Соболева Ульяна

Лабиринт

Ульяна Соболева и Ульяна Лысак

Лабиринт. Черные вороны. Книга 2

ГЛАВА 1. Макс

Я припарковался возле элитного ночного клуба "Нирвана", бросил взгляд на часы — время еще есть. Не люблю приходить вовремя, люблю, чтоб подождали. Хотя бы минут десять. Легкое психологическое давление, когда показываешь оппоненту, что дорожишь встречей, но не несешься сломя голову. Провел пятерней по влажным волосам, заглаживая назад и осматривая здание, похожее на купол, усыпанный звездами. Элитное местечко — вертеп всех смертных грехов, доступных только тем, кто готов был оплатить за вход круглую сумму. Я бывал здесь и раньше, правда, совсем с иными целями.

Хлопнул дверцей мерса, швырнул ключи работнику клуба. Бросил взгляд на массивные стеклянные двери в заведение — оцеплено секьюрити. Пройти можно только по приглашению. Жесткая селекция.

Я направился ко входу, возле которого уже толпился народ. Блеск показухи и тошнотворного гламура с витающим запахом наркоты, дорогого пойла и дикого секса в кабинках туалета. Электронная музыка, которую и музыкой язык не поворачивается назвать, но для конвульсивного дерганья телом вполне и очень. Басы бьют по барабанным перепонкам даже на улице, покачал в ритм головой, отстукивая пальцами по ноге.

— Маакс, о божеее, это же Мааакс, — протянул кто-то из очереди, я усмехнулся, проходя мимо компании девчонок в мини-юбках, окутанных сигаретным дымом. Ни одну не помню, но, видимо, они запомнили меня… за какие-то заслуги. Подмигнул, скользнув оценивающим взглядом по упругим задницам и силиконовым бюстам — не интересно, и поднялся по ступеням. Вслед понеслось:

— Макс, проведи нас, аааа. Мы не останемся в долгу…

Кто бы сомневался. Не сегодня, девочки. Секс не входит в мои планы. Хотя… еще не вечер. Охрана пропустила сразу, но на предмет оружия проверила. Я кивнул на трех ярких кукол, которые с надеждой смотрели мне вслед:

— Пропусти этих. Они со мной. Но позже, чтоб не увязались. У меня встреча.

Сунул ему деньги в карман пиджака и похлопал по плечу. Лысый коротко кивнул. Умные ребята, и зрительная память хорошая. Я повернулся к куколкам и прищелкнул языком, складывая пальцы кольцом. Одна из них многообещающе облизала пухлый рот. Минет — это ж не секс, да? Дам ей в рот перед уходом.

— Лев где? — спросил у одного из официантов, и тот кивнул на дальний столик в ВИП-секторе, окутанный неоновой дымкой и лучами разноцветных прожекторов. Официант хотел пройти дальше, но я преградил ему дорогу, резко вытянув руку:

— Стоять.

Он замер, а я усмехнулся, глядя в испуганные глаза, взял с подноса бокал виски, на ходу опрокинул, закусывая лимоном. Бокал поставил на поднос другому официанту. Прошел к столу, за которым сидели четверо мужчин. У одного на коленях извивалась стриптизерша, второй выравнивал кокаиновые дорожки на зеркальном столе золотой кредиткой. Третий что-то орал в телефон, а четвертый смотрел на меня — Лева собственной персоной. Владелец этого элитного гадюшника. В прошлый раз мы с ним расстались при обстоятельствах, не располагающих к новой мирной встрече. У того, что ровнял кокаин на столе, я заметил ствол под пиджаком, второй бросил на меня взгляд и снова вернулся к беседе. Наверняка тоже "упакован". Если что-то пойдет не так — мои мозги украсят прозрачный, сверкающий пол "Нирваны" бледно-розовыми брызгами.

— Свали, Гера, — рыкнул Лев и с яростью посмотрел на парня, который лапал за полные груди стриптизершу, засовывая пальцы в ярко накрашенный рот, пока она вовсю натиралась о его член голой задницей. Перевел взгляд на меня — холодные глаза, полные презрения. Узнал. Еще бы.

— Я думал, Ворон сына пришлет, а не пешку свою.

Я отодвинул стул и сел напротив Льва, не дожидаясь приглашения:

— У пешки иногда намного больше шансов на шахматной доске, чем у короля.

— Если ее не сольют на первых же ходах, — осклабился Лев и сделал глоток из бокала, — Ворону скажи — пусть для переговоров сына пришлет, как и обещал, а не шестерку.

Внутри поднялась волна мгновенной ярости, я бы одним ударом свернул ему челюсть, но меня здесь изрешетят. Поиграв желваками, пристально посмотрел Льву в глаза, успокаиваясь:

— Позвони Ворону и переспроси, кого он к тебе прислал. Если, конечно, хочешь выглядеть неинформированным лохом.

— Базар фильтруй, Зверь. Ты не на своей территории.

— Фильтры закончились. Информация правит миром. Ты думал об этом, Лева? — повернулся к тому, что затянулся коксом, — Говорят, что через пару лет кокаиниста от сифилитика не отличить.

— Что? — взревел тот, зажимая ноздрю пальцем и закатывая глаза.

— Он охренел, Лева. Я ему башку сейчас снесу.

Я почувствовал, как в затылок уперлось дуло пистолета. Напрягся, ощущая, как поднимается градус адреналина в крови. Уууууууххх. Дааа. У каждого свой кайф. Кажется, у меня даже встал.

— Давай, проверь.

Лев вздернул бровь и достал из кармана мобильник, покрутил в толстых коротких пальцах, рассматривая меня, а потом положил его обратно на стол. Думает. Кивнул ублюдку, который тыкал пушкой мне в темечко и тот отодвинул ствол, но продолжил держать меня на мушке, я ее ощущал кожей.

— Да, ты плохо информирован, Лева. Не будешь ты править миром в ближайшие сто лет, — я откинулся на спинку стула, ни на секунду не забывая о скорости, с которой пуля пробьет мне затылок. — А теперь к делу. Мы согласны открыть границу для твоего товара. Можешь ввозить.

Лев усмехнулся и закурил сигару протянул и мне, угощая. Я взял, щелкнул зажигалкой и посмотрел снова на Льва.

— Чего это вдруг, а? Передумал Ворон? Три месяца назад я получил отказ.

— Тебе какая разница, Лева? Или уже не интересно?

Бл**ь. Не может быть, чтоб я прокололся. Неужели мудак нашел иной способ везти сюда свое пойло?

— Тогда было интересно, а сейчас Ахмед на рынок вышел. Какой мне смысл? У него товар хорошего качества. Я пока толкаю в Польше.

Я усмехнулся.

— То есть у тебя плохой, Лева? У Ахмеда три точки сбыта — мы дадим тебе пять. Цену снизь, и ты в ажуре. Потерь не понесешь за счет оборота. От Ворона получишь стратегически интересные места. А там плевое дело раскрутить — реклама, эфирное время. Ахмеда задвинешь в два счета.

Лева задумался, глядя на меня и затягиваясь сигарой.

— Цена теперь будет ниже, чем я предлагал, — сказал и снова отпил с бокала.

Наивный самоуверенный идиот. Кому нужны твои бабки?

— Ворон согласен.

— Даже так? Не хочешь у него спросить?

Я отрицательно качнул головой.

— Хорошо, а теперь в чем подвох, Зверь?

— А в чем подвох, Лева? Ворон серьезные дела решает с серьезными людьми. Кидка здесь нет. Уровень не наш.

— А Ахмед? Что-то не поделили? Зачем задвинуть его хотите?

Я пожал плечами. Хоть одна умная мысль за весь диалог сегодня.

— Ну почему так неуважительно о господине Нармузинове? Он у нас Христофором Колумбом отработал. Теперь мы знаем, что это интересно, и рынок будет наш… с твоей помощью, разумеется.

— Отжать хотите?

— Это называется не "отжать", Лева, а здоровая конкуренция. Ну так как? Интересно?

— Заманчиво, — Лева потер квадратный подбородок, — ты че, в натуре сын Ворона?

— В натуре, Лева, в натуре. Результаты ДНК сегодня показывать не буду, но ты мне на слово поверь.

— Гера, мать твою, убери ты пушку.

Вот теперь я смог расслабиться и, протянув руку к бокалу, сделал глоток, поставил на стол.

— Ладно, передай Ворону, что я подумаю. Ответ завтра будет.

— Нет, Лева, мне ответ нужен максимум через час.

Я встал из-за стола.

— Кстати, место охрененное. Тыц-тыц-тыц, — я снова покачал головой в такт музыке, — а рок в живую не пробовал? Хотя, нет. У тебя не тот контингент. Не прокатит.

Прошел мимо Геры, который был на голову выше меня и в два раза больше. Я демонстративно подпрыгнул и покачал головой показывая ему большой палец кверху.

— Клоун, бл**ь, — пронеслось мне вдогонку.

— Не клоун — Зверь. Он тебе сердце голыми руками вырвет, Гера, и сожрет сырым. Спрячь ствол, задолбал, придурок. Иди… потрахайся и расслабься.

Я ухмыльнулся. Все же Лева проинформирован мной неплохо — сломанное ребро и нос, видать, поднывают в плохую погоду.

Я подошел к бару, отыскивая взглядом троицу, которую провел сюда. Не мешало бы расслабиться. Полчаса на прицеле у обнюханного имбецила как-то не располагает к спокойствию. Но вместо них мне очень мило улыбалось какое-то чудо с белыми волосами, черной подводкой в пол-лица и пухлыми губами. Вот слабость у меня, когда у них пухлый рот.

— Мы знакомы? — спросил я и подтолкнул к ней меню бара. Отрицательно качнула головой и облизнулась. О дааа, детка. Я точно знаю, чего хочу сейчас.

— Я о тебе наслышана, — вдруг сказала она и я усмехнулся. Пусть будет так.

— Поехали знакомиться, если наслышана и не страшно…

Через пару минут я уже вел ее в сторону выхода, сжимая упругие ягодицы:

— Так значит, любишь жестко трахаться? — шепнул ей на ухо, прикусывая мочку.

— Дааа.

Она кричала это "дааа", пока сосала мой член, в коротких перерывах, когда я давал ей продышаться и снова яростно долбился в этот рот, удерживая ее за затылок. И потом, заливаясь слезами, когда драл ее, нагнув над креслом в моем номере, намотав ее длинные волосы на кулак, под конвульсивные сокращения ее плоти вокруг моего члена. Да, ей таки нравился жесткий трах, она кончала, как заведенная, а утром не взяла денег. Не люблю, когда они не берут, потом начинают названивать и требовать свиданий, но эта даже номер телефона не спросила. Кто-то платит за секс, чтобы получить сам секс, а я любил за него платить, чтоб не возникало сложностей. Дал денег — и мы в расчете, и все вопросы на счет продолжения отпадают.

* * *

Я врубил музыку на полную громкость и закурил, глядя в лобовое стекло. Наконец-то почти дома. Последние три года мотался туда-сюда. То в Питер, то вообще по Урюпинскам всяким. Ворон сказал завязывать там, здесь проблем хватает. Ахмед, сука, наехал на наших недавно, устроил маскарад в центре города. Попрессовали ребят, а некоторых менты загребли во время поножовщины.

Я подумал об отце, уверен, он сразу же обзвонил своих адвокатов, работающих на него уже годами. Пацанов выдернут, и довольно быстро. В этом отношении Сава придерживался одного правила — своих надо вытаскивать всегда. Из любой передряги. За это его фанатично уважала братва. Впрочем, как и я сам, что так же не мешало мне сильно его ненавидеть. Три года назад наш разговор с Вороном состоялся сразу после похорон Лены. Ни днем раньше. Хотя у него был целый месяц и до этого поговорить со мной. Нет, я даже не ждал. Я давно не жду от людей ровным счетом ничего, кроме подлянки. Его молчание доказывало, что известие никоим образом не всколыхнуло в нем никаких чувств. Я не удивился. Но тогда уже отбросил планы мести, и не из-за отца, а из-за Графа. Есть дружба, которая вырастает из ненависти, а наша была подпитана ненавистью к общему близкому врагу — родному отцу. Нас объединяло настолько много, что вся моя месть теряла смысл, когда я понимал, что в лице Андрея мщу сам себе. Нет — это не благородство. Это умение возвращать долги, и я был должен брату хотя бы за то, что тот два раза протянул мне руку, когда должен был всадить пулю промеж глаз.

