуляции массовым сознанием. Замечали, что некоторые композиции совершенно не нравятся изначально, а потом вдруг вслушиваешься и втягиваешься? Это определенные ритмы и такты, обладающие способностью вводить организм в транс, или менять частоту пульса человека. А там и выброс адреналина, и своеобразное привыкание, сродни наркотическому… Многие мелодии за счет определенного ультразвукового сигнала вызывают резонанс частиц или отдельных органов. Но не все сигналы положительные. Если вибрацией «натуральных» инструментов: флейты, арфы, фортепиано — можно лечить, то техно-направления чаще действуют разрушительно. Нейроны страдают от неблагоприятного воздействия, и можно сколько угодно обвинять экологию и прочие социальные проблемы, но взгляните, что слушает нынешняя молодежь, и вы поймете, откуда столько глупых, бездушных, депрессивных личностей, нуждающихся в возвращении к гармоничному состоянию.

— Эм… — только и произнес Тимур, переваривая. Если на каждый мимолетный вопрос будет высыпаться такая тирада нравоучений, то его нейроны не выдержат первыми. Воздействие не просто неблагоприятное, оно губительное! — Вы хоть что-нибудь не знаете в этом мире?

— Очень, очень многого! — пообещала Вероника, но мужчине это обещание показалось неисполнимым.

— Как с вами сложно, Вероника, чувствую себя дураком… — ничего подобного не чувствуя, признался Тимур, если можно назвать признанием корыстный обман, претендующий на создание правдивого образа, — о, простите, ничего, что я по имени? Но я как-то… знаете, рядом с молодой женщиной всегда начинаю ощущать себя старше.

— Боюсь, старше меня вам не стать даже приблизительно, — заговорщически наклонившись к нему, она поведала лукавым голосом мачехи Белоснежки, предлагающей укусить яблочко, — давайте не будем называть меня по имени хотя бы при моём студенте, а то мой авторитет рухнет, как карточный домик.

— Женщина всё равно не может быть авторитетом для мужчины, — отозвался Костя, от которого и не скрывали заговор, — авторитет — это что-то вроде примера для подражания, и его нужно искать среди себе подобных. Женщина может вызывать лишь уважение и восхищение.

— Что тоже неплохо, — пожала плечами Вероника, — и кто же у вас авторитет? Ницше, трудоголик Кант, отшельник Шопенгауэр, кто-то ныне здравствующий?

— Стьюи Гриффин.[1] Сложно регулярно быть младшим среди большой группы людей… — серьёзно пошутил Костя, но не знающая американскую мультипликацию Вероника Витальевна не смогла оценить юмора, попытавшись припомнить услышанное имя.

— А кто он?

— Не берите в голову, это ирония, — исправил положение Тимур, спеша переключить внимание на себя, — я вот поклоняюсь людям, которые посвящают свою жизнь на благо других: меценаты, альтруисты, волонтеры. Был период, когда я увлекался гандизмом… а что насчет вас? У вас есть кумир?

— Скорее нет, чем да. — И, если кто-то из присутствующих рассчитывал на упоминание Склодовской-Кюри[2] или Панкхерст[3], то был слегка удивлен итогом: — Возможно, моя мать.

— Ваша мать? — повторил, чтобы убедиться, Тимур, — а кто она по специальности? Чем занимается?

— О, у неё даже нет образования никакого, кроме школьного, — Ника безмятежно указала на подъезд, у которого следовало её высадить, — просто она умеет быть счастливой. Это то, чего не умеют люди, умеющие и имеющие, казалось бы, всё. Вот здесь притормозите, пожалуйста. Спасибо.

Тимур, пока она отстегивала ремень безопасности, бросился вокруг машины, чтобы открыть ей дверцу.

— Не стоило, — польщено улыбнулась Вероника, находящаяся рядом с мужчиной недолго, а потому ещё не раскусившая его переигрывание. Да и разве каждого можно разоблачить? Кто поручится, что это не природное джентльменство?

Подав ей руку, Тимур довел женщину до домофонной двери.

— Вероника, вы удивительная женщина. Я ещё никогда не встречал такого уровня знаний, такой эрудиции, такого широкого кругозора. Я поражен и очарован. — Она покосилась ему за спину. Постер с рекламой свеженького сериала уже сменился на лицо какой-то актриски с баночкой всемогущего крема, омолаживающего за одну минуту на десять лет. Десять лет. Где-то такая разница в годах между ею и этим, выглядящим немного старше своего возраста, соблазнительным артистом.

— Благодарю, мне тоже было приятно познакомиться, — она принялась искать ключи от дома.

— Можем мы ещё как-нибудь увидеться? — не оттягивая, в рамках вежливой формы, спросил Тимур. Ника подняла глаза, не ожидав, что за комплиментами последует ещё что-то. Или предчувствуя, но уже не придавая подобному значения.

— Приезжайте ещё на лекции, — милостиво пригласила она, всматриваясь в стоящую перед ней фигуру. Красив, крепок, мужественен, обходителен. Очевидно, к чему он попытался перейти, но он друг её студента и открывать свои личные пристрастия с тем, с кем имеешь общих знакомых в пределах работы — неэтично.

— Только так? Иначе вас встретить невозможно? — стараясь не быть ни настойчивым, ни уступчивым, не ушел Тимур.

— У меня сейчас очень забитый график. Совещания, профессорские съезды, конференции, лекции и подготовки, — попыталась отболтаться Вероника, избегая лишней суматохи, которую создадут добавления в хорошо распланированном расписании. Но стоя в полуметрах от затянутого в лоск и блеск молодого мужчины, испытующе и с плохо прикрытым влечением смотрящим на неё, женщина ощущала в себе женщину, которая давненько никуда не выбиралась, тем более, с настолько роскошным спутником.

— Я всё понимаю, у меня самого график просто жуткий, поэтому обещаю не быть назойливым и отнимать минимальное количество времени. Хотя бы один час на ленч или ужин мне подарите? — Взвешивая «за» и «против», Ника быстренько вычислила максимальное совпадение удобства, пользы и удовольствия.

— Заезжайте на следующую лекцию. Прямо из университета заедем куда-нибудь перекусить. Вас устроит? — Не нужно будет идти на метро, доставят до дома, поест в хорошем ресторане за чужой счет. Чудесно. Денег у Ники и самой хватало, и она не была жадной, но несомненная выгода и экономия на лицо. И одна совместная трапеза ни к чему не обязывает.

— Буду как штык, — глазами, наполнившимися обожанием и вожделением, окатил Тимур женщину и, кивнув, отступил к машине. Махнув ему и Косте — в сторону автомобиля, — она пошла в подъезд.

— Что-то ты долго, она не бросилась упрашивать тебя сама взять её на пороге? — ухмыльнулся младший «соблазнитель на спор», не став пересаживаться вперед. Сзади и справа всегда ездит начальство, шефы и блатные. Он на своём месте.

— Нет, но судя по всему она не против к этому прийти, немного поломавшись. Обычная баба, ничего сложного.

— Ну да, ну да, — расплылся Костя, через призму Фрейда вспоминая её фразу, обращенную к нему: «Во время введения вы поразили нас глубоким пониманием темы». Во время введения тем сильнее поражаешь, чем глубже, всё верно. Только они, всё же, ставили на чувства, а не обладание телом и тут, по всем признакам, у него перед Тимуром явное преимущество. Ну что понимает этот жеребец в тонких материях чувствительного мира женских привязанностей? Они же не влюбляются через постель — это мужчины так могут, поэтому Костя и не хотел, чтобы дело дошло до секса. Это слишком интимно и, будь ты хоть трижды холоден и равнодушен к соблазняемой, побывав с ней под одеялом, невозможно будет отделаться от грязного чувства собственной отвратительности, если её после этого бросишь. Если сможешь, потому что секс был маленькой ловушкой для самого Константина.

Урок шестой: Под лежачий камень готовь сани летом

Сигнал о начале пары был дан, и, не медля ни секунды, Ника, с места в карьер, принялась диктовать закрепляющий материал по классической теории эволюционизма и общественного прогресса Герберта Спенсера, не возвращаясь к краткому экскурсу в его биографию, а сразу же открывая новые знания из рассуждений знаменитого ученого. Ника вообще редко что-либо повторяла, считая, что по-настоящему важное никто не забудет. Если мы хотим есть — мы не забываем об этом, если хотим спать, то не забудем поспать. Если у нас собеседование, решающее всю будущую жизнь, то лишь последний дурак опоздает на него, а нормальный человек придёт загодя. Так она относилась и к знаниям. Если они нужны — они впитаются, и никакой растерянностью, неспособностью и бесталанностью оправдаться было перед ней нельзя, за исключением патологических случаев склероза, вызванного физиологическими нарушениями. Сама она с возрастом запоминала многое быстрее, чем раньше, и корила себя в душе, когда всё-таки что-то вылетало из головы. Возможно, пренебрежение повторениями было связано всё с тем же опытом молодости, когда она поняла, что дважды наступают только на грабли, а остального достаточно и по разу.

В аудиторию открылась дверь, и появился Константин.

— Простите, могу я войти? — он всё это время стоял за дверью и нетерпеливо отмерял минуты, когда можно будет появиться, прикинувшись опоздавшим. Так он намеревался привлечь внимание и, соответственно роли злого гения, позлить женщину. Но педантичный и пунктуальный, Костя разгневал и себя самого, не выдержав стоять дольше ста двадцати пяти секунд в опустевшем коридоре.

— Присаживайтесь, — указала Вероника Витальевна ему на незанятое место, которое он облюбовал на предыдущих занятиях.

— Я задержался, прошу меня извинить, — осознание непоправимой ошибки, кощунства наигранно отразились на лице парня. Ему не понравилось, что разрешив переступить порог, Вероника тут же опустила глаза к записям. Неужели осталась равнодушна к его непозволительной задержке?

— Зная вашу собранность, не сомневаюсь, что при желании вы могли бы и не опоздать. — так же, как она сейчас, мог бы улыбнуться айсберг Титанику: льдинисто, белоснежно, но бездушно, будто говоря «прости, друг, но я тебя потоплю». Костя сел, понимая, что Вероника догадалась о том, что причина его опоздания была либо несущественная, либо вовсе вымышленная. Да нет, она не может так запросто его читать, просто природная язвительность заставила её попасть в цель не метясь.

— Я не много пропустил? — уточнил молодой человек, раскрыв блок-тетрадь на отделенной зеленым разделителем социологии. Тон его, как обычно, был до того щепетилен и вкрадчив, что отвечать на него колкостью или грубостью выглядело бы откровенным хамством, тут преподавательница не могла поставить себя под удар, начав атаку первой.

— Как вы помните, — на радость прохлопавших ушами на прошлой лекции и на удивление себе, освежила Ника, поглядев на Костю, — мы остановились на том, что Спенсер, как эволюционист, рассматривал социологию неотъемлемой от биологии, анатомии, этнологии и антропологии, в связи с чем развитие общества ставил в прямую зависимость с законами природы и её развитием. Общество было для него неким организмом, функционирующим тем лучше, чем крепче во взаимосвязь входят его части — индивидуумы. Однако целостный предмет всегда нечто более значимое, чем сумма его частей. Дом, например, пригождается больше, чем отдельно разбросанные кирпичи, из которых он состоит, даже если их валяется столько же. Именно на этом основывается здоровое общество: оно должно понимать необходимость сплоченности, не превознося над ней собственную, личную значимость каждого.

Так вот, товарищ Константин, — на уже понимающего, к чему всё идет, воззрилась поглаживающе-уничтожающе Вероника Витальевна, — вы появились очень вовремя, чтобы продемонстрировать нам, как неуважение к делу общества в лице отдельно взятой студенческой группы стопорит и дело каждого, ведь вместо того, чтобы прокручивать одно и то же, сбиваясь с намеченного плана, мы все вместе могли бы двигаться к следующей теме.

Щёлкнув автоматической ручкой, Костя подумал, что опозданиями снова пользоваться не намерен и нужно придумать что-то более изощренное, чтобы пробить броню этой зачехлившейся в синий костюм энциклопедии.

Первый же открывший дверь студент дал добро Тимуру, подъехавшему вовремя, для того, чтобы вторгнуться в пенаты науки, оседланной Вероникой. Выпустив тройку прячущих за ладонями улыбки девушек, артист не уступил парням и оказался возле кафедры, где упаковывала свой портфель доцент Черненко. Увидев его, она изумленно выгнула брови, будто опомнившись. Или хорошо изобразила эмоцию, которой не было.

— О, а я почти забыла, что вы обещали приехать! — Ника поглядела на своих учеников, гуськом тянущихся на выход.

— А я вот не забыл, — чарующе прошептал Тимур, но пока без интимной дрожи в горле.

— Я думала, лучше бы вы подождали меня внизу… зачем же было подниматься сюда? — её глаза приструнили его громким манифестом «не компрометируй порядочную женщину!», но губы заботливо излучали тепло полуулыбкой.

— Я надеялся услышать что-нибудь через замочную скважину, чтобы приобщиться к мудрости, — продолжал выписывать кренделя с комплиментами и заинтересованностью Баскаев, — но тут плохая слышимость, а прервать вас и постучаться я не решился.

— Что ж, — посмеявшись его шутливым и милым оправданиям, Ника взяла себя в руки, увидев приближающегося к ним Костю, который не покинул зал, а остался, молча переделав дуэт в трио, — ещё не наскучило?

Не ожидавший, что обратятся к нему, Костя замедлился с ответом, не сразу и поняв, к чему был задан вопрос? К тому, что он раздражает её своим поведением на парах?

— Простите, я… — подбирал слова парень, но был спасён самой же напавшей.

— Я о том, что вы быстро теряете интерес. Социология ещё наплаву? — У Кости будто камень с души упал.

— Ах, это! Нет, что вы, сегодня было не менее увлекательно, чем всегда. Что нас ждет на следующей неделе?

— Теория психологии народов и многообразие культур, их социологическое понимание, — точно зная, что и когда преподаст, отчиталась Ника и подарила студенту многообещающий вызов, — думаю, о культуре вам тоже полезно будет послушать, это неотделимо от координированной коллективной деятельности. Не опаздывайте, пожалуйста.

— Ну что вы, это не повторится, — заверил он. Тимур, не размыкая рта, покашлял в губы, напоминая о себе. Женщина обернулась и подняла ладонь, указав на него Косте.

— Вот, ваш друг пригласил меня на ланч. — Тимур внутри вознегодовал, что прямолинейность лишает его пока надежды на закулисную игру. Это что же, Вероника отсекает любые возможности романа? Саму её, похоже, забавляла ситуация. — Как вы думаете, это чтобы помочь получить вам пятерку на экзамене?

Товарищи переглянулись. Знала бы она, зачем это нужно! Костя сдержанно приподнял уголки губ.

— Тимур лишён корыстных мыслей, и вряд ли бы до такого додумался, — обелил его приятель, — к тому же, было бы ниже моего достоинства получить хорошую оценку по каким-либо причинам кроме прямой: усвоенных знаний.

— Рада слышать, тем более, что задобрить меня невозможно и я даже своих племянников без честной сдачи экзаменов в университет не приму, — тронулась с места Ника, поведя с собой двоих спутников, одного по левую руку, другого по правую, — а вот обозлить меня можно, так что если господин Баскаев плохо себя будет вести, я отыграюсь на вас, и вы будете отчислены.

Костя споткнулся на пороге, вперед собеседников вылетев широким шагом. Со скрытым испугом он всмотрелся в Веронику Витальевну, чьё лицо затемнилось в промежутке коридора, куда не упал свет из двух окон в разных концах.

— Шутка, — непоколебимо успокоила она, выбесив молодого человека. Тимур, подделываясь под настроение дамы, похохотал, похлопав по плечу Костю.

— Юмор у вас плоский, если честно, — «как и задница» про себя добавил парень, переходя на боевые позиции и выставляя штыки. Ну-с, время отрицательного персонажа пришло, он же говорил, что в таких, холодных и издевающихся, бабы и влюбляются. Пора потихоньку подливать масла.

— А я думала, что черный.

— Черный юмор — это хоть какой-то, а плоский — это его отсутствие, — парировал Костя.

— Отсутствие результата — тоже результат, как говорил один мой знакомый профессор. Но, благо, мне и не в развлекательных шоу выступать, — как бы невзначай заметила Ника, намекнув на то, что кое-кому участвовать, и таким образом опустив его до уровня клоуна.

— Ладно, нам пора, — прервал вакханалию острословия Тимур, дав невидимую отмашку соперникам. — Кость, сам доберешься? Тебя подвезти не могу сегодня.

— Конечно, без проблем! — махнул он рукой удалившимся, быстро с ним попрощавшимся разнополым особам. Глядя вслед, Костя произнес про себя: «А отсутствие задницы — тоже задница?». Нет, они с Никой определенно не заводят друг друга, только раздражают, а без искры разве влюбишь в себя? Под лежачий камень вода не бежит, так может всё-таки имитировать хоть какую-то страсть? Имитировать… Молодой человек ещё раз посмотрел туда, где исчезли двое. Эта худощавая фигура всё ещё стояла перед его глазами. Как бы не дошло до греха, и не пришлось имитировать равнодушие!

— Ты тоже думаешь, что у меня нет чувства юмора? — допивая латте, озадачила Вероника Тимура. Как только они взяли в руки меню ресторана «Дюплекс», куда их привёз мужчина, они договорились перейти на «ты», чтобы не сковываться в официальной обстановке, которая помешала бы получить удовольствие от солнечного дня в чудесном кафе.

— Нет, в тебе есть всё необходимое, и нет ничего лишнего, — сказал Тимур, ловя греющие лучи, падающие на столешницу через окно, серебряной ложкой, вытащенной из своего черного кофе. Прежде ему ещё и пришлось уточнить, демонстрируя воспитание, как позволит к ней обращаться Ника и на вариант «Вера» она дала категорический отказ. Многие женщины не любят, когда к ним обращаются определённым образом. — Тебя это задело? — вернулся к вопросу о чувстве юмора Баскаев.

— Нет, вовсе нет, — с солнечными зайчиками на щеках, Ника выглядела вполне ещё девушкой. Тонкий слой тонального крема, дающая естественный эффект тушь и натурально подрумяненные скулы — не такой уж она и книжный червь, чтобы не следить за собой, и скорее тянет на деловую леди, чем на лабораторную исследовательницу. — В моей профессии важно, чтобы со студентами находился контакт, тогда они лучше пережевывают то, что я им даю. И если молодёжь не улавливает моих попыток вставлять остроты, или они им кажутся неуместными, то стоит переработать методику, к которой я привыкла. Возможно, она устарела…

— Не бери в голову замечания Кости, ему никогда ничего не нравится и ему невозможно угодить.

— Правда? — удивилась она, — кто ж его так избаловал? Поклонницы?

— Да нет, он таким родился, наверное, — пожал плечами в приятно-бежевом пиджаке Тимур. Белая рубашка обнажала его шею расстегнутым воротничком до ключиц, и контрастируя с ней, загорелая кожа отдавала темпераментной смуглостью. — Ему нравится всех раздражать, троллить, как это модно сейчас говорить.

— И никаких предысторий, повергших его в такую мерзопакостную ракушку? — облизнув губы от пенки, Ника пододвинула чизкейк. Этот лёгкий полдник оказывался привлекательнее, чем от него ожидалось. Погода, атмосфера и поведение визави подкупали.

— Никаких. Я не самый близкий друг Кости, но могу гарантировать, что ничего потрясшего его черствую душеньку не происходило. — «Ага, значит, защитный саркофаг из брюзжания, по-умному выстроенный из-за наблюдений за чужими провалами» — подумалось Нике, и она открыла рот, развить тему, но Тимур отмахнулся: — Да что мы всё о нём? Давай лучше о тебе.

— Обо мне? Что ты хочешь знать обо мне?

— Всё! — не отводя глаз от её глаз, выдохнул молодой мужчина и поправил запонку. На заминку Ники он смущенно опустил взор к чашке. — Прости, это так нагловато и глупо звучит, к тому же, банально.

— Да и я люблю конкретику, — подтвердила женщина.

— Хорошо. Конкретика: я понял, что ты не замужем, но… меня не подстережёт за углом какой-нибудь ревнивец?

— Ты боишься соперничества? — театрально не веря в саму идею подобного страха в Тимуре, Вероника откинулась на спинку удобного стула.

— Скорее наоборот, оно меня подстегивает, — зачем-то ляпнул о себе правду Тимур и задумался, а как бы следовало сказать, если бы это должно было соответствовать его образу без сучка, без задоринки?

— Тогда, если у меня никого нет, мне следует завести кого-то для твоего азарта? — смелость фразы бальзамом вылилась на самолюбие артиста, не перестающего им быть даже сейчас, в своей несценической жизни.

— То есть, ты хочешь подогревать мой… азарт? Пусть это будет называться так.

— Я просто поинтересовалась, — Ника заказала ещё латте, не торопясь уходить отсюда. Это показалось Тимуру добрым знаком. — Однако предпочитаю, когда мужчине требуется охлаждение, а не подогрев. Слабые батарейки и не держащие зарядки аккумуляторы не в цене.

— Я… даже не знаю, что и сказать, чтобы не показаться слишком пошлым, — изобразил он такт и чуткость.

— Тогда помолчим. При отсутствии нужных слов — это лучшее решение, — Ника отвернулась к окну, наблюдая за прохожими, снующими по тротуару. Рабочие, школьники в форме: коричневой, бордового оттенка, шоколадного, синей, фиолетовой, серой; студенты, тётеньки и дяденьки, в спортивной одежде и строгих костюмах, от мала до велика; вот он, предмет её изучения воплоти — социум. Все такие разные, каждый занят своим делом, большинство ничего не знает о других, не разделяет чужих вкусов и, порой, осуждает их. И всё-таки они живут под одним небом, как единый организм, и без труда одного, может статься, не выживет другой, не предполагающий этого и не ценящий вклад незнакомца до поры, до времени. Как сложен этот механизм и как невозможно выстроить его до идеального! Спенсер был неправ, как ни вторгайся в сознание масс, предсказать его направление — невыполнимая задача, потому что нельзя предсказать даже поведение отдельно взятого человека. Она и своё-то предсказать не всегда может.

В помещении, отгороженном стеклянной витриной, было уютно, хотя и не очень тихо. Запах жареных зерен кофе, сливок, карамели и ванили доносился от стойки с кассой, за которой готовились заказы. Тимур решил, что затягивать с немыми диалогами не стоит, поскольку взгляд Ники говорил, что она далеко ушла отсюда в размышлениях.

— Так, возвращаясь к конкретике, — вторгся в зону воображаемого симпозиума по психологии мужчина, — могу я узнать, когда, к примеру, у тебя были последние отношения?

— Последние? — убрав кулак из-под подбородка, выпрямила спину женщина и с хитринкой прищурилась, — последних у меня ещё не было, Тимур.

Урок седьмой: Пока гром не грянет, гусь свинье не товарищ

Исходя из собственных наблюдений, Тимур вывел формулу того, что женщинам важнее частота встреч, а не их продолжительность, поэтому можно затянуть одно свидание на целый день и рассказать о себе совершенно всё: при следующей встрече дама скажет «мы лишь второй раз видимся», а если в течение месяца проводить с ней по полчаса-часу, то ей будет казаться, что знакомство уже продолжительное, даже если сумма времени выйдет меньше. Предполагая, что Ника тот тип, который предпочитает давние знакомства и быстро не сдастся, он не стал приглашать её в кино или ещё куда-нибудь, после кафе (к тому же, у него имелись и другие дела). Для первого раза достаточно.

Запомнив в прошлый раз адрес, Тимур сориентировался и, без поправок подвез Веронику к нужному подъезду, всё так же галантно выходя из-за руля и помогая ей выйти. Благо, что она жила в месте, где просматривалось пространство и папарацци и фанаток видно стало бы за версту. Сейчас никого подозрительного не было, и присутствие Баскаева в сопровождении женщины никем не осудится и не обсудится.

— Спасибо за приятно проведенное время, — поблагодарил молодой мужчина у железной двери, целуя руку Нике.

— Взаимно. Ты разносторонний собеседник. Это редкость. — Их глаза встретились, и пользуясь моментом кое-кто стал играть страсть и похоть. Но, поскольку выражения глаз были примерно одинаковыми, трудно сказать, кто не играл.

— Когда мы можем увидеться снова? — Тимур легонько хлопнул себя по лбу. — Я ведь так и не стал счастливым обладателем твоего номера телефона!

— Это легко исправимо, — Ника достала из сумочки свою визитку на жемчужной, чуть шершавой бумаге, где стилем шрифта Monotype Corsiva были выведены её регалии, имя и контактные данные. Выбранное оформление, на вкус женщины видевшееся утонченным, показалось Тимуру флиртующим и лишенным той строгости, которая была во всем остальном. Уж не напускная ли эта суровость? Только остроумие и выдавало в спутнице способность к неделовому общению. — Звони и договоримся, только не слишком поздно.

— Не слишком поздно по времени, или не тянуть слишком со звонком, чтобы не стало поздно? — сыронизировал он. Добавив второе ради красного словца, он искренне считал, что за такими доцентами стаями не вьются, и поздно быть не может, даже если вспомнить о ней в следующий раз через десять лет. Но раз суть была в споре, то тут поджимало его собственное желание выиграть.

— Слишком поздно по времени неприлично в принципе и не нуждается в уточнении, — улыбнулась Ника.

— А как же пожелать сладких снов? — медленно сполз пальцами по пальцам Тимур, выпустив её руку.

— Но ты же не знаешь, во сколько я ложусь спать. — «Часов в десять, дочитав статьи в научной газете!» — усмехнулся про себя фальшивый ухажер. Женщина немного наклонилась к его уху, поскольку он стоял ниже на две ступеньки крыльца. А точнее, ухо было недостигнутой целью, и её губы остановились где-то возле щеки, не касаясь её. — Но мы же не подростки, чтобы желать такое по телефону? Взрослые люди делают сны сладкими, а не желают их.

Сбитый с толку Тимур едва не оступился, услышав подобное. Они вроде пили только кофе, и леди не употребила алкоголь, чтобы её побудили к подобной фразе иные импульсы, кроме собственного, исконно присущего. Скользнувший по коже приглушенный голос, не столь резкий, как на лекциях, заставил поёжиться. Это что ещё за фокус с пошлыми намеками от фригидной старой девы?

— Я… — растерялся он, не зная, очередная это шутка или можно ответить в этом духе? Или за дерзость он получит отворот поворот? Вспомнив о пылких любовниках среди исторических и литературных персонажей, Тимур решил прикрыться честным, благородным пылом. Если что спишет на неудержимые порывы души. — Если бы я только мог посметь подумать… надеяться… что возможно нечто большее, чем звонок по телефону…

— Тимур, — остановила его Вероника, положив руку ему на плечо и, сама похоже решив, что излишне осмелела, перегнула палку для первого свидания, сделала вид, что стряхивала пылинку с пиджака, — я зрелая женщина, которая явно не пробудила с первого взгляда желание на ней жениться. Ты артист, поэтому ни о каких серьёзных отношениях речи тоже быть не может. Глядя на тебя, я не просто не сомневаюсь, а уверена, что ты далек от удовлетворения платоническим общением. Ты здоровый и выглядящий более чем сексуально развитым представителем своего пола, поэтому, скажу прямо, считаю, что ты не только смеешь думать и надеяться, а не ждешь ничего другого кроме как дойти до постели. Разве я не права?

— Ника, ну что ты… — воспротивился он, прекрасно справляясь с ролью благородства, которое готово разуверить в том, что мир поголовно низок, циничен и таков, каким его выставляют другие. Женщина подняла руку, попросив тишины. Тимур замер, не зная, к чему готовиться дальше.

— Я польщена тем, что ты не напрашиваешься ко мне сегодня же «на чай» — да ко мне и некуда, поскольку я живу с родителями, — прозвучало как просьба к принятию мер насчет территории в мозгу Баскаева. — Однако согласись, что цель твоя сосредоточена на физиологии, это и ежу понятно.

— Нет, — покачал головой молодой мужчина, озарившись доброй улыбкой. Искренней. Ему понравилось, насколько сошлась вынужденная бы при таких обстоятельствах ложь с той правдой, которая была на деле. И врать уже не нужно было. Ему не нужен секс. Пари с Костей состояло в том, что следовало пробудить любовь. И до тела Ники Тимуру было мало дела. Как книжному дьяволу, которым обычно считался Костя среди коллег, душа требовалась и старшему. — Я не отрицаю, что ты роскошная и интересная женщина, но ты покорила меня своим интеллектом, и мне важнее то, что у тебя внутри. Я хочу проводить с тобой больше времени и общаться, а что касается секса, конечно, это приятный бонус, если бы до него дошло…

— Дойдет, при правильном приложении сил с твоей стороны, — а это прозвучало как угроза. Тимур не придумал, что изобразить на лице, и на нем застыло нечто безэмоциональное, но одухотворенное. Ника не спускала с него глаз разведчика, допытывающего пленного.

— Хм… гхм. — покряхтел в кулак Тимур, выигрывая время для раздумий. Его брови приподнялись, образовав поперек лба две морщины. — И… как же это «правильно»? Нет-нет, я не концентрирую внимание на том, что этого-то мне и нужно, просто интересно, как это в твоём понимании.

— Не знаю, — вильнула плечами Ника, как другая вильнула бы бедрами, но преподавательницу природа не наградила формами, которыми можно было бы повыбражать. — Подумай, придумай, выкручивайся как-то. Я сама себя под тебя класть не буду, Тимур. Прости за пошлость.

— У меня сейчас создаётся впечатление, что это тебе от меня ничего, кроме секса не надо, — попытался отшутиться мужчина, но Ника приняла его замечание и фактически подтвердила.

— Возможно, я же не успела проникнуться тобой столь глубоко, чтобы захотеть чего-то большего.

— То есть, выходит, что ты изначально согласна на… — всё ещё считая, что перейти на прямолинейный язык — это выйти из образа «ангела», Баскаев не решался называть вещи своими именами, — на постель, но я должен каким-то образом разыграть расклад так, чтобы ты… мм… удовлетворила своё согласие за счет моей настойчивости?

— Естественно, — Ника непроницаемо однократно моргнула, — это же огромный риск — перейти с тобой к интимным отношениям. Ты друг моего студента и всё, что между нами произойдет, может дойти до него. Мужчины сплетники, не меньшие, чем женщины, не пытайся разуверить меня. А мне не нужно косого взгляда с первой парты и потери уважения учащихся. Информация просачивается всюду, если тайну хранит более одного человека. Поэтому надобно, чтобы риск был обоюдоострым. Для этого нужны максимальные затраты с твоей стороны.

Не найдя, где вставить хоть слово, Тимур смотрел на Нику, ожидая, не выкатится ли из её рта ещё какая-нибудь задержавшаяся каверзная тирада. Мда уж, приложила, так приложила. Он медленно, и оттого немного глупо, улыбнулся. Держать полдня эту прозаическую улыбку уже устали не только щеки, но и его внутренний запал.

— Я думал, что когда девушки… — он намерено употреблял эту возрастную категорию, постоянно льстя обвораживаемой. — … откровенны и сразу говорят, чего хотят, то это облегчает дело, но ты умудрилась так всё усложнить, что я совершенно запутался. Я ведь и не говорил тебе, что мне что-то такое нужно, но чувствую, будто навязал тебе резкий перескок на иную ступень отношений. Прошу тебя, Ника, поверь, я не тащу тебя в постель. Давай будем узнавать друг друга, пока не узнаем достаточно хорошо…

— Что ж, если тебе ещё не ясна моя натура, — как-то лукаво и шаловливо повела она взглядом в бок, — то узнавай. Я не претендую на гениальную экстрасенсорику, но думаю, что тебя достаточно узнала для некоторых выводов.

— Ох уж эти девушки! Вечно вы делаете выводы, — добродушно махнул рукой Тимур, — часто преждевременные.

— Ну не вводы же мы должны делать, это не наша прерогатива, — подмигнула Ника, достав ключи и взявшись за ручку двери. Молодой человек окончательно затерялся в джунглях чадящей насмешки над ним и издевки, которые лианами опутали его мозги, лишая работоспособности. Проклятое высокое айкью у дичи! Не положено ему быть выше, чем у охотника, иначе охота обернется пустой обоймой и такой же авоськой, куда надо бы складывать добычу.

— И что же за выводы относительно меня?

— Как сказал Костя - ты святой человек, и по всем твоим словам похоже, что ты высокоморальная личность, однако почему-то тяготишься не к невинной девчонке, своей ровеснице или помладше, а к опытной женщине намного старше себя. Это исключает серьёзность намерений, либо же, бывает и такое, у тебя склонность к уму и интеллекту, типу женщины-покровительницы, которая бы направляла тебя на путь истинный, тогда возможны и весомые планы на будущее. Но я не вижу, чтобы ты походил на поклонника данного типажа. Твои прикосновения выверены с уклоном в близость, ты смотришь в глаза, только когда говоришь комплименты — будто убеждая меня в чем-то, ты говоришь в тональности возбужденно-эротической, а не тем тоном, каким заводил бы беседу человек, жаждущий получить порцию знаний или насладиться диалектическими спорами. Ты хочешь меня соблазнить, но утверждаешь, что секс не первостепенен. Либо ты не понимаешь сам себя, либо ты обманываешь кого-то из нас двоих. И, признаться, меня получается обмануть меньше.

Тимур превратился в статую там, где стоял. Развернутый из обертки праведного образа, как банан из кожуры, он нервно сжал перила, стараясь больше ничем не выдать укол от разоблачения. Как, как, как она это делает?! У него всегда срабатывало, всегда! Ещё ни одна особь не раскусила его сути до того, как он попрощался бы с нею после бурной ночи. Может дело в том, что он не хотел Веронику Витальевну и отсутствие реального вожделения выдало? Нет, это всё её гиперобразованность. Нельзя бабам столько учиться — нельзя! Как их после этого соблазнять? Уму непостижимо.

— Ника, у тебя какое-то предвзятое мнение о мужчинах, — бросил сам себе спасательный круг Тимур. На него взглянул зоркий рентген глаз. Сам того не ведая, он тут же пырнул круг шилом. — Не всем же важнее всего какая-то невинность, есть вещи глубже, а жизненный опыт очаровывает не меньше…

Карие глаза сузились. В них мелькнуло что-то огненно-раненное. Шивон не мог знать, как презирала Ника тех, кто в грош не ставил женскую честь и невинность. Эдаких ценителей «опыта», а проще говоря — разнообразного секса, ей хотелось пользовать и выбрасывать самостоятельно, чтобы поняли, как верно расставлять приоритеты. Она не могла точно сказать, что увидела насквозь Тимура, но он казался ей несколько напыщенным и неискренним. Но она может ошибиться, а потому рубить сгоряча не собиралась. Разве откажется женщина, которой уже нечего терять, от сочного и красивого любовника?

— Захочешь, — конкретизировала она голосом то, что надо было бы от неё хотеть, — звони.

Проникать себе куда-то глубже, чем сантиметров на пятнадцать-двадцать (при неудачном раскладе двенадцать, десять, восемь…), Ника уже никому не позволяла. Годы не те. Тимур коротко кивнул, проявляя понимание и понимая то, что момент упущен и не исправлен. Женщина скрылась в подъезде и он, едва не чертыхнувшись и поджав губы, обернулся к машине. Ночью приедет на съёмки, и что скажет Косте? А ничего! Любая информация — это помощь сопернику, так что фигушки. Пусть сам напорется на эту неуместно похотливую самку. То-то у младшего будет шок, когда он узнает о скрытой стороне училки. Ох уж и училка… как из фантазий школьников, прямо для ролевухи.

Мысль о ролевухе выстрелила куда-то под ребро и оттуда, как залп взболтанного шампанского, ударила в голову. Почему он не думал о том, что Нику можно захотеть? А что, если её раздеть, наверное, она не так уж и плоха, и, судя по всему, далеко не бревно. Хорошо вытраханная женщина привязывается к любовнику, начинает по нему скучать, а там, глядишь, и до любви рукой подать. Это мужикам всё равно, с кем спать, а женщины-то по-любому влюбляются в тех, кто их отменно удовлетворит. Ладно же, Черненко Вероника Витальевна, хочешь постели — будет тебе постель!

Урок восьмой: Умный в гору не пойдет — кобыле легче

Костя с затаённым интересом ждал отчета Тимура о свидании. Убивая время за вузовскими учебниками, он пристроился в гримёрной, чтобы точно ничего не прошло мимо. Ника боялась, или остерегалась мужчин — это казалось молодому актёру очевидным. Её могли расположить обходительность и вежливость «великого пастора» всея сериалы, ей могло с ним быть интересно, но пойдет ли это дальше? Костя готов был спорить, что нет, но никогда не будет зарекаться. Как говорят американцы — джинкс! Проклятие чрезмерной уверенности в том, что что-либо выгорит или «загад не бывает богат». А вдруг нет? Лучше не гневить высшие силы наглостью. Атеизм молодого человека распространялся скорее на обрядную сторону веры, а в душе у него всё же что-то было, нечто духовное и, пожалуй, куда более честное, чем у Тимура с его проповедями и христианским милосердием. А потом бросаем девушек, а потом показываем стриптиз в телевизионных шоу, а потом балуемся дорогой выпивкой за сценой, раззадориваем на сексуальные фантазии несовершеннолетних фанаток, флиртуя с ними, что вообще отдельный чудовищных грех, который патриархи-педофилы сочинители всех религий мира, похоже, забыли вписать в свои Заповеди, Талмуды, Кораны.

Басккаев вошел без сияния, не дотянув до архангелов, и возвышаясь в бренном мире высоким ростом более чем высокой нравственностью. Костя заложил книгу вшитой лентой и опустил её на колени.

— Ну как? — Тимур остановился, держась за пуговицы рубашки. Похоже, он успел побывать где-то ещё, в фитнесе или спортзале, или у той пассии, с которой «мутил» в последнее время.

— Ты о доценте? — повел он бровью.

— Нет, о состоянии здоровья Папы Римского, — парень покривился ядовитой ухмылкой, — так что?

— Обменялись телефонами, договорились встретиться ещё. В более интимной обстановке, — обтекаемо выдал Тимур, удаляясь по коридору и здороваясь с остальными, кто попадался на пути. Косте показалось, что он ослышался. Пришлось встать и пойти следом.

— Что? В какой ещё интимной обстановке? Не скажи, что эта мадам знает, что такое «интим»? — Тимур, находясь спиной к другу, скорчил гримасу точного попадания. «Знает, ещё как знает!». После этого он обернулся.

— В любой можно пробудить чувственность, главное уметь.

— Я не верю, что она из тех, кто быстро допустит секс. — Тимур разве что не рассмеялся. Если бы он не слышал того, что она ему сказала, то и сам бы не поверил.

— Посмотрим.

Костя проводил его глазами до раздевалки, оставшись с точащим нутро сомнением, что у конкурента дела движутся более прытко. Никуда не годится, надо бы брать быка за рога, вернее, корову за вымя, черт, да какое там вымя? Браться там совершенно не за что. Глодать кости в сытое время, полное выбора и деликатесов, как-то моветон. Но разве у заевшихся не странные предпочтения? Костя не считал себя заевшимся, но предпочтения, видимо, у него ещё формировались, и оттого порой были чуднее некуда.

— Психология масс изучалась фактически с момента рождения социологии, и первые теории были выдвинуты ещё в девятнадцатом веке, — повествовала Вероника Витальевна у доски, — наблюдение за обществом есть основной предмет социологии, а что в обществе движущая сила? Их две, разумеется, о первенстве среди которых говорить не приходится; личность, индивидуальность, вожак и масса, толпа, большинство, ведомое, но порой неуправляемое. Психология масс как нигде важна в политике и пользуется популярностью для современных игр сознанием, для ведения холодных войн и обманов, создаваемых СМИ, так же служащих политике и оплачиваемых ею же. Мы рассмотрим концепции Габриэля Тарда и Гюстава Лебона, и начнем с первого и его теории подражания… — женщина озаглавила на доске тему лекции и обратилась к Косте, — нет претензий по биографии этого ученого?

— Нет, насколько я знаю, он себя никак не скомпрометировал, — оживился парень-знаменитость, каждую минуту готовый действовать, но всё никак не находивший наиболее выгодного момента. Уже два студента перекинулись мнениями с преподавательницей, и она никому не съязвила. И вот, его самого дернули. — Старик Тард не был женат и всего себя посветил преподавательской деятельности. Настоящая самоотверженность во благо науке.

— Вы считаете правильным, когда человек полностью отдаётся лишь одной стороне бытия? Не делает ли это его слегка ограниченным и не субъективирует ли? — их взгляды встретились. Косте показалось, что она намекает на себя.

— У всех свои причины, чтобы отказаться от чего-то и выбрать что-то одно. Не нам судить, — ответил, как думал, парень. Ему хотелось добавить, что мужчинам такое позволительно, а вот женщина должна быть женщиной, заниматься домом, браком и детьми, а не бегать по конференциям, но он промолчал. Глаза Ники заволокло золотистой ряской. Или это отсветы солнца из окна? Костя поглядел на полуповернутые вертикальные жалюзи.

— Что ж, продолжим, — мел стукнул по полочке и руки вновь легли по сторонам кафедры. — Тард говорил о трех видах психологических процессов масс: подражании, оппозиции и адаптации, но чаще всего, настаивал он, встречается именно подражание, как наиболее распространенная форма поведения людей. В самом деле, рассматривая любые случаи массового скопления, будь то болельщики на стадионе, давка в метро, бунтующие или революционеры на площади, мы видим, что более девяноста процентов ведут себя одинаково, и крайне малая часть способна не уподобиться общему направлению, панике, к примеру, при каком-то эксцессе, будь то пожар, внезапная потасовка, взрыв, что угодно. В случае войн или революций крошечный процент не принимается мародерствовать или бесчинствовать, не поддаваясь инстинкту толпы. Ориентироваться при сложностях способны единицы — личности. Но не следует думать, что личности — это те, кто представляет оппозицию массе. Что такое психология оппозиции? Это «я не хочу быть как все». Почти каждый из нас, рано или поздно, произносил вслух или про себя эту заветную фразу. Так вот это «я не как все», совершенно не создаёт индивидуальность, а напротив, часто, погружает единицу на ещё более низкий уровень, лишая индивидуальность поддержки общности и отрывая её от какой-либо культурной привязки. Процент поведения «оппозиционеров» тоже не мал, они вторые после «подражателей». Что касается личности — к ней мы перейдем подробнее чуть позже, в концепции Лебона о противопоставлении масс и элиты, — то ею становятся тогда, когда находят золотую середину между бездумным подражанием и таким же неосознанным отрицанием общепринятых норм. Личность — это интегрируемая в общество индивидуальность, способная перенимать лучшее и эволюционировать, отталкивая лишенные смысла навязываемые мнения большинства, например, явления моды и мейнстримности, о которых мы будем плотно говорить, дойдя до современного общества…

— Простите, — подняла руку девушка со средних парт, и Ника благосклонно позволила ей задать вопрос, — значит ли это, что модный человек, следящий за тенденциями — не личность?

— Как я сказала: губительно лишь бездумное подражание, — вздохнула женщина, привыкшая к тому, что даже слушая, студенты часто не слышат. Они воспринимают буквально, выхватывают фразы, коверкают их смысл и не могут развить мысль самостоятельно, чтобы подвести к верному итогу. — Допустим, в моду вошел красный цвет, и девушка непременно решила купить себе красное платье. Но ей не идет этот цвет, однако она его носит, не пытаясь анализировать, что мода этого года ей не к лицу. Ей кажется, что она модная. Это же касается коротких стрижек, цветных шарфов, узких юбок, высоких платформ — чего угодно! Моду следует адаптировать под себя, иначе это и есть слепое подражание. С другой стороны есть ловушка отрицания — оппозиции. Допустим, рамки и приличия не допускают ношения юбок выше колена или шпилек, или декольте, но девушка начинает думать, что нарушит законы и станет не как все. Она идет против общества, выходит из данной культуры и, чаще всего, одной такой единственной она всё равно не останется. Носительницы мини-юбок и шпилек собьются в кучку, и станут маленькой массой, к ним потянутся подражательницы, увеличивая эту массу, и однажды они превратятся в очередную толпу без личности. А Запад, от лица какого-нибудь Рисмена или Хэбдиджа[4], подкинет им такое оправдание как «субкультура», хотя это понятие искусственное, и субкультура — не что иное как бескультурье, андеграунд, отрицающий нравственность и традиционализм, без которого высокой, в мерках духовности, культуры не бывает. Что это за птица — подкультурье? Культура либо есть, либо нет, а находясь к ней в противопоставлении нельзя быть наполовину окультуренным, не относясь к ней вовсе, или относясь к ней враждебно. И всё это распространяется не только на внешний вид, но на поведение, да даже лингвистику. Заимствованные слова, которым нет аналогии в нашем — ничего плохого, чаще всего это специализированные и технические термины, но когда, в эпоху англицизмов, мы начинаем вставлять тут и там «окей», «ол райт», «ай лав ю», «холливар» и что там ещё говорите вы, молодежь — это подражание и затирание собственной культуры, когда мы теряем уникальность своей речи, перестаём являться носителями чистого языка, со стороны выглядим скорее косноязычными и необразованными, чем модными, — Ника перевела дыхание, дав исчерпывающий ответ и надеясь, что ей вняли, — это понятно?

— Да, спасибо, — девушка недовольно кивнула, явно находясь по другую сторону мировоззрения доцента, — но… насчет субкультуры, разве это не… максималистски, считать, что группы готов, рокеров или анимэшников — это бескультурье? — Своеобразный браслетик на запястье, сигнализирующий о представительстве какого-то пристрастия, дал Нике знать, что она задела за живое.

— Максимализмом нынче принято называть четкое и непоколебимое мнение о чем-либо? — преподавательница улыбнулась, — культуры бывают разные, такие, как были у ацтеков и майя, например. Они приносили в жертву людей, однако и это было культурой. Или же варварством, кому как угодно. Это уже диалектика, а диалектика — область философии, а не социологии. Вернемся к Тарду…

Костя наблюдал за Никой и до конца лекции не захотел её перебить. Странно, но будучи вместе со студентами, он ментально ощущал себя ближе к кафедре. Ему казались верными именно те рассуждения, ему не хотелось сидеть тут, с теми, кого противопоставляла себе Ника — молодежью, этим незрелым и туповатым молодняком, озабоченным танцами в клубах, прогулками и переписками в интернете, не имеющим знаний, но считающим себя умным. Они даже анализировать не умели! Он давно это перерос — если не считать увлечения компьютерными играми, — и уже не знал, внушил себе или действительно достиг той душевной усталости, которая позволяет наблюдать, не вмешиваясь.

Увлекшись животрепещущей и актуальной темой, записывая её, Костя чуть ли не со звонком вспомнил о том, о чем забыл во время монолога преподавательницы, о том, что он должен влюбить её в себя каким угодно образом, а точнее — образом отвратительного мерзавца, равнодушно плюющего на женские чувства.

— Говоря о разнице между толпой и публикой… — крадучись подошел Костя к Веронике, листающей страницы в папке-скоросшивателе, пока она не успела заткнуть себе уши плеером с очередной или бесконечной аудиокнигой. Разницу между толпой и публикой обозначил всё тот же Тард, чьи идеи сегодня передавала женщина, так что это можно было считать углублением в материал, а не докопательством до неё. — Как вы думаете, ваша аудитория — толпа или публика?

— Те, кто пришёл сюда за знаниями, несомненно публика, — отвлеклась от сборов Ника, — а те, кто сидят для массовки в ожидании дипломов, конечно же, толпа.

— То есть, мы нечто среднее? Толпублика? — доцент на секунду распахнула глаза и тут же тихо засмеялась словообразованию. — Что? Такого явления социология ещё не видела?

— Толпублика, — Ника подобрала губы, пытаясь выглядеть строже, — скажете тоже… вам впору на филологический.

— Исправляться или преподавать? — уточнил шутливо Костя.

— Доводить до инфаркта докторов наук, — покачала головой Ника, вернувшись к портфелю и собравшись. Парень тоже чуть заметно улыбался. — Что, сегодня моё чувство юмора набрало баллы, или вы радуетесь своему?

— Я освежал накануне Фрейда, перечитывая его «Остроумие и его отношение к бессознательному». Вы знаете, он видел в остроумии стремление получать удовольствие…

— Обсуждение Фрейда скользкая тема, — предупредительно вставила Ника, — вы же знаете, к чему у него всё сводилось? Думаю, в приличном обществе на его интеллектуальные маневры лучше не ссылаться.

— Нет, я постараюсь остаться в рамках дозволенного, — Костя проследил, чтобы собеседница сосредоточила на нем своё внимание, но она и так, когда слушала, выглядела очень заинтригованной, — в одной из глав было замечание, что когда человек шутит над кем-то, то ему непременно нужно третье лицо, и один на один остроты над вторым редко интересны. Это изобличает садистские наклонности.

— Вы находите, что я садистка? — Костя пожал плечами, желая, чтобы она сама что-нибудь к этому добавила. И она тут же нашлась: — Чтобы разубедить в этом вас устроит, если я сострю над вами без свидетелей?

Они огляделись и обнаружили, что остались в зале вдвоем, и вокруг никого нет. Ника резко сменила направление диалога, вот-вот сошедшего бы на что-то более личное.

— А вам не нужно на следующую пару?

— У нас её отменили, так что мне только домой, — замешкавшись, они застряли за этим столом, разделявшим их, будто по полу кто-то разлил смолу, и они не могли сдвинуться с места. Костя взял себя в руки. — Продолжим обсуждение по дороге? Нам, кажется, по пути.

— Обсуждение чего? Моего садизма? — близоруко прищурилась Вероника, снявшая очки. Они тронулись в сторону выхода. Костя обнял на груди учебник с тетрадью, стараясь даже локтем не задеть женщину. Не хватало ещё прикосновений, нарушающих субординацию.

— Так вы признаёте, что он вам присущ?

— Я за собой не замечала. Вы считаете, я слишком сурова со студентами?

— Вы будто высмеиваете их… это негуманно, — насупил брови молодой человек.

— Отчитаете меня по-библейски, как мог бы ваш товарищ? — вспомнила некстати о Тимуре она. Костя решил напрочь удалить присутствие его тени, когда на сцене он.

— Нет, это классно! — довольно расплывшись, воодушевился парень, — кнутом и пряником их! Но пряников и плюшек, и прочей кондитерки, и так полно, так что кнута этим юнцам, а лучше шпицрутенов…

— Это меня только что обвиняли в садизме? — приостановилась Ника, наигранно отвращаясь от спутника.

— Я не обвинял, — он приглушил голос, — я искал единомышленника. Поэтому и против, чтобы моё любимое оружие применяли ко мне. Давайте вместе троллить толпублику?

— Преподаватель не может быть врагом ученикам, он должен быть им советником и другом, — покровительственно поправила доцент, — так что извините, в заговоре не участвую.

— Вот так, значит? Творите зло лишь в одиночестве? — поддел Костя. — Что ж, всё верно, Дарт Вейдер должен быть одинок. Хотя иногда вы говорите почти как Йода.

— Да вы, никак, джедай? — засмеялась Ника.

— Смотрели «Звездные войны»?

— И читала все книги.

— Вау! — Костя открыл рот и, по стечению обстоятельств, они вдвоем, одновременно, сказали одну и ту же цитату из Кодекса Джедая: — «Нет невежества — есть знание».

— Я предполагала, что вы ближе к сердцу примите именно эту истину.

— Я бы пожал вам руку, но они у нас с вами заняты. — Парень и женщина остановились на широком крыльце университета. Она несла только портфель, зачем-то держа его обеими руками, Костя тоже запросто мог освободить вторую. Но они оба сделали вид, что возможность соприкосновения нереальна и превосходит их способности. — Ладно, не буду утягивать вас на свою Темную сторону, в самом деле.

— Это ваша-то сторона — Темная?

— От непросвещенности, конечно, — сам не веря в это, насмешничал Костя, — луч знаний едва коснулся меня пока что, вытягивая из дремучего болота поверхностной эрудированности.

— Какая самокритичность!

— Неприкрытое лицемерие, — вздохнул парень, — я на самом деле ловок, быстр, умен и дьявольски хитёр. До следующей лекции, Вероника Витальевна! Спасибо за сегодняшнюю.

Наговорив последнее наспех, он почему-то спешно сорвался по ступенькам, словно его кто-то укусил, даже не предложив проводить её до остановки. Ника непонимающе приподняла бровь. Куда это его так понесло?

Молодой человек вцепился в тетрадь, из-под которой чуть не выехал учебник, вовремя подхватил его и, ускоряясь к парковке такси, оглянулся через минуту, но сквозь кусты крыльцо уже не виделось. Она ещё и «Звездные воины» цитирует! Тут нужно передохнуть и, забыв о том, как с ней прикольно общаться, ринуться соблазнять с холодной головой.

Урок девятый: Слово не воробей — борозды не испортит

— Алло?

— Я не отвлекаю? Высчитывал, как мог, самое подходящее время для звонка, — прокомментировал Тимур, пытаясь отключить в себе привычку умасливать своим голосом. Нужно говорить, как обычно, иначе эта университетская штучка зацепится за что-то вновь подозрительное. Главное не только стараться не выходить из амплуа добряка, но и душой не кривить. На это видно у женщин чуйка, покуда они не влюблены ещё, это потом — всё божья роса, а пока обман требуется тоньше, прозрачнее, незаметнее.

— Тебе удалось угадать, у меня перерыв на чай, — остановила Ника пирожное с кремом по пути в рот. На зависть всем знакомым своего пола, она смолоду ела сладости сколько угодно, и нигде не откладывалось. Вообще нигде не на радость ей самой.

— Приятного аппетита, — пожелал Баскаев, сидя в гримерной перед съемками. Едва выкроил минуту для звонка, но всё-таки не забыл о нем. Благодаря напоминанию, которое запикало у него в мобильном и выдало «позвонить доценту, пока не поздно!». Ну просто «Джентльмены удачи» какие-то. Эта формулировка вызывала у него смех, но он специально так и записал. — Как насчет поужинать завтра?

— Несомненно, не только завтра, но и каждый день. Я каждый день ужинаю, — улыбалась женщина. Хорошее настроение? Тимур откинулся поудобнее и покрутился в кресле на одной ножке. Надо поесть больше шоколада, чтобы мозги соображали и выдавали ответы на её остроты быстрее.

— Я имел в виду вместе. Не против?

— Завтра не могу, что если послезавтра? — подкорректировала планы Ника.

— Послезавтра у меня спектакль, я никак не могу тоже, — вздохнул Тимур. Это была правда. Не явиться на открытие сезона он не мог, а перенести его и подавно. Всё-таки он лишь одна сотая, как минимум, часть, нужная для представления, ради него одного никто и не почешется. Вычтут из гонорара и поделом. Или из театра выкинут. — А ты не можешь изменить свои завтрашние дела?

— У меня симпозиум, я тоже никак не могу, — отрезала Ника таким тоном, что стало ясно: торговля неуместна.

— Симпозиум? И что вы на нем делаете? — игриво поинтересовался Тимур, запоздало осадив себя. Опять проснулся ловелас-флиртун, обольстительный и непредсказуемый — для других, но не для исследователя поведения человечества и его взаимодействующих основ. Черт возьми, а эта наука не так уж и бесполезна, видимо!

— По замыслу: с умными лицами слушаем докладчиков, записываем понравившиеся формулировки, выделяем проблемные места, задаём вопросы, отвечаем, упражняемся в ораторском искусстве и пытаемся заработать почтение коллег в мудреных дебатах, несём свет людям, порой делая внезапные открытия; по факту: прожигаем время в попытках выстроить карьеру и заткнуть всех за пояс, блеснув скорее не умом, а наиболее удачно подобранным текстом. И калякаем на полях от скуки карикатуры на самых старых профессоров, которых мечтаем отправить на пенсию, чтобы занять их место. В общем, ни за что не променяю эту захватывающую авантюру на какой-то там ужин.

— Да уж, пожалуй, я и сам жажду побывать на таком симпозиуме, — хохотнул Баскаев. Каждый из них в актёрском агентстве, наверное, тоже мечтает однажды стать директором своего агентства, режиссёром или продюсером, и степени и звания — заманчивая перспектива во всех областях науки и искусства. Шоу-бизнес — осиное гнездо, и он не догадывался, что в пыльных кабинетах книжников случается такая же конкурентная борьба, борьба за власть, влияние и популярность. — Так, ты тоже пилишь под кем-то стул, или со стороны глумишься над карьеристами?

— Нет, что ты, я сама ещё та карьеристка! Я же пишу докторскую… я не лишена амбиций, — не стала скрывать Ника. Избавленная от кокетства годами кропотливого умственного труда, она обладала в своём бальзаковском возрасте той особенностью вести беседу, когда правда и честные заявления притягивают больше, чем полу-таинственность, флер загадочности и увиливание от прямых ответов.

— Докторскую? — Тимур чуть не присвистнул. Да там совсем всё глухо! Ей ещё не хватало докторской, и тогда точно пиши — пропало. Искусственный разум и самая модернизированная операционка и то не выдержат баталии на любовном фронте с этим Эйнштейном в юбке. Нет, узких, немножечко расклешенных к низу синих брюках. — А на какую она тему, если не секрет?

— Ты будешь смеяться, — предупредила Ника, столкнувшаяся уже не раз в своих кругах с реакционностью на её горделивую замашку недопонятой Немезиды.

— Только если по-доброму или от несмышлености, — пообещал Тимур. Женщина прочистила горло и произнесла на память, будто прочла с почетной грамоты на площади:

— Патриархальная система нравственности в условиях деморализованного общества, — как и подозревал, молодой человек ничего не понял, смутно уловив очертания слов и ещё смутнее — их значение.

— Хм… — подал он знак, что здесь. Засмеялась вместо него Ника.

— На самом деле там всё просто, только в силу нужды — всё-таки наука и докторская — заковыристыми терминами.

— Так и, если совсем просто, о чем речь?

— Совсем просто? — женщина выправила осанку, хотя на неё не смотрел никто, кроме методистки за соседним столом, да и та поглядывала изредка. Как же она любила щеголять тем, в чем была по-настоящему спецом! — Я пишу о том, что при моральном упадке, после прошедшей, как песчаная буря, сексуальной революции, эмансипации и отмены грамотной цензуры, одним из уничтожающих нравственность факторов является доминирование патриархальной системы при её несовершенстве.

— Ты выступаешь за равноправие? — попытался понять Тимур.

— Не совсем, даже скорее против, — Вероника отпила чай, фокусируясь на проблематике вопроса, — я ставлю акцент именно на несовершенстве системы, где нравственность мужчины отличается по своим законам от нравственности женской. Я хочу сказать… возьмём честь. Для девушек это всегда была невинность, а для мужчины — сексуальные подвиги. В итоге, когда феминизм выбил равные права, отношение мужчин к себе, как к тем, кому больше позволено, разрушающе действует на психологию женщин. Они хотят того же самого. В то время как, если бы мужчины требовали и от себя чистоты, то получили бы то же самое и от девушек. Но и тут есть другая сторона. Мужчины потеряли ценностные ориентиры к характеристикам при поиске партнерши. Они перестали быть силой, умом и мужеством, глядя на которые женщинам раньше невольно хотелось слушаться и соответствовать… — замечая, что её понесло, Ника остановилась, — прости, это всё слишком путано и в моей работе на данный момент около ста двадцати страниц, а она лишь на середине. Вот так по телефону невозможно объяснить и пересказать.

— К тому же, тебе нужно отдыхать от этого всего, хотя бы в моей компании, — посоветовал Тимур. Под отдыхом с женщиной он всегда подразумевал: вино, кровать, секс. Но сейчас говорил Нике именно о том, что ей следовало бы потушить свою свечку, горящую пламенем всезнайства, и снизойти до более низменного, чтобы исходя из этого положения, на ярус пониже, перейти к вещам ещё низменнее. Учитывая нераскрытый пока до конца сексуальный потенциал Вероники, для начала где-то так до минус второго-третьего этажа. Ах нет, она же только что болтала что-то о нравственности! Эта актуальная задача явно её тяготит. Тогда пока минус первый, как максимум.

— Да, отдыхать нужно, так что давай о приятном, — слицемерила Ника несильно. Её работа для неё и так была приятнейшей вещью, так что признать её менее увлекательной по сравнению с чем-то, она могла лишь в угоду собеседнику.

— А что для тебя приятное? — ухватился наивно за закинутую удочку Тимур.

— А разве это может быть что-то особенное? По-моему, большинству людей приятно одно и то же. У нас у всех одинаковые рецепторы и одинаковые органы чувств… А-а! — не то крикнула, не то простонала Ника так, будто испытала внезапный и короткий оргазм. Тимур округлил глаза, поозиравшись вокруг так, будто это он всадил кому-то и был застигнут за этим делом.

— Что случилось?!

— Прости, я случайно пролила кипяток из чашки себе на ногу, — запыхтела Ника, словно приняв невообразимую позу.

— Что ты делаешь?

— Оттираю пятно с брюк, что же ещё? — учащенное дыхание сопроводилось ещё одним тихим стоном. Печали над порчей одежды, надо полагать. Баскаев задвигался в кресле. Эти странные звуки рисовали не деканат и офисную обстановку, а уютно-порочную затемненную спальню и влажную женщину, выходящую из душа. Перед глазами стояла даже не Ника, а относительно-абстрактный, как на картине Дали «Содомское самоудовлетворение невинной девы», образ эротического объекта. — А о чем ты подумал?

— Мне кажется, ты догадываешься, о чем, — Тимур встал и отошел в угол, где его не слышали бы координаторы, менеджеры и визажисты.

— О сексе? — заговорщически прошептала Ника. Ей тоже было не сподручно произносить такие слова.

— О нем самом, — правда сегодня так и текла, без преград, из молодого мужчины. Пока всё совпадало с планами. Минимум лжи, побольше откровений и откровенности.

— О, поверь, во время него я издаю совершенно другие звуки, — раздался голос Вероники, прикрытый ладошкой и ею же направленный в микрофон мобильника, так что тональность была такая же, как у девчонки, доверяющей тайну подруге под одеялом. Тимур закусил губу.

— Вот как? И какие же?

— Но я же не могу продемонстрировать их сейчас! — горячо заверила Ника.

— Перезвонить ближе к ночи? — язык парня прошелся по губам.

— Я же говорила, что живу с родителями. Я не могу устроить дома концерт, — тембр женщины вибрировал, как струна плачущей скрипки. Ага, она определенно хочет этот концерт устроить! Тимур взбудоражено прикинул, как бы уже им обустроить это взаимное удовольствие. К черту джентльменство — она первая начинает!

— А не дома?..

— А какие есть предложения? Мы же и с ужином не разобрались…

— На неделе обязательно выгадаем удобный нам обоим вечер, хорошо?

— Непременно, — согласилась Ника, — звони.

— А я заеду, — расхрабрился Баскаев.

— А я даже выйду.

— А я буду ждать.

— А я не задержусь, — многообещающе, нетерпеливо и неприкрыто выдала Ника порцию страстного вожделения из закромов. Попрощавшись, Тимур полез в записную книжку, чтобы передвинуть какой-нибудь свободный вечер поближе, заодно набирая телефон одного роскошного гостиничного ресторана, чтобы забронировать столик.

Урок десятый: Не зная брода яйца курицу не учат

Из-за репетиций и прямых обязанностей артиста, Костя пропустил следующую лекцию по социологии, о чем думал в тот момент, когда она шла в университете, а он находился в совсем другом месте. И думал он об этом со злорадством. Так-то, не всё ему привлекать к себе внимание самостоятельно. Отсутствие иногда говорит ярче присутствия. Однако он не собирался портить себе студенческую репутацию и намеревался быстренько нагнать пропущенное.

Позвонив на факультет, Костя узнал, когда Черненко Вероника будет в кабинете (который у неё был отдельный, за дверью, находящейся в конце проходного зала деканата). Он мог бы уточнить всё требующееся и у кого-нибудь из однокурсников, с которыми обменялся координатами, на всякий случай (а это были два единственных заслуживших доверия парня), но ведь заявить о себе напрямую Нике — это поможет и в другом его деле.

После своего побега-недоразумения, Костя принял в съёмной квартире душ, с самоутверждением посмотрел на шрамы на своём животе, полученные от давней аварии, оделся в чистое, свежее и светлое, сел со сборником стихов Бодлера «Цветы зла» и, почитывая их, ощутил себя не героем, но антагонистом, пожившим и видавшим, успокоившимся и недостижимым для мирских страстей. Вскоре заложенные страницы пришли к некоему подобию сонета, озаглавленному на латыни «Дуэль». Ушедшее вдаль от Ники мышление вновь вернулось к ней из-за пары строк.

— Сердца, что позднею любовью глубоки, не ведают границ безумья и отваги… — пробормотал он вслух. Их спор с Тимуром на любовь теперь всегда при слове «любовь» заставлял думать об их духовном поединке. Да и поздняя любовь — это будто про Нику, ведь влюбиться в тридцать пять (или сколько там ей?) лет совсем не просто. Он ненароком выбрал очень трудную мишень. Любила ли она когда-то? Способна ли на такое? А если нет? Костя дочитал стих до конца: — с тобой, проклятая, мы скатимся туда, чтоб наша ненависть осталась навсегда.

Заключенное пари заставляло сражаться не только с соперником, но и ломать преграды той, которую следовало завоевать. Таким образом и она становилась соперницей. С какой же стороны зайти? Не беря пример со старшего друга, Костя решил выстроить тактику и не делать впредь ничего не обдуманного заранее. В названное ему время, он отправился покорять худосочную крепость в очках, обозначив операцию кодовым названием «Зачёт».

В дверь тихого и узкого кабинета постучали и Ника, ещё не выйдя из попытки поудачнее завернуть предложение — нужные слова вертелись на языке — разрешила войти. Образовавшийся проём выдал ей Константина. Поправив очки указательным пальцем, прижимающим к среднему автоматический карандаш, Ника поздоровалась, не выразив на лице ни удивления, ни растерянности. Парню показалось, что в глазах всё ещё стояла какая-то цитата, и она силилась её не потерять. И всё же он осмелился:

— Можно войти?

— Конечно, прошу, — она указала на стул у входа. Достаточно далекий от неё. Костя предпочел не сесть, но подойти к столу, за которым она восседала, грызя гранит науки. Кажется, у неё не было вопросов по поводу его прогула. Неужто не заметила? Да что ж за железная леди!

— Я не смог посетить последнюю лекцию… — напомнил Костя сам. Ника, утратив надежду собраться с мыслью и продолжать своё дело, опустила руку с карандашом и прищурилась сквозь очки. Да, она вспомнила, что не видела его и теперь думала об этом. — По уважительной причине, разумеется.

— Я не сомневаюсь, — без тени насмешки кивнула она, — это не школа, я не требую записок от родителей. Главное, как вы потом покажете себя на зачете и экзамене, вот и всё.

— Да-да, само собой, — Костя подготовился основательно, имея, как минимум, пять запасных ходов, — мне сказали, что в конце лекции писался короткий тест, по закреплению материала…

— Да, но он был интерактивным, поэтому я не могу дать вам его с собой. Дома вы ведь просто спишите с учебника.

— Но он ведь небольшой? — повторил молодой человек, — могу я прямо сейчас его написать? Перед вами?

Ника с жалостью посмотрела на груду листов перед собой, потом на экран компьютера. Пальцами одной руки она быстро пробарабанила по чистой странице и, надумав что-то, утомленно выдохнула.

— Хорошо, — поднявшись, она подошла к книжному шкафу у стены, в котором книги напополам размежевались папками с документами и студенческими отчетностями, — сейчас дам вам… посидите и напишите.

— Я тихо, вам не помешаю. — Пока Ника возилась на полках, Костя заглянул туда, куда до этого смотрела она, на чехарду бесконечных записей, печатных и от руки, на выписки, пометки, закладки, стикеры, прилепленные к рамке монитора. Хаос и бардак из знаний и трудов. Открытый файл имел длинное название. Пока женщина шуршала за его спиной, он прошептал вслух: — патриархальная система нравственности в условиях деморализованного общества… ну надо же, какая любопытная работа! Чья это?

— Моя, — обернулась Ника и призналась, когда вытянула, наконец, нужное, опознав корешок. Брови Кости приподнялись. — Я пишу докторскую, как видите… пытаюсь писать.

— Извините, что мешаюсь тут. Но ведь, каждый хочет делать своё дело, правда? Вам важно это, а мне — это, — перенял он у неё протянутый листок с вопросами и вариантами ответов и помахал им. — Вы пишете о современности?

— Да, конечно, — Ника села обратно, уже не кидаясь к возобновлению работы, а ожидая, когда беседа подойдет к логическому завершению.

— Вы считаете наше общество деморализованным?

— А вы нет? — поддев, улыбнулась преподавательница.

— Не исключаю подобного, но с чем сравнивать? Я раньше не жил и, возможно, оно таким было всегда.

— Это демагогия, — одернула она, сегодня явно будучи не в настроении и, похоже, из-за того, что ей не давали тишины, покоя и одиночества, — понятие морали безвременно, это константа. При её отсутствии наступает разложение. Вот и всё. Было ли таким общество в прошлом имеет значение при одном условии: бывало ли оно другим? По каким причинам стало иным и бывали ли прецеденты по улучшению обстановки.

— А что за патриархальная система нравственности? Я не встречался с таким понятием, — законно любопытствовал Костя, давя на то, что Нике должен быть приятен интерес к её интересу. И она, в самом деле, чуть-чуть оттаяла.

— Это моя формулировка. Я пишу о том, что мировоззрение мужчин, их понимание нравственности дуально, эгоистично и губительным образом влияет на социум. Деморализует его, особенно женскую часть.

— А вы знаете, что побеждающую армию невозможно деморализовать? — ехидно расплылся Костя. Глаза Ники вспыхнули, зажегшись небольшим открытием или пойманной идеей. — Если противник деморализуется, значит, он так и так проигрывает. Если бы женщины были строже и неприступнее, то о какой подвергающейся воздействию нравственности бы мы говорили?

— Строже и неприступнее они бы были, если бы мужчины вели себя, как мужчины, имели собственный стержень, ценили нравственность и за собой бы следили, как подобает… Я уж не говорю, чтобы подавали пример…

— А я подаю, — расплылся Костя, — вот лично я строг и неприступен, и терпеть не могу дешевых девушек.

— Ну, один вы погоды в мире не делаете, — расслабилась немного Вероника, слегка выговорившись. Но надо бы и делом заняться… — К тому же, вы молоды и неопытны, неизвестно, что вы скажете через несколько лет. У меня есть много знакомых мужчин, которые заявляли своим идеалом одно, а женились на совершенно других дамах. Искали блондинок — находили брюнеток, мечтали о верной — обожествляли гулящих, страдали по тихой семейной жизни, а оказываясь в браке начинали гулять напропалую. Мужчины понятия не имеют, чего хотят. А приписывают это, прошу прощения, свинство, женщинам. Вот вам и патриархальная нравственность. Она навязчивая, несправедливая и вездесущая.

— И, конечно же, вы напишите, что мы козлы и обманщики, — ещё даже не взглянул на вопросы Костя, положив листок под локти. Ника пока не спешила ему напоминать о причине его появления здесь.

— Это непрофессионально. Я напишу, что вы девианты с эдиповым комплексом, маргиналы и подвал под пирамидой Маслоу[5], — они улыбнулись друг другу, и парень сделал это изящно, как будто бы дерзко, но умиляясь. Что-то вечно каверзное было в его повадках, словно Люцифер, упав с небес от гордыни, одумался и теперь старался заслужить прощение и пропуск обратно, но задержаться на земле для шалостей тоже хотелось.