Ворон вызвал меня к себе, когда я вернулся из больницы, где оставил Андрея у постели дочери. Сава лично позвонил и сказал, что ждет меня на ужин. Поразился его цинизму, точнее, не поразился, а скорее усмехнулся, понимая, насколько этот человек предан своим пустым идеалам. Хорошо, что на похороны пришел, я думал, его и там не будет. Не скажу, что горел желанием обсуждать с ним его отцовство. Не так я хотел, чтоб он узнал о моем существовании, но что сделано — то сделано, и мне было все же интересно посмотреть ему в глаза и понять, что он чувствует. Ведь он месяц обдумывал этот разговор. Сава ждал меня в этот раз не в кабинете, нам накрыли в просторной зале на двоих. От ужина я тогда отказался. В душе остался едкий пепел после всего, что произошло в последние дни. Он предложил мне присесть, но я так и остался стоять. Мы оба молчали. Я смотрел на него и думал о том, что много лет назад я бы сдох за возможность вот так поговорить с ним, а сейчас… сейчас, как говорится, уже нахрен не надо. Да и не о чем. Он мне никто, и я ему… никто. Ворон первый нарушил молчание.

— Я позвал тебя не для того, чтобы бить себя в грудь, оправдываться и говорить, что сожалею о твоей матери, — он тоже не торопился садиться за стол, стоял напротив меня ужасно бледный, с ввалившимися глазами, но все такой же до тошноты высокомерный, — я даже не помню, как она выглядела. В моей жизни таких, как она, были сотни.

Я сжал челюсти, контролируя дикое желание съездить ему под дых.

— Ничего личного, Макс. Тогда я жил именно так. Какая-то девка, с которой я спал, пока скрывался от ментов, решила захомутать меня известием о беременности. Я дал денег и забыл о ее существовании. Я поступил бы так с любой другой.

Я в этом даже не сомневался. Сам такой. Оттрахал и забыл. Пошел дальше. Но, бл**ь…

— То есть идеи проверить, сделала ли она аборт, у тебя не возникло?

— Нет. Совершенно. По всей логике вещей должна была. Не в ее положении оставлять ребенка, безотцовщину, с ее-то мамашей чокнутой. Ей не повезло, либо тебе повезло. Сейчас я уже не знаю, что это было. Извиняться мне не за что, да и оправдываться тоже. Я не знал о твоем существовании, а она не представляла для меня ровным счетом ничего, чтобы я начал интересоваться.

Савелий поставил на стол два бокала и плеснул нам обоим виски.

— Я, Макс, предлагаю начать с чистого листа. Вот с этого момента, когда я знаю, что ты мой сын. Исправить уже вряд ли что-то можно, но, учитывая, как ты подгадил за последние годы — мы в расчете. Ты теперь моя семья, и я готов забыть все то дерьмо, что ты расплескал вокруг себя в радиусе километров. Не пафос — жизненное кредо. Родная кровь — не вода.

Он отпил виски и снова посмотрел мне в глаза. Я не знал, что испытываю. После того, как тобой затыкали все прорехи и твоими руками устраняли неугодных, довольно странно вдруг понимать, что тебя возвысили до каких-то благ, потому что ты вдруг оказался носителем генов самого Ворона.

— Не сказал бы, что сожалею об этом дерьме, — ответил я и отпил виски. Ворон ухмыльнулся.

— Я был бы разочарован, если бы ты сожалел. Поэтому проехали. Назовем это ответным шагом, спустя несколько лет.

Я молчал, смотрел на него и молчал, сжав челюсти. Не так-то просто через столько лет ненависти вдруг начать воспринимать его иначе, чем подлым ублюдком, из-за которого погибла моя мать.

— Я знал, что разговора особо не получится. Это нормально. Время займет. На. Возьми.

Ворон, сунул руку за пазуху и достал из внутреннего кармана пиджака конверт, подал мне.

— Загляни.

Если это бабки, я врежу ему, несмотря на то, что он еле на ногах стоит. Раскрыл конверт и достал свидетельство о рождении. Мое свидетельство. Свежая корочка, едва высохшие чернила и печать. Только фамилия теперь стояла не та, которую указала мать, а Воронов, и в графе "отец" проставлено имя: Савелий Антипович Воронов.

Стиснул челюсти до боли, чувствуя, как участился пульс и раздуваются ноздри. Внутри началась война, где одна часть меня хотела разодрать это гребаное свидетельство и швырнуть в лицо Ворону, а другая — содрогнулась от идиотской непонятной радости.

— Именно поэтому я не звал тебя месяц. Я хотел сделать то, что сделал бы двадцать восемь лет назад, если бы узнал о твоем существовании. Я, может, паршивый человек и хреновый отец, но я справедлив и у меня есть свои принципы: мои дети — это мои дети. Моя семья. А семья, Макс, — это святое. Землю жри, но семью не предай.

Он вдруг схватил меня за затылок.

— На меня смотри, — наши взгляды встретились, и я сильно сжал конверт пальцами, — сучонок, а глаза как у меня, один в один. Дел ты навертел… Я расхлебывать заколебался за этот месяц. Но имел право… Признаю. Виноват.

Ну так как, сынок… Готов начать сначала? Дашь этому шанс? Если нет, то я счет открыл на твое имя. Бери бабки и уезжай, куда хочешь, только свидетельство тогда здесь на столе оставь — и не было ничего.

Мы смотрели друг другу в глаза, и, кажется, я даже слышал, как секундная стрелка отматывает на циферблате. Если разорву свидетельство, то все напрасно было. Каждый день моей гребаной жизни был бессмысленным. Я медленно положил свидетельство в конверт и сунул за пазуху. Отец кивал головой, не отрывая от меня взгляда.

— Правильно, сын. Умно. Эмоции сиюминутны, а жизнь — штука длинная, и одиночество в ней — далеко не самый лучший выбор, — убрал руку и отошел к столу, осушил свой бокал полностью, повернулся ко мне.

— Значит так, Макс, подчищать больше не будешь, сам выберешь, кто этим займется вместо тебя, а ты возьмешь на себя Питер — там много важных дел делается. Мне нужен свой человек. Раньше я сам справлялся, но сейчас мне все труднее мотаться, я даю тебе второй шанс, мальчик. Не разочаруй меня. Оставь обиды и все счета в прошлом. Перешагни. Не сможешь — значит, я неверно на тебя поставил. Только в этот раз я не сделаю скидок на твою ненависть и трудное детство. Предашь — закопаю. И не важно, сын ты мне или нет. Андрея ждало бы то же самое.

Спустя три года многое изменилось, но я так и не назвал его отцом. Болезнь подкосила его еще сильнее, и он уже редко выезжал из дома, но по-прежнему вся империя держалась на нем.

Зазвонил сотовый, и я бросил взгляд на дисплей — незнакомый номер. В пять утра, на минуточку. Нажал на громкую связь, выруливая на прямую трассу к столице.

— Да. Кто это?

— Максим? — голос очень нежный и едва слышен, но такой знакомый. Пусть я и не слышал его пару лет.

Сам не понял, как свернул к обочине и резко затормозил.

— Максим это… я… это…

— Это ты. Я узнал, маленькая… Что случилось? Не спится?

ГЛАВА 2. Карина

— Воронова, ты дура психованная, иди лечись… ненормальная.

Я слышала, как Гена скулит от боли, согнувшись, придерживаясь рукой за стену, и шипит сквозь стиснутые зубы. Пару секунд назад я со всей дури заехала ему коленом в пах.

— Нефиг руки распускать, урод, — раздраженно рявкнула я и ускорила шаг. Мне хотелось как можно быстрее выбежать на улицу и глотнуть свежего воздуха, чтобы никто не заметил, как дрожат мои руки и не услышал, как сильно забилось сердце, колотясь и ударяясь о грудную клетку.

— Кариииина, подожди… да подожди ты. Куда ты бежишь?.. Ээээй.

За мной бежала Танька — единственный человек из всего этого гламурного гадюшника, с которым я могла общаться. Я ненавидела здесь все — начиная от стен и заканчивая преподавателями и одноклассниками, с которыми приходилось видеться каждый день. Элитная школа для золотых детишек. Пафос, дурацкие разговоры и конкуренция — у кого круче модель смартфона и кто успел прошвырнуться по европейским бутикам, чтобы напялить на себя очередные шмотки из последних коллекций. Только здесь мало у кого хватало мозгов, чтоб понять — от нас просто откупились. Мамочки и папочки, у которых есть дела поважнее. И мой такой же. Кормит-поит-одевает. Психологи-психиатры-антидепрессанты. Я видела его очень редко — после смерти мамы он практически не бывал дома. Почувствовала, как от одной лишь мысли о маме внутри все сжалось от нестерпимой боли, как будто там не осталось ни одного живого места… Все внутренности кровоточат, наматываясь на зубья огромного маховика, который крутится настолько медленно, что я чувствую, как в очередной раз меня разрывает на ошметки. Черт, почему так невыносимо? Мне хотелось, чтоб стало легче, и в то же время я жаждала этой боли. Потому что она никогда не даст мне забыть, во что превратил мою жизнь папочка.

Командировки, дела, поездки, очередные сделки… и стаканы с виски, которые разбивались о стены его кабинета. Я знала, что ему больно, только мне было безразлично. Потому что это он во всем виноват. Он. Какого черта он вообще появился в нашей жизни? Не прощу ему этого никогда. Раньше у меня было все… раньше я умела улыбаться. По-настоящему… потому что у меня была мама, потому что раньше я была обычным ребенком. Зачем он вернулся? Мы прожили бы без него. А он появился и покромсал все, что было важным. Разрушил одним движением. Лишил меня всего, позволил покалечить и надругаться, превратил в жалкую оболочку, которой хотелось сдохнуть, вскрыть вены, наглотаться таблеток — что угодно, лишь бы унять боль. Не кормить ее больше своими слезами, ночными кошмарами и истериками, от которых колотило все тело. Я так устала, устала терзать себя вопросами, на которые никто и никогда не сможет мне ответить. Почему? Почему они убили ее? Лучше бы это он подох тогда, истекая кровью… лучше бы он. Почему сделали это со мной? Я ведь ни в чем не виновата…

И опять я словно чувствую этот мерзкий запах алкоголя. Ублюдки, которые хлестали его прямо из горла, передавая друг другу бутылку. Их дыхание провоняло водкой, она лилась мне в горло, обжигая его и вызывая приступ кашля. Только его не слышно из-за их издевательского смеха, грязных шуток и треска моей одежды.

От мыслей и воспоминаний дышать становилось труднее, в носу защипало, а на глаза накатились слезы — всегда так… Сколько бы лет ни прошло, я уверена, что никогда не станет иначе.

Танька подошла совсем близко и смотрела на меня с едва скрываемым недоумением.

— Карина, ну ты чего? Что с тобой происходит? Генка же просто пошутил…

— Да знаю я все… просто ненавижу, когда ко мне подкрадываются…

Я избегала ее взгляда. Мне казалось, что когда она посмотрит мне в глаза — сразу все поймет. Увидит этот дикий страх, который я испытывала, когда ко мне подходили слишком близко. Я ненавидело его, ненавидела за то, что в такие моменты не могла с ним справиться. Генка ведь и правда не сделал ничего плохого. Просто подошел сзади и закрыл руками мои глаза — обычная игра под названием "угадай, кто". Только он представить себе не мог, что я почувствовала в этот момент. Во рту моментально пресохло, уши заложило от тяжелого шума, тело как будто онемело и перед глазами все поплыло… Я испугалась так сильно, что в первые несколько секунд не могла даже пошевелиться — руки и ноги стали ватными, а к горлу подкатила тошнота.