— Тогда будьте честны, напишите, что женщины — истерички, с параноидальным пограничным синдромом между нимфоманией и фригидностью, демаркированными до уровня среднестатистической домохозяйки, мечтающей даже не о еде, воде и размножении, а айфоне, шмотках и езде на дорогих тачках. И кто после этого подвал пирамиды Маслоу? Шерше ля фам! — поставил шах Нике Костя.

— Вы слишком привыкли этой фразой снимать ответственность со своих плеч, — спрятала короля за спины менее значимых фигур женщина, — кстати, безответственность мужская тоже не знает границ…

— Почему вы решили писать докторскую именно на эту тему? — досуже воззрился на гуру социологии парень.

— А почему бы нет? — Ника пожала плечами, не отводя глаз и не боясь наводящих вопросов с тех пор, как переспала со вторым любовником в своей жизни. Он спросил, сколько у неё до него было мужчин и она, цокнув языком, сказала, что мужчин у неё ещё не было. С тех пор так ни одного и не возникло, а любовников сменилось не меньше десятка.

— Просто так ведь ничего не бывает… Это вас очень характеризует, — подытожил Костя.

— Если что — я не феминистка, — мерцая белоснежным располагающим оскалом, сложила перед собой руки Ника.

— Я не об этом, — молодой человек чуть повернул голову, чтобы стекла её очков не отражали свет монитора, а демонстрировали ему карие очи, — кто вас обидел, Вероника Витальевна?

Ника собрала улыбку так, что она померкла, как стремительно закатившийся закат. Сдерживая последние её отсветы насилу, она нервно дернула щекой и, окончательно взяв себя в руки и выставив щит против проницательности своего, похоже, самого умного студента, женщина взяла в руки ручку, возвращаясь к работе.

— Пишите тест, Константин. Пишите!

Урок одиннадцатый: Взялся за гуж — соломки бы подстелил

Константин отвечал на тест неспешно, позволяя себе отвлекаться и, якобы рассуждая над вопросом, рассуждать о том, как дальше вести себя с Никой. Ему просто-таки повезло наткнуться на её докторскую и узнать о ней чуть больше. Естественно, если бы она сказала, что никто её не обидел — он бы не поверил, даже если бы ложь была очень правдоподобной, а в том, что обман женщины сумел бы таким быть, он не сомневался. Но она была выше бессмысленного вранья и просто-напросто отказалась продолжать говорить об этом. Значит, он попал в точку. Но кто, когда и как её обидел? Зная прекрасно всё, что спрашивалось в тесте, Костя поставил первую галочку.

Когда? Давно. Ника не похожа на страдающую, перебаливающую или выздоравливающую. Она совершенно здорова, если не наступать на больную мозоль. Кто? Конечно же, мужчина, иначе она была бы замужем и писала научный труд о правильном воспитании детей. Если бы вообще что-либо писала. Итак, главная загадка — как её обидели? Это послужит руководством к тому, как избежать ошибок и не повести себя случайно так же. Или наоборот? Однажды поведясь на некоего подлеца, кто сказал, что она не купится дважды? Что же с ней сделали? Бросили у алтаря? Каков бы ни был проступок, он был безнравственным — о чем кричало видение Никой жизни. Да и разве не покажется безнравственным любой поступок, направленный против нас? Парень мог опоздать на свидание на десять минут, а идеализм и завышенные требования госпожи Черненко поставили крест на всех парнях вообще из-за этого глобального, унизительного и оскорбительного, недостойного истинного мачо провала. Костя поставил вторую галочку.

Обжегшаяся на мерзавце девушка, конечно же, будет стараться их избегать, искать противоположный типаж или не искать ничего вообще, но это не переделает её натуры: западать она всё равно будет на мерзавцев, хоть сказочным принцем скачи вокруг на белом коне, жонглируя кольцами с бриллиантами, влюбится она в злого колдуна, превратившего её в жабу. Он сделал верный выбор, встав на сторону негодяйства. Да нет, он и не делал никакого выбора, они ведь совершенно случайно зацепились словами с Тимуром, доказывая каждый своё, и его — константиновское, — было пакостничество, вредность и циничность. Он был язвительным, не слишком храбрым, достаточно бездушным и безжалостным, так что совершить подлость… Рука Кости застыла над очередной клеткой. Стоп. Подлость — это не пакостничество, даже не мелкое хулиганство. Это подлость, а подлым человеком он никогда не был, не только по отношению к женщинам, но и вообще, по сути. Вот Баскаев, тот да — мог и спадлить. Парень поднял глаза на Нику. Игнорировать чужие чувства — хладнокровие и эгоизм, играть на чужих нервах — мерзко, но приемлемо, влюбить в себя и послать подальше — подло. И он ввязался в подлую игру, почему-то решив, что именно это будет достойным выражением его натуры. В принципе, он не станет страдать, если сделает Нике больно (а это пока вилами по воде писано, сделает ли), но что-то шептало ему, что и совсем хорошо себя чувствовать не будет. Но ведь не в боли же было пари! Кто сказал, что непременно нужно плохо обойтись с той, которая влюбится? Можно же разойтись мирно, оставшись друзьями. В любом случае, если выиграет Костя, то он постарается сделать всё возможное, чтобы финал не выглядел уничтожающим злобным фарсом, а тихо сошел на нет через постепенное исчезание.

— Закончили? — будто почувствовав взгляд, не поднимая лица, поинтересовалась преподавательница.

— Нет-нет, я на середине, — поспешно уткнулся Костя в листок. Он будет тянуть время до последнего, пока Нике самой не нужно будет уходить. Так было задумано. — А вы сразу после этого проверите?

— Нет, как только освобожусь, — пробормотала женщина, прекращая бубнить что-то под нос. Парень разобрал только «социальная апперцепция», «имманентный эгоцентризм» и «согласно Веберу, мотивирующими факторами…».

— А я бы хотел сразу узнать, правильно или нет я ответил. — Ника, поджав губы, стараясь не резко это сделать, сорвала очки с носа и чуть жмурясь на него глянула. Костя поспешил обезвредить её возможный гнев: — а вдруг вы иначе сами ответы дома по учебнику будете подглядывать?

Женщина, застыв на мгновение, расплылась в усталой ухмылке. Но разговор не успел завязаться: вошла методистка из деканата и, оставив ключи Нике, прощаясь, сказала, что уходит домой.

— Сколько же уже времени? — она проводила девушку кивком и взглянула в нижний правый угол экрана, — о, засиделась я! Ведь мне, в самом деле, скоро пора уходить. Успеете закончить за полчаса?

— Постараюсь, — удовлетворенно, верно распорядившись рассчитанным временем, изрек Костя и стал расторопнее с тестом, отвечая почти не глядя. Зазубренный пройденный материал был легче щелканья семечек. — А вы куда-то опаздываете? Вроде для лекций поздно… или какая-то конференция?

— Да нет, свои личные дела, — ровно поведала Ника, быстро застучав по клавиатуре. Свои дела? Тимур? Свидание?

Кюхён зубами проехался по нижней губе. Они ведь с товарищем не обсудили, кто как действует дальше. Пока молча выжидали результатов. А если Тимур соблазнит её? Нет, они обсудили, что победой это не засчитается. Секс сексом, а до любви здесь далеко. Но Ника-то, наверняка, переспит с ним подумав, что у того серьёзные намерения! Она же женщина, она отнесется к ухаживаниям иначе… Парню захотелось предупредить её, чтобы она не подпускала к себе этого жеребца, но это будет подлый ход по отношению к товарищу. Тимур же не будет ставить ему палки в колеса. Они оба не должны подставлять друг друга, намекать на неискренность. Спор и дуэль — тайна между ними. А испытуемой о ней знать никак нельзя. Ника стала собираться, выключая компьютер. Костя поставил последнюю галку.

— Вот, пожалуйста, — протянул он листок. Женщина взяла его и собралась сунуть в портфель.

— Видите, не успеваю проверить, к сожалению…

— А по пути куда-то там? Может, нам в одну сторону и вы при мне где-нибудь в метро взглянете? — Ника остановилась, заторможено засовывая очки в чехол.

— Так не терпится узнать формальную оценку своих знаний?

— Да я спать не буду, пока не узнаю, что справился, — заверил Костя.

— И вы бы поехали в метро? — намекая на то, что его там затопчут фанатки, уставилась преподавательница. А, может, она имела в виду, что такая звездная цаца не умеет пользоваться метрополитеном?

— За своё любопытство я готов оплатить такси, — пользоваться-то он умел, да только осторожность не лишнее.

— Боюсь, это будет рассматриваться как взятка, — хмыкнула Ника, прекратив суетиться по кабинету и сев, положив перед собой листок, — давайте посмотрим, что у вас тут…

— А… вы не опоздаете? Я не хотел бы быть причиной каких-то проблем…

— Всё в порядке, — женщина быстро провела пальцем по строчкам, утвердительно кивая. Проверить тест заняло столько же времени, сколько бы заняло у Кости на него ответить без искусственных затяжек. — Вы справились на пять, ни одной ошибки, поздравляю. Теперь сон будет крепким?

— Для уверенности выпью бокал вина, — парень пронаблюдал, как страничка упорхнула в какую-то архивную папку, — ну вот, заняло всего минуту-две, а вы боялись, что это вас задержит.

— Я просто не хотела этим заниматься, если честно, — встала опять Ника, потянувшись за пиджаком. Костя остановил себя, чтобы не подать его. Джентльменство — прерогатива Баскаева, а он мерзкий хмырь. Сама оденется. — Не люблю сосредотачиваться на чем-то ненадолго, отвлекаясь от того, во что погружаться нужно часами. Мозги закипают.

— А… — хотел ещё что-то вставить он, но у неё зазвонил телефон и она, извинившись, приложила трубку к уху.

— Алло? — на её лице заиграла юность. «Зуб даю — звонок не деловой» — зачем-то ждал у двери Костя, как будто они договорились идти куда-то вместе. — Нет, не занята. Иду на занятия. Нет, я не преподаю в ночную смену, — засмеялась Ника. — Занятия йогой. Да, раз в неделю снимаю напряжение, это помогает собраться. Да, очень гибкая… — она покосилась на парня. — Завтра? Подожди… — напрягая память, она шебаршила свои планы в голове, — вроде свободна. Давай я перезвоню чуть позже? Не совсем удобно говорить. Да.

Ника положила сотовый в карман, обернувшись к студенту.

— Идёмте, закроем эту обитель мудрости и отдадим ключи охраннику.

— О, так мы тут одни остались? — хитро огляделся Костя. Женщина приподняла бровь, вцепившись в портфель. О чем она подумала? О какой-нибудь сцене из фильма, где пылкий кобель сметает со стола предметы быта и шмякает на него свою возлюбленную? Парень размял пальцы. — Давайте нальём клей на стул декана?

— Он до завтра высохнет, — не осудила, но отвергла предложение Вероника. Костя театрально опустил плечи, разочаровываясь в неудачной стратегии. — Кнопка будет вернее.

— Вы понимаете толк в забавах. — Она прошла мимо, утягивая его за собой из своей конуры.

— Все мы когда-то были молодые и дикие, я же не родилась доцентом.

— Правда? А я думал именно так. С очками и указкой, но её отобрали, боясь что она причинит вред окружающим. — Ника улыбалась, слушая его басни и идя с ним в ногу по коридору. Они закрывали за собой двери, гася свет. — Но вы этому огорчились и научились колоть остротами.

— Вам всё не даёт покоя мой юмор?

— Человек смеётся над вещами, доступными его развитию. Чем выше интеллект — тем тоньше юмор, — как бы нейтрально заметил Костя, говоря в общем, а не о собеседнице.

— А, теперь вас смущает мой интеллект? Он кажется вам таким же отсутствующим?

— Нет, ну что вы, я просто процитировал кого-то, без намеков, — они спускались по лестнице, поглядывая за большие окна пролетов, где приходящий с каждым днем всё раньше закат заявил о себе оранжево-желтой акварелью солнца. Шаги гулко отдавались от высоких потолков, подтверждая тоской одиночества, что никого на этажах не осталось.

— Знаете, у одного русского философа — Лосева, был другой взгляд на знания, соотнесенный не с юмором, — Ника остановилась в холле прежде, чем выйти к посту охраны. Ей не хотелось бы вести дебаты со своим учеником перед посторонними. — Интеллектуальным, интеллигентным знанием он называл то, которое может быть прочувствовано. Поэтому невозможно достичь определенного уровня, не обладая способностью перенимать знания через ощущения. Пропуская через себя, сочувствуя, мы истинно осознаём вещи. Если мы не чувствуем — мы не понимаем.

— Теперь вы хотите сказать, что мне не хватает чувствительности для ума? — удивился Костя, поняв её ход мыслей.

— Я думаю, что вы излишне трусливы для опыта, через который могли бы достичь мудрости. — Он не мог знать, что Тимур выдал отсутствие страданий и переживаний в его жизни, из чего Ника и сделала выводы. Она ступила на шаг, но он остался на месте. Ей пришлось остановиться. Молодой человек испытующе вглядывался в неё. — Что? Я спросила у племянницы, кто такой Стьюи Гриффин. Понять психологию своих подопечных — неотъемлемая часть преподавательской методики. Вы культивируете в себе отчужденность, цинизм и скепсис, не свойственные вам от природы. Погружением себя в бесстрастное состояние вы пытаетесь обойти мимо многие интересные явления, кажущиеся вам опасными, ненадёжными или ненужными.

— Кто вам сказал, что всё это мне несвойственно от природы? Я никогда не был другим, причем здесь культивация? — Косте самому хотелось понять, каким видит его Ника. Это бы тоже облегчило задачу. Радовало одно то, что она интересовалась им и запомнила его слова. Так-так. — Я циник, что поделать.

— Настоящие циники сидят в углу, посмеиваются и никуда не суются, а не лезут, рвя на груди рубашку и доказывая, что они циники и пофигисты.

— Но я никуда не лезу! — развел руками Костя, не понимая, в каком моменте, кроме его наглой досужести, был замечен сколько-нибудь подозрительный интерес.

— Вы полтора часа отвечали на тест, который самый отстающий ваш одногруппник решит за пятнадцать минут, — Ника выдохнула, устав от озвучивания очевидного, — и это с вашим развитием. После этого скажете, что никуда не лезете? Не знаю, всем вы пытаетесь что-то доказать или только мне — возможно вам кажется, что полемизируя со мной вы социально растёте и ровесники вам не ровня, — однако ведете вы себя не совсем естественно и, мне кажется, сами это понимаете. Не можете не понимать, учитывая вашу разумность.

Костя упрямо сжал губы, соображая, куда поворачивать дальше. Он разоблачен, но не полностью. Ей кажется, что ему нравится умничать. А вот финт ушами! Он не будет юлить, а пойдет прямо. Прямоты она от него не ждет точно.

— Вы правы, я веду так себя именно с вами. В таком гипертрофированном виде, так-то я понемногу со всеми таков.

— И чем же я заслужила такую честь? — Ника звякала в кармане пиджака тяготившими её ключами, — вы считаете, что вам позволено немного больше, чем другим, потому что вы знаменитость? Или просто я женщина и вы, зная, что с мужчиной-преподавателем подобные номера бы не прошли, отыгрываетесь на мне?

— Благодаря тому, что я всегда думал: мне позволено больше, чем другим, я стал знаменитостью. Тут обратная связь, Вероника Витальевна. — Женщина поклонилась головой, с уважением принимая его целеустремленность. — И да, второй вариант тоже верен. Вы женщина, поэтому я позволяю себе так вести себя. Только я не отыгрываюсь, а заигрываю.

— Что? — Ника растерянно усмехнулась, поозиравшись вокруг, но не найдя моральной поддержки у стен, поклеенных панелями под светлое дерево. — Костя, что за глупости? Вы хоть понимаете, насколько это неуместно и переходит всякие границы? Даже вашей дерзкой иронии.

— Это не ирония, я говорю вам вполне серьёзно: я пытаюсь с вами заигрывать, потому что вижу женщину, и считаю нормальным, что между полами происходит не строго деловое общение.

— Оно исключено, я ваш преподаватель, — отрезала Ника и, смягчившись, добавила, — и если ЭТО в вашем понимании заигрывание, то советую вам потренироваться во флирте, потому что это никуда не годится и вызывает лишь наэлектризованность и желание заехать вам по лицу.

— А у меня есть желание вас поцеловать, — выпалил Костя, не сдвигаясь. Открыв рот, женщина задохнулась: сначала возмущением, а потом неизвестно чем ещё. Одно было ясно — воздуха ей не хватало для слов, а слов для ситуации. Парень подошел к ней и навис в опасной близости. Ника сжалась, прикрывшись портфелем и не отводя глаз от оппонента. — Если я это сделаю — меня отчислят?

— Вы играете с огнём, Константин! — назидательно прикрикнула она. В кармане опять затрещал мобильник и молодой человек, искушенный моментом и задними мыслями, стал наклоняться. Тут же получил по щеке ладонью, вслед за ней грозный взгляд и прыжок в сторону. Ника застыла в дверях, тряся указательным пальцем. — Вы это лучше прекратите!

— И вы говорите, что это я культивирую отчужденность? Что это я отгораживаюсь и пытаюсь быть бесстрастным? Не судите ли вы по себе, Вероника Витальевна? Смотрите, я вам это наглядно продемонстрировал, — с убийственной безмятежностью выпрямил плечи Костя.

— Вы редкостный мерзавец! Чтобы больше никаких встреч наедине! — выпалила Ника и скрылась. Отлично, именно этого он от неё хотел услышать. Заход в гавань прошел успешно, осталось сойти в порту на берег…

Ника зашла за угол университета и, восстановив дыхание, стала ловить такси. На губах заиграла улыбка. Этому мальчику так хочется казаться букой, что он, наверное, до сих пор вибрирует, как желе на тарелке, от удовольствия, что за ним признали его мнимую сущность. Пусть мнит, что хочет. Запретив ему искать уединений, она с вероятностью в девяносто процентов подогрела жажду заиметь тет-а-тет. Итак, его старый, как мир, способ ухаживания «дергай за косичку, если нравится», известный по первоклашкам, не вызрел и не отпал до позднего студенчества. Что ж, задержался юноша в развитии построения личной жизни. Но от того не потерял обаяния. Значит, её догадки были верными, и все его камни в её огород — это заигрывание. Какие, всё же, увлекательные эти друзья-артисты. Один козёл козлом, другой строит из себя такового. Один считает женщин вещью для удовольствий, другой причиной всех бед на земле, но инстинктов ещё никто не переборол (кроме случаев химической кастрации), и он всё равно тянется к самкам доступным ему образом. Ну, что ж, она — Ника, — не алчная, она может и подарить то, чего от неё хотят, если это совпадает с исполнением её собственных желаний, а, особенно, если совпадает с начинкой её докторской (не колбасы). Как вовремя эти два помощника! Ох уж творческие люди, вечно-то вы кроме себя ничего на этом свете не видите.

Урок двенадцатый: Лучше синица в руках, чем сто раз услышать

За окном горела Останкинская башня, возвышаясь над окружающими её зданиями и парками. Приятная мелодия, рулады саксофона, разносились из невидимых колонок, а видимые официанты пунктуально разносили заказанные блюда. Белоснежные салфетки солончаками дыбились на зарезервированных столиках, окруженные блеском серебра и фарфора. Плавное течение роскоши и золотого парфюма вокруг. Блеск воображаемо, неосязаемо витал в воздухе искрами, порой материализуясь во вспышке на украшениях посетительниц или граненых вазах. Ника давно не ужинала в ресторанах, слишком увлекшись научным трудом, но чересчур соблазнительно было провести время с красивым мужчиной, да ещё и в живую изучить, в какой-то мере, объект своих исследований. Но, как назло, изысканные манеры и шарм Тимура не слишком давали сосредотачиваться на параллельных формулировках постулатов. Придётся потом делать записи задним числом, по памяти. Его длинные пальцы держали ножку хрустального бокала с Шарм-Шамбертеном пятилетней выдержки, и после двух порций того же самого, Ника хотела на вечер забыть о работе, оставшись только женщиной, и погрузиться в пучину страстей.

— Пино нуар[6]… хороший у тебя вкус на вина, Тимур, — Вероника промокнула губы салфеткой. Вечернее платье открывало её ноги выше колена, сейчас спрятанные под скатертью, зато закрывало грудь до самой шеи. В декольте ей и нечего было бы показать. Забранный пучок, украшенный шпильками со стразами, из занудного превратился в классически-женственный.

— У меня вообще вкус неплохой, поэтому я и увлекся тобой, — клокочущие взгляды стреляли в спутницу через стол, — а ты тоже разбираешься в винах? Впрочем, чему я удивляюсь! В чем бы ты не разбиралась? Какое твоё любимое вино?

— Коньяк, — на изогнувшиеся брови Баскаева Ника среагировала звонким хохотом, — да, моё любимое вино — коньяк.

— Буду иметь в виду…

— Да я не претендую, — отвела она рукой эту мысль, — любимые напитки для души, пить в одиночестве и, сосредоточившись на их вкусе, думать о своём. В компании аперитив лишь специя, она не должна отвлекать от главного блюда — собеседника.

— Ты умеешь красиво говорить, почти как… мм… — пока подбиралось слово, женщина нашлась сама:

— Как мужчина, который совращает? — Тимур улыбнулся, не замечая, что это укор в его сторону.

— Не знаю, тебе виднее. Меня никогда не совращали мужчины, — они опять посмеялись.

— Я рада, что ты наконец-то сознался, что рассматриваешь меня сексуально, — заметила Ника.

— Но я не сознавался! — хорошо помнил молодой артист, что ничего такого не говорил.

— Поэтому выбрал поздний ужин вместо обеда?

— Когда появилось свободное время…

— В гостиничном ресторане, чтобы в любой момент подняться в номер?

— Просто я знаю кухню здесь…

— Часто приходится снимать номера? — Тимур сдался, замолчав. Каждый его аргумент она затаптывает, как едва пробившуюся из земли травинку.

— Ника, я не так ужасен, как ты почему-то думаешь.

— Я думаю, что ты прекрасен, — она чуть наклонилась вперед и прошептала, — особенно, если раздеть.

— Ника…

— Не надо стесняться, я же не против всего этого. Неужели ты ещё не понял? — Тимур почувствовал себя сырым куском мяса, на который смотрят, когда он превратится в подрумяненный бифштекс. Нет, от фанаток это ожидаемо, но от взрослой дамы с ученой степенью?! И как её переключить на любовь, если её не волнует ничего, кроме его тела? Может, в самом деле, удовлетворить её, да дело с концом? Её отпустит навязчивая идея секса, она подумает о более возвышенном. Сколько лет её уже никто не трахал? По озабоченности ощущение, что целый миллениум.

— Что ж, я не отпираюсь, что ты меня возбуждаешь, — пока он ждал этой встречи, он не раз поймал себя на мысли, что хотел бы, на самом деле, переспать с Никой, но вот сейчас, сидя напротив, не так-то и сильно она его манит, особенно из-за своего напора. Пожалуй, с ней даже лучше поговорить. Хотя… Он допил бокал, и официант тут же поднесся наполнить его снова. Терпкость постепенно переползала с губ в нутро, покалывая большей раскованностью жестов и повадок. Секс Тимуру нужен был регулярно, тестостерон ферментировался, либидо вулканизировало. Почему бы подо всё это не подложить и нечто отягощенное мозгом, в отличие от обычных его пассий?

— Отлично, ты меня тоже, — Ника попробовала клубничный десерт, который ей принесли, и облизнула губы.

Баскаев дернул глазом, отводя взор в сторону, что говорило «это я и без признания понял». Мелькнувший язычок женщины показался ему надуманным приемом, которым пользуются почти все девушки, насмотревшиеся легкомысленных фильмов и верящие, что оральная фиксация работает безотказно. Откуда у него это только всплыло в голове? Годы учебы не пропали даром, кажется, Ника на него определенным образом влияет. По крайней мере, столько умных слов, сколько за часы общения с ней, он не употреблял никогда в жизни.

— Трудно жить, когда все смотрят лишь на поверхность, и никого не интересует внутренний мир, да? — мужчина ухмыльнулся. У Ники-то какие могут с этим быть проблемы? Что же ей ответить? — Уверена, ты постоянно сталкиваешься с таким потребительским отношением. Я кое-что знаю о шоу-бизнесе.

— Да нет, не настолько там всё плохо, — улыбнулся Тимур, думая, что ведь это именно он обычно не интересуется ничем дальше тела. Скольких он уже вот так покрутил и позабросил! Не то чтобы он делал это специально, или вёл счет. Он же не подлец. Ну, вот просто так получалось. Страсть угасает и пропадает, пропадает желание. Проходит всё, а при его возможностях и том спросе, которым он пользуется, глупо стараться искусственно в себе подогревать что-либо. — В любом случае, меня в первую очередь волнует именно твой внутренний мир. Или, лучше сказать, ты в целом. Ника, ты блестящая девушка, поверь мне…

— Поверить тебе? — вцепилась она в слово. Тимур как бы вслушался в удаляющиеся отголоски собственных фраз. Улыбнулся до ямочек на щеках. Что ещё оставалось?

— Конечно, ты можешь доверять мне.

— Целиком и полностью? — покусывая палочку из шоколада, служившую украшением десерта, Ника прищурилась.

— Почему бы и нет? Я похож на подозрительного?

— А ты доверишься мне точно так же? — спросила она вдруг. Тимур провел руками по расправленной салфетке в бескорыстной манере отдающего.

— Когда двое людей строят отношения — они должны открываться друг другу и доверять.

— Так, мы строим отношения? — уточнила Ника.

— Если ты не против, то я очень хотел бы этого.

— И это учитывая, что тебе подобное будет не на руку в карьере?

— Боже, ну это же не обязательно выставлять для посторонних глаз, для публики, гласно. Мало кто из знаменитостей не имеет невест, а кое-кто и жен, — доверительно, как и обещал, пробормотал Тимур, проявляясь правдиво, как только мог, — но с браком, конечно, немного сложнее…

— Во сколько ты планируешь обзаводиться семьёй? — резко соскочила Ника на очень уж серьёзную партитуру, где явно расположила порядок голосов не так, как они задуманы в сценарии мужчины. Он вдруг понял, что никогда не задумывался об этом и не собирался строить планов в ближайшее будущее. Но то, что семья однажды должна появиться, конечно, безусловно.

— Не знаю, в тридцать пять, может быть, — выдал он первое, что пришло на ум.

— Мне тогда уже будет за сорок. То есть, ты осознаешь, что в своих мыслях о браке меня не подразумеваешь и даже исключаешь? Стало быть, наши отношения всё-таки будут исключительно, как у любовников, — обухом по гипоталамусу отчеканила Ника.

— Вовсе не исключаю, к тому же, ты, вроде, не собираешься прямо сейчас заводить детей? Ты пишешь докторскую, и, у меня создавалось впечатление, что сама не спешишь сковывать себя и обременять лишними обязательствами, — приходилось выкручиваться, как ужу на подогреваемой сковороде, увязающему в собственной лжи Тимуру.

— Женщины не спешат с замужеством, покуда нет достойных мужчин, — Ника хохотнула, — что ещё делать в их отсутствие, как не карьеру? — Баскаев не стал бросаться на амбразуру. Что-то речи стали вдруг очень обязующими, и заявить себя, как достойного, означает сыграть помолвку. Нет-нет-нет, она не заведет его в тупик! Сглотнув, Тимур незаметно накренился, поглядев на стул Ники. Нет ли там русалочьего хвоста? Как-то слишком по-колдовскому его затягивают в пучины непланированных страстей. У него даже печень потянуло. Он отодвинул недопитое вино.

— Я согласен, что достойных нынче очень мало, — лишь поддакнул он. Соглашаться и потакать женщине — это входит в услуги доброго и порядочного, которого он разыгрывает.

— Хорошо, будем только любовниками, — подытожила без расстройства Ника.

— И… что бы это значило? — подтолкнул Тимур к развязке. Не просто так же она тут задвигает это всё?

— Что у нас не будет друг перед другом никаких обязательств. Ненужной подозрительности, ревности, требований, слежки. Мы будем вправе строить свою личную жизни вне зависимости друг от друга. — Тимур немного сполз по спинке, тут же спохватился и выпрямился, стряхнув с себя груз подобных признаний.

— Минуточку… я… — ему, несомненно, льстило и импонировало такое предложение. Секс без правил! Никакой ответственности и долга! Мечта! Но… но ведь так и ей на него будет плевать! Как она его полюбит, если будет только иногда удовлетворяться с ним, тем временем ища иные варианты для чего-то стабильного и многообещающего? Тимур, сокрушаясь, что не встретил эту дамочку до пари, или хотя бы после, когда мог бы желать от неё только одного, и ни к черту ему бы не далась её любовь, наступил сам себе на ногу, в душе обливаясь слезами, что произносит подобные просьбы: — Я не хочу, чтобы ты встречалась ещё с кем-то, Ника. Ты мне нравишься не понарошку, как-нибудь, а глубоко и серьёзно. Я назвал возраст тридцати пяти лет не подумав, как-то… не держа в голове, сколько тебе — а я уже говорил, что не воспринимаю нашу разницу в возрасте. К тому же… разве это не аморально немного, спать сразу с несколькими мужчинами? Я буду любовником, а ты с кем-то ещё…

Тимур задохнулся от возмущения, теребя салфетку в благочестивом недоумении. Женщина опустила лицо, чтобы незаметно улыбнуться. Патриархальная система нравственности — наглядное пособие. Они могут, они — самцы, — не рождены для моногамии! Они подвержены инстинктам, им нужно разнообразие, а дело женщин — очаг, верность, иначе они шлюхи, проститутки, бляди, и так до бесконечности, пока не найдется аргумента для сожжения, избиения, остракизма. Ника переплела пальцы и подложила их под подбородок, упершись локтями в стол.

— Зато я честна. А ты, разве никогда не изменял никому? — посмотрела она ему в глаза.

— Я?! — сдержав наигранное оскорбление подобным предположением, Тимур удержался, чтобы и не отвести глаз. Она ценит честность превыше всего? Ладно же. — Изменял, но когда отношения уже сходили на нет, — а они у него сходят на нет уже через месяц-другой, но это умалчивается, — когда всё идет к разрыву, а не в начале пути…

— Ну, так я и не говорю, что всё непременно так должно быть. Если интерес не пропадает и лишь увеличивается, так никто и сам не захочет пойти «налево», но такая уж у меня плохая особенность, — Ника подалась вперед, снизив голос до минимума, — я теряю интерес к большинству мужчин после первой ночи.

— В смысле? — опешил Тимур.

— В прямом, — Ника печально вздохнула, опустив очи долу, — попробовав секс с мужчиной, я моментально к нему остываю. Не знаю, из-за чего так происходит…

— Может, любовники были не ахти? — самоуверенно бравировал Тимур.

— Не могу пожаловаться, — за соседний столик опустилась пара, нарушив интимную уединенность, но, привыкшая доводить всё до конца, женщина, витиевато, но закончила, — хочешь рискнуть попробовать? Поднимемся наверх?

Раздразненный, но одновременно и испуганный странными поправками, обычно не сомневающийся в своих сексуальных подвигах Баскаев, опасливо поджал пальцы и, выпрямив их на одной руке, ухватился за ножку бокала.

— Я не хочу торопить события, поверь, я хочу, чтобы секс стал апогеем, а не концом, — он протянул через столик руку и, взявшись за тонкую и холодную руку Ники, погладил её меж пальцев, — ещё вина?

Урок тринадцатый: Семь раз отмерь — крепче спишь

Вечер кончился ночью, когда в первом часу, даже почти в час, Тимур подвез Нику к её дому, затяжно прощаясь в синей глади полумрака, подсвеченного лампочками панели с навороченной музыкальной системой, и создавая вид уже мучащегося разлукой кавалера. Их руки держались друг за друга над рычагом коробки-автомата. Молодой человек испытывал нечто новое в своей жизни: играл безумное (не то, которое бешеное, а то, которое именно отличается отсутствием ума на фоне влекущей) влечение к той, которая изначально его не возбуждала. Раньше ему приходилось изображать серьёзность намерений, чтобы забраться в постель, а тут, когда ему самому откидывают уголок одеяла и манят голой, нет — обтянутой ажурным черным чулком ножкой, он зачем-то отказывается, но при этом ещё и вынужденно сохраняет в глазах огонь страсти. Впрочем, огонь в глазах и так горел; от напряжения, от усилий, от того, как запутывался во всём Тимур, из его ушей разве что ещё не летели искры. Знания и «начитанность» подходили к концу, в попытках держаться с Никой на одном уровне.

— Хочется, чтобы время остановилось, — романтично заверил мужчина, поднеся пальцы спутницы к губам. Сокращая количество речей, он был готов подносить что угодно к чему угодно, вплоть до умеренной экзотики с приемлемыми извращениями в рамках взаимоприятного интима.

— Разве ты не знаешь, как опасны такие желания? Вспомни «Фауста»… — игриво надоумила его Ника, вновь и вновь проблесками превращаясь в Веронику Витальевну, но это был тот случай, когда «не знал, да забыл». Гёте он не читал, разве что вкратце, какую-нибудь аннотацию, или рассказывал кто-нибудь… что-то там про остановившееся мгновение? Верно, и кончилось всё печально… но как? Неважно. Печально и точка. Он скользнул второй рукой на колено Ники.

— Да, это трагичный конец. Но как велик соблазн… — Женщина подняла свою свободную руку и, взяв его за галстук, подтянула к себе, чуть стянув шею. Лицо Тимура приблизилось к её. Губы Ники оказались возле его губ. Так, если он поддастся и переспит с ней сегодня, то неизвестно, сбудется ли её проклятье потери интереса после первой ночи. Если она такая «спящая красавица» (спящая — в смысле с бедолагами, которых потом выбрасывает на обочину поутру), то и колдовство должен снимать истинный принц, а Тимур им не был для неё, так что на нем всё может повториться. Сворачиваемся, сегодняшний спектакль окончен. Он вновь поднял её руку и приложился губами к ней. — Так и велика моя воля, желающая доказать тебе, как уважительно и серьёзно я к тебе отношусь.

— Ах ты, динамщик! — усмехнулась Ника. Пока он лобзал её ладонь, другой она уже блуждала по внутренней стороне его бедра. К счастью, пока через брючину. Баскаев натурально ощутил возбуждение. Никуда не годится, должна возбудиться она! И сильнее, чем он. В потемках салона машины женщина манила и приравнивалась к годной для секса. За последние несколько часов это «годная — не годная» сменилось в понимании Тимура раз пять туда и обратно, породив производное «негодница». Всё, пора вскружить ей голову, чтобы отрубить подачу умностей к этим тонким устам, всегда вовремя вставляющих что-нибудь такое, что совершенно сбивает с толку.

— Ты не представляешь, как мне трудно сдерживаться, — он подался вперед сам и прильнул губами к её уху, зная, как безотказно действует горячее дыхание возле него на большинство людей. В самом деле, Ника коротко вздрогнула. Оттянув воротничок платья вниз, Тимур прошелся поцелуями до основания шеи, поглаживая опытными пальцами кожу, пробираясь под ткань, твердой рукой будоража чувствительные места под линией волос. Он оторвался от последовательных тактических ударов, создающих пробоины в броне вражеской стороны. Их глаза посмотрели на губы друг друга, но, улыбаясь, они никак не переходили к главному. Пляска примечивающихся противников продолжалась не меньше минуты. Ладонь Тимура вылезла из-под материи и, уже по ней, опустилась до талии, рванув её на себя. Коснувшись носами, они были в миллиметре от поцелуя. Грудь Ники вздымалась, пока сама она наблюдала за умелой расстановкой положений. Что не говори, а соблазнитель знал, что предвкушение соития — в любом виде, — куда острее, чем оно само. Эта неуловимость приближения, дерганность решительной неизвестности, азарт того, как раскалить и раззадорить сильнее, игра в распознавание — о, как же сладко это всё в совокупности, когда двое притираются друг к другу, ещё не знают, что будет дальше и будет ли! Губы Тимура коснулись уголка её губ и зашептали, скользя по этому участку лица: — Я позвоню тебе завтра, солнце, и учти, что ты моя. Я не потерплю соперников.

Поцелуя так и не случилось, но закрывшая за собой дверь квартиры Ника буквально свалилась с каблуков. Теперь можно было дать волю ногам — они подкашивались и дрожали. Повесив сумочку на крючок, она тихо прошла на кухню и закрылась там, чтобы не разбудить родителей. Рука сама легла на лицо, будто скрываясь от реальности. Какое же это напряжение! Как ей хотелось его… не то чтобы Тимура, и никого больше. Ей хотелось секса, которого давно не было, а рядом, совсем под боком, тот, кто может его дать, но она осознанно заводит его в такое положение, чтобы он отказывался. Чтобы и ему было несладко. Если пока ещё не очень — то потом обязательно несладко будет, даже горько, кисло и тошнотворно. Потому что она знала, что нужно таким, как он, и хотела играть по своим правилам. Что не убивало в ней женщины с земными мечтами. И ведь, подлец, знает, что сказать! Ну, какая дура не захочет услышать «ты моя»? Любая феминистка — кроме патологической лесбиянки, — одуреет от захватнических замашек красивого мужчины, обещающего ответственную власть над тобой, ласку и любовь, не исключающую нормированную, уместную брутальную грубость. Так красиво с ней говорили лишь однажды — десять с лишним лет назад. Последующие любовники были скромнее, щепетильнее, некоторые, на самом деле, стремились к отношениям, да только ей с такими их иметь не хотелось. Как тогда, так и сейчас, ей хочется красивого мужчину, который будет возбуждать её одним взглядом, одним словом приводить в экстаз и заставлять взлетать на небеса. Однако и тогда, и нынче, это всё тот же тип ловеласа, и вести себя с ними она уже научена. Она умеет взять себя в руки, сказать чувствам «нет» и смотреть дальше на мужчину, как на фаллоиметатор.

Ника встала и подошла к окну. Темный двор ничем ей не ответил, стояли только автомобили местных жителей, а тот, на котором она приехала — унесся прочь. Что-то с Тимуром не так. Он хотел от неё постели — больше такие ничего хотеть не умеют, но, когда она намекала ему на возможность, легкую и безусловную, он давал отступного. Странно это как-то. Она испробовала все кощунственные и табуированные для заядлых холостяков темы, но он не смотался через форточку под предлогом «я в туалет», не занервничал даже толком. Что ему ещё может быть от неё надо, кроме секса? Ника не верила, что стала героиней какого-то детектива, и, не подозревая о том, попала невольно в какую-то криминальную игру, но как ещё объяснить упорное ухаживание за ней того, кто по всей логике таких, как она, любить не может? В самом деле, не ради же пятерки на экзамене своему другу? Тот сам та ещё персоналия, выбьет себе пятерку не мытьём, так катанием. Ещё и заигрывать взялся, уподобившись другу… нет, тут точно что-то нечисто.

Пытаясь отвлечься от возбуждения, Ника плюнула на эти рассуждения и, дабы разрядка пришла скорее, ушла вместе со своими фантазиями о голом Баскаеве в душ.

Тимур завалился на съёмки значительно позже, чем уехал от Вероники. Он сделал крюк через свою пассию. Желание совокупления билось паром под крышкой кастрюли с кипятком, аллегорически представленными в трусах и ширинке, и этот пар пришлось спустить, чтобы не чувствовать себя отвратительнее обычного. Но как-то после первого захода он не ощутил удовлетворения, а на второй пошел с ленцой, ощущая тугую механику своих действий. Скучно как-то и, нужно заметить, что в эту ночь нынешняя девушка показалась пресноватой. Вот и наступил переломный миг, когда отношения начинают сходить на нет. Как-то быстро.

Где-то в конце коридора горел свет — ещё не все загримировались и ушли на площадку, — но Тимур не побрел здороваться, а плюхнулся на диван в холле, с развязанным галстуком, не включая света, не сидя, но и не ложась — в позе небрежно брошенного на кресло костюма, полусползшего по спинке. С ним сегодня сцен не было, он заехал так, посмотреть на процесс и перемолвиться словечком с режиссером. Свет вдруг включился сам. Проморгавшись, мужчина взглянул на включатель с нетрезвым прищуром сонного человека. У входа стоял Костя в образе своего сериального героя, не слишком отличавшегося от Кости настоящего. На носу очки, в одной руке стакан молока, в другой книжка, заложенная большим пальцем. Книжкой же был нажат включатель.

— Доброй ночи, отче, — поздоровался младший актёр и медленно пошлепал к дивану. Тимур подсобрался и подвинулся.

— Доброй, грешник. Чего не на площадке? — Костя отпил молока и, облизнув тщательно губы, осторожно присел, как будто боялся быть поглощенным диванными подушками.

— Учеба, заучивание, мысли, — парень поставил стакан на столик и положил книжку на колени, не закрывая и придерживая всё на той же странице, — вообще-то, отлучился в туалет, захотел пить, увидел учебник в гримёрной, который притащил читать в перерывах — увлекся.

— А я уж думал терзают дела сердечные! — хмыкнул Тимур.

— Спасибо, с тромбоцитами, эритроцитами, лейкоцитами и гемоглобином у меня всё хорошо. Пролапсов не наблюдалось, недостаточности тоже, миокардиоциты живы…

— Замолчи, прошу тебя! — проныл Баскаев, прикладывая лоб к своему плечу, будто пытаясь спрятаться подмышкой. — Умник, блин! Ещё одного за день не хватало! Голова трещит и без этого.

— Перепил?

— Перегнул! Перегнул ты палку, выбрав в цель для спора свою асоциальную, алогичную социологичку! — посетовал мужчина, сегодня не собираясь быть таким скрытным, как в прошлый раз. В конце концов, все детали он выдавать не будет, но процесс идет медленно, задача сложна и, пожалуй, иногда надо собираться для обсуждений и взаимопомощи. — А если она вовсе не умеет влюбляться? Ну, бывают же такие женщины? Без тормозов и душевности.

— Ты сдаёшься? — тут же замахнулся липкой этикеткой «лузер» Костя. Она так и светилась в его улыбке.

— Нет, что ж сразу сдаюсь? Я предлагаю предположить тебе такую возможность.

— Значит, наша задача научить её влюбляться. Всё просто.

— Просто? Костян, у тебя всегда на словах всё прям вот по щелчку. Ты вот самый умный, а вокруг идиоты.

— Знаешь такое обиходное шутливое выражение «все пидорасы — а я Д'Артаньян»?

— Ну?

— Как ты помнишь, недавно я участвовал в мюзикле «Три мушкетера», и там было множество актеров помимо меня, и ролей…

— И?

— А я Д'Артаньян, Тимур, — похлопал он его по плечу, многозначительно покивав. Старший едва удержался, чтоб не двинуть ему куда-нибудь в наглую личину. — Так, что случилось у тебя? Всё так плохо?

— Я ещё не понял, — осмысливая проведенный с Никой вечер, задумался Тимур. Он знал одно — надо с ней встретиться в менее «зрелой» обстановке. Что-то поромантичнее, отвлеченное, уютное и простое.

— Да, она заковыристая, но тем интереснее, нет? — Костя снял очки и потер один глаз. — Её неприступность и какая-то фарисейская пугливость…

— Что?! — не выдержал Тимур и громко захохотал. Младший товарищ уколол его локтем в бок, призывая иметь совесть и не мешать за стенкой съёмочному коллективу. Пришлось сойти на шепоток: — Неприступность? Дружок, эта… мда-м… девушка, чуть ли не на первом свидании сообщила мне, что не против переспать. Какая неприступность? Она нимфоманка, не меньше!

Костя похлопал глазами, сводя одну информацию, полученную, с другой, имеющейся у него. Они говорят об одной и той же женщине? Вероника Витальевна — нимфоманка? А не завирается ли Тимур, красуясь тем, что и тут ему нет отказа? От него всякое можно ждать. Молодой человек отбросил эту мысль, но она клацнула бумерангом. Чертовы женщины, начинаешь даже в друзьях сомневаться! Зачем Баскаеву врать?

— И она готова лечь с тобой в постель? — уточнил Костя, на что ему нервно, как будто прося взаймы на опохмелиться, мелькая глазами и покусывая губы, ответили:

— Да, только я как-то не очень тороплюсь пойти на это. Знаешь, что она выдала? Что теряет интерес к мужчинам после секса. Сразу же, с первого раза, представляешь?

Студент опустил взгляд к книге, волею судьбы оказавшейся у него в руках. Эрих Фромм, «Искусство любить». Тема следующей лекции у доцента Черненко была социологией личности Эриха Фромма, и он взялся за одно из известных его произведений. Итак, а что, если не было никакой обиды? Вдруг Ника врожденно не влюбляющаяся? Врожденно ли или приобретено — лечение одинаковое в обоих случаях. Уже по-другому осмысливая и подходя к этому, Костя открыл книгу сначала:

«Чтение этой книги принесет разочарование тому, кто ожидает доступной инструкции в искусстве любви. Эта книга, как раз напротив, ставит целью показать, что любовь — не сентиментальное чувство, испытать которое может всякий человек независимо от уровня достигнутой им зрелости. Она хочет убедить читателя, что все его попытки любви обречены на неудачу, если он не стремится более активно развивать свою личность в целом, чтобы достичь продуктивной ориентации; что удовлетворение в индивидуальной любви не может быть достигнуто без способности любить своего ближнего, без истинной человечности, отваги, веры и дисциплины. В культуре, где эти качества редки, обретение способности любить обречено оставаться редким достижением. Пусть каждый спросит себя, как много действительно любящих людей он встречал».

Подскочив с места, Костя поспешил за выделителем текста и записной книжкой. Не прощаясь с Тимуром, он весь погрузился в стратегическое планирование и, предвкушая любопытненькую полемику на днях, принялся запасаться цитатами, афоризмами, и ломовыми аргументами.

Урок четырнадцатый: Любовь зла, как баран на новые ворота

— …все теории социологии связанны друг с другом. Помня это, вы с легкостью воспроизведете в голове нужные, недостающие факты, — повествовала Ника у доски, — говорим ли мы о психологии масс или индивидуальной психологии, нужно иметь в виду, что и там, и там, мы говорим о людях, а они всегда одни и те же. Таким образом «подражание» и «оппозиция» группы людей переходит в социологии личности Эриха Фромма в «укоренение» и «индивидуализацию». Что же это такое? Фромм начинал писать свои работы под влиянием Маркса и Фрейда, и стремился найти между ними синтез, консенсус. Что же влияет на поведение и развитие человека? Общество, — то есть окружающие факторы, извне, — или же бессознательное, заложенное природой побуждение изнутри. Фромм не отрицал оба предположения. Однако направляющей людей он вывел две потребности, противоречащие одна другой: укоренение и индивидуализация, — Ника записала эти слова на виду, для всех, — каждый человек ищет свободы, физической и духовной. Ученый предполагал, что наибольшая свобода была достигнута в первобытные времена, через гармонизацию с природой, но по мере прогресса общества и утери этой связи, люди не могут быть больше свободны первозданно, попадая в зависимость от многих условностей, или же прямого рабства, как в древние времена. Как же они стараются её вернуть? Как человек старается стать свободным? А: через индивидуализацию, то есть, обрывая все связи и стремясь к независимости, отвергая всё и вся и заявляя о себе, как о совершенно вольном (вспоминаем оппозицию, есть что-то, правда?) Б: через укоренение, то есть, внедряясь и сливаясь с окружением, попадая под его защиту, ведя себя также, по «законам стаи», скажем так. Принимаемый обществом и перенимающий правила, человек становится свободен внутри широкого круга людей. Это напоминает подражание, верно? А теперь углубимся в проблему обретения свободы, опираясь на труд Фромма «Бегство от свободы»…

— Простите, — подал голос Костя. Женщина обернулась и увидела его поднятую руку. Вот уж не ожидала, что он отважится ввязываться опять, на лекциях. — У меня вопрос, можно?

— Разумеется.

— А его работу об искусстве любить мы рассматривать будем?

— А я думал, что «Камасутру» написал какой-то индус, — раздалось с последней парты и по залу прокатились смешки. Ника улыбнулась тоже, дав себе пару мгновений на раздумья. С этим Костей легко не отбрехаешься.

— Если останется время, то мы её немного затронем, но я следую программе, а на экзамене вопрос будет касаться именно позитивной свободы и потребностей в ней общества. Эрих Фромм раскрывал данную проблему шире, до политико-государственных устройств, например, при капитализме и демократии человек обретает индивидуальность, но свобода обретается потерей связей и нужности, все становятся друг другу чужими и начинается обратное «бегство от свободы», при социализме же, напротив, общество сплоченно до того, что теряется личность, и это тоже давит на человека. Срединный поиск равномерного соотношения разных свобод — от себя и навязанных уз, это актуальная проблема и нашего времени.

— А разве неумение любить и эгоизм — не актуальная проблема нашего времени? — посмотрел в глаза Нике Костя, опять терроризируя свою автоматическую ручку и щелкая ею. — Если бы люди были более сочувствующими и альтруистичными, это влияло бы на мир благотворно и избавляло от войн, вандализма и нацизма куда продуктивнее, нежели поиски правильной свободы. Как считаете?

— Я понимаю, что вчера было воскресение и, судя по всему, посещенная церковная служба ещё свежа произведенным впечатлением, но пастор не лучший советник в работах Фромма, — усмехнулась Ника, поправив очки. Ночью она зачем-то набрела на Твиттер и полистала, что там пишет Баскаев, чтобы убедиться в его лицемерности и пустозвонстве. Массовые благословения и лучи добра перемешивались с забавными и будничными фотографиями, застывшими кадрами творческой жизни и удачными фото, с которых Тимур обескураживал прекрасной улыбкой. Это всё должно было каким-то образом убедить её в том, что мужчина неприятен и несексуален. Задача выполнилась наполовину лишь за счет усталости Ники и самовыветривания возбуждения. Твитты артиста лишь позабавили, как короткие анекдоты.

— Я не хожу в церковь, Вероника Витальевна, — довольный, бесстыдно признал Костя, — как раз сидел с упомянутой книгой.

— У меня был один пример из личной жизни, связанный с этой книгой, — посмотрев в сторону, вспоминала что-то Ника. Парень насторожился, уж не разоткровенничается ли она о прошлом? Но ожидания не были оправданы в той области, которой он хотел. — Одна моя подруга, в студенческие годы, держала «Искусство любить» настольной книгой и любила о ней поговорить. У неё была состоятельная семья, деспотичный отец и никакого взаимопонимания с матерью. Она явно нуждалась в любви, и, казалось, сама любить тоже стремится. Часто она мечтала вслух, как займется благотворительностью, когда выпустится, как будет творить добро, ездить по стране на машине и помогать страждущим. Казалось, Фромм благотворно повлиял на юный мозг. Правда, она и помимо него бегала на разные тренинги и занятия по психологии, за которые отдавала приличные деньги. Так вот… когда она закончила университет, и её влиятельный отец — депутат в нашем правительстве, — пристроил её на хорошенькое место с достаточным окладом, все разговоры о благотворительности прекратились. Она стала озабоченной зарабатыванием ещё больших денег, ходила по три раза в неделю в недешевые кафе, тратила деньги на глупые, но дорогие мелочи, всё время требовала внимания к себе, твердила только о том, что хочет быть нужной, в конец разучилась слушать и соболезновать. Её проблемы стали для неё главенствующими, какой-нибудь спор с отцом или увеличение зарплаты обсуждались первостепенно, даже если кто-нибудь из друзей тяжело болел, у кого-то не было работы и денег вообще, а иные теряли кого-то близкого. Она слушала только себя. На все замечания она отвечала «вы меня просто не понимаете». Действительно, здоровый больного не поймет… С тех пор я с ней не общаюсь, — Ника безразлично вернула взгляд к аудитории, — к чему я о ней? К тому, что ни одна книга любить не научит. Да, это искусство, но чтобы создавать искусство — нужен талант, а талант дарован не каждому. И если ты родился мелочным и эгоистичным обывателем, то даже если ты облепишься выдержками из Евангелие «возлюби ближнего своего», то останешься тем, кто делает это ради себя, для себя и себе во благо. Вы ведь внимательно читали «Искусство любить», Константин?

— Да, — сказал он, готовясь к главному замечанию, хотя уже уловил, куда ветер дует.

— Без отваги, веры и дисциплины — кажется, эти качества называет Фромм? — человек не способен на высокие чувства, поскольку высокие чувства — это набор качеств, неразлучно следующих одни за другими. Нельзя уметь любить, будучи жадным, нельзя уметь любить, будучи трусливым, нельзя уметь любить, будучи обманщиком, ибо плохие свойства — это признаки человека низкого, не обладающего достоинствами высоконравственной личности, способной на подвиги, честность и щедрость. А без них, увы, любви не существует.

— «Не надо смешивать осторожность с трусостью. Осторожность — это добродетель». — подошел Костя к Нике после лекции, упрямо встав рядом. Она, напрягая память, помотала головой и сдалась.

— Я не знаю, откуда это.

— Александр Дюма, «Три мушкетера», — радуясь, что и он может чем-то удивить и открыть новое, преподнес ментальный подарок Костя.

— О! Кто бы мог подумать, что художественная литература тоже учит жизни, правда? — хотя она и вела себя так, словно ничего не было, всё-таки Ника задержала руку, убиравшую листы и, подняв ладонью кверху, воззрилась на неё. Та пощечина… будто нечто интимное случилось между ними, но думать об этом не стоит, иначе это будет влиять на их дальнейшее общение ученик — учитель. — Вы поклонник Дюма?

— Отнюдь. Я играл гасконца в мюзикле, пришлось позубрить подлинник, помимо сценария. Чтобы вжиться.

— В самом деле?! — женщина чуть подалась назад, окидывая Константина взглядом и примеряя ему голубой плащ с белым крестом и широкополую шляпу с пышными перьями, — никогда бы не подумала.

— Почему? Я не тяну на положительного героя? — Ника неудовлетворенно покосилась на то, что из зала все вышли и они, вновь, остались наедине. Она кивнула ему на этот факт, но молодой человек лишь повел плечами, не приняв указание на дверь, как призыв удалиться.

— Вы плохой актер, — поддела преподавательница, но Костя давно не обращал внимания на негативную критику, тем более от тех, кто не видел его игры. К тому же, неконструктивная критика — это косвенная хвала, выдающая себя завистью. Разве Ника сама — актриса? Хм. Если верить тому, что говорил о ней Тимур, то отличная. — Да и, Д'Артаньян вовсе не такой уж положительный. Скорее вам до него не хватает пылкости француза-южанина.

— Не хватает пылкости? — положил предупреждающе Костя тетрадь и учебник на кафедру, освобождая руки. Женщина ретировалась в портфель, копошась там, чтобы оказаться в недосягаемости. — И чем же он отрицательный?

— Он и не отрицательный. Он обычный. Крутил роман с Миледи, потрепал бедняжке Кэтти столько нервов, не говоря о ситуации с Констанцией! Горячность и непредусмотрительность, много разных сторон…

— Кстати, о том, что я вас чуть не поцеловал… — Костя, непредсказуемый, как субэкваториальная погода, произнес кодовое слово, заставившее Веронику зыркнуть глазами лани, услышавшей в кустах шорох, — я не хотел.

— Забудем об этом. — «Не хотел поцеловать или не хотел недоцеловать?!» — не поняла женщина, но вела себя сообразно выученным правилам; чем меньше интереса к поднимаемому вопросу, тем активнее собеседник пытается его раскрыть самостоятельно. Она не ошиблась.

— Я не хотел вас поцеловать, на самом деле. Мне нужно было посмотреть на вашу реакцию. — Ника сдержала возмущение, будто ставить на ней эксперименты любят и практикуют постоянно. Она жемчужно полуулыбнулась. Никаких «зачем?». Ждем дальше. — Вы, на самом деле, мне не нравитесь как женщина. Но вы всё-таки женщина, и достаточно строгая и образованная, поэтому мне нужно было узнать, возможно ли напором добиться симпатии у таких, как вы, — вот тут она уже готова была открыть рот, но Костя опередил её, — мне нравится одна девушка… да-да, вопреки тому, что вы думаете, будто я бесстрастен и избегаю чувств, я влюблен. И давно. Эта девушка похожа на вас характером. Она умна, чуть старше меня и образована. Я прошу простить меня, Вероника Витальевна, за то, что так повел себя в прошлый раз, не объяснив, и, подумав, понял, что лучше обратиться за помощью прямо. Вы ведь мой преподаватель, человек с опытом, причем именно в той области, которая нужна — в знании людей. Вероника Витальевна, вы не могли бы мне подсказать, как влюбить в себя девушку? Я буду вашим вечным должником.

Озадаченная и сбитая с толку Ника захлопнула портфель. Помочь студенту устроить личную жизнь? Так вот к чему он тут вокруг да около любви ходит! Мальчик-то, оказывается, где-то в глубине души страдает. Нет, она подозревала в нем способность к чувствам, он глубокий человек — это заметно, но что они нашли его уже…

— Давайте пройдемся до остановки, — предложила Ника, чтобы разобраться в ситуации.

Урок пятнадцатый: Любопытной Варваре кашу маслом не испортишь

Идя к выходу, Ника анализировала просьбу Кости. Проходящие мимо студенты, отвлекающие приветствиями, коллеги, наоборот прощающиеся, позволяли подумать и пока не говорить друг с другом. В искренность просьбы парня с легкостью верилось. Он очень нестандартный, не склонный к предсказуемым поступкам, а потому, вопреки принятым нормам поведения, может подойти к женщине и попросить её помочь очаровать другую. То, что сама Ника ему не нравится, она как обиду не восприняла. Прямота Кости тоже одна из его странно привлекательных черт.

Молодому человеку, тем временем, нужно было услышать лишь нюансы из уст преподавательницы. Схему покорения он наметил и, мог гарантировать почти наверняка, что при правильном исполнении, он станет победителем.

— Итак, с чего вы посоветуете начать? — до остановки ещё был один поворот, но стоять у дороги звезде немалой популярности претило. Проезжающие в машинах и общественном транспорте обнаружат его за несколько мгновений и полезут за камерами. Тут, за кусточками, надежней и спокойнее.

— А вы уже знакомы?

— Да, но не близко. Мы регулярно видимся, но не подолгу, как мне бы того хотелось, чтобы иметь возможность что-то предпринять. Что-то не слишком резкое и торопливое. — Ника покивала. Отлично, он хотя бы сам понимал, что налетать на девушку и спешно приглашать её куда-то без объяснений — не вариант.

— Тогда для начала всё зависит от того, понравился мужчина внешне, или нет, — женщина взглянула в мобильнике на часы и, дав себе примерно полчаса, благословила себя на помощь нуждающемуся.

— И как же я узнаю? — с истовой заинтересованностью уставился на спутницу Константин, заведя за спину руки с тетрадкой и книгой.

— Ну… во-первых, должна разочаровать, — люди и тут ходили туда-сюда, сбивая с мыслей, поскольку знакомые попадались и здесь. Вероника ответила вихляниями головы уже дюжине шагавших мимо. — Если вы не в её вкусе, это уже никак не изменить. Во-вторых, должна обрадовать. Судя по количеству поклонниц, вы безусловно привлекательны и понравитесь многим. Иначе бы вас в эту индустрию и не взяли.

— Что вы, я там исключительно за вокальную одаренность! — приложил ладонь к груди Костя и въедливо улыбнулся, — с поклонницами всё ясно, а что вы думаете о моей внешности, допустим? У вас более трезвый взгляд, чем у юных девчонок, так сказать, мнение незаинтересованного эксперта.

— Моё мнение о вашей внешности? — Ника вспомнила, что когда в прошлый раз подумала, что он всё-таки подбивает клинья к ней, то уже провела поэтапную оценку его достоинств, но тут, когда выяснилось, что не она его цель, местами он стал даже симпатичнее. Когда что-то ещё вовсе не желанное пристаёт к тебе, то оно кажется тем непритягательнее. А когда оно больше не лезет, то приобретает шарм того, что и хотел бы потрогать и попробовать, а нельзя, не твоё. Она повторила свой жест, когда представляла его в костюме мушкетера. — Вы высокий и видный, вполне стройный, никаких дефектов. Глаза немного тяжелые, знаете, неопытную девушку могут насторожить, если ими пристально смотреть, но в целом вы достаточно красивы.

— У меня тяжёлый взгляд? — хмыкнул Костя этому открытию. Забравшись во внутренний карман пиджака, он достал оттуда широкие солнечные очки и надел. Внешность его замерцала киношностью. — Так лучше?

Ника улыбнулась. Ему очень шли солнечные очки, акцент оставался на озорной улыбке, которая без насмешливых глаз смотрелась добрее и мужественнее. И губы у него были красивыми…

— Но вы же не можете ходить так всё время, правда? Тем более, это лишь моё мнение. — К Веронике Витальевне подбежала девушка из другой группы и стала интересоваться, когда раздадут темы для контрольных работ. Дождавшись, когда она исчезнет, Костя не выдержал:

— А вы очень торопитесь? Меня очень сбивает эта суета вокруг, не откажете продолжить разговор в кафе? Тут на углу есть, тем более мне всё равно безумно хочется выпить чего-нибудь, хоть воды холодной… — Женщина ещё раз достала мобильный и сверилась со временем. Так полчаса уже не хватит. Ну, сколько она может себе позволить потратить? Час. Почему она вообще согласна тратить этот час? Её рабочее время вышло, а репетитором она не нанималась, да и кандидат наук в такой роли дорого стоит. И всё же, она учит этого студента, как будто он её друг. Но она же сама говорила ему, что ученики должны быть её друзьями, никто за язык не тянул, вот он и обратился. Ника махнула рукой.

— Давайте, я тоже выпью чаю, а потом поеду домой.

— И всё же, есть какие-то признаки, выдающие, что девушка увлеклась, влюбилась? — раскрыв страницу и держа ручку, Костя смахивал на досужего журналиста. Ника чувствовала себя интервьюируемой, но не смущалась. Ей приходилось давать и интервью, и рецензии, и высказывать публично критику. Всё-таки, хоть и не знаменитость, но она важный человек в своей профессии.

— Конечно же есть, но они у всех женщин разные, — стараясь не судить по себе, Ника пыталась сформулировать какой-то четкий тезис. Костя отпил сок-фреш, готовясь конспектировать, а она кружила плавно маленькой ложечкой в белоснежной чашке с молочным улуном, растворяя один кубик тростникового сахара. — Допустим, смелые и откровенные девушки стараются трогать и касаться парней, которые им нравятся. Замкнутые и стеснительные, напротив, позволят себе коснуться только того, которого не рассматривают, как объект влечения, а понравившегося не коснутся ни за что, пока он не сделает это первым. Или взять взгляд. Есть склонные к флирту — они будут ловить его и играть в переглядки. А есть самолюбивые, надменные, или скромные, которые отведут глаза и никогда не решатся подолгу смотреть на того, что завладел сердцем и мыслями. Голос тоже меняется от того, с кем говоришь, и опять же всё сводится к характеру и темпераменту… я не могу дать однозначного рецепта, поскольку не знаю, о ком мы говорим.

— И, наверное, есть женщины, умеющие никак не выдавать своих чувств? — задумался Костя.

— Да, как и мужчины. Все мы в той или иной степени актеры, только превращаем театральную игру в спортивное состязание. В межполовых отношениях зачем-то люди стали видеть друг в друге соперников, а не партнеров.

— Общество стало потребительским, и капитализм, рынок, просматривается во всем. Отношения такой же бизнес, а товар — удовольствие и любовь. Никто не хочет вкладывать больше, чем получит.

— А порой ничего и не вкладывают, — пожала плечами Ника, саркастично покривив губами, — и удивляются, почему же нет прибыли? Нет, нельзя рассматривать любовь, как экономический процесс. Помните, что писал Кант? Человек для человека должен быть только целью, но никогда средством.

— Он мерил этим моральное и аморальное, если я не ошибаюсь, — Костя вальяжно откинулся, пометив что-то в тетради, — но что поделать, если женщины любят аморальное? Законы любви говорят об одном, но по факту они не работают и никому неинтересны.

— Женщины вовсе не любят аморальное, — попыталась отпереться Ника. Ох, сейчас она ему объяснит, кто главный рассадник порока! Мужской пол — вот инфлюэнца! — Если уж говорить о любителях не того, что нужно, то мужчины…

— Нет-нет, подождите, не переводите темы, — остановил её Костя и вернулся вперед, опершись локтями на стол, — если хотите, то о нас тоже потом поговорим, но для начала разберем вас — женщин. Вы станете отрицать, что предпочтёте опасного, не внушающего доверия и соблазняющего вас гангстера простому, честному и верному клерку?

— А вы не подменяйте понятие «хорошего» «скучным». Вам не кажется, что плохим быть проще, чем интересным, и мужчины сворачивают не туда?

— А как вы себе представляете хорошего — интересным? — напирал Костя.

— Я как-то вообще не думаю о том, какие мужчины должны быть, так что спрашивать меня…

— Да, я спрашиваю вас, Вероника Витальевна, — отпил из стакана парень и твердо им стукнул. Ника ухватилась за ручку чашечки, думая, стоит ли увиливать или говорить прямо, как думает она. — Как это — хороший и интересный?

— Ну, взять того же Д'Артаньяна…

— Вы сами сказали, что он не положительный, — напомнил Костя, — так же? Так. Он подвержен порокам, неудержимый, легкомысленный. Он интересен за счет того, что регулярно плох.

— Хорошо, это неудачный пример.

— Приведите удачный, — бросил вызов студент преподавательнице и затаился, выжидая. Норе показалось, что так бешено её мозги не работали никогда. Разве что на защите кандидатской. Вот привязался же, клещ досужий!

— Айвенго, — выдала она, почему-то вспомнив Вальтера Скотта. Тот рыцарь точно был без сучка, без задоринки.

— Айвенго? — усмехнулся Костя. — То есть, вы, когда читали это произведение, мечтали о таком мужчине, как Айвенго? Топорном, с деревянными понятиями чести и наплевавшим на бедную еврейку, которая была в него влюблена, потому что, видите ли, у него там уже есть возлюбленная и ничего другого в упор он не видит? Вам был интересен этот персонаж, серьёзно?

Ника не подозревала, что Костя и до сюда залез. Читать Вальтера Скотта в наши дни — нонсенс, а тем более парню! Да что ж за акселерат-вундеркинд!

— Айвенго — общепринятый эталон женских страстей.

— Вероника Витальевна, я не подозревал в вас трусости и лживости. Вы преподаёте социологию, но подаёте мне плохой пример, что не можете сказать свою лично точку зрения. Или вы её стыдитесь? — Ника шумно выдохнула, опустошив чашку и бряцнув ей по блюдечку. В самом деле, если она воспитывает новое поколение через знания об обществе, то нужно и самой в этом обществе вести себя достойно.

— Хорошо, я скажу. Я всегда думала, какого чёрта Ревекка в той башне не отдалась Бриану, засранцу и негодяю, который её там почти прищучил. Я бы на её месте так и сделала, а не лезла выбрасываться в окно.

— Нужно ли нам ещё что-то говорить о том, какой пол истинно аморален? — расплылся Костя, закинув ногу на ногу.

— Я отвратительна, — прошептала Ника, смеясь сама над собой и поглядев на официанта, призывая обратить на себя внимание и принести счет, — не все такие женщины, как я. Да, наверное, я аморальна и у меня не лучшие вкусы, но другие любят хороших.

— Да никто их не любит, Ника! — бросил Костя и запоздало прикусил себе язык, назвав её по имени. Она воззрилась в него острым взглядом. — Простите. Вероника Витальевна.

— Всё правильно, я явила свою негодную сущность и можно даже перейти на «ты», — шикнула она, топнув, оттого что официант прошел мимо, не заметив её.

— Правда? Ну, вы в любом случае меня на «ты» называть можете, как начальство подчиненного, — сделал вид, что не понял иронии Константин.

— Я деморализовываю собственным примером тебя, Костя. Ты посмотришь на меня, и будешь думать, что идеалы у всех так плохи. А ты любишь, возможно, хорошую девочку, которой нужен именно Айвенго, и ты мог бы им стать.

— Я не люблю хорошую девочку, Вероника Витальевна, — парень приказно окрикнул девушку в белом переднике, и потребовал рассчитать их. Ника заметила, как взросло он выглядел в этот момент. Самостоятельный мужчина, решающий всё в своей жизни, и если нужно, то грубо и быстро. Как это он не любит?.. Костя обернулся к ней. — Я влюблен в вас, Вероника Витальевна, и употребил обман, чтобы лучше узнать, чего вы хотите, потому что я готов на требующиеся поступки, даже негативного характера, чтобы завоевать вашу симпатию.

— Опять ты за своё! — как громом среди ясного неба пораженная, Ника едва не встала, но упала обратно. Что снова началось? Она расслабилась, и давала ему советы, а это под неё копалось! Как после этого доверять кому-либо? Собственные ученики врут! — Да, знаешь, твоё поведение убеждает, что на «вы» с тобой уже ни к чему. Зачем ты играешь во все это?

— Я не играю, я действительно хочу вас добиться, — уверено произнес Костя. Вероника не успела перехватить у него счет и он, не глядя сунув туда хорошую сумму, тут же вернул его официантке. Женщина поднялась.

— Забудь, о чем мы тут говорили, и вспомни о том, что я просила ко мне больше не приближаться, — на этот раз Ника говорила без приманок и умысла. Ей, и правда, стало страшно, как провел её этот юнец. Ни на миг нельзя терять бдительности, ни на секунду!

— Зачем же? Мечты должны сбываться и реализовываться, — Костя поднял со столика темные очки и пригвоздил их к носу. Встал рядом с Никой.

— О чем ты?

— В какой башне вас прищучить, Вероника Витальевна? — горячая волна краски и возбуждения окатила женщину, понимающую, что кроме побега её сейчас не спасет ни один довод. Она поняла, что готова даже сигануть в окно.

Урок шестнадцатый: В одну реку дважды беда не приходит одна

Оборвав разговор и не желая произносить ни слова, пока не обдумает новый фактор риска, из ниоткуда вытащенный Константином, и не продумает противодействие ему, Ника вышла из кафе, но парень шел за ней до самой остановки, чуть приотстав и молча, но упорно провожая её. Со стороны могло бы казаться, что они идут отдельно. Автобуса сразу не прибыло и, поскольку до метро можно было дойти и пешком, то женщина, чтобы не стоять и не искушать судьбу беседой со своим студентом, двинулась дальше. Лишние десять минут на воздухе не повредят сосудам. Кислород требуется для их здоровой работы, а от их работы зависит сообразительность.

— Вероника Витальевна! — всё-таки открыл рот молодой человек, стуча позади набойками дорогих ботинок. Ника посомневалась, реагировать или нет, идя и не оглядываясь. Но, в конце концов, как долго он сможет идти следом? Нужно ли ей это? Она резко затормозила и обернулась.

— Что-то ещё? — успев взять себя в руки, произнесла она уверено и спокойно.

— Мы не попрощались, это не вежливо, — улыбнулся Костя, нависая над ней, как тень огромной хищной птицы, которая могла бы летать над раненным на поле боя. Но Ника не чувствовала серьёзного ранения, только царапину. Её пощипывало и нужно бы скорее промыть и обеззаразить, налепить пластырь, чтобы никакая зараза, вроде любовных страстей, не проникла. А они наверняка передаются воздушно-капельным, так что дышать и сопеть на себя позволять не стоит всяким явно вирусноодаренным.