Боже, какая же я слабачка. Всю жизнь буду такой — содрогаться от любого шороха и вести себя как психопатка, если ко мне кто-то приблизится. Обида вперемешку со злостью стали вдруг настолько сильными, что я, собрав все силы, резко повернулась и ударила его между ног.

"Вот так, тварь, получи. Я не боюсь больше. Не боюсь. Не сломаешь." — каждое слово — как очередная волна, которая захлестывала меня, заставляя бороться, давая возможность вынырнуть на поверхность, а потом накрывала с головой, относя все дальше — на глубину.

Его крики заставили меня содрогнуться — такое чувство, что просыпаешься от глубокой дремы, преодолевая состояния между сном и реальностью. Только его вопли не вызвали во мне никакой жалости — пусть орет, обзывает, воет от боли — мне все равно. Мне это было нужно — почувствовать, что я могу за себя постоять. Что больше ни один урод в мире не сможет сделать мне больно.

— Карина… ну все, проехали, — подруга пыталась сменить тему и разрядить обстановку. Именно поэтому мы и подружились — ни одна из нас не задавала лишних вопросов и не лезла в душу… — Ты сегодня вечером сможешь вырваться?

— А что сегодня?

— Да ты что. У Ефимова предки свалили, он устраивает мега-крутую вечеринку… Ты не можешь это пропустить.

Я слушала ее и… завидовала. Да, я завидовала тому, с каким искренним восхищением она говорила об очередной гулянке. Завидовала, потому что это, черт возьми, нормально, в 15 лет визжать от предчувствия такого праздника. Где все мои сверстники общаются, веселятся, девочки шушукаются с подружками и обсуждают очередного красавчика. А мне нужно делать вид, что я такая же. Так легче… и мне, и им. Чтоб не нарваться на очередную порцию жалости и сочувствия…

— Ничего себе. И с каких это пор Ефимов перестал бояться своего грозного папашу?

— Каринаааа, наверное ему надоело плакать в углу от того, как все его называют… — Танька заливисто засмеялась, так искренне, что даже мне захотелось улыбнуться.

— А как его называют?

— Ты что, реально не знаешь? — она продолжала хихикать, оглядываясь по сторонам, и тогда прислонилась к моему уху, — его называют "Да, мой господин."

Теперь засмеялась я, вспоминая, как каждый раз, когда Ефимов заходил в класс, парни подрывались с места, приседая в реверансе и снимая с головы воображаемую шляпу, чтобы поприветствовать нашего заучку словами "Да, мой господин". Он настолько боялся своего отца, что даже один его вид заставлял Ефимова бледнеть, краснеть, зеленеть — и все это то по очереди, то одновременно. Слабаков никто не любит. Их даже не жалеют — потому что они не способны вызвать уважение. И, видимо, пришел момент, когда папенькин мальчик решил доказать, что он повзрослел, не подозревая, что дает всем шакалам, которые его окружают, очередной повод для злорадных шуток.

— Вы ненормальные… Но да, такое зрелище я не могу пропустить. Ты только это… возьми с собой валидол, нашатырь, или что там еще нужно — будем Ефимова в сознание приводить после того, как вся наша арава завалится в его элитный особняк.

— Ты не волнуйся, Каринка, он будет за нами с веничком и тряпочкой бегать…

— Нет-нет, Танька, придется позвонить тете Фаине, одолжить у нее дефибриллятор…

— Если твоя тетя Фаина узнает, где ты зависаешь по вечерам вместо библиотеки — дефибриллятор понадобится ей…

Мы подшучивали друг над другом и сами не заметили, как подошли к школьным воротам, за которыми всегда стояли самые шикарные тачки, которые только можно было представить. Водители ожидали, протирая мерседесы и бентли своих хозяев чистенькими тряпочками, чтоб ни одно пятно не уродовало идеально отполированную поверхность.

Я села на заднее сидение и, встретившись взглядом с водителем, сказала:

— Ну что, поехали?

Леша — хороший парень, молчаливый, он присматривал за мной, но никогда не говорил ничего лишнего. Не знаю, почему — то ли понимал меня в чем-то, то ли не привык вмешиваться, а может, решил насобирать козырей на будущее — но ни одна моя тайная "вылазка" из дома пока не раскрылась.

— Домой?

— Конечно, домой, Леша. Куда еще может ехать хорошая послушная девочка после окончания уроков… — я отвернулась к окну, дав понять, что разговор на этом окончен. Набрала номер Дарины. Как хорошо, что в этом пустом мертвом особняке, который мне еще пару лет придется считать своим домом, есть она. Самы родной человек на всем свете. Наверное, нам нужно кого-то любить, чтобы чувствовать, что внутри осталось что-то живое. А Дарина — простая, открытая, искренняя… я тянулась к ней, и она понимала меня с полуслова, и она единственная, кто помогал мне держаться.

— Даринка, привет… Как ты?

— Привет, Карин… Я в универе еще… Все в порядке?

— Да, ты когда будешь? Я сейчас домой еду. Хочу вечером к Таньке смотаться… — услышала, как на том конце провода воцарилось молчание.

— Карина, отец вот-вот приедет. Зачем ты усложняешь? Я же знаю, куда ты собралась…

— Дашкаааа, он даже если и приедет, все равно меня не заметит. А вообще его самолет только завтра в 8 утра прилетает — я узнала все. Ну пожалуйста, ты же знаешь, как мне сложно усидеть в этом могильнике…

— Хорошо, только я потом тебя заберу. И ты должна отзваниваться каждый час. Обещай…

— Обещаю… Спасибо, я тебя обожаю…

* * *

Андрей

Мы ехали уже около часа, и возникало ощущение, что именно так выглядит ад, вернее его преддверие. Жара, настолько сильная, что казалось, машина вот-вот начнет плавиться, и если прикоснуться рукой к металлу — он останется на пальцах, въедаясь в кожу и оставляя на ней глубокие раны и ожоги. Горячий воздух вперемешку с пылью проникал в ноздри и горло, иссушая их изнутри и заставляя судорожно сглатывать остатки слюны, ощущая, как немеет язык. Даже кондиционер, который работал на полную мощность, не давал желаемой прохлады. В который раз оглянулся, осмотрев пейзаж сквозь тонированные стекла бронированного автомобиля — вокруг один песок, океан из песка, которому не видно ни конца, ни края. Но если стихия воды пугает нас своей мощью и необузданной силой, то здесь жутко становилось от мертвой тишины, от этого безмолвного покоя. Потому что здесь тебя никто не найдет. Никогда.

Услышал, как завибрировал сотовый и, рассмотрев на дисплее имя звонящего, ответил:

— У меня мало времени, говори быстрее.

— Граф, тут такое дело… в общем, я не уверен, но…

— Послушай, Серега, не тяни кота за… — чертыхнулся, едва сдерживаясь от словесного потока откровений, насколько сообразительны отдельные личности, — случилось что?

— Мы нашли наркоту у нескольких наших пацанов…

— Ты какого хрена звонишь мне, если есть конкретные инструкции?

— А если их подставили?

— Меня это не интересует. Попались — заплатят… Действуй.

Наказывать нужно не за последствия, а за намерения. Пусть другие боятся и знают, что ждет каждого, кто посмеет нарушить правила. Чертова гуманность — всего лишь миф. Дай людям волю — и они вылезут тебе на голову, а хорошее отношение примут за слабость. Язык силы и жестких решений куда эффективнее. Несколько лет назад я попытался бы разобраться в ситуации, тогда человеческая жизнь представляла для меня хоть какую-то ценность. Сейчас же эта валюта резко девальвировала…

Нажав на кнопку отбоя, сразу же набрал Макса. Мы, хоть и виделись крайне редко, но были в курсе всех дел. Семейный бизнес, мать его так. Да и объединило нас то, что в считанные секунды делает людей близкими — это горе и общая месть.

— Макс, я прилетел уже, в машине еду сейчас к пункту назначения. Как у тебя там?

— Здарова, Граф. Да вот, подъезжаю к обители зла и порока…

— А что, ты еще и в других местах бываешь?

— Не завидуй так громко, братец. В следующий раз вместе поедем. Сам-то как?

— По идее, на подъезде уже, если не подохну среди этого песка. Завтра вернусь…

— Вот и обмоем это дело, сто лет не виделись. Глядишь, и скучать скоро начну.

— Обмоем, конечно. Есть повод. До связи, Макс…

Прошло три года, но мы ни разу не вспоминали тот день. Говорили о делах, мелочах, отце — о чем и о ком угодно, но только не о Лене. Ни слова, ни намека. Словно построили стену, которая разделила жизнь на до и после. И оба тщательно следили за тем, чтобы она не дала ни одной трещины. Слишком больно. И будет так же. И через год, и через десять. Есть боль, которая походит на неизлечимую болезнь — с ней уживаешься, сосуществуешь, и со временем она становится твоей частью. Ты привыкаешь к ней и знаешь, что ваш союз, словно скрепленный данной самому себе клятвой, продлится до самой смерти.

* * *

Большой роскошный особняк появился настолько неожиданно, что казался каким-то нереальным посреди этой пустыни, которая не давала шанса ничему живому. Как оазис. Только и это было иллюзией. Потому что дом стоял здесь для того, чтобы сеять смерть — именно там я должен заключить сделку насчет регулярных поставок оружия. Люди будут убивать, они будут стрелять друг другу в затылки и спины, пока будут существовать, и на этом всегда кто-то будет зарабатывать. Я давно избавился от иллюзий, выбросив их остатки в выгребную яму — ту самую, где гниет наша вера во что-то хорошее. Источая зловонный запах, отказываясь умирать, время от времени поднимая голову, но яма настолько глубокая, что тот, кто наверху, никогда этого не увидит. Потому что не хочет, отказывается, отворачивается, выстраивая вокруг себя стены из равнодушия и жестокости.

Я знал, что законы общества не меняются — оставалось лишь урвать от них то, на что хватит сил. Главное — делать это с умом и самым выгодным расчетом. Черный рынок оружия мы отбросили сразу — слишком большие риски, слишком сомнительный контингент и слишком много грязи. Да и уровень нас интересовал абсолютно другой. Двинуть стволы и прочий арсенал дальше, по завышеным ценам — не наша забота. Мы разработали схему, мы через свои каналы организовали полулегальные перевозки — и теперь оставалось собрать сливки и получить свою долю от навара.

Я понимал, с кем буду иметь дело. Анзур — подлая и хитрая тварь, но он мог обеспечить нам постоянный стабильный поток, и он был платежеспособен. Мы, в свою очередь, нужны ему, потому что его интересовали большие объемы, которые можно было бы переправлять через границу. И пока это взаимная необходимость друг в друге существовала — ни одному из нас не было резона ее прерывать.

Нас встретили его прихвостни и пригласили войти в дом. Мощный поток разгоряченного воздуха поднял столп пыли и пришлось зажмуриться, чтобы защитить глаза от песка, который все равно пробирался сквозь ресницы, оседая скрипучим осадком на зубах.

Закрыв за нами дверь, люди Анзура провели нас в гостиную — вычурную, вульгарно обставленную в попытке продемонстрировать богатства своего владельца. Наконец-то удалось вздохнуть, набирая в легкие прохладный воздух.

— Ну здравствуй, Андей, здравствуй, дорогой гость…

Анзур подошел со спины и, обойдя меня, раскрыл руки, приглашая в объятия. Смотрит в глаза и ждет, как я поступлю. Проверяет… не боюсь ли… не опасаюсь ли… что он, сомкнув руки, засадит мне нож между лопаток.

Я сделал ответный жест и в этот момент наши люди по обе стороны вскинули оружие, направляя друг на друга — жест, отработанный до автоматизма. В такие моменты каждая секунда может оказаться решающей. К дулу, которое направлено тебе в лоб, нельзя привыкнуть, и даже если лицо остается невозмутимым, тело становится как будто каменным, чтобы не сделать ни одного лишнего движения.

— Спокойно, — я поднял руку вверх и, не оборачиваясь назад, продолжил, — мы дела цивилизованно будем решать, не так ли, Анзур?

Смотрим друг другу в глаза и понимаем, что в них можно увидеть что угодно, кроме доверия. Каждый рискует, каждый ждет подвоха и готов, не думая, прикончить второго прямо на месте.

— Конечно-конечно, разве может быть по-другому, — темные глаза забегали, сфокусировать взгляд сразу же ему не удалось, что говорило о волнении и страхе, — мы же партнеры… Андрей…

Скользкая и хитрая мразь, намекает, что мы друг другу нужны. И в этом он прав. Конечно же, найти другого такого Анзура возможно, только мы и так убили много времени на то, чтобы провернуть всю эту схему. Все сделки будут оформлены официально и под прикрытием государственных чинов. Это избавит нас проблем с таможней, а менты с обеих сторон заранее прикормлены. Анзур, как и я, выступал посредником, потому что ни продавец, ни покупатель светить свои личности никогда не стали бы. Но со временем я планировал действовать напрямую, а до этого мне был нужен этот сученыш.

— Партнерами мы станем, когда ты выполнишь свою часть сделки. Время — деньги, Анзур, ты же не любишь, когда они текут мимо твоего кармана?

— Куда ты так торопишься, дорогой? Мы же обо всем договорились уже… Отдохни с дороги, пообедаем, чая горячего попьем. Ты знаешь, что это лучший способ пережить жару?

Я понимал, что он пытается окутать меня словами, словно паутиной, чтобы рассеять внимание. Намекая на восточное гостеприимство и давая понять, что мой отказ он воспримет как личную обиду. Только все это — дешевые трюки, и у меня не так много времени, чтобы понять, что за этим стоит.

— От чая не откажусь, а насчет обеда — в другой раз. Это же не последняя наша встреча.

Мы дали знак своим людям, чтобы оставили нас наедине, и через несколько минут нам принесли напиток и сладости. Анзур, развалившись в кресле, сканировал меня взглядом, который в определенный момент метнулся на того, кто принес поднос с чаем. Он потянулся рукой к одной из чашек и я порывистым движением опередил его и взял в руки именно ту, которую выбрал он. Заметил, как он судорожно сглотнул, это было видно по движению его кадыка.

— Ну что, Анзур, за начало нашего дела. Обычно такие дела скрепляют напитками покрепче, но традиции твоего дома я уважаю, поэтому чай… значит чай. — Поднес чашку к губам и отпив маленький глоток, обратился к ублюдку. — Перехотелось пить, Анзур? Или чай тебе больше не помогает бороться с жарой?

Он побледнел и трясущимися пальцами взял в руки чашку. Я подянлся из кресла и резко выбил ее из его рук — чашка отлетела в сторону, оставляя на мягком ковре большое пятно.

— Тебе рано подыхать, мразь. Я теперь сам решу, сколько тебе жить.

За доли секунды увидел в его руках нож, которым он замахнулся, чтобы нанести удар. Я перехватил его руку за запьястье, сжав со всей силы и выкручивая, пока он не разжал пальцы. Нож упал на пол, и я ногой отбросил его подальше. Ударил Анзура кулаком в живот, а когда он согнулся, вцепился руками в волосы и заехал коленом по лицу. Из носа хлынула кровь, и он взвыл:

— Тварь, бл… Русский ублюдок…

Я нанес еще один удар и увидел, как в комнату вломились вооруженные парни. Обхватив сзади его шею локтем и приставив к виску пистолет, прошипел:

— Ты думаешь, узкоглазые ублюдки лучше? Сейчас поставишь необходимые подписи, урод… — сжал шею сильнее, перекрывая ему кислород, и когда он начал дергаться, немного ослабил захват, — и твой процент уменьшится вдвое. Все понял? Не слышу?

Он, откашливаясь, прохрипел:

— Да, отпусти только. Не убивай…

Я, посмотрев на вооруженных до зубов головорезов, которые были похожи на голодных псов на привязи, ждущих команду "фас" — нерастарченная жестокость полыхала в глазах особым блеском — рявкнул:

— Один неверный шаг, и будете своего хозяина по частям собирать.

Они опустили оружие, только по их напряженным лицам было понятно, каждый ждет удобного момента, чтобы разрядить обойму.

Я, потащив Анзура к выходу, оглядвался по сторонам — выстрел мог раздаться с любой стороны — я понимал, что нас держат на прицеле.

— Тебя убьют и без меня. Те, кто поручил дело такой суке, как ты…

Я, прикрывая свое тело этим ублюдком, дошел до машины и, втолкнув его внутрь, дал знак своим парням, что мы уезжаем. Пока Анзур у нас — никто из его шакалов не осмелиться стрелять.

Мне нужно было добраться до самолета, а когда окажусь дома, распланировать, как строить дела дальше. Главное — что первая партия в пути.

Домой я долетел, только встретила меня группа ФСБ, прямо в аэропорту. Заковав руки в наручники и, не объяснив ни слова, потащили в сторону воронка под вспышки фотокамер и крики журналистов, которые, словно стая стервятников, слетелась на очередную сенсацию…

ГЛАВА 3. Дарина

Я беспомощно озиралась по сторонам, грохот музыки заставлял вибрировать барабанные перепонки, и мне казалось, я нахожусь в каком-то муравейнике, где снует туда-сюда конвульсивно дергающаяся публика. Вокруг мигают красные лампочки и кровавый дизайн заведения режет глаза своей яркостью с претензией на готичность. Внутри волнами нарастало беспокойство, и я то и дело пыталась дозвониться до Карины, но тщетно. Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Продираясь сквозь потные тела и стараясь сбросить руки, хватающие за волосы, за плечи, нажимала и нажимала клавишу вызова. Ну давай. Давай. Отвечай.

Я же знала, что она может вытворить нечто подобное. Знала и не уследила. Где мне теперь искать ее? Куда она увязалась за этим проклятым патлатым Берном, чтоб он сгорел на сцене при очередном пиротехническом трюке со своей дешевенькой, разукрашенной электрогитарой. Бездарщина, возомнившая себя Куртом Кобейном. Самое паршивое, что я не могла позвать никого из наших, позвонить охране, Андрею. Никому. Потому что обещала присматривать за ней, не пускать никуда. Я взяла на себя ответственность перед братом, и он верил мне. Да и ее подставить… Андрей и так всегда слишком нервничает из-за этих сложных отношений с дочерью, а вернее, из-за их полного отсутствия. Изо дня в день я наблюдала одно и тоже — ее отчуждение и его неловкие попытки исправить непоправимое. Общая боль, разделенная между взрослым и ребенком, а точнее разделившая их пропастью длиною в невозвратимое и утраченное. Маленькая дрянь, когда я ее найду, то не знаю, что с ней сделаю… Господи. Ничего я с ней не сделаю, посмотрю в глаза ее мертвые и захлебнусь той бездной ужаса, которая прячется под показной веселостью. Все эти вечеринки, постоянный протест отцу — ее метод справиться с болью. Молчаливый крик о помощи, а помочь никто не может. Только она сама. И у меня опускаются руки, когда я думаю о том, с чем Карина живет, и какие кошмары терзают ее по ночам. Ведь я сама до сих пор засыпаю лишь под утро. Она часто приходит ко мне, ныряет под одеяло, и мы не спим вместе. Никто не спрашивает друг у друга, каких демонов мы видим, но они, однозначно, очень похожи. С той разницей, что я их только видела, а она побывала в их пасти. Иногда смотрим друг другу в глаза и снова молча отворачиваемся, вглядываться в темноту и ожидая рассвета, чтобы наконец-то заснуть.

Я еще раз осмотрелась по сторонам, как вдруг почувствовала чью-то руку у себя на плече.

— Отвали, урод.

Ненавижу подобные места, если б не Карина меня сюда под дулом пистолета не затянешь. Не люблю толпу и запах пота, а еще ненавижу, когда трогают, лапают, осматривают похотливыми взглядами и норовят "снять". Так бы и съездила по яйцам.

— Меня попросили вывести вас на улицу и присмотреть за вами.

Смерила гневным взглядом вышибалу с надписью "секьюрити" (осторожно, злая собака) на черной футболке и выражением лица, как у французского бульдога — устрашающе-тупо-добродушным. Попытка предоставить сервис, когда само слово наверняка ассоциируется у него с шифоньером бабушки, если переставить ударение и сменить последнюю букву на "з". Хотя может, он не знает ни одного из них. Я бы не удивилась — сила есть, ума не надо.

— Лучше б вы за вашими недопевцами присматривали как следует, а то даже не знаете, куда они свалили и кого с собой прихватили.

Всего лишь четверть часа назад именно этот придурок, после того, как я устроила скандал, сказал мне, что понятия не имеет какого черта мне надо и чтоб я отвалила, если не хочу, чтоб меня вышвырнули из клуба.

— Это не в моей компетенции, — определенно слово "сервис" ему знакомо, даже странно, удивил так удивил. — Идемте.

Он взял меня под локоть, но я отшатнулась от него.

— Руки убрал. Не прикасайся ко мне. Кто попросил?

— Зверь. Знаешь такого?

Я усмехнулась — теперь понятно, почему ты вежливый стал и глазки нервно бегают.

— Ты обознался. Иди, вход сторожи. Никуда я не пойду.

Мы оба знали, что не обознался, но он не рискнул настаивать, а я отступила в середину зала к барной стойке. Посмотрела вслед вышибале — а вообще мало ли, кто попросил. Доверие, последнее качество которым я обладала. Доверять можно только себе и близким. К остальным надо относиться, как к потенциальным врагам, тогда жить будет не так страшно и не так опасно. Бармен подвинул мне бокал с мартини, и я снова осмотрелась по сторонам в какой-то отчаянной надежде увидеть светлые волосы Карины и рваные джинсы с бордовой кофтой со стразами, но я уже знала — ее нет здесь, она уехала с этим уродом, который отплясывал по сцене верхом на гитаре и прыгал в толпу, как Тарзан недорезанный. Перевела взгляд на сотовый, на последний номер, который набрала и резко выдохнув, положила его на стойку.

Я нервничала так сильно, что мне казалось сердце отплясывает в груди безумное танго с хаотичными "па" сумасшествия. У каждого свой кайф. У кого-то от дозы наркотика или количества спиртного, а у меня от того, что услышала его голос спустя столько времени. Пусть даже по такой причине, когда от беспокойства за племянницу пальцы дрожат. Мне больше некому было звонить, и я знала, что он сегодня возвращается. Андрей сказал перед отъездом. Я могла не лгать себе самой — от этого известия ослабли ноги и стало трудно дышать. Ушла к себе в комнату и долго смотрела в зеркало — пока не возникло желание запустить в него чем-то тяжелым. Нет, я не считала себя уродиной, особенно сейчас, когда толпы поклонников не давали ни минуты покоя. Я знала себе цену и все достоинства с недостатками, первое умея подчеркнуть, а второе — скрыть. Кроме того, моя жизнь кардинально изменилась, пока я жила у Андрея, и то, что раньше казалось недосягаемым, стало теперь более чем доступным: дорогие шмотки, косметические салоны, своя машина, обучение в престижном ВУЗе. Красота — это не только подарок от Бога и врожденный дар с неба. Она, как и бриллиант, лучше сверкает в дорогой оправе. Можно сколько угодно говорить о естественности и простоте, но женщины с деньгами имеют больше возможностей выглядеть лучше тех, кто их не имеет. Одной природы не всегда достаточно. И да, я любила деньги, я их просто обожала, вместе с теми возможностями, которые они мне открыли. Девочка, у которой шоколада не было даже по праздникам, знала цену каждой копейке, которую брат переводил на ее кредитную карточку, и ничего не потратила впустую. Андрей относился ко мне, как к дочери, баловал, не отказывая ни в чем, а мне ужасно хотелось, чтобы он мной гордился. Быть достойной семьи Вороновых. Я была благодарна за все, что он делал для меня и любила его, как любят единственного родного человека во всей вселенной. Человека, который заботился обо мне, взяв мою жизнь под свой полный контроль и опеку только потому, что я его сестра. Именно в этом доме я научилась ценить, что значит семья, именно в этом возрасте поняла, что такое узы крови. Андрей дал мне то, чего у меня никогда не было — тепло, любовь и уверенность в завтрашнем дне. Он подарил мне будущее, которое не светило жалкой детдомовке в нашем мире, где все решают связи и деньги.