— Ну, что ж, до свидания, — в глаза ему сказала Ника.

— Почему вы убегаете? — не двинулся он с места, по-прежнему прижимая к себе тетрадь и книгу. — Не лгите, что я вам неприятен. Неприятным в лицо говорят всё, что думают, а вы уходите.

— А ты лжёшь, что я тебе интересна. Влюбленные красиво ухаживают и теряют голову, а ты хладнокровно пытаешься соблазнить меня неизвестно с какой целью, — парировала женщина.

— Вам нужна аргументация моих поступков?

— Я догадываюсь об истинных причинах… — хмыкнула Ника, отведя взор. Неудобно было произносить некоторые откровенные фразы в лицо тому, кто всё-таки являлся её учеником. Непозволительно.

— Постель? — смело озвучил Костя. Для него это было как медицинский термин, который необходимо употребить там, где необходимо. Никакого порочного подтекста. Женщина поджала губы, опять на него посмотрев. Весь её вид как бы говорил «это очевидно, стоило ли вслух?». — Нет, вы ошиблись. Мне это вовсе ненужно. Или я похож на озабоченного бабника? — Ника сдержала усмешку. Вот уж правда, не похож. Скорее на ботаника, но тоже не то… вообще, отнести Костю к какому-то определенному мужскому типажу было достаточно сложно. Прямота и лицемерие просто-таки совокуплялись в натуре молодого артиста, производя удивительное потомство, невиданное и непонятное, хамелионистое, обманчивое, и в то же время предельно ясное. Где, где граница выдумки и честности в словах этого человека?

— Тогда к чему этот вопрос о башне?

— Но это же ваша потаенная мечта, разве нет? — парень повел плечами. Женщина насторожено замерла. Зачем она только разоткровенничалась? Всё-таки стоило соврать. Мужчины всегда врут, чем же она хуже? — Вы зрелая женщина и, я принимаю это во внимание, вам скучны розочки, кинотеатры и потуги неопытного студента. Вам хочется чего-то более ощутимого и плотского, на что я готов пойти, потому что вы мне нравитесь.

— Хороший ход, но ты не заставишь меня поверить в то, что я хочу от тебя секса.

— Не обязательно от меня.

— И сам ты себя неопытным не считаешь, скорее наоборот. И я тебя не считаю неопытным, так что ослабить моё внимание не получится, ссылаясь на то, что ты неумелый и неопасный мужчина.

— А вы считаете меня опасным? — какое-то самодовольство проплыло по лицу Кости. — Так даже лучше.

— Лучше для чего?

— Для эмоционального состояния. Вы будете пытаться от меня убегать, а вечно убегать невозможно.

— Догонять вечно невозможно тоже, — угол, на котором они стояли, был на удивление тих и не тревожим никем. День, как назло, хорошел и расцветал всеми красками великолепия летней погоды, хоть и была осень. Всякий нормальный человек захотел бы не спорить, а дружески смеяться и гулять. Но над парой сгущалась аллегорическая туча схватки настроений и интеллектов, которую эффектно изобразили бы мультипликаторы, стягивающуюся, посверкивающую, серо-черную, сразу разражающуюся бурей, без предупредительного накрапывания. Ника шагнула вперед и уперлась в Костю, коснувшись косточками пальцев, придерживавших портфель подмышкой, его груди. — А если я вдруг побегу навстречу? Сам-то убегать не начнешь?

— Зачем же? — не потерял самообладания парень.

— Как зачем? Приятно быть охотником, а не жертвой. К тому же, добившись желаемого…

— Ещё раз уточню, что секс тут желаемое не для меня, — напомнил Костя. И почему Ника не могла представить себе мужчину, который бы стремился к женщине, не хотя её физически? Разве такое бывает? На старости, может быть. От одиночества. Но это не тот случай. Тем более молодой юноша, которому в самый раз кидаться на подвиги по специальности «любовник»… не для разговоров же ему, в самом деле, женщина? — И что это за мнение об отношениях между мужчиной и женщиной? Охотник, жертва… это ваша социология учит тому, что человек человеку враг? Я не охочусь. У меня даже нет оружия. Охотится хищник на травоядное, а мы с вами определенно одного вида.

— Нет, вы — мужчина, а я — женщина, — непререкаемо подчеркнула Ника, которую жизнь научила, что два человеческих пола совершенно разные во всем, и в понимании мира, и в поведении, и в способе мышления.

— Нет, вы самка моего вида, — с ехидством превосходящего возразил Костя, — и я не собираюсь с вами враждовать.

— Но ведешь себя ты агрессивно, — не отступала Вероника, не дававшая сбить себя с толку. За этими медоточивыми речами что-то крылось, но что? Даже не ум, а интуиция уже пошла в атаку, и это шестое чувство подсказывало, что не всё здесь так просто.

— Агрессия — это здоровое проявление мужского характера, мы разрушители от природы, что поделать.

— И что ты хочешь разрушить в этот раз? Мою преподавательскую репутацию? — прищурилась женщина.

— Ледяную стену, за которой вы прячете своё сердце, — приглушенно прошептал Костя, предварительно сняв солнечные очки и посмотрев ей в глаза. Ника чуть не засмотрелась в них, поэтому заставила себя закатить свои, в жесте уставшей от глупостей. Этот маневр дал ей две секунды на то, чтобы опомниться и стряхнуть с ушей роллтон, доширак, спагетти и, похоже, ещё несколько видов лапши, толково развешиваемой парнем по вкусовым качествам.

— Думаю, для начала тебе стоит сломать свою собственную.

— Вам кажется, что я не умею любить?

— Ты ещё помнишь сегодняшнюю лекцию? — приподняла любопытно брови Ника. Костя кивнул. — Мне кажется, что в тебе не хватает нескольких качеств для этого чувства.

— В таком случае, в себе мне нужно не ломать, а строить, — подытожил молодой человек, — будете моим Пигмалионом? У вас ведь профессия, в принципе, близка к скульптору. Педагоги лепят личности.

— Личность нельзя слепить. Для неё нужна врожденная величина.

— Так, по-вашему, я безнадежен?

— По-моему, ты достаточно взросл, чтобы понять это самостоятельно, — Ника внезапно улыбнулась и, расслабившись всем телом, отшагнула назад, окончательно приготовившись уйти, — я доцент, а не нянька, Костя. Хочешь любить — люби, не можешь любить — значит, плохо хочешь.

Махнув ему рукой, она развернулась и ушла. Молодой человек закусил губу, задумавшись над её словами. Игра игрой, спор спором, но во всех этих диалогах было столько изысканных мыслей, смака, роскоши! Столько науки! Его разум чувствовал себя привередой, оказавшимся там, где всё идеально и выполняется точь-в-точь, как он требует. Определенно, если бы он выбирал, в кого влюбляться, он бы хотел любить именно такого склада женщину. Внешность? У Кости никогда не было по ней определенных предпочтений, поэтому, конечно, погружаясь в битву духа, тело отзывается постепенно не меньшим интересом. Ника слишком умна, чтобы проглотить ложь, тем паче то лакейство, которое проповедует Тимур. Пока что её удалось сбить с толку и запутать. Породив в ней сомнение в самой себе, в её убеждениях и идеях, проще будет навязать ей что-то инородное. Он уверен, она сможет влюбиться и полюбить, только наживка должна быть достойной, на мотыля она не клюнет. Крупной рыбе — крупную блесну.

Аудиокнига не помогала, шум общественного транспорта тоже, и пчелиный рой звуков и картин жужжал на заднем плане страхами, когда Ника добралась до дома. Это был ужасающий страх надежды. Нет ничего хуже надеяться и ждать, когда это провально, не будет оправдано. Это был кошмарный страх веры на просторах благополучного безверия, в котором она жила больше десяти лет. Мужчины не умеют любить, сами того не осознавая. Все их привязанности временные, скоротечные, проходящие, не моногамные, условные. Ника знала это, и переубедить её было уже невозможно, надежда была не в том, что Костя, действительно, мог бы в неё влюбиться, а в том, что она захочет его любви. Она не хотела, чтобы в ней просыпалось желание любви, потому что ненавидела заранее обреченные на неудачу желания. Любовь мужчины заполучить невозможно, как невозможно приручить единорога, поймать фею и съесть амброзию, в общем, коснуться вещей, которых не существует. Да, мужчина может привязаться и пострадать, ухаживать, добиваться какое-то время, быть рядом, но никогда — НИКОГДА! — то, что предлагает мужчина не удовлетворит её женское видение идеальных и правильных чувств. Они будут слишком мелки, бессмысленны, непостоянны и дешевы, эти чувства.

От этой эпопеи, заведенной Костей, надо было как-то избавляться. Для начала выкинуть её из головы, потому как все сигналы идут из неё. Но помимо мыслей о любви, Нику охватило физическое возбуждение, и с ним тоже стоило расправиться. Выдавить из себя ненужные страсти сразу с двух сторон. Наметилось два плана, один духовный, другой материальный, и Ника взялась воплощать их немедленно.

Телесные желания, к счастью, ей сейчас было куда деть. Как вовремя возник этот Баскаев (но и неспроста!). Женщина позвонила ему и упросила заехать к ней следующим вечером. Да, делает первый шаг, да врет, что собирается с ним всего лишь погулять где-нибудь, но ничего страшного. Ей главное получить своё, и лучше от этого статного жеребца, не сведущего в тонкостях умных женщин, чем от змея-искусителя в обличье Константина, который, прикрываясь фиговым листом неопытности, заставит вкусить с древа познания, дознания, самосознания, подсознания и выпить яд цикуты, аки когда-то Сократ. Нет уж, секс так секс, без всяких мудрствующих примесей. Ну, а для духовного очищения и развития был верный давний способ.

Ника позвонила по городскому телефону на другой конец Москвы и, подождав, когда там подойдет к трубке древний, но ещё полный жизни и внутренней молодости старик, доктор психологических наук, её коллега-преподаватель с факультета психологии, она устало выдохнула:

— Владимир Петрович? Доброго вечера! Когда у вас завтра есть свободный часок? Мне очень нужно с вами посоветоваться. Да, я стала забывать психологию, и мне нужен дополнительный курс лекций.

Урок семнадцатый: Нечего на зеркало пенять, коли у соседа трава зеленее

Не хватало кушетки и подобающей обстановки кабинета типичного психолога. Профессор Владимир Петрович был куда консервативнее, и принял Нику в лекционном зале, где закончил последнее занятие, сев с ней на стулья за первой партой. Однако чувствовала она себя всё равно как пациент, благодаря своему внутреннему состоянию, а не располагающему взгляду по-отечески добрых глаз старого преподавателя. Они-то как раз приободряли.

— Что тебя заинтересовало, Ника? — спросил он, внимательно разглядывая её лицо, которое могло обмануть кого угодно, только не его. Опыт и полвека изучения людей не пропадали даром.

— Скажите, если у человека есть склонность к чему-то — это можно исправить? Изменить его вкусы?

— Разумеется, можно, — подал надежду профессор, — травмировать лимбическую систему, — он тут же посмеялся, вызвав улыбку на лице той, которая когда-то была его ученицей, — мы же в течение жизни постоянно слушаем разную музыку, любим разные фильмы, меняем всё, от одежды, машин, до друзей и мест жительства. Меняемся мы — меняются вкусы, а уж у вас — женщин! — старик коварно погрозил пальцем, — у вас и любимый цвет-то от погоды зависит, а настроение от фазы луны.

— То есть, причина приоритетов и выбора — гормоны и химические процессы организма? — задумалась Ника, ища разгадку не чему-то, а самой себе, и желая избавиться от того, что сломало ей всю личную жизнь десять лет назад. Она всегда имела храбрость признать, что её вина тоже присутствует, и будь её мозги тогда в порядке, как теперь, то не наступила бы на грабли. — Можно ли всё объяснить анатомически? Выпил витамины — стал веселее, пустырника — спокойнее, кофе — бодрее. Значит, при запуске чего-то в метаболизме, или гипоталамусе, можно избавиться от лени, язвительности, полюбить блюда, от которых раньше тошнило? Верно?

— А почему бы нет? — как прожженный научный сотрудник, профессор Владимир Петрович никогда не отрицал ничего. Он допускал возможность всего и всё ставил под сомнение. От этой манеры многие уставали, либо же подхватывали и становились такими же. Ника когда-то относилась к первым, теперь перешла по вторую категорию, означавшую и возрастное пересечение определенной черты. — Если не хватает кальция, то хочется грызть мел, если не хватает железа, то лёд. Знаешь, сколько всяких вещей хочется, когда чего-то не хватает организму? — седовласый дедушка, не теряя юношеского задора, похлопал Нику по плечу, не разучившись вводить в краску противоположный пол, хоть сам давно от него ничего и не хотел.

— Я-то знаю, — откровенно призналась она, как давнему другу и наставнику, — ладно, пойдем по прямой. Владимир Петрович, мне всё время, сколько я себя помню, нравятся плохие мужчины. Отрицательные. Негодяи. Заведомо мерзавцы и паршивцы. Умом я понимаю, что это неправильно, и знаю, что надо любить хороших, порядочных и надежных мужчин. Скажите, почему я не могу вызвать в себе отвращение к этим типам? Почему они всегда манят?

Пожилой мужчина подобрал улыбку в тактичную, и замолчал, как мастер боевых искусств, учащий выдержке и терпению. Профессор думал и, было ощущение, что он знает ответ. Но не каждый ответ, понимая его, можно донести до слушателя. Есть вещи, которые стоит осознать изнутри.

— Я думаю, — начал преподаватель после длительной паузы, — что ты наверняка уже разобралась с тем, что именно тебе нравится в их поведении? Ты можешь сказать, чем конкретно они тебе приятнее положительных?

— Непредсказуемостью, — выпалила Ника сразу и притормозила, чтобы добавить что-нибудь ещё, — я не знаю, о чем они думают, и это интересно. Я знаю, что они умеют рисковать, поступать резко и жестоко, а это требует храбрости. Я вижу их более мужественными. В конце концов, они умеют вести себя с женщинами, пусть это и обман… но ведь простые парни никогда не схватят за плечо, прижав к стенке и не наговорят сотню безумств, от которых снесет голову, не швырнут в… — Ника осеклась, подняв глаза и зардевшись, — простите.

— Ты описала страстного мужчину, а не злодея. Неужели ты считаешь, что добру не присуща страсть?

— Я с подобным не сталкивалась. Хорошие мужчины заботливы, и они побоятся оставить на тебе лишний синяк и сдувают пылинки, а от этого хочется зевать…

— Тебе не нравится, когда о тебе заботятся?

— Нравится! То есть… я же говорю, я понимаю, что это правильно и так и должно быть. Умом. Но мои чувства живут отдельно от меня. Они просыпаются, только когда эти нежности пропадают в небытие, когда становится опасно, тревожно, когда хватаешься за голову и мучишься догадками, любит или не любит тебя человек?

— Обычная ситуация чересчур благополучного детства, — выдохнул профессор, — чем больше мы наедаемся сладкого детьми, тем сильнее любим соленое и острое, когда вырастаем. Я прав? Тебя баловали родители?

— Не то чтобы баловали, — Ника вынужденно согласилась, — я младшая из трех детей, в семье у нас все друг друга любили, никто никогда не кричал, ругались редко, не били и ремня не давали подавно. Наша семья самая обычная, но, вы правы, очень нежная и крепкая.

— Нужно ли говорить, чего не хватает твоему организму? Он полон заботы и ласки, и, конечно, для гармоничности не хватает их противоположностей.

— Разве может не хватать чего-то вредного и плохого?

— А как же? В малых дозах в человеке присутствуют даже яды. А как становятся наркозависимыми? Попробовал один раз — и всё, тянет. — Женщина покачала головой.

— Но мне нравились засранцы ещё до того, как я попробовала хоть одного. Что это? Генетика? Предрасположенность? Нет, моя мать счастлива с отцом, а он прекраснейший человек. И она сама очень хорошая. Не в пример мне, первой заразе университета, которую ненавидит большинство студентов.

— Ты добровольно выбрала свой путь и ведешь себя так, ты же знаешь, — прочитал её профессор, — в душе ты отзывчивая и добрая девушка…

— Я уже давно не девушка, не льстите мне, — отмахнулась наигранно-кокетливо Вероника, — да, противоположности притягиваются, и чтобы не притягивать ничего мерзкого, я предпочитала стать мерзкой. Думала, тогда полюблю хороших, но, видимо, внутри меня, в глубине, ничего не изменилось. Всё это наносное. Может, я мазохистка?

— Ты так издеваешься над ребятами на экзаменах, что никогда не поверю. Скорее садистка.

— Нет, а что? — женщина откинулась на спинку, скрестив руки на груди, — сначала доминируя я, а потом хочу, чтобы доминировали надо мной. Сколько начальников и влиятельных людей дома оказываются тряпками и, вообще, с сексуальными девиациями? Я прихожу к мысли, что у меня патология. И её нужно как-то подлечить.

— Вот видишь, если ты не испытываешь удовольствия от своих мучений, то ты не мазохистка. Они-то упиваются тем, как им плохо и ни за что не откажутся от новой порции унижений и страданий.

— Тогда что же? Мне просто не давали ремня в детстве, и это искорежило моё взросление и формирование психики?

— Для того чтобы жить, нужно чувствовать, — старик взял её тонкую руку своей сухой и твердой ладонью, — как женщина очень высокого интеллекта, ты не можешь довольствоваться малым, не можешь не иметь чувств, не можешь не понимать их великого значения. И чувствовать нужно разное, не только радость, но и горе, не только смех, но и слезы. Но, скажи, как много ты чувствуешь в своей жизни?

— Я влюбилась однажды… ещё в университете… это принесло мне слишком много боли, и с тех пор я стараюсь не попадаться на удочку.

— Ничего не скажешь! Один кратковременный раз за тридцать пять лет — этого достаточно! — посмеялся беззлобно старик, и Ника повесила нос. Да, этого мало, но где ему понять то, что она испытала тогда?

— Дело ведь не в том, что я не хочу любить, а в том, что я не хочу любить тех, в кого могу влюбиться и, тем более, не хочу любить безответно.

— Чтобы научиться побеждать, нужно уметь и проигрывать! — стукнул указательным пальцем по столу старик и несколько раз потыкал им на месте. — Ты что, боишься любить бескорыстно? Тебе нужно заранее знать, что что-то получишь взамен? Капиталистка! Ошиблась однажды и решила, что судьба к тебе слишком сурова, спряталась? Проигранная битва — это не проигранная война! Ты ничему не научилась, если уходишь от брошенных вызовов, вместо того, чтобы отвечать на них.

— Да я же не против! Лишь бы достойный был кандидат…

— Так сделай его достойным.

— Это невозможно, если сам он не хочет…

— А ты заставь захотеть.

— Это невозможно.

— Ты доцент или школьница? — Владимир Петрович нахмурился седыми бровями. — Ника, когда любишь, то никогда не назовешь человека плохим, будь у него прорва недостатков, ты ему все их простишь и отнесешься к ним снисходительно. О какой же любви ты говоришь, если всегда остаёшься при мнении, что любишь плохого? Ты никогда до конца не погружаешься в любовь, ты противостоишь объекту и затаиваешься, предвкушая какое-то зло, ожидая его. Ты не пытаешься соединиться и стать союзницей для любимого человека, ты всегда по другую сторону, на которую собственноручно себя выгоняешь.

— Но это произошло после того случая…

— Так ли это? А, может, тот случай произошел, потому что ты всегда делала такую расстановку? — Сколько раз с тех пор она приходила к выводу, что первая трагедия её любви и любовью-то, в итоге, вовсе не оказалась! И сейчас, когда уже совсем забылись детали и даже малейшие чувства, Ника хорошо понимала, что ничего со своим первым парнем общего не имела, кроме секса. Ни о каком единении речи не шло. Он был говорлив и ярок, постоянно таскал её в компании своих, таких же пустых и благополучных друзей, где умные и духовные темы были не к месту, поэтому она никогда не делилась с ним своей страстью: наукой, социологией, не обсуждала с ним прочитанных книг, знала — ему это покажется глупым и ненужным, поскольку никак не относилось к материальному миру. Она часто приукрашивала стоимость своих вещей и старалась соответствовать ему, поскольку он был богаче и, несмотря на свою порядочность и интеллигентность, в упор не наблюдаемые в её бойфренде, Нике казалось, что он лучше неё и она его недостойна, даже когда замечала, что он напыщенный дурак. В конце концов, она не была с ним самой собой и постоянно осознавала, что они разные. Она даже не попыталась открыть себя ему такой, какой была. Стеснялась от неопытности, не умела, не видела смысла. И его она не принимала таким, какой он есть. Хотелось перевоспитать, научить чему-то, навязать свои ценности, чтобы перестал грезить деньгами, шмоткаим и машинами. Да, она противостояла ему и, несмотря на то, что считала себя влюбленной, никогда не бывала с ним до конца откровенной. Владимир Петрович по теням на её лице выяснил всё, что ему требовалось. — Ника, я думаю, что даже тогда тебе было больно от того, что это ты допустила ошибку. Ты себе не могла простить, а не ему. Твоя самоуверенность страдала, а не любовь. На самом деле, я думаю, от настоящей любви-то ты никогда ещё не изводилась. Да и разве можно страдать от настоящей любви? Никогда. Она приносит только счастье, иначе она фальшивая. Кто бы ни был её объектом.

— Да, и любовь — это способность, и не зависит от того, есть ли кому её дарить, — смиренно вспомнила доцент кое-что из всё того же Фромма, которым так увлекся её дражайший ученик.

— Верно, и если ты так неистово способна обожать социологию, то уж на какого-нибудь парня тоже снизойдешь, — засмеялся профессор, — если избавишься от своего эгоизма. Ты индивидуалистка, Ника. Ты считаешь, что достойных тебя мужчин не существует в природе, что все они не так умны, все очевидны и прозрачны — в большинстве, может, так и есть, — ты поставила мерилом ценности то, что имеешь сама — интеллект, и по его шкале меришь других, плевав на богатство, красоту и другие качества. Ты не допускаешь даже мысли, что кто-то дотянется до тебя, а тех, кто тянет на достойного, ты нарекаешь плохими, нейтрализуя равенство и смотря сверху вниз, чтобы тебе было спокойнее. Тогда ты не теряешь ощущения своей избранности и чувствуешь себя хозяйкой положения. Я не прав?

— Возможно, правы…

— Любви без равенства нет! Двое должны бороться с обстоятельствами, а не друг с другом.

— Значит, с моими вкусами всё нормально, и проблемы, как обычно, внутри меня?

— Думаю, что со студенческих времен ты сильно изменилась. Смогла бы ты влюбиться в того, кого любила тогда? — Ника едва не засмеялась. Она как-то видела фотографию своего бывшего в социальной сети. Округлился, поплохел, черты давно потеряли какую бы то не было привлекательность для неё, а его глаза, полные поверхностного фатовства и ограниченности, кричали Нике о том, что она была слепа в молодости. Только идиотка будет мучиться по такому типу. Что ж, а вкус-то её, действительно, изменился и тот, кто был максимально приближен к образу тех, на кого она западала в университете — Тимур, сейчас никак не смог бы пробиться в её сердце.

— Знаете, вы правы, — женщина поднялась, — мне нужно избавиться от страхов. Полюблю я кого-то или нет, всё-таки с возрастом нужно становиться добрее и мудрее. Десять лет одиночества — это большая честь тому, в ком я ошиблась…

— Опять надменность и чванство?

— Извините… — потупилась Ника, — и вообще, я пришла с тем, что мужчины плохи, а ухожу от вас с тем, что плоха я! Вы сексист, поддерживающий свой пол.

— Ты уходишь с простой истиной: хочешь изменить мир — начни с себя. Но дело-то не в перемене вкуса. Ты считаешь негодными всех мужчин. Умных и красивых — плохими, а добрых и заботливых — скучными. Научись любить человека любым, а не за качества, и тогда тебе никогда не будет страшно за свои чувства.

— Что ж, тогда сначала мне нужно найти подходящего человека, — хмыкнула Ника, направившись к двери, — хотя разве такое ищут специально? Судьба всегда находит сама…

— Начни с того, что полюби людей в целом, не будь злюкой, — посоветовал ей в спину профессор.

— Не будь злюкой… — повторила шепотом она, недовольно прожевывая эти слова, и громче добавила, — хорошо, с первого же встречного! Кого увижу за этой дверью, на того распространю своё внутреннее тепло. До свидания!

Распахнув дверь, Ника едва не расшибла Костю, занесшего руку для стука. Он уронил тетрадку, сопровождавшую его, как Санчо Панса Дона Кихота, а она едва успела перехватить свой вечный портфель.

— Добрый день, Вероника Витальевна, — поздоровался студент, присевший за тетрадью и посмотревший на неё снизу вверх. Поблагодарив себя, что не ходит в юбках, она хотела с вызовом глянуть свысока, но опомнилась. Первый встречный, которого надо одарить любовью! Может, счет начать с дверей университета, а не лекционного зала?

— Ты что тут делаешь? — прикрыла за собой Ника, надеясь, что парень только подошел и не слышал её тирады.

— Вы как-то послали меня… — выдержав заминку, Костя улыбнулся. — … на дополнительные лекции по психологии. Я решил заглянуть к профессору, спросить кое о чем.

— Интересно, о чем же? — отползла спиной по стене женщина. Коридор был неприятно пуст.

— Вам правда интересно, что меня беспокоит?

— Зачем же я иначе спрашиваю?

— Из вежливости?

— Мы с тобой похожи на вежливых людей? — Костя сиял, как нечисть, проскочившая в ворота из потустороннего мира в День Всех Святых.

— Я хотел спросить у мудрого человека, как добиться взаимности у мудрой женщины.

— Даже мудрая женщина всего лишь женщина, — Ника остановилась на безопасном расстоянии и серьёзно воззрилась на певца, — я сегодня вечером встречаюсь с твоим Баскаевым. Можешь потом спросить у него, как он добился меня.

— Он не мой. И это же неправда, — потемнело лицо Кости. Он подошел к Нике.

— Что мы встречаемся?

— Что он вас добился, — пальцы начали щелкать в кармане авторучкой, — он вам не нравится, зачем свидание?

— Очень даже нравится, поверь мне, — женщина подняла руку и, задержав её, вдруг опустила на предплечье Кости, уставившись в эту же точку. Смотреть ему в глаза, когда его касаешься было невозможно почему-то. Щелканье прекратилось. Ника удивилась тому, как он без слов понял её сигнал. Его нервы держатся в узде, но пыл он выплескивает вот в таких едва заметных жестах, как насилие над ручкой. И её прикосновение успокоило его. Хотя она тронула даже другую руку. Разве можно сыграть такое понимание и замирание при ощущении женщины, которая бы не нравилась на самом деле? Нейролингвистическое программирование почти точная наука. — Как ты там говорил? Я хочу секса, неважно от кого. Скажешь, что это аморально для женщины?

— Нет, скажу, что этой ночью я буду грызть зубами подушку, потому что на моём месте Тимур. — Ника округлила глаза, ахнув в душе от тона, которым выпалил фразу Костя. Она была полна пожара, закрытого в металлический ящик, в ней была желчь, в ней были стоны всех несчастных героев, но они принадлежали не проигравшим, а злобно жаждущим реванша. Глаза стеклянно моргнули один раз, губы не дрогнули, Костя внешне был спокоен.

— Что ж… кому-то всегда везет больше. Впрочем, сомневаюсь, что ты не уснешь глубоким сном до того, как начнется что-либо интересное, — выдавила Ника, покашляв и отвернувшись вбок. Молодой человек нагнулся к уху, открывшемуся ему.

— По крайней мере, я честно усну в одиночестве, не заменяя того, кого хочу, лишь бы кем-нибудь, — выпрямившись и расправив плечи, Костя отступил, — надеюсь, Тимур справится с ролью Бриана.

— Времена не те, к сожалению, — поправив рукава, Ника пошагала по коридору и бросила назад, — роль Бриана принадлежит мне, и остается надеяться, что Баскаев не станет пытаться спрыгнуть с восьмого этажа.

Урок восемнадцатый: Старый конь один в поле не воин

Баскаев надел лучший костюм, спрыснул себя свежекупленной сандалово-гибискусово-мятной туалетной водой, приобрел букет роз цвета крови, в которой немного понижен гемоглобин и, звездный, недосягаемый для миллионов, дымящийся от лоска, заехал за Никой для того, как он думал, чтобы сходить с ней куда-нибудь, в ресторан, кино или на выставку — ему было всё равно. Куда дама захочет, там он и потерпит необходимость угождать ради конечной цели. Тем более, игра давалась всё легче. Женщина была всё приятнее и приятнее, азарт и невидимое соперничество с Костей подстегивали. Жизнь переливалась перламутром речного жемчуга от интриги и чего-то нового, ранее не испробованного. Затаскивать в постель Тимуру приходилось часто, а затаскивать в любовь — ни разу. Интересно, младший друг вообще что-нибудь предпринимает? Они как-то редко говорят о деле, и тот похож на до сих пор строящего стратегию. Если Костя продолжит медлить, то победа наверняка будет в кармане у него — Тимура.

Дверь открылась и, романтично уткнувшийся в охапку цветов, молодой мужчина встретился глазами с Никой. Волосы её впервые были распущенны и слегка подкручены, глаза тонко подведены и лучились сексуальным озорством.

— Прекрасная дама моего сердца, — Тимур протянул букет, чтобы произнести «это тебе», но в этот миг обзор открылся ниже подбородка Вероники, и он увидел, что она стоит лишь в красном кружевном белье и черных чулках на подвязках, да ещё и на высоченной шпильке. Забыв, что собирался произнести, Тимур поперхнулся воздухом вперемежку со слюной где-то на уровне диафрагмы. — Ника…

— Проходи, — взяв в одну руку цветы, другой она потянула его за галстук, заставив пересечь порог, и жарко поцеловала в губы, захватив инициативу, — я дома одна.

Хватаясь за дверной косяк и, понимая что это глупо и отпуская его, Тимур зачем-то скинул ботинки, но, поскольку женщина удалилась с розами на кухню и оставила его, он остановился, не зная, что делать дальше.

— Закрой дверь! Сейчас только налью воду в вазу… — мужчина послушался и повернул ключ в скважине, соображая, стоит ли намекнуть Нике, чтобы одевалась или… она же говорила, что теряет интерес после одной ночи! Нельзя же допустить это так быстро? А вдруг она рисовалась? Как же быть? Впервые в жизни у Тимура возникла паника перед реальной возможностью секса. Рука невольно коснулась кармана, где на ПМЖ прописались презервативы. Ладно, хоть что-то предусмотрено, на крайний случай.

Хозяйка дома вернулась с кухни всё такая же соблазнительная, пусть в её бюстгальтере и нечем было хвастать, и всё же полуобнаженная женщина в нижнем белье — это как конверт с зарплатой, даже если в него мало положили, всё равно возьмешь. Тимур провел ладонью по своим уложенным муссом волосам и, стараясь не глазеть на почти голую фигуру, развел руками, как бы предлагая Нике положить в них свои ладони.

— Так… мы идем куда-нибудь? Я рано заехал?

— Нет, вовремя, — проигнорировав руки, она вклинилась между ними и обвила талию Баскаева, — я решила, что грех не воспользоваться моментом… разве не удачно совпало?

— Да, конечно, но… — если он скажет «не слишком ли мы торопимся?», то это будет как-то подозрительно. Что же делать, что делать?! — А точно никто не вернется в ближайшее время?

— Не раньше, чем через пару часов. Нам же хватит этого? — прижалась к нему Ника, и на спине его выступил пот. Ну, разумеется, хватит, какие вопросы! Отпираться? Поддаться? Вопросов-то, оказывается, море. С него потянули пиджак. Позволив стянуть его за рукава, Тимур смелее окатил взором «возлюбленную» и, полагаясь на фортуну, схватил Нику в объятья. Та довольно улыбнулась.

— Ты сегодня просто изумительна… — он наклонился с высоты своего роста, чтобы покрыть поцелуями её кожу, от изящного уха до ключицы. Поглаживая лопатки, Тимур мягко касался губами всё ниже, разогревая и себя заодно. Кровь начинала бурлить, и возбуждение чувствовалось, но почему-то не там, где надо. Ему хотелось, но… да что же это такое? Мужчина продолжал ласки, опустившись к груди и пользуясь верным методом: обнаженный сосок всегда поднимает нужную мышцу, а уж вырванные стоны… Ника простонала, но ничего не менялось в организме Тимура, из-за чего он стал паниковать ещё сильнее, чем едва войдя в квартиру.

— Тебе самому доставляет удовольствие прелюдия? — вдруг спросила Ника. Артист замер, размял мимикой напряженные черты и поднял к ней лицо.

— Мне доставляет удовольствие доставлять удовольствие тебе.

— В таком случае, ты всё делаешь неверно. — Баскаева пронзила дрожь отчаяния и давно забытое ощущение первоклассника, когда тебя, неподготовленного, вызвали к доске. Ника взяла его за руку и, пятясь, не отрывая от него своих глаз, повела его в спальню. — Я не поклонница прелюдий. Я люблю горячий секс слету. Так что не стесняйся своих желаний, Тимур. Возьми меня!

Ошалевший мужчина, ещё пытающийся соединить в голове две картинки: строгой преподавательницы в очках и этой развратной дамочки перед ним, механически развязывал галстук свободной рукой и уговаривал себя не пугаться, а спокойно восстать из спящих и отодрать эту похотливую сучку. Однако даже грязные ругательства в мыслях и перечисление всех её прелестей не очень помогали. Женщина, которая не любит прелюдии! «Господи, ты послал мне идеальную партнершу, но почему так не вовремя?!» — взмолился в мыслях Тимур, забирая Нику в охапку и швыряя её на кровать. Едва он оказался на ней, как она толкнула его и, перевалив на спину, оседлала, тряхнув своими длинными, слегка каштановыми, локонами.

— Ну что, жеребец, покатаемся? — облизнулась она, расстегивая пуговицы на его рубашке, пока Тимур проклинал мертвую тишину под ширинкой, подведшую его впервые в жизни…

… Ника смотрела на потолок без обычного близорукого прищура. В белой поверхности рассматривать было нечего, и она уставилась в никуда. Обнаженные под шелковистой простыней, безрезультатно проведшие около часа, они с Тимуром замолчали, упав на спины. Но ей и близко не было так неуютно и дурно, как было ему. Подобного кошмара он не хотел бы даже во сне увидеть. Как и для любого мужчины, слабая потенция для него являлась позором и отдаленной перспективой дряхлой старости. Но сейчас?! Черт подери, что произошло? Божья кара? За что? Ника, на самом деле, начала возбуждать его, и тем сильнее он её хотел в мыслях, что ничего не вышло по его же вине. Вина была настоящим бесчестьем, болезненным ударом по самолюбию и безупречная репутация отменного любовника вдруг вздумала рассыпаться. Тимур переплел пальцы на уровне паха, стыдясь взглянуть на женщину рядом.

— Прости, я не знаю, что со мной…

— Наверное, я тебя напугала? — без сарказма, очень заботливо и дружелюбно поинтересовалась Ника.

— Нет! Что ты… — Баскаев покосился мельком несколько раз в сторону и заметил, что несостоявшаяся любовница перевела свои умные очи на него. Пришлось ответить взглядом, чтобы не терять хоть какой-то решительности. Ситуация требовала хотя бы моральной компенсации и реабилитации любыми средствами. — Я на самом деле и мечтать не мог о том, что ты окажешься такой…

— В самом деле? — Ника легла на бок и положила ему на грудь ладонь. Её всё ещё завораживало это мускулистое мужественное тело, и желалось его, на себе, под собой, в себе. Неудовлетворенность затаилась внизу живота и свернулась клубком, обижаясь и брыкаясь задней лапой. Такой шикарный макет сексуальной машины! И такое нулевое КПД. Пальцы принялись бродить по упругим кубикам под гладкой кожей, насыщаясь эстетически. Глаза тоже поедали всё это. Ника закинула свою ногу на его. Оторваться было трудно, поверить в то, что ничего всё же не состоится.