Рассматривая отражение в зеркале, я снова почувствовала себя все той же ободранной, вшивой, худой, как шпала, и жалкой до невозможности, как три года назад, а мне ужасно хотелось, чтобы сейчас Макс заметил, насколько я изменилась. Мы почти не общались и не виделись эти годы, после того как он вышвырнул меня, словно паршивую собачонку, которая стала больше не пригодна для его личных целей. Я не обиделась, нет. Конечно же нет. Я просто несколько месяцев рыдала в подушку и ненавидела себя так, как только может ненавидеть подросток, который впервые узнал боль от безответных чувств, без всякой надежды на взаимность. Я получила первый урок. Не от жизни, а от него. Свое первое разочарование и понимание собственного места в его приоритетах. Точнее, полное отсутствие этого самого места. Сейчас мне казалось, что я стала взрослой, и все розовые мечты с иллюзиями остались разбитыми где-то в темных коридорах той самой частной больницы, из которой меня, с залитым слезами лицом и опухшими глазами, забирал Андрей.

Да, иллюзии тогда разбились вдребезги, а вот собственная реакция на его голос никуда не делась. Только теперь помимо восторга оставалась горечь разочарования и ненависти к нему за то, что так жестоко опустил на землю.

"Вали к своему брату, мелкая. Ты всего лишь пазл в моей личной игре. Запасной пазл, который не пригодился. Не знаю, о чем ты там размечталась. Пришло время передислокации — меня отправим в кровавые кошмары, а ты продолжишь сказку во дворце брата в качестве маленькой принцессы, которая ждет принца, а не дракона. Давай, вали я сказал. Что смотришь, как впервые увидела? Ты мне до смерти надоела. Я на няньку похож? Таскаться с тобой и сопли подтирать. Я даже баб трахать у себя в квартире не могу. Короче, все. Чтоб я тебя больше не видел".

Выдохнула и бросила взгляд на дисплей сотового. Сказал, скоро будет. Вот так просто. Спустя три года. Говорил со мной, словно, вчера еще на его кухне тарелками гремела и в его футболке на диване засыпала… под его запах и монотонный звук телевизора. "Малыш"… меня никто и никогда так не называл. Это просто первая влюбленность, наверняка все прошло за это время. Я стала старше и у меня уже было подобие отношений, если так можно назвать возню на заднем сидении автомобиля с некоторыми однокурсниками, свидания в кафешках, клубах. Я достала из сумочки сигарету и едва успела затянуться, как кто-то ее выхватил.

— Ты забыла, что не куришь, мелкая?

Резко обернулась, вздохнула, а выдох застрял где-то в районе сердца. Я забыла, о чем думала секунду назад. Точнее, все, о чем я думала, вдруг стало равным нулю. В горле мгновенно пересохло. Оказывается, у бабочек в животе нет срока давности — они бессмертные психованные монстры, и сейчас всей дикой стаей вгрызлись в меня крохотными зубами-иглами, посылая по всему телу волну дрожи. Незаметную и в то же время почти болезненную. Мгновения тишины, когда я чутко прислушивалась к тому, как они бьют крыльями внутри, пока я смотрела в его синие глаза. Не изменился. Совершенно. Надежда, что для меня, шестнадцатилетней, Макс выглядел слишком идеализированно, чем для девятнадцатилетней, с оглушительным треском лопнула по швам, осыпаясь рваными кусочками пепла. Все гораздо хуже. Это тогда я не до конца понимала, что чувствую, когда смотрю на него. Теперь я видела то, чего просто не могла видеть в шестнадцать. Голый, неприкрытый секс во всем: начиная с легкой щетины на высоких скулах и заканчивая тяжелым взглядом темно-синих глаз, который заставляет дышать в два раза быстрее, потому что слишком невыносим, слишком наглый и насмешливо-циничный.

Красивый какой-то небрежной красотой, когда обладатель не прикладывает к этому никаких усилий, но определенно знает, как действует на женщин и дьявольски уверен в себе. В модной темно-серой рубашке с распахнутым воротником, с закатанными рукавами и узких потертых черных джинсах он казался моложе. Сейчас я видела на его тыльной стороне запястья черного ворона с изогнутым клювом и массивную печатку на среднем пальце. Беспорядок в черных волосах, словно только что их взъерошили чьи-то голодные пальцы, захотелось запустить в них свои и сильно сжать, непроизвольно стиснула ремешок сумочки.

— Полный боевой раскрас и экипировка, — Макс усмехнулся уголком рта и осмотрел меня с ног до головы, заставляя почувствовать, как кровь загудела в висках, — просто пошла с ней вместе, чтобы присмотреть? В таком виде тебе самой не помешала бы охрана.

Затянулся моей сигаретой и бросил окурок в мой стакан с мартини. От него исходила все та же волна опасности, как и раньше. Скрытая животная сила, неподвластная пониманию. Я чувствовала, что нервничаю намного сильнее, чем три года назад. Тогда все было намного проще.

— Да, ты еще и не пьешь, видать, тоже забыла, — швырнул официанту деньги, — Оформи мне порцию лейбла.

— Мааакс.

Мы оба обернулись к обворожительной блондинке, которая, виляя бедрами под музыку и потягивая коктейль, направилась к нам. Макс потер подбородок костяшками пальцев и усмехнулся, когда девушка, игнорируя меня и поворачиваясь ко мне спиной, поцеловала его в щеку. Подхватил ее за тонкую талию, слегка приподняв и вглядываясь в фарфоровое лицо с ярким макияжем.

— Давно тебя здесь не было, Мааакс. Так и не позвонил после…

— Детка, я здесь по делу… — оборвал на полуслове, а у меня щеки вспыхнули от его "детка" и "после". Понятно, после чего.

Отстранил девушку от себя и, оглядывая с ног до головы, снова усмехнулся. Вот сейчас я реально видела, как он умеет смотреть на других женщин, и собственной кожей почувствовала, как напряглась под его взглядом блондинка и нервно облизала губы, явно вспоминая то самое "после". Потом обернулась ко мне, вздернув тонкую бровь и рассматривая, как заморское насекомое, бросила Максу:

— Понятно…

Улыбка исчезла с ее лица, а Макс отстранил ее от себя.

— Давай — иди развлекайся, милая. Я занят.

Отвернулся и снова взял бокал. Самое интересное, девица явно не обиделась, а потерлась о него внушительным бюстом.

— Вижу, что сегодня занят. Когда освободишься, не забудь… Позвониии…

Посмотрев на меня с нескрываемым раздражением, она скрылась в толпе, а Макс допил виски и перевел взгляд на меня. Интересно, позвонит ей?

— Ты бы поздоровался хотя бы, — фыркнула я, чувствуя, как злость набирает обороты.

— Мы разве не здоровались по телефону? Привет, мелкая. Давно не виделись. Ты совсем не изменилась.

— С деткой, — огрызнулась я.

Лучше бы ничего не говорил вообще. Не изменилась? Это значит я выгляжу так же, как и та пигалица на фотках трехлетней давности. Малолетка с идиотским обручем на волосах и угловатым, бесформенным телом. Сравнил с этой шлюшкой? Или специально?

Он допил виски и толкнул бокал щелчком пальцев по барной стойке.

— Ты тоже. Совсем не изменился.

Какой сволочью был — такой и остался.

— Вот и чудно. Не люблю разочаровывать маленьких девочек. Какого черта вы делали в этом гадюшнике? Я бы вас обеих выпорол за эту выходку по задницам и нахрен дома закрыл под замок.

— Мне уже не шестнадцать, Максим. И выдрать меня уже нельзя. Я сама решаю, где и с кем проводить время.

— Кто сказал, что нельзя? Тебя выдрать? — на секунду взгляд стал еще тяжелее, и я снова сделала вдох без выдоха. Слова прозвучали очень двусмысленно, грубо и возбуждающе настолько, что мне показалось, кровь пульсирует не в венах, а в нервах. Я вся сжалась, а он продолжал смотреть в глаза.

— Значит так, ты сейчас подождешь меня снаружи, а я узнаю куда этот ублюдок мог увезти Карину.

Макс достал пачку из кармана и сунул в рот сигарету, а я наконец-то выдохнула. Перевела взгляд на отблеск от огня зажигалки, осветивший его длинные ресницы, ровную переносицу, и чувственные губы, зажавшие фильтр. Макс затянулся сигаретой, выпуская дым кольцами, и поманил пальцем все того же вышибалу. Я спрыгнула с высокого стула и, одернув короткое платье, поймала за облаком сигаретного дыма скользнувший по моей ноге взгляд его прищуренных глаз.

Охранник подошел к нам, но прежде чем он успел что-то сказать, Макс резко схватил его за затылок и завалил на барную стойку, придавив голову парня к столешнице с такой силой, что тот поморщился от боли. Я судорожно сглотнула, бросив взгляд на ствол в кобуре у вышибалы.

— Я тебе сказал ее вывести отсюда?

— Она не захотела. Я ж не потащу насильно, Зверь, — охранник морщился и кривился, но попытки вырваться не делал.

Макс бросил взгляд на меня потом снова на бритоголового охранника, прижав сильнее, надавливая на ухо, наклонился к его покрасневшему лицу.

— То есть, кроме как насильно, никакие другие идеи твою тупую голову не посетили? Ладно, черт с тобой. Выведи на улицу и присмотри за ней. Где здесь обитает импрессарио того патлатого говнюка?

Отпустил парня и тот, потирая ухо, кивнул на дверь с неоновыми наклейками.

— Ясно, — Максим снова посмотрел на меня, — на улице жди. Я быстро.

* * *

Он вернулся спустя полчаса потряхивая рукой и снова отобрал у меня сигарету, затянулся, а я нервно сглотнула, увидев сбитые костяшки и кровь на воротнике рубашки. Проследил за моим взглядом:

— Несговорчивый был вначале импресарио, пришлось умащивать, уговаривать. Давай в машину, малыш. Домой отвезу.

— Что значит домой? Без Карины?

— Да. Ты домой, а я поеду, привезу эту маленькую ведьму, пока Андрей не узнал об этой выходке. У патлатого козла концерт в пригороде, они там в местном отеле остановятся.

Макс достал сотовый, набрал чей-то номер и, зажав аппарат между ухом и плечом, щелкнул по пульту на ключах. В ответ черный мерс подмигнул нам голубоватыми фарами.

— Фима, я свалю на сутки, проследи, чтоб у Левы там все выгорело. Да так, по одному делу. Не надо — справлюсь один.

Подхватил меня под руку, но я вырвалась, и Макс нахмурил брови.

— Что такое, мелкая?

— Я с тобой.

Усмехнулся, прикрывая трубку ладонью.

— Сама. Домой. В постель, в обнимку с плюшевым медведем, которого я тебе прислал в прошлом году. Давай, пошла, не зли меня, — снова взял под руку, сильно сжав пальцами и увлекая к машине, — Да, Фим. Давай, отзвонись мне, как все на мази будет.

Я резко выдернула руку.

— Никуда я не поеду с тобой.

Быстро направилась к стоянке такси. Черта с два он будет диктовать мне, что делать. Обойдусь и без него. Это я виновата в том, что Карина уехала, мне и возвращать ее домой, да еще в глаза посмотреть — за что так подставила.

Я помахала рукой таксисту, ускорив шаг. Внезапно меня подхватили под руки и впечатали в стену здания клуба.

— Совсем охренела, да? Куда собралась?

Макс уперся в стену чуть выше моей головы. Очень близко. Злой. На скулах играют желваки.

— На такси за Кариной, — ответила я и попыталась проскользнуть под его рукой, но он толкнул меня обратно, удерживая за плечо.

— Тебя таксист в таком виде бесплатно только в одно место подкинет, и тебе там не понравится… хотя… черт тебя знает. Ты ж говоришь, что выросла уже.

Насмешливо глянул на мое декольте и потом в глаза.

— Я все равно не буду сидеть дома и поеду. То, что Карина сбежала с этим уродом — на моей ответственности. Не хочу сидеть в четырех стенах и с ума сходить.

Он вдруг придавил меня к стене сильнее, заставляя зажмуриться:

— А чего ты хочешь? Таскаться со мной и мешаться под ногами? Заварили херню вдвоем, дуры малолетние, так не мешайте расхлебывать.

Глаза вспыхнули яростью, а меня пронизало током от этой близости и от его запаха. Захотелось зажмуриться и вдохнуть полной грудью. Перед глазами все поплыло, бабочки уже не трепещут — они жалят. И я вдруг поняла, что мне нравится это сумасшедшее ощущение, от которого дух захватывает и внутри нарастает нечто мощное, похожее на голод. Там, где его пальцы сжимали мое плечо, начало жечь, а перед глазами проносились картинки, от которых стало нечем дышать.

— Я. Все. Равно. Поеду, — процедила сквозь зубы, не отводя взгляда.

— Поедешь, мать твою.

Согласился он, глядя мне в глаза несколько секунд, а потом, оттолкнувшись от стены, пошел к машине, а я так и осталась стоять, глядя ему вслед. Макс вдруг обернулся ко мне:

— В машину иди. Одно неверное слово — брошу там, нахрен. Можешь не сомневаться.

Наверное, в этот вечер впервые улыбнулась я. Потому что знала точно — не бросит.

ГЛАВА 4. Андрей

Чем дольше я сидел на жесткой койке, наблюдая, как камера постепенно погружалась в предзакатную серость, тем больше убеждался, что все происходящее — театр. Даже не так, скорее "маски-шоу". Весь этот ажиотаж в аэропорту, ореол напускной строгости — вот, посмотрите, дорогие зрители, перед законом все равны. И нам не важно, это олигарх, простой обыватель или чиновник — на чистую воду выведем любого…

Мне до сих пор не выдвинули обвинения, не вызвали на допрос, не посадили к отморозкам — все это мы проходили, и на данный момент я оставался спокоен. По крайней мере, насколько это возможно. Напрягало только то, что забрали телефон, а это автоматически делало меня узником. Не решетки на окнах, не замки на дверях — а невозможность связаться с нужными людьми. Поэтому, единственное, что я мог делать — это ждать, прекрасно зная все нюансы этих задержаний и методов психологического давления. К тому же то представление, которое было разыграно для любопытных зевак, поможет не только им, но и мне. Уверен, что информация давно дошла если не к Максу, то к отцу — точно, и то, что я до сих пор не веду душевные разговоры с одним из наших маститых адвокатов, лишь подтверждает факт применения морального прессинга.

Только среди этих людишек, получающих очередные награды и звездочки на свои погоны, кланяясь изображению президента в массивной рамке на стене, так мало тех, кто догадывается, что их жалкие попытки выбить мне почву из-под ног — нелепы и смешны. Для этого меня не нужно закрывать на засов, а достаточно просто оставить наедине с самим собой.

Потому что стоило мне остановиться, замереть в водовороте вечных дел и суеты, которыми я забивал до упора каждую минуту своей жизни, как в голове проносились картинки… и самая жуткая из них в очередной раз возникла перед глазами.

* * *

Больничная палата… в нос ударил резкий запах хлорки, а в ушах звучит противное пиликанье приборов. Тонкая рука лежит на белоснежной простыне, время от времени сжимая ткань в хрупком кулачке, а в синеватую вену, проглядывающую сквозь бледную кожу, воткнут катетер капельницы.

Я стоял у двери, рассматривая Карину, и мне казалось, грудная клетка сейчас разорвется, с треском, от той боли, которая накатывала, словно лавина. Разрасталась, набирала скорость, смешиваясь с ненавистью и яростью, выбивая из легких воздух, и я вдруг почувствовал, что еще секунда — и я, черт возьми, не выдержу и завою. Перед глазами поплыло, но я продолжал смотреть, замечая запекшуюся кровь в уголке рта, закрытые веки, которые время от времени дергались от беспокойного сна, мотание головы, словно она продолжат кричать "Нет… нет… нет… не надо", наивно полагая, что ее уговоры могут хоть как-то помочь. Я не сделал пока ни одного шага вперед, трусливо оттягивая момент, когда придется посмотреть ей в глаза. Черт возьми, как? Как мне сказать ей, что Лены… ее просто нет. Еще пару дней назад улыбалась, примеряя свадебное платье, не веря своему счастью, а сейчас ее нет. И не будет никогда… не будет. Некому больше сказать "мама", разве что фотографиям, которые она будет хранить, как последние воспоминания.

Тихим шагом направился в сторону постели, стараясь не потревожить — с сегодняшнего дня она часто будет жалеть о том, что проснулась. Реальность окажется уродливой, холодной и пустой — словно город после стихийного бедствия. Вместо домов — обгоревшие дотла руины, вместо воды — ржавая жижа, и только небо останется таким же синим, но оно настолько далеко, что к нему никогда не дотянутся.

Пробежался взглядом вниз, по хрупким ключицам, тонким рукам с прозрачной кожей, истерзанной багровыми кровоподтеками, спустился к угловатой коленке, туго примотанной эластичным бинтом к шине. Простыня была откинута, позволяя смазанным мазью ссадинам подсыхать, и то, что я увидел, походило на тьму, которая в один момент поглотила солнце… Разлитые синяки и четкие фиолетовые отпечатки от пальцев, снаружи и на внутренней стороне бедер… Дьявол. Нет. Нет.

Однако правда, уродливая и жестокая, ледяными пальцами сжимала горло, не давая дышать, и издевательски скалилась, с наслаждением наблюдая, как я корчусь от дикой агонии. Упивалась моим отчаянием, разрывающим изнутри при каждом кивке ее головы и издевательском: "Да… Смотри… Они сделали с ней это… Ты виноват… Смотри, не отворачивайся…"

Это невыносимо… Я чувствовал себя зверем, запертым в клетку с железными прутьями, которые с постепенно сдвигаются, приближаясь к телу и впиваясь в кожу. Еще немного — и услышу, как с хрустом ломаются мои кости. Схватил подвернувшийся под руку стул и, ослепленный кровавой пеленой, заслонившей все, что было перед глазами, со всей силы швырнул его о стену.

Карина резко проснулась и подскочила на кровати, дернув руками сорвала катетер — на пол мелкими каплями полилось лекарство. Черт. Я же напугал ее до смерти… не сумел справиться с болью и яростью, которые превращали душу в месиво. Я прильнул к Карине, вдыхая аромат ее волос, и дочь обвила руками мою шею:

— Папа, папочка… — кинжалом по сердцу, потому что она впервые назвала меня не Андреем. — Как хорошо, что вы пришли… Боже… я думала, что умру… там…

Я чувствовал, как она всхлипывает, крепче сжимал ее худенькие плечи, которые подрагивали в такт вырывавшимся из груди рыданиям. Я не хотел делать ей больно, но сжимал в объятиях еще сильнее, боясь оторваться, чтобы посмотреть на лицо и вытереть слезы. Потому что знал, эти несколько мгновений — последние… пока она не начнет меня ненавидеть. Это все, что у меня осталось от тех незначительных фрагментов жизни, когда мы были счастливы.

— Пап… А где мама? — посмотрела мне в глаза, и мне казалось, что я сейчас сгорю, еле выдерживая ее взгляд, в котором еще светилась уверенность… — Позови ее, почему она не заходит?

— Карина, она не придет… — каждое слово словно колючей проволокой по горлу, разрывая его изнутри…

— Как не придет? Почему? Что ты такое говоришь? Мама-а-а-а… Мама-а-а… Позови ее… сейчас. Позови, — она била кулаками по моей груди, вкладывая в эти движения последние силы. В голосе пронзительным аккордом зазвучали отголоски паники и злости.

— Доченька, родная… прости, — толчки кулаками все яростнее, в ее глазах — страх, ужас и отрицание. Грудь вздымается от срывающегося дыхания, а по щекам тонкими ручейками катятся слезы.

— Где моя мама??? Что ты с ней сделал?? Что??? Я хочу ее видеть… позови… позови немедленно… Мама-а-а… Мамочка-а-а-а.

В палату прибежали врачи и, еле удерживая ее тело пока она выгибалась и билась в истерике, вкололи ей какой-то препарат.

— Что ты с ней сделал… Боже… почему она не пришла… Приведи мне ее… Да что же это такое??? Мама… почему ты не идешь… Мамочка-а-а-а.

Она вырывалась, кричала, плакала, выкрикивая гневные слова, билась в истерике, постепенно успокаиваясь — только этот искусственный покой коснется лишь ее тела…

И ей не станет легче от того, что каждый ублюдок, который к ней притронулся, подох, как мразь. Я выследил каждого. Первого нашел спустя пару часов. Он лакал в баре дешевое пойло, а уже через мгновение хрипел, хватаясь рукой за перерезанное горло, с недоумением пытаясь повернуться, чтобы увидеть, кто стоит за его спиной. Второго я застал в его собственной норе — тварь… он даже не думал прятаться, был уверен, что все сойдет ему с рук. На дикие вопли не сбежались ни соседи, ни милиция — никому не было дела до того, что происходит за тонкими стенами этого гадюшника. Третьего пришлось поискать — трусливый ублюдок уже понял, что на него открыта охота. Только это не помогло ему избежать последнего полета в его жизни — вниз головой, в открытый коллектор, где он захлебнулся таким же дерьмом, которым являлся сам.

* * *

— Анастасия Сергеевна, я привел подозреваемого.

Услышав знакомое имя, я еле сдержал ухмылку. Похоже, сегодня удача решила со мной позаигрывать, задорно улыбаясь и подмигивая. Это фарт — по-другому не назовешь. Неожиданное и крайне желанное совпадение.

Анастасия Сергеевна… сколько официоза и благовения — субординация, подчиненные, карьера. В то время как для меня она была просто Настей. В свои немного за тридцать она умудрилась занять серьезную должность в следственном комитете. Цепкая, умная, образованная и четко понимающая, чего хочет от своей жизни. К моменту нашей первой встречи она уже успела сходить замуж, родить сына, а также четко понять, что не создана для семьи и уюта. Она была не из тех, кто занимается самообманом и закрывает глаза на собственные желания, жертвуя ими во благо других. Именно поэтому, признавшись самой себе, что муж давно стал для нее лишь балластом, она разорвала эту рутинную и уже ничего не значащую для нее связь, а сына отправила на воспитания к бабушкам и нянькам. Сама же Настя полностью отдалась главному устремлению всей жизни — блистательной карьере.

Мы познакомились во время моего очередного "визита" в прокуратуру — за последние несколько лет нашей семейке хотели пришить столько дел, что я сбился со счета. Но в нашей жизни нет проблемы, которую нельзя решить. Связи, деньги, влияние, готовность делиться — и вот на очередном протоколе о закрытии дела красуется отсвечивающая влажным блеском печать.

Наше знакомство не ограничилось стенами казенных помещений и общением в присутствии адвокатов. Женский интерес в ее глазах был слишком красноречив, чтобы я упустил такую возможность. Мы были полезны друг другу, а когда кроме трезвого взгляда на вещи мужчину и женщину объединяет секс и взаимовыгодное сотрудничество, такая связь словно создана для того, чтобы ее продолжили.

Дождавшись, когда смазливый юнец в милицейской форме захлопнет за собой дверь и закрыв ее на ключ, Настя подошла ко мне, уже через секунду послышался характерный щелчок наручников, а я потирал запястья, растирая кожу на онемевших руках.

— Андрей, мне скоро придется фабриковать дела, чтобы ты соизволил зайти…

Она обошла меня и, упершись ягодицами о стол, с прищуром посмотрела в упор, расстегивая при этом верхнюю пуговицу на своей блузке.