— Да, ты просто… ты неописуема, Ника! — Тимур провел кончиками пальцев по её щеке. Эталон любовницы, вот бы такую, в реальность, без этой игры в того, кто её завоюет. К черту любовь, где ещё такую бабу встретишь? Но нельзя, надо закончить начатое. Если он вообще теперь сумеет кончить. Ебись всё конем! Черный день календаря. — Мне, наверное, лучше уйти?

— Почему это? — удивилась Ника и, опомнившись, что это всё тот же Баскаев, который, скорее всего, никогда в серьёзных отношениях и не бывал, и что такое настоящая интимная чувственность знать не знает, бархатисто засмеялась, — ты никогда не болтаешь с женщинами после секса?

— Ну, то после секса… — конфузливо признал он, отворачиваясь. Ника поймала его за подбородок и развязно поцеловала в уголок рта, пройдясь после этого языком по губам.

— Неважно. Так о чем ты обычно с ними говоришь? — по затянувшемуся молчанию доцент убедилась, что никогда он этим не занимался. Засыпал, отвернувшись к стенке, не иначе. Она не стала испытывать его дольше. — Эх ты… — взяв его руку, она натянула её на себя, повернувшись к нему спиной. Поддаваясь её бессловесным указаниям, Тимур обнял Нику под грудью, поцеловав за ухом. Она улыбнулась. Ничего, он ещё научится у неё быть нежным и заботливым! — Женщину следует одаривать лаской после секса не меньше, чем до. А то и больше. И говорить с ней.

— О чем же? — прошептал Тимур. Кажется, в его интонации впервые прорезалось что-то неподдельно любопытное.

— О чем угодно. Хоть о смысле жизни.

— Рассуждения о смысле жизни вредят психике, — хохотнул мужчина. Ника так тонко увела их от акцентирования на его фиаско, что он преисполнился благодарности.

— Если зациклиться на чем-то, то что угодно повредит психике, — отразила каверзу женщина, — а немного покумекать над высоким всегда полезно. Даже если ответа никогда не сыщется.

— Зачем же заниматься заведомо безрезультатным делом? Это какая-то пустая трата энергии.

— Правильно, отсутствие прагматизма, практической выгоды. А как это называется? Бескорыстием. Не ты ли говорил об альтруизме и односторонней отдаче? — но Тимур, не то набравшись от Ники, не то поумнев самостоятельно из-за всех вынужденных хитросплетений, не дал загнать себя в ловушку.

— Бескорыстно заниматься ерундой и бескорыстно отдавать что-то нуждающимся — не одно и то же. Самоотдача и жертвы, мне кажется, хороши только когда хоть кому-то приносят пользу. Иначе это безумие.

— Знаешь, если так подумать… то дарение ради пользы кому-то — это тоже эгоизм. Нам нравится быть дарителями, одаривать, чувствовать через это превосходство, мы ждем благодарность от того, кому даём, или восторга и уважения от публики. Пусть не осознано, а подсознательно. Почти девяносто процентов людей, участвующих в благотворительности, перестали бы это делать, если бы заведомо знали, что никто не узнает об их поступках. Ты бы продолжал меценатство, если бы оставался анонимом? Нет, и не спорь. Тебе бы даже твоё кредо подобного не позволило. Щедрость должна быть на виду, это тоже рекламная акция. Так что, если хорошенько подумать, то бескорыстие в пустоту гораздо благороднее, чем бескорыстие для кого-то.

— Это ты загнула… наспех и ответить нечего, — хмыкнул Тимур, задумавшись и, тут же ухватив другую мысль, не выдержал, чтобы не озвучить её, — я не говорил с женщинами после секса, потому что с ними не о чем было разговаривать. Обычные их фразы после финиша: ты же меня любишь? А мы поженимся? А что ты мне подаришь? А куда мы завтра сходим? Ника, ты не представляешь, почему с годами перестаешь хотеть говорить после секса. Потому что не хочешь слушать глупости.

— Женщина всего лишь хочет убедиться в том, что ты не потерял к ней интерес после полученного. А если она подобный страх испытывает, то это вина твоего поведения. Ну и её недальновидности, наивности. Если она видела, что твой интерес основан только на случке, а ей хотелось большего, какого черта она соглашалась на постель? Мне никогда не понять. Вернее, я понимаю, но искренне соболезную девушкам, которые не в силах поумнеть и развиться для того, чтобы не совершать подобных ошибок раз за разом.

— А ты… стало быть такого страха не испытываешь?

— Но мне не нужно от тебя ничего большего, — повернув лицо через плечо, Ника встретилась с ним нос к носу. Тимур не удержался и поцеловал её. — С чего бы нам разочаровываться и отчаиваться? Разве тебе от меня нужно что-то ещё?

«Да, любовь, мне нужна твоя любовь! — прокричал голос в голове Баскаева и, спрятавшись, откуда-то из-за баррикад, добавил, — ради победы в споре, конечно».

— Я же говорил, что не хочу быть просто твоим любовником, — «И это у меня не очень-то пока получилось…» — ты говорила, что остываешь к мужчинам после первой ночи, Ника. Но… по сути ведь мы не переспали, верно?

— О, ты боишься, что я к тебе остыну? — это было слишком резко и колко. Тимур сжался, поджав губы. Вовсе не боится. Ему для дела надо знать! — Только не спроси, люблю ли я и когда мы поженимся, — захихикала женщина в подушку, не представляя, как близко от насущной проблемы скользит.

— А если бы спросил?

— Я притворюсь спящей и захраплю, — отвернувшись, Ника опять устремила взор без цели, куда-то на стену. Любит ли она? Никого она не любит, если подразумевать эротическую любовь, ту самую, что соединяет две половинки. Но она должна научиться любить, начать хоть с чего-то… возможно, судьба специально испортила ей этот вечер, чтобы она задумалась, что искать единства через физиологию без участия души — это неверно. Возможно, она всё-таки должна сначала полюбить, а потом уже отдаваться кому-то. Что ж, указующая длань Небесной пряхи, прядущей нить жизни, однозначно намекнула, что Ника где-то промахнулась, и низменное, которого она жаждала, не поддалось, развернув её в привычную сторону возвышенного.

Указующая длань тем временем вертела бутылек брома, гадая, сработает он или нет. Вторым актуальным вопросом был: подло или нет поступать таким образом в борьбе за сердце женщины? Три раза налить в кофе ненавистного средства, портящего ненадолго мужское здоровье… вызываясь бегать за напитками для всех на съёмках это не трудно было сделать. Но хватит ли порции? Костя боялся переборщить и усыпить Тимура, всё-таки это седативное лекарство. Но позволить переспать с Никой было невмоготу. Все знали о том, что Баскаев сильный любовник, и удовлетворит по классу люкс. А даже самая заумная и моралистически-нравственная дева вцепится зубами в мужика, который подарит ей несравнимое наслаждение. О себе Костя судить не брался, смог бы он так или нет, тем более, что сам переходить к любви через секс не хотел, для него желаннее был обратный процесс. Однако и предоставлять возможность сравнения себя с Тимуром нельзя. И всё же, подействовало или нет?

На шум шагов бутылек ловко скрылся в кармане штанов. Костя выглянул из-за декорации в студийном зале. Лицо вошедшего Тимура не несло ликования и других признаков победы, радости, удовлетворения.

— Преподобный инквизитор вернулся с ночной охоты? — парень скрестил руки и оперся плечом на искусственную дверную коробку. Тимур будто не слышал его, разувался и снимал пиджак, готовясь переодеваться в одежды сериального героя. — Жарил ведьм?

— Нет, — проворчал товарищ и прошел мимо. Костя якобы не знал, что тот ездил к Нике. Сам-то он не говорил, и это именно преподавательница выдала их планы. Но молодой человек и предполагал что-то подобное, поэтому уже два дня назад начал капать Тимуру микстуры. Что ж, значит, не сложилось? Отлично. Ника будет зла, уязвимее обычного и хотеть всё того же, только с Баскаевым повторить уже не поторопится. «Ай да Костя, ай да сукин сын!» — похвалил себя с улыбкой певец и, посмотрев на сгрызенный вместо подушки ноготь, расслабленно выдохнул. Обошлось.

Урок девятнадцатый: Не было бы счастья, да два сапога пара

Стук в дверь вырвал из мыслей, в которые с трудом погрузилась Ника. Очередной подраздел докторской не складывался с предыдущими, замечания, которые она хотела вставить противоречили некоторым утверждениям, выдвинутым ранее. Этого нельзя допустить в столь серьёзной работе, потому что тогда она станет диалектически непривязанной к реальности, далекой от прикладной науки, которая могла бы внести глобальные изменения в развитие современного общества.

— Войдите! — резко бросила женщина, сняв очки и посмотрев туда, где должен был появиться потревоживший посетитель. После лекций у студентов с факультета журналистики она забилась в своём кабинете и надеялась, что останется нетронутой. Дома у родителей были гости, и там бы тишины она не добилась.

В четырёх стенах вытянутого, узковатого кабинета материализовался Костя, с черной мужской сумкой на плече, руки в карманы, вельветовые джинсы и свитер под легкой курткой. Ника недовольно осмотрела его.

— Я просила методистку никого ко мне не пускать.

— За билет на премьеру в МХАТе она лягушонком упрыгала домой, — Костя сел без приглашения на дальний стул.

— Так, она ещё и ушла отсюда? — Молодой человек кивнул. — Ты хоть понимаешь, какие догадки заползут в её голову? — Кивок номер два, наглая ухмылка. — Ну, и зачем ты пришел?

— На вас посмотреть, себя показать.

— Галерея закрыта на реставрацию, — Ника нацепила очки и отвернулась к экрану, — мне нужно работать.

— Докторская — это не кандидатская. Вы не учитесь в аспирантуре, так что труд может быть готов, когда вам заблагорассудится, хоть на пенсии. Время не поджимает, а потому слово «нужно» вернее было бы заменить на «хочется». Если так, на самом деле, и есть. Но, в любом случае, советую отложить это неблагодарное занятие, поскольку вы ещё не раз переосмыслите свои убеждения, перечеркнёте не одну сотню строк, повырываете десятки страниц и впишете новые, куда более объективные, нежели сейчас.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я считаю вас достаточно умной для того, чтобы не торопиться с выводами, когда имеются сомнения.

— У меня есть сомнения? — с интересом откинулась Ника, переплетя пальцы на солнечном сплетении. И без того-то настроение было сумбурное, не рабочее, а тут ещё это. Нервы начинали подрагивать и грозили отказаться сосредотачиваться до конца дня.

— Я помню тему вашей докторской, но мы с вами выяснили, что деморализовывать могут и женщины. Как вы это вставите в теорию о том, что мужчины — разлагающая гнильца человечества? — Ника незаметно вздохнула. Если бы у неё был точный ответ на этот вопрос! И ведь кое-что можно было сказать на это… сказать ли вслух? Она боится быть откровенной, потому что боится, что её слабости обратят против неё, но профессор Владимир Петрович был прав, нельзя уходить и прятаться. Почему она должна стыдиться своих слабых сторон? Если примириться с ними, то от них можно будет избавиться, сделавшись сильнее.

— Изначально на меня деморализующее повлиял мужской пол, после чего возникла ответная реакция. Так что корень зла — мужчины, — иронично улыбнулась она, упростив суть своей докторской до афоризма.

— Значит, я был прав, и вы любили, но неудачно. Видимо очень неудачно, раз больше не хотите. Почему?

— Мне это было не к лицу. — Костя коротко хохотнул и она тоже.

— Чувства бывают не к лицу?

— Да, знаешь: этот шарфик добавляет мне возраста, а вот эта любовь, по-моему, делает меня глуповатой, её я брать не буду. — Они посмотрели друг другу в глаза. — Женщины должны иметь вкус и стиль, к этому относится и представление об эмоциях. Кому-то идёт смеяться, а кого-то это обезображивает…

— Но это не говорит о том, что человек должен прекратить смеяться! — возразил Костя, — какая разница, как это выглядит, если самому человеку хорошо?

— Какое-то время, но потом те, кого раздражает его дурацкий смех, сбегут подальше, устав. Он останется один и не будет тем, кто смеётся последним. А ведь мог просто вовремя поработать над собой… Я преподаю не психологию, заметь — науку о том, как человеку быть в ладу со своей душой, — а социологию — науку о том, как человеку комфортно сосуществовать с окружающими. Это исключает эгоизм и оправдание «главное — мне хорошо». Хорошо будет только тогда, когда хорошо будет всем, общими стараниями и стараниями каждого.

— Но общество не будет здорово, если единицы несчастны. Коммунисты и социалисты страдали этой утопией, и к чему это пришло? Марксизм противоречит природным инстинктам людей, вы не находите? Идя против своей природы ради общества, человек никогда гармонии и счастья не обретет.

— Ты выступаешь за грубый материализм? Прочь вековые идеи, да здравствует первобытная свобода? Как говорил Руссо «размышляющий человек — развращенное животное», так?

— Не надо о Руссо, — поморщился Костя, — отвратительный тип, который уж точно не знал в жизни, что такое любовь и высокие чувства.

— Согласна, — Ника замолчала, отодвинув клавиатуру от края стола, когда молодой человек приятным голосом тихо стал напевать под нос: «За закат, за рассвет, за любовь которой больше нет…» из песни совсем другого Руссо, исполненной дуэтом с Кристиной Орбакайте. Женщина не выдержала и улыбнулась. В ближайшие минуты писать точно не выйдет. Она бросила скользящий взгляд за окно.

— Там намечается дождь. Не хотите пройтись под ним? У меня есть зонт, — парень быстро достал его из своей сумки, упакованный в гладкий черный чехол.

— Лучше пережду его здесь. Не люблю дождь. Только смотреть на него со стороны, из-за стекла.

— Вы на всё любите смотреть со стороны? — Костя поднялся и напористо протянул ей руку, призывая подниматься, — если бы задумка Вселенной была в том, чтобы мы на всё только смотрели, мы бы и не рождались. Да и смотреть бы было не на что… К тому же, у природы нет плохой погоды. Дождь — живительная влага, дающая силы растениям. Как можно не любить его, если бы без него всё погибло?

— Он мокрый, холодный, пачкает обувь, и я часто простываю, когда сыро, — пессимистично покачалась на стуле Ника.

— Не простынете и не замерзнете, честное слово коварного негодяя, который ищет повод вас облапать, — не забирал руку Костя, но, глядя в глаза, ему не спешили поддаваться, — хорошо, если мы с вами останемся здесь, то я… — парень вернулся к двери и повернул ключ, похлопав ладони друг о друга, словно отряхивая после слаженного дельца. Вкрадчивой походкой, он направился к столу доцента, дойдя до него и нависнув над ним, опершись ладонями. — Я поведу себя некорректно по отношению к вам, как к гражданину государства, гарантирующего защиту и свободы, но крайне продуктивно, как к женщине, демонстрируя неподдельный интерес наглядным действием.

Ника быстро встала, поправив невидимый волосок в пучок на затылке. Пряча глаза, она подошла к вешалке и взялась за свой пиджак.

— Я пройдусь с тобой под дождем, если ты мне признаешься, что тебя раздражает, что не нравится тебе самому и мы совершим это тоже, как и прогулку под дождем, которая не вызывает во мне энтузиазма, — она накинула одежду на плечи и посмотрела на Костю. У обоих возникло противополагающее себе желание остаться и уйти. Никто не знал, какой исход будет лучше, но что-то подсказывало молодому человеку, что в этой пыльной официальной обстановке дело дальше не двинется, а потому лучше принять очередной вызов.

— Я не люблю есть овощи и пить чай с корицей. И ненавижу плохую музыку.

— Отлично, — Ника подцепила портфель и, обойдя Костю, отворила дверь, — мы найдем уличное кафе, где я буду есть тирамису, запивая красным вином, пока ты будешь давиться овощами, прихлёбывая чай с корицей. Музыку оформим в другой раз. Идёт?

— Какая жестокость! — готовя зонт, помаршировал за преподавательницей парень, — Моё любимое пирожное, при мне и без меня!

— Опять будешь грызть подушку? — попыталась уколоть Ника, но Костя, знавший истину, сдержал язвительное отражение.

— К счастью, предыдущее было не при мне, да и тирамису до вас далеко.

— Ты мастер комплиментов, — заперла деканат женщина, привычно прощаясь с работой, хоть и немного раньше, чем сегодня рассчитывала.

— В тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году ученые Олдс и Милнер на крысах доказали, что удовольствие — это первостепенное желание у живого организма… Они научили животных нажимать кнопку, стимулирующую отдел мозга, который подаёт наслаждение организму, и крысы, забывая есть и пить, жали на неё, пока не умирали… Разве это не страшно?

Двое сидели под козырьком среднестатистической столичной забегаловки, развернувшись спинами ко входу в заведение и глядя на то, как разошелся ливень, стекая с навеса буквально в половине метра от них. Иногда капли добрызгивали, заставляя медленно отсыревать от ног и выше и зябнуть, но Ника заказала глинтвейн и, грея о него руки, лишь иногда отпускала кружку, чтобы взять кусочек пирожного и закинуть в рот. Костя, слушавший её по большей части, и смотрящий тоже по большей части на неё, а не на дождь, смирился с тем, что гастрономические вкусы утолит не в этот раз. Еда была хотя бы горячей, и то спасибо.

— Но люди никогда так не сделают. У нас есть инстинкт самосохранения.

— У животных тоже. Просто у нас есть разум, и именно он заставляет останавливаться людей.

— Классно, миссия разума, оказывается, в том, чтобы мы отвлекались на пожрать, дабы не сдохнуть от удовольствия! Я начинаю понимать, почему дураки более счастливые люди… — покачал головой Костя. Они засмеялись.

— Дураки беззаботнее и легкомысленнее, но я не назвала бы это счастьем.

— А в чем, по-вашему, состоит счастье? В отсутствии страданий?

— Нет, — уверенно отсекла Ника, — если бы отсутствовали страдания, тогда не существовало бы и радости. Это принцип закономерности. Если не с чем сравнить, нечему противопоставить, не отчего отличать, то не существует и самой вещи — она безгранична и безраздельна, а если что-либо не имеет начала и конца, то оно внепространственно и вневременно, стало быть — не существует. Нет, счастье — это другое…

— Что же? — настаивал Костя.

— Умение. Это умение находиться в подобном состоянии, радоваться даже самому малому, не когда очень здорово, а именно когда нет страданий. И в эти мгновения нужно уметь ими наслаждаться. Дураки этого не умеют. Им плохо от скуки, от безденежья, от недостатка внимания и от того, что птицы летают, а они нет. Они не понимают жизни, а понять жизнь — это счастье и страдание одновременно. На мир нельзя смотреть без грусти, но через грусть должна просвечивать улыбка.

— Тогда я умный, — цинично и самодовольно заявил Костя, допив через силу чай с корицей и отставив чашку так, что она даже отъехала по столику, — потому что я сейчас счастлив. Мне нравится этот момент. Момент настоящего, когда не думаешь о прошлом и не мечтаешь о будущем.

— Ты понимаешь, — одобряюще кивнула Ника, — именно. Миг, в котором нет лишних мыслей, ничего не гнетет, не тянет, заботы не тревожат, а несбыточное не волнует. Краткая реальность, что всё есть, пока она не оборачивается воспоминанием или осознанием иллюзорности.

— Я дочитал Фромма, «Искусство любить», — откинул назад локти парень и оперся на них. Машины по улице проезжали в безопасной дали и не обливали их из образовывающихся луж. Перед разноформенными фарами изморось мерцала, как снежинки. Сумерки достигли той стадии, когда город приобретает синюю гамму и желтые фонари лишь подчеркивают монохромность пейзажа. Ника отвлеклась от точек грязи на ботинках и посмотрела на своего студента. — Там было описано примерно то же самое, о погружении в настоящий момент, только называлось это «любовь», а не «счастье». Вам не кажется, что это взаимозаменяемые термины? Или даже разные синонимы одного и того же?

— Возможно, что счастье — это любовь к жизни, — увильнула Ника от опасного сравнения, — и как тебе эта книга?

— Забавная, — с критической иронией пожал плечами Костя, — местами она очень смахивала на Библию, изнасилованную Фрейдом, и создавалось ощущение, что рукой Эриха глаголил Иисус. Сначала он проповедует любовь к партнеру, а потом пытается затащить в любовь ко всем, доказывая, что любить одного — это не уметь любить правильно. А потом мудрит с любовью к себе и её отсутствием. Я так до конца и не понял, как себя нужно любить так, чтобы это устроило проклятого психоаналитика. Итог очень соответствовал вашей фразе «хочешь любить — люби». Отличная глубина мысли для монографии! Только если ей поддаться, можно докатиться до шведской семьи, а то и безразборчивых любовных связей. В финальных строках автор указывает и сам (оправдывается, наверное, зная свои недочеты), что многие считают, что разговоры о любви в наше время — суть проповедь, и нынче любить по-настоящему могут только безумцы. Однако ж он не согласен, и любить можно и нужно. Жаль он уже умер, ради него я бы организовал премию Капитана Очевидности.

Отсмеявшись и вытерев глаза от слез, Ника поаплодировала Косте, пожалев, что не он главный рецензент философского издательства и признав, что её чувство юмора по сравнению с его, действительно, никуда не годится.

— Но, веришь ли, наш Владимир Петрович советует то же самое. Что надо любить всех людей, и тогда научишься любить кого-то одного. А он очень мудрый человек.

— Но помимо этой полно других концепций, и ни одна из них не установлена, как истина в последней инстанции, и мы вольны выбирать, так? — Костя проследил, как руки Ники освободились от кружки и она принялась стряхивать замеченные крошки с брюк. — Я бы тогда всё же выбрал ту, где любить надо одну. Единственную. А человечество — гори оно синим пламенем! Может, мне ещё Бен Ладена обожать? Пока не изведутся дебилы и преступники, я распыляться не намерен.

— Как минимум, нужно любить достойных, — от прохлады Ника потрясла плечами, опустив руки вниз и зажав их между колен.

— Достойных чего? — на скорости пронесся спортивный автомобиль, и они бессознательно повели за ним взглядами.

— Достойных любви, естественно.

— И кто же это будет определять?

— Каждый сам для себя знает, я думаю, — Нике захотелось отстраниться, почему-то молодой человек показался ей находящимся слишком близко.

— А я достоин, как вы считаете? — Женщина сдержалась, чтобы не поёрзать. Что ему сказать? Он красивый, молодой, состоятельный и умный. Разве это всё не делает его достойным? Один в нем минус — он тихая, но замечательная дрянь. Может ли один большой минус перевесить другие плюсы? Ника ощутила, как её лицо без разрешения расплывается в искусительно-кокетливую улыбку. Да какая же он дрянь? Мальчик мечтает быть таковой, и создаёт старательно свой выдуманный образ, и всё же благородства в нем, пожалуй, куда больше, чем в том же Тимуре.

— И ты опять спрашиваешь обо мне?

— Да, о ваших чувствах.

— Трудно быть достойным того, чего пока — или уже, — не существует, — ухмыльнулась Ника, рассчитывая на то, что этот раунд выиграла, но в этот миг Костя сделал обводной маневр. Его рука как-то прокралась за её спину и, поднявшись к затылку, притянула к себе, попав прямо губами в губы. Достав свои руки, она поспешно попыталась оттолкнуть парня, но тот впился намертво, захватив её поцелуй непредсказуемым штурмом. Побрыкавшись, Ника вцепилась в его куртку и дождалась, когда он сам оторвется. Костя тянул и медлил, прежде чем закончить начатое. Пространство между ними вернулось, и сантиметры позволили глазам встретиться на приличествующем расстоянии.

— Если вы о чем-то не знаете, это не значит, что этого не существует.

Урок двадцатый: Сколько волка не корми — коней на переправе не меняют

Он не просил её номера телефона и не назначал следующих встреч. Он проводил её до подъезда и, поцеловав ещё раз, сказал «я позвоню». У Ники не было сомнений, что он знает её контактные данные, но сомнения насчет того, что он всё-таки позвонит — были. Зачем звонить, если можно прийти на лекцию и там увидеться? Для его поползновений достаточно этих коротких живых свиданий, а переговоры по телефонам уже тянут на зачатки отношений, о которых Костя не произносил ни слова. Он хотел её чувств, но для какого-то своего самоудовлетворения, а ни чего-то долгоиграющего, Ника была уверена, поэтому уговаривала себя не ждать этого звонка, не хотеть этого звонка.

Костя, уезжая на съёмочную площадку, уговаривал себя, что его обещание должно остаться только обещанием. Он же находится на позиции мерзавца, но что-то свои вредные, ядовитые и токсичные привычки он где-то подрастерял. В чем в последние дни, по отношению к своему чудесному беззаботному прошлому, убедился. Пообещав с Тимуром друг другу доказать, что женщины влюбляются в определенный типаж, они, кажется, невольно поменялись ролями. Тимур всё-таки, как бывалый повеса, попытался затащить даму в постель, а Костя, как страдающий рыцарь, бродит за ней без каких-либо претензий. Зло, пробудись, проснись и восстань! Парень уговаривал свою, как он думал, внутреннюю сущность, но из недр Везувия души, полного коварства, никто не отозвался. Вымерли там все что ли?

В студии он был особенно злораден и язвителен с коллегами, даже грубовато ответил оператору и выпустил несколько граничащих с хамством подколов в сторону партнёрши по эпизоду. Никто не принял близко к сердцу, и это задело ещё больше. Сцепиться было совершенно не с кем, а больше всего хотелось с Баскаевым, но того не было в сегодняшнем кадре. Костя почувствовал, как держит в кармане мобильный, водя большим пальцем по экрану. Это что ещё за отдельная от мозговой деятельности жизнь конечностей? Нет, Нике он не будет звонить. Иначе, какой он вообще подлец?

Именно поэтому первым позвонил Тимур, чьего звонка Ника, признаться, не особенно ждала. А если ещё честнее, вообще забыла, что он может позвонить снова. Следующий день был заполнен тщательными стараниями отвлекать себя от задумчивости, и она с двойным трудолюбием и усердием вела лекции, но вечером поняла, что слишком суетится и попыталась успокоиться. И раздался рингтон сотового.

— Добрый вечер, — поздоровался Тимур и его голос был серьёзнее обычного, без маслянистости и переслащенности, — не отвлекаю от дел?

— Нет, — солгала женщина, отложив стопку конспектов для завтрашних занятий, но они не помогали уйти от самой себя, а вот разговор с человеком, каким угодно, вполне мог справиться.

— Могу я пригласить тебя завтра на ужин? Я соскучился, — выдал он. Ника оценила лаконичность и прямоту соответствующей гримасой, невидимой собеседнику. И решила ответить тем же.

— За мной ухаживает твой друг.

— Какой? — изумился Тимур, на миг даже вполне искренне, позабыв о том, что где-то на линии фронта, с гранатами и пулеметом бродит коллега, с которым было заключено пари, — Костя что ли?

— Да, разве ты не знал? Вы же друзья, и наверняка говорили об этом. — Подобное было очевидным. Тесный коллектив, где много лет все друг друга знают, работают под одной крышей и регулярно едят за одним столом, в нем не может быть секретов и умалчивания о том, кто как проводит время досуга. Убеждение Ники, что Костя и Тимур переговариваются о своих с ней встречах было не разбить ни о какую стену. Совпадений, чтобы два товарища влюбились одновременно, никак не спровоцировав это разговорами — не бывает! А в том, что они влюблены, ещё приходилось сомневаться, в то время как ухаживания были на лицо, а уж за ними часто стоят заговоры.

— Нет, ничего такого…

— Плохо, — вздохнула Ника.

— Что плохо? Что не говорили об этом друг с другом?

— Врёшь ты плохо, Тимур, — не дав ему вставить какую-то фразу, которую оборвала с рывка, она продолжила, — ладно, мне это не важно, что вы там друг с другом говорите. Уверена, ничего лестного о женщине вы за её спиной не скажете, красуясь между собой. Было бы мне с кем вас обсудить, я бы тоже много грязи вылила, но приходится её держать в себе, отчего она чище, конечно, не становится.

— Ника… ты явно не в духе. Что сделал Костя?

— Ничего, напротив, я в духе, поскольку он ведет себя замечательно, и не делает ничего плохого. Честен, прямолинеен и местами смахивает на идеал, но идеалов не существует, поэтому я грешу на своё разыгравшееся воображение.

— И… что ты ему ответила на его попытки?

— Я не намерена отказывать, — улыбнулась женщина. Это тоже было правдой.

— Но… то есть, как? Разве мы не встречаемся? — шокировано запутался Баскаев. — Или ты хочешь порвать?

— Нисколько. Я же не говорила ничего такого. Мы встречаемся, как любовники, а это ничем не обязывает, — говоря эти дерзкие, жестокие и циничные слова, Ника чувствовала, как ей легчает. А ведь обещала себе стать добрее! Но как тут стать, когда её нервы тянет один юный недоделанный романтик в личине бонвивана. Где-то же и её темной стороне требуется выход.

— Как? Но… Ника! — вспыхнул и возмутился происходящему Тимур, но слов найти не мог. Он только сейчас подумал о том, что где-то есть девица, которая считает себя его девушкой. Пожалуй, такие вещи женщины могут чувствовать интуитивно. А вдруг Ника узнала про неё, и мстит подобным образом? Её же на чистую воду не выведешь. Надо сегодня же расстаться с той пассией, тем более она уже не так уж и влечет. В любой момент сыщется другая, но на данный момент он должен быть свободен, для верности. В смысле, уверенности, а не верности Нике. Верность Нике? Минутку, он что, сам вообразил их влюбленными? Нет-нет, он-то понимает, что они лишь любовники, это она должна думать иначе. Но почему же всё наоборот? — Когда мы можем встретиться? Я хочу поговорить об этом не вот так, а нормально, глаза в глаза.

— Завтра я всё равно занята. Я позвоню, когда смогу, хорошо? — мило предложила женщина. Тимуру не оставалось ничего, как так же вежливо согласиться, подозревая, что занятость может подразумевать Костю. Неужели тот преуспел? Позор на его, баскаевскую, пока что не седую голову. Красавец, искуситель и соблазнитель уступает безопытному младшему! Пусть не совсем не имеющему опыт, но уж куда ему до проезженных километров Тимура!

И потянулись вторые сутки. Костя не звонил Нике, Ника не звонила Тимуру, а если, как известно, Магомет не идёт к горе… но гора и Магомет предпочли не вмешиваться. Остался третий вариант, который тут же пошел в ход в усиленном виде. Тимур не просто позвонил Косте, а явился лично, найдя того на студии, где парень распевался с преподавателем вокала.

— На два слова, — сунулся Тимур в дверь и, окинув друга тяжелым взором, скрылся, этим призвав следовать за ним.

Костя вышел и, поискав глазами товарища и не найдя, спросил о его местонахождении у персонала. Его направили к кулеру этажом выше. Старший пил холодную воду из одноразового стаканчика, надвинув кепку вперед, не удосужившись развязать шарф и лишь расстегнув в помещении куртку.

— Что случилось? — безмятежно привалился к стенке рядом Костя.

— Давай прервём на время спор, — выдал он после заминки, которую нехотя переборол. Очень уж ему не нравились собственные слова, которые обдали рот кислинкой. Вода показалась невкусной и Тимур поморщился.

— А что такое? Ты уезжаешь на другие съемки?

— Нет, просто… так никуда не пойдет, — Костя ожидал объяснений, и артисту пришлось обосновывать свои умозаключения, — тебе не кажется, что с Никой это не пройдет?

— Ты боишься проиграть?

— Нет! — оскорблено отшатнулся Тимур, сплеснув оставшиеся капли на пол и выбросив стакан в урну. — Ну не так надо это делать! Понимаешь, мы сразу оба к ней лезем… она чувствует себя в раю, где гроздями можно собирать мужиков и выбирать. Как тут влюбиться? Нужно хотя бы по очереди действовать!

— И ты хочешь, чтобы сначала попробовал ты, а потом я? По старшинству? — ухмыльнулся Костя с подкавыкой. Всё ему становилось ясно. Еле заметный кивок Тимура, словно тот сам боялся его заметить, дорисовал незаконченный фрагмент картины. — Ты сам что ли влюбился?

— Я?! — ахнул Баскаев, театрально скривив губы в презрении и надменности. Его складки у рта и у бровей напоминали искусственный грим, а не настоящие морщинки от эмоций. Переусердствовал с отрицанием, сам того не осознавая. — Кость, ну что ты мелишь! Ника и без того сложная штучка, я предлагаю тебе немного облегчить спор…

— Мне не нужны поблажки, — Костя незаметно выкатывал грудь колесом, предвкушая победу. В этот миг он и о своих чувствах забыл. Его отвлекли от желания позвонить Нике, он переключился, и слабость соперника подтверждала правильность его поведения.

— Кость, ну я прошу тебя! — хлопнул его по-дружески по плечу Тимур, — оставь её ненадолго. Недели две, идет?

— Нет, Тимур, всё было обговорено сначала, и менять условий я не буду, — он поправил манжеты рубашки, высунутые из-под рукавов свитера, — прости, мне нужно закончить урок с преподавателем…

— Кость, так не честно! — остановил его молодой мужчина, не закончив беседу. — Ты обещал быть злодеем и негодяем, разве нет? А, скажи мне, как ты ведешь себя с Никой? Ну? Признайся честно, ты оскорбляешь её, игнорируешь, унижаешь? Твой сарказм в начале — это ничего! Привлечение внимания, не больше. Чем ты доказываешь свою теорию? Ты обидел её? Разочаровал?

— Я должен её обидеть? — недовольно, не принимая этого, прыснул Костя.

— А что, нет? Тогда я слушаю, как ты проявляешь себя, как мерзавец, ну? — ботинок Тимура затопал по полу. Мысли Кости были пойманы и поданы ему на блюде. Он и сам понял, что совершенно не способен вести себя, как обычно, как было в самом начале. Он растерял все свои умения троллинга, едкости и гадости. Общался с Никой, как с равной, как с достойной, очаровывал её тем, что был очарован сам, и не мог играть глубже, доходя до подлости. Причинить обиду он не смог бы, хотя вначале думал, что весь его план будет состоять из постоянных насмешек и стычек. Однако оказалось, что если с Никой не вести себя по-человечески, то ничего не светит, а хотелось, чтобы светило. Более того, Костя с радостью переключился на человеческое поведение, в какой-то момент ощутив облегчение от того, что укалывать женщину не нужно и можно вместе с ней смеяться над посторонними вещами. — Молчишь? Значит, ты не образом козла и последней скотины умудрился её к себе привлечь?

— Я с ней далеко не так любезен, как ты, — всё что смог, признал Костя.

— Это не то, о чем мы изначально договаривались. Ты говорил, что быть плохишом — твоё кредо. И где оно?

— Да чего ты от меня хочешь? — немного раздражился парень, низко опустив брови.

— Чтобы ты был плохишом! Плохим, Костя, а не остроумным, дерзким и обворожительным. Это разные вещи! Я хочу, чтобы Ника думала, что ты плохой, а мне что-то подсказывает, что она пока далека от этого. И есть простейший способ убедить её в том, что ты опасный и сволочной тип, — молодой человек приподнял брови, выше изначальной точки, на которой они были, внимательно слушая оппонента. — Ты должен сказать ей, что мы на неё поспорили. — Костя едва не пошатнулся. Он не ослышался?

— Что? — хмыкнул парень недоверчиво. — Но тогда, вообще-то, и ты окажешься не в лучшем свете.

— Ну, я-то выкручусь. Я же должен быть хорошим персонажем, — Тимур прекратил топать, беря себя в руки. — Скажу, что ты предложил мне пари, и я ввязался, чтобы уберечь её от тебя, но в процессе влюбился по уши. У меня будет легенда, и я всё равно окажусь в положительной роли. Что ты на меня так смотришь? Ты сам хотел быть отрицательным героем, Кость! Откуда это негодование?

— Я не негодую, только… это некрасиво и подло, несколько… слишком. Это уже будет слишком, — подобрал подходящий эпитет Костя.

— Это отговорки. Ты пугаешься того, что отпугнешь её своим поведением, так? — прищурился Тимур. Наконец-то, он и сам заметил перемены в приятеле. Надо же! Вот уж они и вляпались. — Кость, ты что, сам ли часом не запал на неё?

— Я просто не хочу впадать в крайности, — отчеканил он сквозь зубы, — а выдавать истинную причину, говорить о споре — это перечеркнуть всё, разве нет?

— Если не скажешь ей ты, то скажу я, — обрубил Тимур, заставив спину Кости вспотеть и прилепить к себе рубашку, — я устал корчить добродетель, пока ты, похоже, делаешь то же самое!

— Я не корчу из себя добродетель…

— Неделя, Костя! — поднял Тимур палец перед его носом, — неделя, и потом я скажу Нике, что мы на неё поспорили. Решай, хочешь ли, чтобы это было оглашено мной.

Развернувшись, он пошагал прочь, заставив Костю похолодеть и затеребить телефон в кармане. Ещё этого не хватало, всё так гладко шло! Но если Ника узнает о споре… дело не в нем, не в том, что она не полюбит его и он проиграет, а в том, что это будет таким ударом ей! Она напрочь разуверится в мужчинах, она и так их ненавидит, и они станут двумя дополнительными причинами для того, чтобы была дописана её докторская. Два паразита! Нужно прямо сейчас позвонить ей и назначить встречу, сделать что-то, предпринять, но состояние паники нейтрализовывалось мозгом за счет бездеятельности. Когда переживаешь и нервничаешь, то ничего нельзя решать и делать! Ничего.

Урок двадцать первый: Сказка — ложь, да в ней третий лишний

Из троих первым не выдержал Тимур. Он позвонил Нике снова, не дождавшись от неё ни единого вызова в течение трех дней. Понимая, что ввел в замешательство Костю и выиграл немного времени, а может и баллов, мужчина решил действовать. Женщина на этот раз оказалась сговорчивее и сказала ему, когда будет незанята. На этот вечер они и договорились о свидании. Мог ли он знать, что подобные уступки происходят лишь из-за того, что ей не звонит Костя и она устала уговаривать себя не ждать. А чтобы не ждать, нужно отвлечься. Услышь истинные причины Тимур, он бы уже не чувствовал себя так бодро и выигрышно.

Они пошли в очередной дорогой ресторан, где играла умиротворяющая джазовая музыка, кормили европейской кухней и вина доставались из лучших погребов. Завтра должна была быть очередная лекция по социологии у группы Константина, и Баскаеву было о чем беспокоиться и зачем торопиться. Если младший наберется смелости прямо завтра, то и у него возникнут временные препятствия. Боясь очередного срыва грандиозных планов, мужчина послал своего менеджера в аптеку, чтобы не светиться самому, и запасся пачкой таблеток Виагры. По крайней мере, если подведут нервы, то физиология сработает сама, без усилий и подсказок.

После двух бутылок, по взаимному согласию, они заказали третью, и Ника была не против выпить лишнего, в отличие от предыдущего раза. Она не напивалась и не пьянела, но в глазах проявлялась определенного типа поволока, через которую она с откровенностью и похотью смотрела на Тимура. Какие только мысли её не мучили! Но больше всего мысль о том, что зря позволила себе задуматься о любви несколько дней назад. Раскаяние захватывало душу. Приняв неудачу в сексе с Тимуром за знак свыше, она помягчела и развернулась в сторону якобы духовно обогащенного Кости, которому она, похоже, почти заставила себя верить. Но это было ошибкой! Ведь с самого начала она знала, что что-то неладно и неспроста. И вот, он не звонит, нарушая обещание. Он хочет тешить своё самолюбие за её счет и самоутверждаться, всё было ясно. К чему же продолжать стремиться к чему-то другому, новому, чего не было в её жизни, настроенной на волну невозмутимого скепсиса? Нет, мечтания ей уже не по возрасту, нужно быть реалисткой и не допускать слабостей юности. Зачем они сейчас, ведь боль-то всегда остаётся болью и переживается одинаково сильно всегда. Так не стоит и ломать выстроенную от неё с годами защиту. Косте хочется жестоких игр? Ответить ему ими же — это опуститься до уровня беспокойных неудачников, нейтрализующих свои комплексы через унижения других. Ника должна быть выше и просто выйти из игры, которая бередит её сердце и отвлекает от работы. Нужно прислушиваться к своим легкоудовлетворяемым желаниям, быть с мужчинами эгоисткой.

— А над этим рестораном тоже есть гостиница? — улыбнулась женщина над хрустальным бокалом, только что отведенным от покрасневших от вина губ.

— Нет… — посмотрел ей в глаза Тимур, радуясь, что она не потеряла к нему интереса после того, как он поломался, как универсальная машина по доставлению наслаждения прекрасному полу, — но мы с легкостью найдем её где-нибудь поблизости… если ты хочешь.

— Хочу.

— Официант! — мужчина поднял руку, упруго щелкнув пальцами, — счет, пожалуйста.

Выпив в туалете двойную порцию таблеток — чтобы наверняка, — Тимур заказал такси и, домчав себя и Нику до пятизвездочного отеля, быстро снял номер, чувствуя, как кровь уже бурлит и его мужские возможности возвращаются на положенное им место. Слава богу! Ох, вот уж не думал, что помянет Господа при подобных обстоятельствах. А что, разве не для того тот создал людей, чтобы они любили друг друга? Чем Тимур и собирался заняться. И если его подведет достоинство, он уже готов был подключить любые другие части тела, лишь бы произвести впечатление и оставить неизгладимый след в памяти любовницы. Которую он уже хотел всеми фибрами, клетками и атомами своего существа и сознания, так что даже если бы в этот раз она не была такой пылкой, как тогда, он всё равно стал бы её домогаться. Однако Ника была верна себе и, в лифте начав горячие поцелуи, с жаром отвечала на страстные ласки Тимура, утягивающего её в объятия инстинктов, материализма и попытки выиграть пари.

Всё вышло в лучшем виде, как того и хотел Баскаев. Он смог, смог и ещё раз смог, чем порадовал Нику несказанно и утолил её давно испытываемую и не утолявшуюся жажду. Она была довольна случившимся, он был доволен собой, да и ей тоже, поскольку назвать этот секс «я её удовлетворял» язык бы не повернулся. Ника была опытной женщиной и сама была не промах, регулярно перенимая инициативу и будоража Тимура не меньше, чем тревожили её его руки, губы и язык. Она не вела себя бесстыдно, но и не стеснялась, где не нужно. Её прямая и уверенная манера немного обескураживала с непривычки, но после некоторого времени от неё уже кружило голову. Обладать такой женщиной хотелось, а от того, что ещё и моглось — сердце ликовало и счастье растекалось по нутру.

Посмотрев на время в мобильном телефоне, Тимур подумал, что сейчас, может быть, очень удачный момент для того, чтобы испытать удачу. Незаметно включив в нем диктофон, он положил его обратно на прикроватную тумбочку и обернулся к Нике. Обняв её и прижав к своей груди, он подумал, что сочинил прекрасную ловушку. Сам того не ведая, он не выдавливал из себя то, что собирался сказать, а действительно хотел сказать эти слова. Даже если в душу они пустили не глубокие корни, но это была максимальная глубина, которая возможна для человека подобного склада.

— Я люблю тебя, Ника, — прошептал он ей в макушку, поглаживая её спину. В интимной темноте номера всё казалось каким-то выдуманным и отвлеченным от мира, что находился за стенами гостиницы. Тимур чувствовал себя участником спектакля, и одновременно с тем хотел, чтобы жизнь его персонажа была его настоящей жизнью. Так часто бывает, когда наблюдаешь за героем фильма или книги — тянет оказаться на его месте. Тимур занимал это место, но знал о его полуфальшивой составляющей. Вот бы избавиться от этой примеси!

— Ну, это уж совсем ни к чему, — хмыкнула беззлобно женщина, пошевелившись немного и поменяв положение своей головы. Её рука прошлась по его мускулистому плечу.

— Я не совсем это рассчитывал услышать, — помрачнев, застыл Баскаев. Они замолчали. Он всё ещё надеялся, что Ника передумает и, как все дамы, поддастся сладости момента, чтобы обронить нежную фразу, но когда она высвободилась из-под его руки и подтянулась к противоположному краю, у которого стояла вторая тумбочка с её телефоном, он догадался, что поспешил и, похоже, почти всё себе испортил. Женщина нажала на мобильный и взглянула на время, как и он. Ни звонков, ни смс-сообщений в нем не было.

— Все мы не слышим того, что рассчитываем… — произнесла она и поднялась, начав собираться.

— Дюркгейм считал преступления закономерной составляющей общества, — Ника не думала, что Костя придёт сегодня на лекцию, почему-то решив, что тот избегает её после всего сделанного и сказанного, однако он сидел на своём привычном месте и смотрел на неё внимательно, как на преподавателя и не больше, — его видение преступления, как необходимости для развития, разумеется, уравнивается необходимостью и в наказании. Он сравнивает нарушение с болезнью, а расплату за него — с лечением. Но есть проблема и самой сути этих явлений. Что является нормой, а что патологией, чтобы обозначить это преступлением? И каким должно быть наказание, чтобы излечивать и исправлять, а не быть пустым действием, не приводящим ни к чему. Сейчас я подробнее объясню, о чем идет речь… — женщина поправила очки и выступила из-за кафедры, скрестив руки на груди. Заметила, что этот жест означает закрытие себя от аудитории, и она давно не вставала в такую позу. А всё потому, что она пытается закрыться от одного, а не ото всех. Руки легли на место. — В период рабства нормой было неволить человека, лишать его свободы и превращать в собственность. Преступлением считался побег раба, за что он нёс наказание. В наш век преступлением считается лишение человека свободы (я не говорю о тюремном заключении, что уже является наказанием). До эпохи Просвещения вольнодумство и свободомыслие считались, если не преступлением, то грехом уж точно. Хотя в религии это понимается фактически равнозначно. Сейчас свобода слова фактически обязательна, и нарушать право человека выражать свои мысли — плохо. Можно взять крайность. Убийство для нас — самое ужасное преступление, а для первобытных племен, где практиковались жертвоприношения — жизненно важный ритуал, честь совершать который заслуживали специальные жрецы. Самоубийство для самураев и некоторых других видов военных — честь, а в большей части западных стран — непростительный грех. Итак, как же после этого можно точно определить хоть одно, совершенное кем-то неблаговидное дело, как патологию и преступление? Всё становится относительным, исходящим лишь из принятых на данный момент норм конкретного общества и, мы понимаем, что как такового преступления не существует, а есть лишь принятое по умолчанию отношение людей к тому или иному феномену. Чем более морализована группа, тем больше вещей будет казаться ей неприемлемой и запретной. В развращенном обществе всё иначе, хотя в нем преступлением может казаться хороший поступок, который заклеймят ханжеством, к примеру.

— То есть, — раздался тот голос, который она ежесекундно боялась услышать, и всё-таки услышала. Он был всё тем же, спокойным и непробиваемым. — Выходит, что и плохих, и хороших людей не существует?

— Да, — Ника смело взглянула на него через стекла линз в темно-коричневой оправе, — плохое и хорошее, можно сказать, индивидуально, но так как мы живем в обществе, а человек существо социальное, то за добро и зло принимается каждым то, что принято большинством. Но и большинство, как мы видим из исторических фактов, переменчиво. Им легко управляет один или несколько, распространяющие свои идеалы пропагандой, агитацией и информационной атакой. Порой это даже не распространение, а навязывание, опасное тем, что оно чаще незаметно.

— И неужели нет ни одной вечной истины? — вздохнул Костя, защелкав ручкой. Его глаза не отводились от глаз Ники. — Неужели нет ни одного ориентира, опираясь на который, люди бы поняли, что же всё-таки плохо, а что хорошо?

— О чем можно говорить, если даже высшая ценность, из века в века остающаяся единственной константой людей — жизнь и её воспроизведение, — одними считается прекрасной, а другими ужасной? — женщина вернулась за свою диктаторскую стойку. — Во все времена менялись убеждения: политические, религиозные, бытовые. Верится в то, во что хочется верить, а иногда в то, на что хватает умственного развития. Кто-то поддаётся чужому мнению, кто-то отстаивает своё, но правота обоих под сомнением. Вечная истина не может быть у тех, кто сам не вечен. Новые люди — новые правила, новые обстоятельства и так далее…

— А как же любовь? — несоответственно тону, вынес романтическое предположение Костя.

— Любовь? — Ника надменно повела уголком губ. Молодой человек понял по этому тонкому изменению на лице, что обидеть её отсутствием звонка удалось. Но в этот же миг он спросил себя, зачем ему это было нужно? — Если кому-то хочется, он может верить и в любовь, Константин, принимая её за вечную истинную.

— Вы непостоянны, Вероника Витальевна, — произнес, наконец, Костя. Он простоял возле её стола минуты три, пока за его спиной вышли все студенты, а она собирала портфель, молча, не поднимая лица, словно никого перед ней не было. И сейчас не отвечала ему. — В прошлый раз мы говорили о любви и вы, кажется, были другого мнения. Или после лекции по Фромму вы следуете его учению, а после лекции по Дюргейму принимаете его доводы? Жуткое приспособленчество.

Ника упихала листы по разным отделам и, удостоверившись, что они не выпирают, захлопнула их, щелкнув замком. Костя подступил так, чтобы мимо него нельзя было пройти.

— Вы сердитесь, что я вам не позвонил? — она подняла взгляд, застыла. Устало улыбнувшись, как бы коря, помотала головой, перекидывая ремешок через плечо.

— Я не стану отрицать, но зачем спрашивать, если ты хорошо осознаёшь последствия своих поступков.

— Я не хотел вас обидеть, — честно сказал он. Зачем тогда вообще это делал? Был плохишом по договору, заключенному с дьяволом. То есть Баскаевым. Это всего лишь игра. Стоп, он же на самом деле плохиш, нет? Ведь когда состоялось пари, он был уверен, что ему и напрягаться не придется, ведь он язва по жизни, и вдруг понимает, что напрягается и лукавит, ведя себя так.

— Чего бы ты ни хотел, ты знал, чем всё кончится. Вот и получил, — Ника улыбнулась ещё шире, — мне пора домой.

— Вы больше не хотите со мной разговаривать?

— Разве я не говорю с тобой сейчас? Просто я не хочу тратить время на тех, кто не вспоминает об обещаниях.

— Я об обещании и не забывал, — Костя не отошел в сторону, — если бы я позвонил вам, то стал бы неинтересен, разве нет? Вы сами сказали, что вам нравятся отрицательные типы. Я не хочу для вас быть скучным.

Ника прекратила мелкие попытки обойти его и опять встала лицом к лицу. Опять непредсказуемый ход? Своё негодное поведение оправдывать её непристойными желаниями? Да, ей нравятся негодяи, но почему бы не заставить её полюбить хороших? Зачем потакать её слабости? Нет, всё не так, тут что-то другое. Он не звонил, потому что сам так хотел, она здесь ни при чем. Ему нравится издеваться над ней, вот и всё.

— Что ж, в твоё отсутствие мне было очень весело, — она вспомнила о ночи на кануне и шокированных глазах Тимура, просившего её не уходить так быстро, ведь ещё вся ночь впереди, и вообще, в университет можно поехать из гостиницы, — ты ведь знаешь, что мы с Тимуром встречаемся?

Костя стиснул кулак в кармане. Что понимать под этим «встречаемся»? Ходят на свидания? Обманывают друг друга, что состоят в отношениях? Переспали?! Как они встречаются? Если так, и у Тимура что-то вышло, то, в самом деле, не сказать ли о споре? Пожалуй, самое время. Да, нужно признаться, рассказать всё, как есть. Пусть знает настоящую личину того, с кем она «встречается». Как говорится, утону сам, но с собой утяну на дно и соперника. Последняя попытка, и если оказывается, что она в нем разочаровалась и не хочет больше иметь с ним никаких дел, то быстрая тирада о споре и будь, что будет.

— Мне всё равно, что там у вас с Тимуром, — едва выжал из себя Костя. Почему же так трудно становится врать? — Я хочу, чтобы этот вечер вы провели со мной. Я не звонил, потому что боялся. Чего? Я не знаю. Себя, вас или того, что происходит. Но сейчас я здесь и не могу уйти, если вы не скажете мне «да».

— На что я должна сказать «да»? — ехидно покривилась Ника. — Повтори вопрос, пожалуйста.

— Ты позволишь нам попытаться полюбить друг друга? — взяв её за руку, Костя притянул её на себя и посмотрел сверху вниз, в раскрывшиеся темные глаза, заблестевшие и испугом, и приятным удивлением. Если она говорит «нет», то всё кончено, она непробиваема и, наверное, уже неспособна зажечься пламенем, в которое старательно таскает хворост Костя уже не одну неделю. Тогда будет озвучена правда. И он освободится от пут этой лжи, которая всё тяжелее с каждым днем.

— Да, — тихо, но твердо изрекла Ника. Вздрогнув, Костя прикрыл глаза. Черт! Под его ногами словно земля разверзлась. Поздно, он всё-таки пробил брешь. В ней, в себе и в благополучной жизни без потрясений. Прижав женщину к себе, молодой человек болезненно поморщился над её головой. Ложь ли это или то, что он хотел сказать?

Урок двадцать второй: С милым рай в мешке не утаишь

Покинув университет, они пошли в сторону автобусной остановки.

— Ты так смотришь на мою руку, словно ждешь от неё какого-то подвоха, — улыбнулась Ника.

— Нет, я просто думал о том, что правильнее было бы взять её, но вокруг столько людей, и вы не захотите компрометирующих ситуаций, — видя встречное возражение, рождающееся на лице женщины, Костя добавил, — да, и мне тоже ни к чему лишние слухи и проблемы.

— Я думала, что мы окончательно перешли на «ты».

— Я не успел перестроиться, — парень шаркнул по осеннему желтому листу на дорожке, — поедем гулять где-нибудь?

— Сегодня, вероятно, тоже будет дождь, — посмотрела Ника на небо и опять опустила взор к спутнику.

— Что же тогда? Опять займемся чем-нибудь, что терпеть не можем? Кто-то хотел травмировать мои уши ужасной музыкой? Поехали в клуб. Ненавижу то, что играет на дискотеках.

— Но я тоже!

— Вот и отлично, взбесимся оба, — оглядевшись, молодой человек подал ладонь, — идёт?

— Нет, я не хочу, — женщина, без особого желания, напомнила, — мне не по возрасту туда…

— Ну, вот ещё! — Костя схватил её за руку и отвел в сторону, в тень ещё не осыпавшихся, но подсохших кустов, где их никто бы не заметил, — единственное, почему я сам бы туда не пошел, потому что хочу говорить с тобой, и слышать тебя, а этого в грохоте и толкотне не получишь. Что тогда решим? Музей, библиотека?

— Ужасно, нам даже негде вместе нормально провести время! — поморщилась Ника.

— Речной трамвай! — сообразил Костя, — пошли, на такси доедем до причала и будем кататься по Москве-реке.

— Это уже что-то… — прежде, чем выбраться из кустов, она придержала его и, теперь сама, прильнула к его груди, — ты сам-то уверен, что хочешь всего этого? Что тебе нужен этот вечер, который, возможно, мы никогда не забудем?

— Я надеюсь, что таких вечеров будет много, — убежденно вымолвил Костя и стал вызывать такси.

На небольшом теплоходике было немного людей, в основном пожилые пары, в теплых куртках стоящие у бортов и наблюдающие за проплывающими берегами столицы. Дождь накрапывал, и если выходить из-под крыши, то на волосах собиралась влага. Костя и Ника спустились на закрытый этаж и любовались на помаргивающие огоньки города через стекло, сидя за столиком. Он пил вино, а она заказала в баре мартини, разбавленное соком. После того, как они простояли с полчаса на верхней открытой палубе, опуститься сюда, в уют безветренного тепла, было непередаваемой благодатью. В четырех колонках по углам еле слышно напевали исполнители перестроечных 80-х.

— Это больше мне подходит, — заметила Ника, отпивая из прозрачного бокала.

— Хватит намекать на свой возраст, я начинаю комплексовать.

— Почему ты? — засмеялась женщина, протянувшись через стол и взяв его за руку, — не верю, что молодость способна завидовать зрелости. Скорее наоборот.

— Ты хочешь сказать, что с удовольствием бы вернулась лет на десять-пятнадцать назад? — повел бровями Костя. — Что сейчас тебе нравится меньше, чем тогда?

— Хм, — вильнув головой, она капитулировала, — ты прав, нынешняя я нравлюсь себе больше, да и жизнь моя мне нравится настоящая, а не прошлая. Но ты! Ты не знаешь, что будет с тобой в тридцать пять, сорок…

— Знаю, — не пророчески, а как человек, который тысячи раз продумывал свою судьбу рационально, утвердил Костя, — я буду более самодостаточен, у меня будет больше свободного времени, я стану меньше зависеть от агентства и администрации, поумнею, сложусь, как личность и наверняка узнаю, чего хочу. Да, я предпочитаю зрелость.

— Если ты поумнеешь ещё немного, то сможешь закончить образование досрочно, — перевела на шутку Ника, — потому что не найдется ни одного преподавателя, которому было бы чему тебя научить, — помолчав, она заставила себя отвернуться от завороживших парных фонарей на набережной, между которыми красочно светился магазин или кафе. Это создало ощущение праздника, и тоска по устроенной личной жизни сковала душу. Если бы это было не мимолетное свидание, если бы точно знать, что это твой человек, и вы любите друг друга! Если бы иметь хоть какие-то гарантии… — Разве ты не знаешь сейчас, чего хочешь? Мне казалось, что ты очень определен во всем.

— Иногда мне и самому так кажется, — Костя перешел на храбрую честность, — но в последнее время всё сложнее.

— Лично я, находясь в тех годах, о которых ты мечтаешь, тоже не знаю, чего конкретно хочу, — перехватив с языка собеседника приготовившуюся колкость, женщина, со смешком, заключила, — помимо того, конечно, чтобы меня прищучили в какой-нибудь башне. Это по умолчанию, но нужна же и более высокая цель?

— Ещё выше, чем башня? — захохотал Костя, — крыша, шпиль? В корзине воздушного шара?

— Ну, хорошо, — отвеселилась она, проведя пальцами по щекам. Небольшая порция алкоголя разгорячила их. — Между чем же ты маешься? Что ты хотел раньше, и что, как думаешь, хочешь сейчас?

— Ты как-то верно заметила, что истинные циники не высовываются со своим цинизмом и наблюдают за всем со стороны, — чуть издали начал Костя, — я всегда желал достичь именно этой стадии душевного равновесия, когда не нужно никому ничего доказывать, никуда лезть. Когда самого мало что волнует, и ты полностью удовлетворен. Я хотел спокойствия, и, наверное, управлять миром с помощью хладнокровия.

— Ты серьёзно? — округлила глаза Ника.

— Не в прямом смысле, как Повелитель Вселенной, — понял глобальность своей формулировки парень, — подразумевалось, что я хотел иметь власть над людьми, а не чтобы они могли влиять на меня. В том смысле, чтобы быть самому себе хозяином, не зависеть от чужих настроений, не привязываться сильно…

— Не привязываться сильно… — повторила женщина.

— Ты тоже этого хотела? — заметил он.

— Хочу, всё ещё хочу. Но кроме этого теперь хочется и привязаться, — взяв бокал, Ника принялась допивать мартини и слушать Костю дальше. Он неспешно продолжал.

— Именно! Теперь мне тоже, вместе с этим, хочется и привязаться. Но нельзя одновременно хотеть быть пробиваемым и не пробиваемым. Нужно выбрать что-то одно. Есть какие-нибудь интересные цитаты великих, по случаю? Которые помогли бы разобраться в нашей ситуации, — хмыкнул Костя, попросив официантку плавучего кафе принести ещё два кофе.

— Выпив немного и глядя на тебя, я вообще мало что могу вспомнить, — признала Ника. Он расплылся в ответ. — Боюсь уйти из сферы светской философии в религиозность, где кроме слепой веры ничего не остаётся. Смотрю на тебя, коварного, непростого и явно чего-то добивавшегося всё это время, понимаю, что мы с тобой слишком похожи, чтобы быть вместе и единственное, что приходит на ум, это Тертуллиан.

— Кредо киа абсурдум? Верую, ибо абсурдно, — Костя крепче сжал руку Ники, пытаясь не вцепиться. После её мудрых слов у него внутри возникали такие ураганы, что он подносился к грани обычного самого себя, уравновешенного и непоколебимого. Кровь бежала быстрее и, непонятно даже что, сердце ли, мысли, душа или тело, что-то осознавало любовь и влечение к этой женщине.

— На самом деле, дословно у Тертулиана написано нечто вроде «это достоверно, ибо невозможно», — Ника засмеялась, и, поблагодарив девушку за принесенный кофе, покачала головой, — боже мой! Это всё так странно и забавно, что грозит драматизмом… — она не договорила, прерванная звонком мобильного. Приоткрыв портфель и посмотрев на экран, она смело озвучила: — Тимур…

— Ты поднимешь? — насторожился Костя.

— Нет, не хочу, — дождавшись окончания и включив виброзвонок, Ника облегченно вздохнула, — становится жарко. Сходим ещё наверх?

— С удовольствием, — не менее обрадованный её решением, молодой человек поднялся. Когда мысль о том, что так он выиграет у друга, попыталась проскочить в разум, он притопнул на неё и попросил уйти вон, потому что пребывание с Никой должно было быть приятным само по себе, а не потому, что это предвещало награду его амбициям.

Ветер над рекой был достаточно холодным, изморось прекратилась, но влажность пробирала до костей. Приходилось — это лживое слово, подразумевающее «хотелось», — обниматься, чтобы согреться. Костя беззастенчиво, но пристойно целовал губы Ники на этом ветру, прижимая к себе, укутывая в распахнутую куртку и закрывая её спину руками. Разговоры не прекращались, казалось, им было о чем беседовать и спорить вечно, и это затягивало, увлекало, роднило. Вечер утонул, вынырнув темной ночью, а теплоходная прогулка заканчивалась, хотя хотелось продлевать её и продлевать. Разочарованно, что пристань притянула к себе водный транспорт, но не намереваясь и близко расставаться, Костя помог Нике спуститься на причал и, продолжая держать за руку, повел по лестнице, выше, на прогулочную набережную, где ещё бродило множество народа. Надо будет быстрее проскочить мимо них куда-нибудь.

— Жаль, что нельзя как у Маркеса, поднять желтый флаг[7] и валандаться по реке неделю за неделей, — вздохнул Костя.

— Наверное, потому что нам ещё не семьдесят, и работа, учеба и прочие заботы вырвут нас из попытки уйти от суеты, — Ника дернулась, посмотрев перед собой и остановившись. Парень проследил направление её взгляда, увидел мужчину перед ними, ничем не примечательного, но дорого одетого, очевидно успешного и делового. Он шел прямо мимо них, поэтому обойти его не удалось, не обратив на себя внимание. Он тоже взглянул на Веронику. — Привет…

— О, привет, — незнакомец остановился, — сколько лет… не узнал бы, но ты почти не изменилась. Как жизнь?

— Да ничего, как сам? — Костя чувствовал что-то не то, но не мог сказать, что точно.

— Да всё, как всегда, — витиевато произнес он, и создалось ощущение, что не отвечая прямо, он хочет создать атмосферу тайного благополучия и процветания, — женился вот не так давно, а ты как, не замужем?

— Собираемся, — вдруг бросил Костя, едва Ника успела открыть рот. Мужчина, наконец, обнаружил его и, скорее всего, узнав известного артиста, несколько опешил, не найдясь, что спросить у них ещё. — Как раз обсуждали идеи насчет медового месяца, хотим пожениться зимой. Мальдивы или Доминикана, даже не знаем, да, моё солнышко?

— Д-да… — запнулась Ника, с диким вопрошающим криком в глазах посмотрев на него.

— Вот как… — процедил оппонент. Костя заметил, что женщине не слишком весело общаться со знакомым.

— Ладно, нам пора, ещё в свадебный салон ехать, его открыли специально по моей просьбе, поскольку не было другого свободного времени, — опять за неё нагородил молодой человек и, потянув Нику, увел их подальше, попрощавшись тоже за двоих, — это что за тип?

— Да так, — помрачневшая и покислевшая, преподавательница исказилась морщинками в углах губ и глаз, — десять лет его не видела, надо же было встретиться!

— Бывший? — Ника кивнула. — Я так и подумал.

— Что ты понес? — запоздало очнувшись от испытанного, поинтересовалась женщина. — Какая свадьба, какой медовый месяц? Зачем это всё?

— А чего он с тупыми вопросами лезет? Видит же, что ты с парнем. Как тебя угораздило повстречаться когда-то с таким дураком? Он ещё и полный, как пингвин, фу, Ника!

— Когда я с ним встречалась, он таким не был! — обиделась она, сама, в который раз с тех пор, как он её бросил, недопонимающая, как же всё-таки, действительно, её угораздило. — А вот дураком, конечно, он всегда был… ну и я тогда была не очень умная, что уж там. Но эти сказки про свадьбу! — повторно возмутилась Ника. — Я вовсе не стыжусь того, что до сих пор свободна, и не считаю, что надо было рисоваться перед ним.

— А я считаю, что надо было, — заявил Костя, — я же видел по твоему лицу… — на него почти со злобой глянули черные глаза, — да-да, и не отрицай! Ты чувствовала себя перед ним какой-то… брошенной?

— Так, всё, отстань от меня! — пойманная с поличным, Ника выдернула руку и вырвалась немного вперед. Это столкновение выбило её из колеи. — И это твоё «моё солнышко» вообще уже никуда не лезло…

— Перестань! Почему бы тебе просто не рассказать, что такого случилось между тобой и ним? — Она остановилась и, молча медитируя посредством правильного дыхания, совладела с собой. Сказать ему? А, что уж там! Ей нечего скрывать и стыдиться. Профессор Владимир Петрович прав, не надо убегать, надо бороться, и не надо обманывать о своём прошлом, никому от этого не легче. Она такая, какая есть, со своим багажом ошибок.

— Он был моим первым… мужчиной, — обернулась Ника, поглядывая туда, где исчез объект, — потом он сказал, что не нагулялся и всё кончено. А номер моего телефона раздаривал своим друзьям, советуя не стесняться и попробовать, поскольку ему больше не надо…

— Я догоню его и разобью чмарник этому уроду, — развернулся Костя и Ника едва успела поймать его за рукав.

— Ты что! С ума сошел? Это было десять лет назад, и ты сам спросил!

— Да его мало будет даже до посинения отхреначить! — вырывался парень. Женщина вцепилась и, успокоившись сама, умудрилась угомонить его.

— Костя! Прошу тебя, хватит. Что было, то было.

— Это не было! Это есть! — взял её за плечи Костя и воззрился в лицо. — Это из-за него ты пишешь свою диссертацию, разве нет? Из-за него ты, а может и не только ты, считаете мужчин козлами, и есть почему! Из-за него вы становитесь хуже и, да, оправдано ненавидите мужской пол, но даже я, будучи мужчиной, ненавижу и презираю таких мразей, как он, и искренне не считаю, что мы с ним одного вида, — вдруг в голову ему стукнул, ностальгическим эпизодом, спор, их пари с Тимуром. Они козлы! Такие же козлы. Он возмущается на другого, а сам? Подлость, гадость, презренные людишки. Он не может признаться в этом, не может! Что будет с Никой? Как она отреагирует?

— Это всё не важно, — выдохнула Ника, — теперь не важно. Он игрок, многие мужчины игроки. И я тоже, в какой-то степени, была таковой. Но сейчас — плевать. Я думала, что ты тоже такой, и ты, и Тимур. Ну, Баскаев-то, на самом деле, такой. Но я вижу, что есть другие, и это даёт силы не обращать внимание на плохих. Я, знаешь, говорила, что люблю плохишей, но…

— Молчи, пожалуйста, молчи! — почти отпрыгнул от неё Костя. На него накатывала истерика, редкий момент, когда он почувствовал себя слабым. Он был слаб! Глуп и туп. Во что он ввязался? Нельзя на лжи строить жизнь, нельзя! И он рад бы сейчас перейти на сторону добра, но так увяз в зле. Пусть, сам не скажет о споре, но как заставить замолчать Тимура? А когда тот заговорит — придет конец всему. — Добро проигрывает, я знаю…

— Нет, я тоже так думала, но нет, — Ника озарилась счастливой улыбкой и подошла к нему, считая, что он всё ещё полон праведного гнева на её бывшего. И это тоже, но собственная гниль Кости не давала ему дышать. — Знаешь, что я поняла? Послушай. Я бы никогда раньше не призналась тебе честно о том, что со мной было, что я думаю. Я подозревала какой-то обман с вашей стороны, от тебя и Тимура, может, он и есть, я не знаю. Я хотела сопротивляться и обыграть вас, но вот что я поняла сегодня утром. Не знаю, откуда это взялось, но вдруг, как озарение: не может проиграть тот, кто не участвует в игре. И я перестала играть. Десять лет я играла по правилам, которые обозначил недостойный соперник, жульничающий, хитрящий. Зачем-то я села за его стол, а крупье — безликая судьба, ей все равно, кому какие карты пихать. Но сегодня я спросила себя: какого черта я всё ещё за этим столом? Почему не встать и не уйти? Я так и сделала. И ощутила такую легкость! Нельзя играть с людьми, с их жизнями, со своей жизнью, а не играя, невозможно и проигрывать. Это как наблюдать, как кто-то играет в дурака, потом вдруг обращается к тебе, зрителю, и говорит, вот, ты дурак. А ты даже не брал карты. Разве почувствуешь себя проигравшим? Нет, ты почувствуешь дураком того, кто слишком заигрался.

— Ника! — воскликнул Костя и, не найдя лучшего варианта, заткнул ей рот поцелуем. Ему уже больно было слушать её правдивые и меткие слова. Он заигрался — да, они с Тимуром, но встать из-за стола не хватает смелости, потому что получится именно так: Ника и не играла с ними, не делала ставок, а они попытаются назвать обманутой её. А это она обманула их, своей честностью, прямотой и чувством собственного достоинства, которое не получилось поколебать. — Ника, я… ты… я хочу сказать, что…

Она положила ему палец на губы, сомкнув их.

— Что бы ты ни хотел сказать сейчас, я предпочитаю видеть истину в твоих глазах. Они никогда мне не врали. Поэтому лучше помолчи.

Костя проводил её до подъезда, где они снова долго и сладко целовались, не зная, как долго ещё смогут удержаться только на поцелуях, но ни тот, ни другая и не заикнулись о большем. Ника вошла в лифт и решила написать какую-нибудь милую смс-ку вслед — наконец, они взаимно поменялись телефонами, — но обнаружила пропущенный звонок от ректора университета. Он был недавним, около десяти минут назад, хотя на дворе стояла глубокая ночь. Что могло случиться? Звонить в такой час неудобно, а вот перезванивать — другое дело.

Быстрое приветствие перешло сразу к сути того, что понадобилось от доцента.