Я хорошо помнил все, что скрывает ее одежда, и сейчас, глядя в ее сверкающие темные глаза, чувствовал, как плоть уже отозвалась тянущим позывом к действию. Да. Это не просто удача, это именно то, что мне сейчас нужно.

— Так вот чьих это рук дело… — я приподнялся со стула и подошел к ней вплотную, обхватив руками талию и усаживая на стол. — Могла просто позвонить, — разводя коленом ноги и сдвигая подол узкой юбки вверх по бедрам… — ты же знаешь, как мне нравятся… наши… встречи…

— Вот, пришлось напомнить о себе, — обняла за шею и, не отрывая взгляда, продолжила, — ты же знаешь, что я могу держать тебя в плену целых 72 часа…

Выдернул заколку из собранных в пучок волос и зарылся в них пятерней, набрасываясь на губы в жадном поцелуе и ловя ртом вырвавшийся из ее груди стон.

Моментальное желание отыметь ее прямо здесь, на этом столе, порвать чертовы тряпки, которые прикрывает ее роскошное сочное тело. Забыться, снять напряжение, взять, получить кайф от ее несдержанных стонов. Есть женщины, которые возбуждают… Не силиконовыми губами или грудью пятого размера — таких кукол вокруг меня сотни. В ней было нечто другое — умение наслаждаться похотью и отдавать. Понимание, чего она хочет, и напрочь отсутствующее чувство стыда. В каждом вздохе и движении — желание. Неприкрытое, будоражащее кровь и заставляющее терять голову от того, насколько ей удается излучать секс.

Горячая до одури… Мне всегда нравилось, как она преображалась во время наших встреч. Холодная, расчетливая и циничная во всем, что касалось дел, и такая податливая и страстная, когда дело доходило до секса. Она выгибалась мне на встречу, отвечая на поцелуй с таким же голодом, томясь от нетерпения и вздрагивая, когда остальные пуговицы ее блузки покатились по полу, а чашки бюстгальтера рывком были сдвинуты вниз. Жадные пальцы ловко справились с моими брюками, не задержавшись привычно на пряжке ремня — спасибо ее коллегам из приемного. Через секунду я рывком ворвался в нее, за какую-то минуту уже полностью готовую для меня, просто от того, что я рядом. Настя сжимала ладонями свою упругую грудь, подставляла под мой рот твердые, возбужденные соски, которые я прикусывал, вдалбливаясь в ее тело, а она сжимала губы и еле удерживала крики.

— Черррт… как же я соскучилась… Андрей. Еще… Дааааа… Сильнее, Андрей… Да. Вот так…

Я знал, чего ей стоило сдерживаться, знал, как она кричит во время оргазма и чувствовал, что и сам на грани того, чтобы зарычать. Она впилась зубами в мое плечо, ощущая, что начинает терять контроль, царапала кожу на моей спине, пока я, сильно сжав ее ягодицы, насаживал на член, все сильнее ускоряясь, врывался в нее глубоко, резко, жестко, чувствуя, как она начинает сокращаться. С новой силой продолжил толчки, чувствуя горячую влагу и пульсацию, и через несколько секунд, взаимный оргазм захлестнул с бешеной силой нас обоих, тело сводили судороги неконтролируемого напряжения, сменившиеся волнами опустошающего расслабления. Она еще дрожала в моих руках, а я, не выходя из ее горячего тела, повернул к себе ее лицо и, убирая со вспотевшего лба влажные пряди, сказал:

— Ничто так не идет женщине, как растрепанная прическа после бурного секса…

— А я думала, ты просто любишь женщин в форме…

— Меня возбуждает то, что под ней, тебе ли не знать…

— С тобой на форму не напасешься, — она нехотя отстранилась и многозначительно посмотрела на жалкий кусок ткани, которые еще недавно был блузкой, — запишу на твой счет…

— И что мне грозит за порчу личного имущества заместителя руководителя следственного комитета?

— Я буду требовать высшей меры наказания… и не думай, что в этот раз тебе удастся так легко закрыть дело…

— Я готов закрывать его, прикладывая максимум усилий. А вообще, Настя, я и правда соскучился… — отстраняясь, провел костяшками пальцев по следам от щетины на ее нежной скуле.

— А что, молоденькие помощницы перестали справляться с твоими аппетитами, гражданин Воронов?

— Понятия не имею, о чем ты, Анастасия, как там тебя? Сергеевна? Моя репутация чиста, как слеза…

— Невыплаканная, да? Всех тех, кто спит и видит, как прогуляться перед тобой в "форме"?

— Форме предпочитаю содержание, Настя, а в идеале — когда одно дополняет другое.

Железная леди-таки улыбнулась — нет женщины, которой бы не нравились комплименты. Тем более, если они заслуженные, и Настя прекрасно понимала как свою ценность, так и то, что я ее и правда уважаю.

Поправил одежду и, приподняв ее со стола, помог встать, удерживая рядом.

— Настя, кроме шуток, что мне пытаются впаять на этот раз? Странно, что наши вышколенные адвокаты до сих пор не перегрызли прутья моей решетки.

— Андрей, в этот раз дело очень серьезное. До такой степени, что даже я не могу сейчас ни на что повлиять. Считай, что это директива сверху. Конечно, держать тут тебя свыше положенного срока никто не будет, но дело шьют по-крупному.

— А подробнее? В какой сфере нас засветили в этот раз?

— Согласно протоколу задержания, незаконная сделка с оружием. Они начинают копать, но то, что подробности узнать не удалось, говорит о том, что за вас взялись… В этот раз очень цепко. Новое руководство, новые вызовы, как говорится…

— Хм… Похоже на личные счеты…

— Очень даже похоже… Думай, Андрей, кому дорогу перешел, и пока есть время — поставь на уши всех своих юристов и проверь людей в окружении.

— Насть, как там у вас шутят? Нет невиновных, есть плохо допрошенные…

— Да, а еще говорят: предупрежден — значит вооружен.

— Мне нужно увидеться с Максом, или хотя бы созвониться. Пусть они по ту сторону начинают действовать… Ты говорила о смене руководства? И кто там таким особо принципиальным оказался?

— Новый Генеральный у нас. Олег Николевич Беликов.

— Беликов? Ты сказала Беликов?

— Да, Беликов… а в чем дело?

— Твою ж мать… Беликов… Настя, мне нужен Макс. Срочно.

ГЛАВА 5. Карина

— Боже мой. Как же хорошо. Как же мне хорошо, — открыв люк в машине, я поднялась на сиденье и вынырнула на поверхность. Мы ехали на огромной скорости, свежие вихри воздуха трепали мои волосы и заставляли закрывать глаза от восторга. Иномарка неслась по дороге, приближаясь к выезду из города. Музыка гремела на полную катушку, мощные басы били по ушам, заставляя дрожать даже стекла. Я купалась в волнах какой-то всеобъемлющей эйфории — когда кажется, что жизнь вдруг заиграла другими красками, а впереди — только лучшее. Я чувствовала свободу, крылья за спиной, и не важно, что это состояние пройдет через пару часов, но сейчас я наконец-то ощущала, что живу. Без страха. Без боли и без злобы…

— Карина, шампанское будешь, красотка?

— Дааааа, буду… я все буду… Как хорошо, что ты меня оттуда забрал… Беееерн… Как же хорошоооо.

Я плюхнулась на переднее сиденье, машину вел мой поклонник, который, повернув голову и улыбнувшись, положил руку на мою коленку. Наверное, впервые за последнее время я не шарахалась от кого-то, кто приближался ко мне, словно от прокаженного.

— Я же тебе говорил, травка зачетная… А ты ломалась…

— Ну я же не знала, что это так крутоооо.

— Это еще не круто, малышка… Круто я тебе дам попробовать позже… Не хотел в клубе светить…

Я не обратила особого внимания на его слова и сделала еще одну затяжку, вдыхая сладковатый дым, и наслаждалась состоянием какой-то непонятной легкости. Плевать на все… Мне же хорошо. Не надо никого бояться, и вообще — я свободна… Хотелось смеяться и плакать одновременно, даже горькие воспоминания словно затирались в моей памяти, становились размытыми, далекими и ненастоящими… Как же мне было это нужно. Эта передышка, отрыв, вызов… Себе, окружающим, вообще всему миру. Сегодня я разрешила себе быть другой…

Мы подъехали к какому-то отелю с мигающей вывеской, я не рассмотрела, что на ней написано, впрочем, все равно. Какая разница, где я, если мне не хочется никуда уезжать. Берн сказал ждать его здесь, пока он уладит все дела внутри. К нам должны присоединиться другие ребята, вечеринка ведь только начинается — ночь в самом разгаре. Гулять. Веселиться. Наслаждаться. Да, я хотела всего и сразу — именно поэтому отключила телефон. Чтобы никто не доставал меня своими звонками и нравоучениями. Даринка… прости, моя хорошая. Только сегодня — мой вечер и я не позволю его никому испортить.

Берн вернулся за мной и открыл дверь машины.

— Выходи, красавица, веселье начинается.

— А все уже там, да? А кто еще приедет?

— Мы первые, остальные сейчас подтянутся. Пойдем, выпьем пока, музыку послушаем…

Он обнял меня, опять предлагая косяк, и я, послушно затянувшись, почувствовала легкое головокружение и восторг. Берн повернул меня к себе и, на несколько секунд задержав взгляд на моих глазах, начал приближаться к губам. Я перестала дышать, услышала, как сердце затрепыхалось в груди, словно ошалелое, почувствовала, как подгибаются колени, а в голове все зашумело и завертелось… Мне казалось, что еще немного — и я потеряю сознание. Захотелось вырваться, оттолкнуть его, убежать, лишь бы он ко мне не прикасался. Опять, все начинается сначала… На душе — горечь и разочарование, которые в один миг вытеснила злость. Нет. Я не хочу бояться… Не хочу и не буду. Хватит. Закрыла глаза и, собирая в кулак остатки решимости, сама впилась ему в губы — вот так. Все же нормально… Я не трусливая истеричка, я такая же, как все. Страх отступал, а на смену ему пришло… ничего… Вообще ничего… никаких эмоций, словно я просто стояла и смотрела на себя со стороны, успевая еще и анализировать каждое свое движение. Сколько рассказов я слышала обо все этой фигне — поцелуй, земля, которая уходит из-под ног, сбивающееся дыхание и прочая ерунда. Только ничего подобного я не почувствовала — так, словно внутри пусто и тихо. Ни звука, даже отголоска эмоций. Его губы — теплые, мягкие, даже нежные — и на этом все… Поцелуй Берна становился смелее и я начала вырываться. Мне не нравилось, не хотелось продолжать, все то состояние невесомости, в котором я пребывала до этого, вмиг куда-то исчезло, я как будто отрезвела. Молниеносно. В одно мгновение меня подкосили грусть и отчаяние, потому что всего минуту назад все было совсем по-другому.

— Ты чего, крошка? — Берн заглядывал мне в глаза, удерживая пальцами подбородок.

Я махнула головой, освобождаясь от его прикосновений. Мне становилось неуютно от этого разговора и авансов, которые я ему сейчас дала. Повисла напряженная пауза, и нужно было срочно спасать положение, пока вечер окончательно не испорчен. Я посмотрела на парня и ответила:

— Ничего, Берн. Где та твоя вечеринка? Веди, что ли. Мне нужно расслабиться…

Он пропустил меня вперед, открывая дверь в гостиницу. Мы поднялись на третий этаж и, повернув в нужное крыло, подошли к комнате.