— Ника, я не буду ходить вокруг да около, — уважаемое начальство всегда говорило с ней нежнее и мягче, как с молодой, относительно него, дамой, но на этот раз голос не предвещал ничего хорошего, — мне сказали, что между тобой и одним из твоих студентов возникли… мм… неформальные отношения. Это не совсем позволительно и вредит репутации университета. К тому же, студент этот не простой человек. Вас видели вместе и часто другие студенты, работники университета… Если слухи дойдут до продюсерского центра этого юноши, то у нас будут двойные неприятности, потому что ты должна знать их систему… В общем, при всём моём уважении к тебе, понимании и… некоторой личной симпатии — ты знаешь, ты у меня на хорошем счету, — я должен просить тебя как-то разрешить эту проблему. А выход только один: вас больше ничего не должно связывать. Либо же ты потеряешь место, а его переведут в другое учебное заведение. Выбирай сама. Если карьера тебе дороже, то приезжай завтра вечером ко мне в кабинет, оформим твою командировку в Италию, туда едут преподаватели на год, обмен опытом, и всё с этим связанное. За год в Европе слухи иссякнут и забудутся. Подумай, но не тяни. И не встречайся больше с этим студентом, пока вопрос не будет решен.

Окаменевшей рукой отведя трубку от уха, Ника осталась стоять перед дверью квартиры. Выбрать между Костей и карьерой, которую она строила десять лет? Карьера, начавшаяся потому, что с ней дурно поступил мужчина и, на другой чаше весов, мужчина, который исцелил её от той серости, в которой она жила, от страхов, от безнадёги. Почему сейчас? За что на неё это свалилось? И на раздумья дан один день.

Урок двадцать третий: Провожают по уму

В какой момент это всё перестало быть ложью? Ника до последнего была решительно настроена обманывать и проучить этих двоих за невызывающее доверие поведение, и даже когда сказала «да», согласившись пойти с Костей, всё ещё думала о том, что водит его за нос. Но вдруг, внезапно, в течение этого замечательного вечера, она по частям отказалась от всех своих планов, как откидывающая ступени при запуске ракета, чтобы проще взмыть ввысь, возможно именно из-за встречи с бывшим. Прошлое обухом ударило её по голове, заставив прийти в себя. «Будь собой, Ника, хватит!» — крикнуло оно, подсказав, что опускаться до уровня ничтожеств не пристало умной и добросовестной женщине, а именно таковой она и была, если бы на иное поведение не вынуждали обстоятельства. Но закончилось всё звонком ректора, и теперь вообще становилось не понятно, что стоит делать, а что нет. Ника так и не смогла уснуть, даже не осознавая удачи, что на следующий день выходной, поэтому обессилить себя позволить можно. Вся оставшаяся ночь ушла на поиски ответов.

Что бы она ни выбрала для себя — это касается и Кости. Если выбрать карьеру и подниматься дальше по служебной лестнице, то это коснется его в меньшей степени, но всё-таки заденет краешком, а если она решит остаться с ним, то это непосредственно грозит проблемами и ему. А нужны ли ему проблемы из-за неё? Всё, что пока делал он, никак не касалось его жизни, ведь они залезли на её территорию, и на ней паразитировали. Становилось ясно, что не спросив Костю, определяться невозможно.

Ника взялась за телефон. Забыла включить звук! Там был ещё один непринятый от Тимура. Сейчас совсем не до него, а тому, видно, очень уж приспичило поговорить, раз впервые звонит с утра. Нужно позвонить Косте… и как начать, что сказать? Выбирай, учеба или я? Как страшно, он ведь не выберет её, наверняка не выберет, а какой женщине приятно слышать, что она на втором месте после чего-то? Нет, не надо думать за него, наперед, да и, что бы он ни сказал, хочется смотреть в этот момент в его глаза, и это не телефонный разговор. А если он в ответ спросит, что же она выбрала? Или, как любят мужчины снимать с себя ответственность, скажет «как ты, так и я», что она сделает? Глупо сидеть тут и воображаемо грызть ногти и кусать локти, нужно действовать, ехать к нему и увидеться, там и поговорить. Костя вчера сказал, когда провожал её, что с обеда будет на съёмках, в телевизионной студии. И они вновь сочиняли, как провести какой-нибудь следующий вечер. Так что можно поехать туда, в студию, и бросить карты на стол. В такой ситуации, даже если была какая-то теневая сторона поступков, Костя не сможет вихлять дальше. На кону стоит его будущее, либо с ней, либо без неё, и если человека обмануть можно, то работу, университет и деньги не обманешь. Наверное, поэтому последние десять лет Ника предпочитала иметь дело лишь с неодушевленными предметами — они не способны к интригам, в отличие от людей, в которых иногда кажется, души вроде бы тоже нет.

Узнать адрес места съёмок заняло некоторое время. Благо, существует интернет и в нем можно найти фактически всю требующуюся информацию. Ника не считала, что грядущим свиданием нарушит обещание, данное начальству — не встречаться со студентом до окончательного разбора их положения. Она ведь и не на романтическую прогулку едет, а именно для того, чтобы всё выяснить. Позвонить ли Косте и предупредить его? Зачем? Нет, фраза в трубку «нам нужно серьёзно поговорить, я еду» напряжет очень сильно и, возможно, неоправданно.

Захватив свои документы с научными регалиями, чтобы пропустили в закрома мощной крепости телевизионщиков, Ника попыталась отключиться под начитку работ Макса Вебера в наушниках. Но экономические дебри, формирование капитализма и дух реформаторской философии, послуживший началом перемены средневековой Европы, казались откровенной чушью сейчас и не шли на ум, не ложились в те отделы мозга, которые следовало. Боже, что волновало и волнует ученых! Нищие души, подумать только, копаться в проблемах мира, истории и политики, при этом не умея устроить собственную жизнь, а многие и вовсе были больны на голову. Костя был прав на самой первой лекции, когда полез в биографию Огюста Конта. Шизофреники и параноики, от одиночества и несчастий, комплексов и их компенсации, лезут в науку, чтобы самоутвердиться хоть как-то, найти себя, выглядеть умными, не будучи таковыми, что доказывают их нескладывающиеся судьбы. Не только в науку, но и политику, и в бизнес, и в искусство. Чем больше у человека амбиций и претензий в собственной сфере, тем больше понятно, что он не умеет быть счастливым и не умеет любить, а хочет только, чтобы любили его, хочет внимания, обожания, славы, власти, денег. И ведь Ника была такой ещё несколько дней назад! Занималась всей этой же дребеденью, верила, что напишет такую докторскую, которая «обличит», «изменит», «повлияет». Боже мой! И это притом, что она в себе не могла до конца разобраться, трусливо забившись в пыльные кабинеты и архивы с библиотеками, не понимая, какова настоящая жизнь и её ценности. Что в ней существует столько всего прекрасного, что на самом деле можно выйти замуж, завести ребенка или нескольких, заниматься СВОЕЙ жизнью, делая общество немного гармоничнее собственной обустроенностью. Это ли не лучший вклад? Оставить в веках своё имя на корешке книги, чтобы тебя читали неблагодарные потомки, наполовину не понимающие твоих истинных переживаний и целей, или прожить свой век, но честно, счастливо и даря настоящую себя, а не закрытую семью печатями за мудреными словами и рассуждениями. Одна или две главы аудиокниги оказались прослушанными, и Ника тряхнула головой, осознав, что ничего не уловила из неуслышанного. Зато, подъезжая к нужной станции, она уже четче понимала, что же скажет, если её спросят о выборе.

Показав охране удостоверение доцента, Ника прошла внутрь, и её взялся сопроводить кто-то из администрации, она не спросила занимаемой здесь должности. Под предлогом того, что её послали из университета, она откровенно назвала имя Константина и ей верили, видимо совершенно не зная, что у того есть какой-то роман или хотя бы его зачатки. Обычно женщин ущемляет, когда выясняется, что об их существовании в жизни возлюбленного неизвестно, но Ника не придала этому значения. Поднявшись на лифте, её довели до двери и, отворив кодовые замки, запустили внутрь, позвав кого-нибудь из присутствующих. Кости ещё нет, и она могла бы подождать немного, он скоро будет. Представившийся молодой человек перенял её у мужчины из администрации, который ушел обратно.

— Вы можете присесть в холле, — указал ей коллега того, к кому она приехала. Ника уже наметилась на диван, когда услышала вдалеке, где-то в раздевалке или, может быть, в гардеробной, голос Тимура. Она и забыла, что он тоже обитает тут! Его не хватало ещё сейчас! Что же делать? Нет, она решительно не хочет его видеть в этот час.

— А можно подождать в гримерной Константина? Чтобы никому не мешать, — поинтересовалась женщина, скользнув за угол из коридора, чтобы её не мог увидеть Баскаев, если высунется из какой-либо комнаты, — у него она есть?

— Да, пожалуйста… — парень сдвинулся и указал на дверь, за которой стояла тишина, — можете побыть там.

— Спасибо, — вежливо улыбнувшись, Ника поспешила исчезнуть с просматриваемого пространства. Нырнув в гримёрную на несколько человек, судя по четырём стульям напротив четырёх зеркал, она прикрыла за собой и спокойно выдохнула.

Во всей обстановке одного из столиков просматривался Костя, что-то было такое, разоблачающее хозяина. С любопытством и приятной завороженностью, преподавательница пересекла комнату от края до края, ничего не трогая, но внимательно рассматривая. Книги по социологии и психологии, тетради, стопка дисков и пустая бутылка из-под вина у одного из столов, очень оригинально. Что-то одновременно очень молодое и в то же время взрослое совмещалось и перекрещивалось на каждом сантиметре пространства. Неизвестно, сам ли Костя занимался приведением своего места в порядок, но даже оно подходили под его характер. Ника встала перед выбором, куда присесть и, отругав себя за крамольные поползновения, отошла к другому стулу, явно Косте не принадлежавшему, на который опустилась. Говорят, что поклонниц и посторонних сюда не пускают, так ли это? И вот она, чтобы занять себя чем-нибудь, представляет, как он тут сидит, один, с закрытыми глазами, уставший после лекций, с легкой деревянностью головы после выпитого с вечера. Ника отвернулась к черной пустоте голых стен. Как скоро приедет Костя? Изучая его вещи и предметы, которыми он пользовался ежедневно, она почти забыла с какой целью приехала. Если бы можно было забыть об этой цели вовсе!

Время неумолимо бежало, но Ника, положив руки на сумочку, лежавшую на коленях, застыла, недвижимая, прислушиваясь к звукам извне. Где же ты, Костя? Наверное, на репетиции… он говорил про занятия по вокалу. О! Хлопнула входная дверь. Женщина с первого раза запомнила её звук и узнала безошибочно. А вот и шаги, негромкие — наверняка его, — и вот, дверная ручка была взята с той стороны и стала поворачиваться. Ника поднялась.

— Костя! — только что вошедший парень едва успел разуться и направлялся в гримёрку, чтобы скинуть рюкзак и отправиться на грим. Но его остановил голос Тимура. Пришлось остановиться на пороге и обернуться. Отпустив дверную ручку. — Я тебя ждал.

— А что случилось? — не дрогнув, уставился на него Костя. Вокруг никого не было, но старший друг всё равно подошел впритык, как дворцовый заговорщик, готовящий переворот и смену династии.

— Ты рассказал Нике? — Молодой человек поджал губы, неприятно возвращенный туда, куда ему не хотелось — в пучину обмана. Опять это пари! Он покачал головой. — Тогда почему она мне не поднимает трубку?

— А я откуда знаю?! Это не мои проблемы, — Костя дернул верхней губой, не то сдержав презрение, не то радость от того, что его соперник скатился с вершины успеха. Если вообще там был.

— И твои тоже. Мы же договорились, что ты расскажешь о споре! Или это сделаю я.

— Тимур…

— Когда ты намерен это сделать? — напирал тот.

— Я не намерен этого делать, — твердо обрубил студент.

— Как так?

— Вот так. Я не стану говорить Нике о нашем споре, даже если ты попытаешься заставить меня это сделать. И тебе рассказывать ей о нём я не дам.

— Каким образом? Ты ей что-то наговорил обо мне? Поэтому она не поднимает?

— Я не поступил бы так грязно, — Костя выдохнул, опершись на стену, — я думаю, что она не поднимает из-за тебя самого, и я тут ни при чем. Но! На самом деле, не смей ей говорить, что мы спорили на неё. Я тебе запрещаю.

— И как ты меня остановишь? Что ты сделаешь? — сдвинул брови Тимур, попытавшись принять грозный вид. Но не за того он взялся, и здесь это не срабатывало.

— Ты хотел, чтобы я оставил её на время или обидел, не так ли? Я готов. Я могу сослаться на занятость и исчезнуть на пару недель, я готов выкинуть какой-нибудь противный номер, но! Не смей. Говорить. Ей. Ничего.

— Что это с тобой случилось? Откуда такая уступчивость? В чем подвох?

— Никаких подвохов, Тимур, — Костя расправил плечи и, пожав ими, сказал, как победитель, — всё началось с игры, но я выхожу из неё. Если у тебя не хватает смелости сделать то же самое, можешь дальше играться сам с собой, а я не намерен. Хочешь признать меня проигравшим? Ладно. Но я не дам сделать проигравшей Нику. Ты подумал хоть раз, как она отреагирует, когда узнает обо всем?

— Ну… — протянул Баскаев, — естественно, она будет не рада. Но…

— Да ты понятия не имеешь, что будет с ней! Ты пытался понять её? Ты знаешь о ней хоть что-нибудь? Ничего. Ты пытался ей понравиться, но не поинтересовался, какая у неё жизнь, что она любит, как смотрит на этот мир. Ты знаешь, какую она пишет докторскую диссертацию?

— Да, она говорила… что-то там…

— «Что-то там!», — прервал Костя, посмеявшись, — она и так ненавидит таких, как мы, отвратительных мужичонок, которые не отвечают за свои поступки и не знают, чего хотят, которые совершают что-то, а потом поджимают хвост и сбегают. Если Нике будет больно из-за твоего поведения, ты что, останешься рядом с ней? Будешь успокаивать и пытаться исправить содеянное? Нет, ты только разрушать и можешь!

— А ты нет? Ты хороший? — хмыкнул Тимур.

— Я не плохой, и не хороший, я просто хочу сделать так, чтобы её не ранило то, что мы затеяли. И если для этого мне нужно провалиться хоть сквозь землю, я провалюсь. Раз тебе этого хочется. — Тимур не нашелся, чем отразить, и замолчал. Они смотрели друг на друга, умудряясь даже не распетушиться и не сопеть агрессией в сторону второго.

— Ты всё-таки влюбился? — бросил Баскаев. Теперь замолк Костя. Признаться в том, что влюбился? Окончательно потерять свой демонический образ, неприступность и непроницаемость. Признаться, что первая серьёзная любовь пришла вот так, в дуэлянтстве и нечестном поединке? Заслужить насмешки Тимура на всю оставшуюся жизнь? Нет уж, тот вообще не должен знать ничего о его личной жизни. Лучше отвертеться от него сейчас, а потом организовать всё так, чтобы об этом никто ничего не знал, не лез туда, не портил. Они с Никой будут любить друг друга, но для начала Тимур покинет их любовную лодку.

— Нет, я просто не хочу быть подлецом, поскольку у меня есть совесть. Я не собираюсь опускаться на уровень среднестатистического повесы, которыми, по-хорошему, надо мыть полы, а не восторгаться.

— Понятно, запоздало раскаялся и решил выйти беленьким и чистеньким? — Тимур ещё раз хмыкнул. — Что ж, давай! Только я не собираюсь прекращать. Да, я не скажу Нике ничего, раз для тебя это принципиально и ты удалишься. Но я всё равно завоюю её! Она мне нужна, со спором или без, но мне нужна эта женщина, ясно?

Дверь за спиной Кости внезапно открылась и Тимур, стоявший лицом к ней, едва не принял за мираж увиденное. Его челюсть отвисла и младший товарищ механически повернулся посмотреть, что произошло, сам тут же переняв мимику первого, но быстро совладев с собой. Холодный пот прошиб спину и во рту разом пересохло. Локоть съехал по стене, стукнув о неё плечо. Ника стояла на пороге и широко улыбалась.

— Что ж, я рада, наконец, что вы озвучили всё сами, — она ступила вперед, и они невольно подвинулись, уступив ей место между ними, — мне было изначально понятно, что это не более, чем шутка, так что, зря ты, Костя, волновался, что я могу испытать боль или что-то подобное. Даже не знаю, недооценил ты меня или переоценил. Или ты подумал, что я всерьёз стала другой? — женщина жалостливо приподняла брови. — Прости, мне тоже было неприятно обманывать, но теперь, кажется, мы разобрались друг с другом? Никто не будет отпираться от сказанного, всё предельно ясно.

— Ника… — прошептал Тимур, но она показала указательным пальцем у губ, чтобы он помолчал. Костя смотрел на неё, не отводя глаз, и пытался прочитать истину происходящего. Откуда она здесь? Зачем? Чья это злая ирония? Он посмотрел на Тимура и начал захлебываться злобой.

— Это ты подстроил?

— Клянусь, я не знал, что она тут! — замотал тот головой.

— Он не знал, — подтвердила Ника, посмотрев в глаза Косте, — я приехала попрощаться, и оказалась очень вовремя.

— Попрощаться? — бледнеющими губами повторил парень. Его ноги задрожали от напряжения, пальцы стало ломить.

— Да, я уезжаю на следующей неделе, после зачета вашей группы, в Италию, — женщина улыбнулась в пол, — мне обещали блестящие перспективы, приятный климат и оплаченное проживание, а так же спокойные условия для того, чтобы дописать мою научную работу.

— Это же шутка… — спазматическим горлом выдавил Костя.

— Нет, это правда, — разведя руками, Ника печально наполовину опустила уголки рта, — всё закончилось, так что, пора расставаться. Не знаю, дал ли вам этот спор то, чего вы хотели, но меня позабавил. Это было увлекательным приключением для новой главы, которую я напишу. Спасибо, ребята, — она похлопала по плечу Тимура, но не решилась коснуться Кости, махнув ему в воздухе, — на зачет можешь не приходить, я поставлю автоматом, не беспокойся. В благодарность… за всё.

— Ника! — шагнул он за ней, пошедшей на выход, — Ника, стой!

— Можешь не провожать, — она остановилась в дверях и устремила в него холодные, ледяные глаза прикусившей себе язык кобры. В уголках глаз как будто блестели льдинки, но не было ничего более пугающего, чем её равнодушная улыбка в этот момент. — Прощайте, молодые люди!

Эта улыбка не сходила с её губ ещё несколько минут, пока она спускалась в лифте, покидала здание, шла по улице в сторону… куда же она шла? Ника остановилась за каким-то углом, интуитивно почувствовав, что там нет людей. Рухнув на корточки, она опустила ладони на асфальт, потеряв равновесие. Сумочка стукнулась о землю, сползя с плеча.

— А-а! — из горла вырвался крик, разлетевшийся по мокрому осеннему воздуху. Где-то с ветки слетело несколько птиц. Слёзы брызнули из глаз неуправляемым потоком. Ника опустила на тротуар и колени, дрожа и плача в голос в каком-то закоулке. Поверхность была влажной и брюки на коленях промокли, а ладони испачкались. Мыслей не было, в голове была лишь шумовая завеса из лжи, разочарований и боли, очередной боли, сплошной боли. Опять, опять, опять! Те же грабли, те же самые, Господи, почему она такая дура? Столько лет, столько сил потрачено, и впустую.

— Дочка, с тобой всё нормально? — какая-то пенсионерка нагнулась над Никой, поставив сумку с продуктами и беспокойно разглядывая сидящую женщину. Остановив всхлипы, преподавательница попыталась придать себе приличествующий вид и вернуть голос.

— Не знаю, если всё нормально со мной, то с этим миром явно что-то не так, — сквозь слезы грустно посмеялась Ника.

— Ну, что ты, обидел кто? — бабушка не намеревалась уходить, не убедившись, что оказала все меры по спасению.

— Нет, меня никто не обидел, только… — приподнимаемая заботливой прохожей, она кое-как встала на ноги. — Жизнь меня ничему не учит… я верю в хорошее, а оно заканчивается.

— Как заканчивается и плохое, — заметила старая женщина, — жизнь состоит из полос, черных и белых. Если тебе сейчас так плохо, значит, перед этим было хорошо. А коли так, то после этого хорошо снова будет.

Ника попыталась улыбнуться бабушке и её наивному, простому и доступному пониманию. Конечно же, перед этим ей было очень хорошо, потому и больно так, что потерялось то ощущение. Не она ли сама преподавала, что одно существует за счет другого, и без противоположности нет ни одной вещи на земле. Если бы она не познала горе, то не узнала бы и радости. В конце концов, жизнь продолжается, её ждет ректор, нужно подписать контракт на работу в Европе, а это новая страна, новые люди, новые заботы, новый этап, всё можно опять строить заново. Телефон в сумочке трясся так, что его пришлось достать. Костя звонил, уже не в первый раз, но она только смогла обратить внимание на что-то ещё. Она не будет поднимать ему трубку. Она никогда не должна была этого делать, начинать игру и ввязываться в неё. Но тогда не было бы вчерашнего вечера, и того вечера под дождем, и тех изумительных словесных баталий, не было бы ничего, что делало её жизнь интересной в последнее время. Не было бы наслаждения, и физического, и морального, которое она испытала вдоволь. Нужно ли огорчаться и расстраиваться теперь?

Успокаиваясь, Ника поблагодарила пенсионерку и, отряхнувшись кое-как, заметила, что Костя не прекращает звонить. Набрав в легкие воздуха, она сделала всё, чтобы интонация не выдала иссякших слез.

— Да? — подняла она, всё более уверено идя к станции метро.

— Если ты уедешь до того, как мы поговорим, то я приеду к тебе в Италию, — произнес Костя насколько же спокойно, насколько говорила она. Что-то подсказало, что он мог рвать зубами не только подушку, пока она не поднимала, но и всё, что попадалось под руки.

— О, не стоит, я слушаю тебя.

— Это не телефонный разговор.

— А у меня есть вопрос и для телефонного, — цинично, щипая себя за душу муками, Ника говорила не со сталью в голосе, но с каким-то драгоценным металлом, — можешь поведать мне подробности спора? Детали, так сказать. На что вы спорили?

— Ника, не надо…

— Ответь, пожалуйста, — мирно попросила она. Впрочем, даже атомы бывают мирные, а из них бомбы получаются.

— Ни на что, на интерес, на то, кто умнее и способнее, — процедил сквозь зубы Костя.

— Всего-то? — «А я-то подумала, что стою хотя бы какой-нибудь суммы!» — не стала озвучивать женщина.

— Да, я поспорил, что женщины влюбляются в мерзавцев, а Тимур, что в добрых и правильных. Только, Ника…

— Хм, надо же, — перебила она его, — то есть, мне предоставили две модели самцов, чтобы я запала на одну их них? И как должен был определиться победитель?

— Ты должна была сказать, что любишь, — почти совсем беззвучно выдал Костя, — но, скажи, что…

— Вот как, — упорно не давала она ему говорить о чем-либо кроме того, что волновало её. Его речи могли заставить её волноваться и о чем-нибудь дополнительно. — Что ж, тогда передай Тимуру, что он выиграл.

Тишина. Заминка. Костя непонимающе переваривает то, что услышал.

— Передашь? — заставила его очнуться Ника.

— Ты полюбила Тимура? — не веря произносимому, молодой человек прохрипел имя соперника.

— Нет, ты же сказал, что он ставил на то, что я полюблю доброго и правильного, — Ника закрыла глаза перед входом в метро, представляя лицо Кости, — я и полюбила доброго и правильного, а Баскаев, как был подлецом, так им и остался. Прощай, Костя!

Подземка заставила оборвать звонок, поглощая все сигналы и разъединяя на разных концах людей.

ЭПИЛОГ

— Я могу подойти, наконец? — раздалось с последнего ряда. Ника не подняла глаз. В аудитории остался последний студент, чью фамилию она не назвала, приглашая отвечать на билеты. — Хорошо, мне не нужно разрешение.

Костя поднялся и, пройдя по проходу между партами, приземлился на стул напротив преподавательницы, через стол. Только что вся его группа прошла это испытание, но его мучения были куда глубже и продолжительнее. Зачет был ерундой, не волнующей его в эту минуту. Не успел парень открыть рта, как Ника вытянула из коробки зачетную книжку и, всё так же заполняя бланк сдач, подвинула по поверхности к нему его главный университетский документ.

— Моя подпись там уже стоит. Я же говорила, можете не приходить, — официально и небрежно произнесла она.

— Но я готовился и хочу ответить, — так же выдержанно изрек Костя.

— Я верю, и знаю, что вы всё отлично знаете. Зачтено. Свободны.

Взгляд её поймать было невозможно. Не беря книжку, студент положил вытянутый билет вниз текстом и открыл вступительную часть:

— Вопрос первый: все ли мужчины неисправимые идиоты и мерзавцы?

— Такого билета не было, — сверяясь со списком фамилий группы, водила пальцем по листку Ника, а за ним водила по строчкам и глазами.

— Значит, я подготовился сверх нужного. Я продолжу…

— Я не собираюсь слушать всякие глупости.

— … возможно, среди особей мужского пола встречаются достойные кандидаты, но в проведенном мною исследовании подобных выявлено не было…

— А каковы были ваши критерии отбора? — вдруг подняла лицо Ника и воззрилась в него.

— Субъективное отношение к одной отдельно взятой женщине.

— Прекратите это, Константин, и ступайте домой, — выдохнула она, совсем немного выдав, что её это всё напрягает.

— Вопрос второй: все ли женщины безнадежные дурочки и стервы? — представительница упомянутых откинулась на спинку, сняв очки и близоруко сощурившись.

— Вывод делался опять по одной отдельно взятой женщине?

— Вы правы, но я не стал делать никаких выводов. Я не смог думать о других женщинах и проанализировал единственную, — Костя защелкал автоматической ручкой. Теперь он опустил глаза. — Но она не поддалась анализу. Я запутался и понял, что она осталась для меня загадкой.

— Странно, зачет уже получен, а вы продолжаете лизать мне задницу. Прошу прощения за мой жаргон.

— Вопрос третий…

— Это не экзамен, их всего было по два! — губы Ники дрогнули. Ей стоило больших усилий, чтобы не улыбнуться.

— А у меня очень много вопросов… странно, наверное, попался бракованный билет.

— Сколько можно сочинять и выдумывать, Костя? — доцент положила ладони на стол и стала играть по нему пальцами, как на пианино. — И врать.

— Да, вы правы. Я много врал. С самого начала врал. До конца врал. До последней минуты.

— Я это уже всё знаю…

— Но теперь я хочу говорить правду.

— Я её отлично слышала, — они посмотрели друг на друга. Щелканье и барабанная дробь пальцев звучали дуэтом.

— Я люблю тебя, Ника, — весь шум прекратился разом, одновременно, — обман состоял именно в том, что я не мог признаться в этом. Даже себе. Никому. Потому что ты была права, и я трус. Трус, который влюбился, возможно, с первого взгляда, и придумал сотню способов, как заставить себя отнестись к тебе легкомысленно и не думать о тебе, но всё пришло к тому, к чему и должно было. Как бы я ни испугался возникших чувств, желая избавиться от них, они меня настигли. Я люблю. То, чего я всегда боялся случилось, и, как странно, страха больше нет. Я боюсь только одного: что ты никогда не простишь моей трусости и не поверишь мне больше ни на минуту.

— Ты достаточно благоразумен, чтобы понимать это без моих слов.

— Однако, вопреки тому, что я понимаю, я продолжаю чувствовать. Я люблю тебя, Ника и…

— Ты слишком много раз это сказал, — повела она носом и отвернулась к окну, — то, что ты лизал, сейчас слипнется.

— Я в курсе, что тебе нравятся более решительные мужчины, те, что способны на поступки, а не пустословы. Но продемонстрируй я свою любовь действием сейчас — нас выгонят из университета, обоих, — Ника всё-таки улыбнулась и он, расслабившись, повторил это за ней.

— Я уезжаю в Италию, Костя. Это бесповоротно.

— Италия — не другая планета. Ты вернешься.

— А если нет?

— Я приеду.

— Мне не нужны неприятности ещё и там.

— А если уравновесить приятностями? — молодой человек выжидающе смотрел, когда к нему снова повернутся, но Ника застыла, всё ещё отстраненная, хоть и слегка подобревшая. — Знаешь Пизанскую башню? У меня на неё планы.

— Костя, — женщина повернулась к нему, но лучше бы не делала этого. Вместо тепла и надежды в ней было что-то чуждое, что-то, чего ему по-прежнему было не понять. — После первой боли в своей жизни я не могла прийти в себя десять лет. Да, мне казалось, что я давно забыла обо всем, но моя жизнь говорила совсем о другом. Теперь, когда всё повторилось… не думаешь же ты, что я раскрою тебе объятья и забуду обо всем за один день?

— Я надеялся, что ты отойдешь за пару часов, — сыронизировал Костя.

— Ты набрался у меня несмешного юмора, — Ника приподняла один уголок рта вверх, — я не знаю, когда смогу вновь… вновь смогу быть собой. И принимать судьбу в любом виде. Я хочу уехать и не видеть тебя, потому что даже боль от разлуки не будет такой сильной, как боль недоверия и разочарования, которые сейчас во мне множатся.

— Какой бы ты ни была — ты всегда будешь собой. И я всегда буду… ну вот, напугала меня, и я не могу в очередной раз произнести слова, которое из меня несётся, будто плотину прорвало. Сколько же его во мне накопилось! — Костя печально ухмыльнулся. — Ещё бы — никогда в жизни не произносил…

— А я всегда произношу его не к месту.

Парень и женщина, двое напротив друг друга, те, о ком мало бы кто подумал, что они найдут между собой что-то общее. Но в них было столько общего, что оно было одновременно и плюсом и минусом, притягивало и отталкивало, не понимая, что это не знак сложения или вычитания, а равенство, двумя тянущимися друг к другу нитями привязывающее людей.

— Я слишком принимаю всё к сердцу. Мне нужно ожить вдали от тебя. Возможно, за это время мы оба забудем друг о друге.

— Не знаю, сколько времени пройдёт, прежде чем меня заинтересует другая… не исключено, что этот момент когда-нибудь наступит. Но что я могу гарантировать, так это то, что я буду искать в ней тебя, — Костя протянул руку, но Ника отодвинула свою.

— А я хочу разучиться искать что-либо.

— А я пока что научусь ждать.

— Неизвестно чего и сколько?

— Дай мне какой-нибудь знак, когда почувствуешь, что сможешь простить.

— Знак? — Ника поднялась, начав собирать свой портфель. — Если он нужен будет, то это будет знаком судьбы.

Чуть меньше года спустя…

Костя в выходной день потянул с собой напарника по новому спектаклю пройтись по Арбату. Погода выдалась солнечная, и темные очки на их носах смотрелись очень уместно. Улочка, полная магазинчиков и бутиков, наполнилась народом, и в нем легко затерялись знаменитости, желающие, чтобы их не тревожили.

— Знаешь что? Я давно не покупал себе чего-нибудь почитать, — Костя остановился у книжного и, прочитав вывеску, кивнул на дверь, — пошли, зайдем.

Молодые люди очутились там, где можно было не бояться суеты. Читающих год от года не прибавлялось, а те, кто любил книги, обычно были сдержанными и воспитанными. Среди прилавков и стеллажей, Костя ощутил дуновения рая. Его приятель без интереса косился на полки, даже не вчитываясь в названия книг.

— Так, тут хрень, тут хрень, — ведя рукой вдоль корешков, но не касаясь их, Константин удалялся от любовных романов и современных детективов, — нужно что-нибудь серьёзное…

— Психология и медицина? — указал друг на противоположную стену.

— Неплохо, — вгляделся Костя, — но медицина мне ни к чему, конечно. Что там ещё? Раздел философии, социологии…

Парень замолчал, произнеся это слово. Товарищ рядом не мог и представить, о чем он сейчас подумал. Остекленевший под стеклами очков взгляд с тоской перечитывал буквы на табличке, прикрепленной к шкафу. Социология. Неосознанно добредя до неё, Костя тронул среднюю полку, любовно шевеля губами: Вебер, Дюркгейм, Конт, Маркс, Леви-Стросс… на этаж выше, на верхней, надвое сложенный листок, распечатанный на принтере, гласил «новинки». Молодой человек окинул взглядом фамилии, которые ничего ему не говорили, и вдруг замер. Ему показалось? На боку монографии было четко написано Черненко В.В. Едва ли не трясущейся рукой вытянув книгу в свеженьком переплёте, Костя осторожно развернул её к себе лицом. «Эгоизм и амбиции — трагедия человечества». Ему показалось дважды? Если это та Черненко, о которой он подумал, то её труд должен был называться совсем по-другому…

Костя открыл первую страницу и внедрился в аннотацию: «Докторская работа нашей соотечественницы и современницы, уже известной на Западе, поведает о равенстве полов и том, каким образом люди совершают ошибки…». Костя закрыл глаза, помотав головой. Равенство полов? Неужели? Возможно ли? Он разомкнул веки и посмотрел на страницу напротив аннотации. Сердце дрогнуло от слова «Посвящение». С суеверным страхом посмотрев ниже, он, по слогам и даже буквам, разбирал не доходящие до него сразу слова: «За создание этой работы я благодарю человека, подарившего мне надежду и научившего меня любить жизнь настоящую, а не выдуманную. Научившего меня любить. И прощать». Споткнувшись на ровном месте, Костя едва не завалился на шкаф, но его подхватил товарищ, подошедший как раз вовремя.

— Ну что, покупаешь что-нибудь, или идём дальше?

— Покупаю… — рассеяно произнес парень и, улыбнувшись, как ударившийся головой, радостно посмотрел на друга. — Я покупаю билет в Рим, друг мой! Идём быстрее, мне нужно собрать хоть какие-нибудь вещи!

Примечания

1

Персонаж мультика «Семья Гриффинов», маленький мальчик, отличающийся мизантропством, но превосходящий интеллектом других, даже взрослых, персонажей.

2

Женщина-ученый, лауреат Нобелевской премии.

3

Суфражистка, одна из первых знаменитых феминисток.

4

Американский и британский социологии, первые исследователи и пользователи понятия «субкультура».

5

Пирамида Маслоу — иерархическая модель потребностей человека, где нижняя ступень — основание, означает физиологические потребности (фактически инстинкты). Ника подразумевает, что у мужчин всё ещё примитивнее.

6

Сорт винограда, из которого сделано вино.

7

В произведении Маркеса «Любовь во время чумы» был подобный эпизод. Желтый флаг — сигнал о чуме, теплоход с ним не пускают в порты, поэтому приходится плыть дальше.

Content

AlmaZa
Зачётный профессор

Урок первый: Встречают по одежке

Урок второй: Одна голова хорошо, а две ногам покоя не дают

Урок третий: В тихом омуте не вытащишь и рыбку из пруда

Урок четвертый: Скажи, кто твой друг — сам туда и попадешь

Урок пятый: Глаза боятся, а всё равно в лес смотрят

Урок шестой: Под лежачий камень готовь сани летом

Урок седьмой: Пока гром не грянет, гусь свинье не товарищ

Урок восьмой: Умный в гору не пойдет — кобыле легче

Урок девятый: Слово не воробей — борозды не испортит

Урок десятый: Не зная брода яйца курицу не учат

Урок одиннадцатый: Взялся за гуж — соломки бы подстелил

Урок двенадцатый: Лучше синица в руках, чем сто раз услышать

Урок тринадцатый: Семь раз отмерь — крепче спишь

Урок четырнадцатый: Любовь зла, как баран на новые ворота

Урок пятнадцатый: Любопытной Варваре кашу маслом не испортишь

Урок шестнадцатый: В одну реку дважды беда не приходит одна

Урок семнадцатый: Нечего на зеркало пенять, коли у соседа трава зеленее

Урок восемнадцатый: Старый конь один в поле не воин

Урок девятнадцатый: Не было бы счастья, да два сапога пара

Урок двадцатый: Сколько волка не корми — коней на переправе не меняют

Урок двадцать первый: Сказка — ложь, да в ней третий лишний

Урок двадцать второй: С милым рай в мешке не утаишь

Урок двадцать третий: Провожают по уму

ЭПИЛОГ

Примечания