— Может, позвоним нашим, что-то они долго едут…

— Да приедут, че ты волнуешься-то? Заходи, я щас бухло принесу. Поищи стаканы пока…

Я вошла в номер, оглядываясь по сторонам. Большая кровать, шкаф, пара стульчиков, прикроватная тумбочка. Странное место для вечеринки, простора мало, тесно, и не потанцуем особо. Достала из мини-бара банку с Кока-Колой и вытащила из кармана телефон. Дарина наверное с ума сходит… Совесть тонкой иглой уколола где-то в области груди — внезапно и неожиданно, заставляя прикусить нижнюю губу и задуматься — что же я творю. Она мне верит, прикрывает, поддерживает всегда, а я? Хотела нажать кнопку включения, но, повертев аппарат в руках, решительно сжала пальцы в кулак, и спрятала его обратно. Все завтра… Все заботы, проблемы, нравоучения и разбор полетов — все потом…

Берн вернулся спустя несколько минут с кучей бутылок, сигарет, дисков — подготовка к вечеринке шла полным ходом, только вот ребята с девчонками все никак не могли добраться. Странно, конечно. Трасса полупустая, да и не так далеко от города.

Он приблизился и опять попытался поцеловать, сгребая меня в объятия и прижимая к себе — я отпрянула, потому что от него несло алкоголем, едва справляясь с рвотным позывом.

— Беееерн, не приставай… не хочу…

— Да что ты из себя недотрогу строишь, сама села, сама поехала. Что за дела?

Я чувствовала, как меняется тон его голоса и как тело начинает сковывать страх. Поднимается мелкими крупинками от пяток, покрывая кожу, двигаясь все быстрее и быстрее, противно пощипывая и жаля.

Он понял, что последняя реплика была не совсем удачной и, сделав шаг назад, добродушно улыбнулся и поднял руки — показывая, что мне нечего бояться.

— Малышка, я знаю, что тебе поможет… — он вытащил из заднего кармана джинс плотный прозрачный пакетик, набитый белым порошком. Пару раз подкинул его на ладони, глядя на меня с гордым видом. Видимо, в его мире такое количество наркоты причисляло его к "элите". — Ты слишком напряжена, давай расслабимся… ммм? Не бойся. Оторвемся по полной, никаких проблем, никаких забот… Я угощаю. Ты знаешь, какой кайф получишь всего через несколько минут? Ты даже не можешь себе этого представить, будешь рыдать от счастья и просить еще… Ну… давай, красотка, считай, что ты встретила своего доброго волшебника и эту дозу получишь бесплатно… Ты ведь такая красивая, послушная девочка и чертовски мне понравилась…

Его голос звучал так… проникновенно, даже соблазнительно. И правда — мне так хочется отвлечься, отпуская все тормоза, забыться, увидеть мир без страха, преодолеть этот чертов барьер ужаса и боли. Получить удовольствие от того, что до этого представлялось мне самым жутким кошмаром. Вот он — выход. Осталось лишь протянуть руку и кивнуть в знак согласия. Каждое его слово — такое сладкое, как тягучая карамель, оно звучит так безобидно, словно он предлагает мне обычную конфету. Внутри будто балансировали чаши весов, перевешивая то в одну сторону, то в другую. Берн заметил мое замешательство и решил не отступать.

— Кариша… солнышко, ты ведь этого хочешь, — протянул пакетик, ожидая, когда я возьму его в руки, — не трусь… бери… всего один раз… Ничего не случится…

Почувствовала, как начинаю запутываться в той паутине, которую он ловко вокруг меня сплел, произнеся всего несколько нужных фраз. Почувствовав мое слабое место, он продолжал давить на него, обещая все больше, не скупясь на яркие описания и сладкие обещания. Я взяла-таки этот чертов пакетик, и казалось, он обжег мою ладонь. Берн с довольной ухмылкой мысленно праздновал свою победу, приобнял за талию и, опуская руку ниже, сжал за ягодицу, крепко прижимая меня к себе. Его вздыбленный твердый член уперся в мой живот, и внезапно мне стало настолько жарко, что по позвоночнику каплями побежал пот. Я ощущала его крепкий захват, участившееся дыхание, напряжение мышц и думала о том — а что, если попробовать? Испытать все то, о чем он говорит, вкусить запретный плод и доказать самой себе, что я смогу? Избавиться от этого навязчивого страха. Да все мои подружки имеют нормальные отношения, одна я живу, как запуганный зверек. Он прав, мне нужно просто расслабиться, наплевать на запреты и отдаться ему, словить кайф в конце концов. Почувствовала, как тело немного расслабилось, напряжение начало отходить, правда, внутри было все так же тихо. Ни волнения, ни возбуждения, ни трепета от предчувствия близости. Я ведь хотела бросить себе вызов, значит, хватит сомневаться. Я убеждала саму себя, только что-то внутри упрямо подсказывало, что это говорю не я. Это не мои слова, не мои мысли, их словно вложили в мою голову, придавая идеальную форму — настолько точную, что от оригинала отличить практически невозможно. Берн, наблюдая за мной и тонко улавливая перемену настроения, опять улыбнулся, проведя кончиком языка по своим губам и подмигивая:

— Да, моя умница… Сегодня я покажу тебе, что такое настоящий секс…

Я смотрела не его расплывшуюся от предвкушения улыбку, лицо, на котором отобразился отпечаток триумфа, и вдруг поняла, насколько мне противно и страшно… Только я боялась не его, нет. А тех мыслей, которым позволила возникнуть моей голове. Черт возьми, я хотела попробовать эту дрянь. Чуть не позволила столкнуть себя на самое дно, с которого невозможно подняться. Я разжала кулак с пакетом — он упал на пол и, упираясь ладонями в плечи Берна, со всей силы оттолкнула от себя. Он не ожидал такого поворота, и только благодаря этому мне удалось сейчас вырваться. Я попятилась и, вложив в свой голос максимальную уверенность, отчеканила:

— Руки при себе держи. А то я такой кипиш подниму, что мало не покажется, понял?

— Бл***, да что ты дикая такая? В клубе сговорчивее была… Знал бы — не связывался бы с малолеткой…

В этот момент дверь с грохотом кто-то выломал — что за люди, есть же ручка. Варвары. О, ну конечно, кто же это еще мог быть. Офигеть. А он что здесь делает?

Это был Макс. Именно так я его называла, впрочем, он сам сказал называть его только так. Его глаза полыхали яростью и злостью, казалось, еще секунда — и он разнесет это номер ко всем чертям. В щепки. Это еще хорошо, что Берн был на безопасном от меня расстоянии, а то этот псих точно разнес бы ему голову. Макс, видимо, услышал последнюю реплику моего кавалера, потому что сразу же двинулся к нему. Тяжелой поступью, глядя исподлобья, подошел вплотную к Берну и со всей силы заехал ему лбом по носу. Тот взвыл от боли, от неожиданности споткнулся, и хватаясь за нос, из которого струйкой текла кровь, упал на пол.

— Вы что, психи, что ли?

Макс, смерив его презрительным взглядом, так, словно перед ним мелкое насекомое, сделал еще одни шаг, и когда Берн, дрожа всем телом и боясь приподняться, начал ползти в сторону двери, процедил сквозь зубы:

— Послушай, ты, падла, исчезни. Вали отсюда, чтобы в городе я тебя вообще не видел. Пять минут — потом станешь мишенью для игры в дартс…

Глазки Берна забегали еще быстрее, он хотел было что-то ответить, но, посмотрев на свирепое выражение лица Макса, просто свалил. Какое жалкое существо, просто смешно и противно. Только я не собиралась произносить это вслух.

— Ты смотри, дядя Максим. А что случилось? По племяннице соскучился?

— Послушай, мелкая. Ты говори, да не заговаривайся. Я не посмотрю, что ты дочь моего брата — получишь по полной.

В этот момент я вспыхнула, словно спичка. Отца он вспомнил, тоже мне. Да плевать он хотел, где я и что со мной происходит. Я выпрямила спину и, вздернув подбородок, произнесла:

— А ты мне кто? Отец? Чтобы мораль читать. Кстати, а где он? Ты случайно не в курсе? Что ж он не приехал, не спас свою любимую доченьку? Это уже стало плохой привычкой, не находишь?

Макс подождал несколько секунд, словно пережидая, когда мой запал немного потухнет, и, вертя в пальцах брелок от своего мерса, оперся об стену и ответил:

— Твой отец там, где должен быть. Уверен, если бы он знал, что ты чудишь, приставил бы к тебе няньку. Вот как раз самое время. К одной и второй…

Я сразу поняла, что он имел в виду Дарину. Черт. Ей что пришлось обратиться к Максу? Конечно, пришлось, и то, что он сейчас стоял передо мной — явное тому подтверждение. Угрызения совести, смешиваясь с возмущением, не давали мне уступить:

— Да что вы хотите от меня? Что? Я не ребенок уже, что хочу — то и делаю. Может хватит корчить из себя заботливых робин гудов?

Было заметно, что Макса этот разговор начал потихоньку раздражать, и он, приближаясь ко мне, вытащил из внутреннего кармана куртки пачку Маrlbоrо и достал оттуда сигарету, тем самым показывая, что пора выходить на улицу:

— Послушай, меня мало заботит, что ты там хочешь. Ты сейчас уезжаешь со мной. Доставлю домой — а дальше пусть твой папа сам с тобой разбирается.

— Папа? Со мной? В перерывах между очередным убийством и минетом секретарши?

Я видела, как на скулах Макса заходили желваки. Он был зол, чертовски зол, я испытывала его терпение и понимала: единственное, что его пока еще сдерживает — это то, что я не чужой ему человек. Да и читать нотации он не привык. Иногда мне даже казалось, что он, когда смотрит мне в глаза, видит намного больше, чем остальные. Это не жалость, не сочувствие, не долбаное сострадание, а понимание. Понимание и молчаливая поддержка.

— Я твоему отцу свечку не держал и очень надеюсь, никогда не придется. Это не мое гребаное дело. А ты, дура мололетняя, могла сейчас нарваться. Ты понимаешь это вообще?

— На что нарваться? На что? Нашел чем напугать… — произнесла эти слова и почувствовала себя так, словно меня облили ледяной водой. Стало вдруг так холодно, грустно, одиноко и что хуже всего — мне было себя жалко. До такой степени, что хотелось просто уткнуться кому-то в плечо и плакать… навзрыд, долго, чтобы вместе с этим соленым ручьем выплеснуть из себя унижающую меня жалость.

Макс заметил и то, как изменился тембр моего голоса, и как я поникла, словно на плечи взвалили тяжелую ношу. Всего одной секунды порой бывает достаточно, чтобы почувствовать, как покрывается толстым слоем льда твоя душа. Как тухнет блеск в глазах и гордая осанка сменяется неуверенной сутулостью. Обычно такие секунды называют моментами истины. Макс отвел взгляд, понимая, что в моих глазах застыли слезы. Подошел ближе и, обняв за плечи, повел мня к выходу:

— Ничего, мелкая, прорвемся. Давай, пообещай мне, что больше ни одного урода на пушечный выстрел к себе не подпустишь. Хотя вряд ли кто-то из них захочет иметь дело с твоим долбанутым дядей, правда?

Я через силу улыбнулась, понимая, что он просто меня заговаривает, не позволяя грустным воспоминаниями захватить все мысли. Мы молча подошли к машине, через стекло я увидела Дарину, которая места себе не находила от волнения. Она, заметив, что мы вышли из гостиницы, быстро открыла дверь и бросилась к нам, сжимая меня в объятиях:

— Каринаааа, я тебя когда-нибудь придушу, клянусь. Ты знаешь, как я испугалась…

Я опустила голову, не смея посмотреть ей в глаза. Знаю, что поступила некрасиво, особенно по отношению к ней — единственной, кто всегда рядом. Но ничего уже не вернешь, оставалось только извиниться.

— Дарина… прости. Знаю, что волновалась, знаю… Но со мной все хорошо, ничего не случилось, видишь — цела и невредима, — развела руки в стороны, словно предлагая себя рассмотреть, чтобы она убедилась в достоверности моих слов.

— Не делай так больше никогда. Никогда, Карина. Дай слово, иначе я не знаю, что со мной будет, — голос дрогнул и мы опять обнялись, радуясь этой встрече, в очередной раз понимая, насколько на самом деле близки.

Услышали, как рядом кто-то кашлянул. Это Макс таким образом переключил на себя наше внимания, было заметно, что вся эта мелодрама ему порядком поднадоела.

— Девочки, обниматься-целоваться будете дома, в теплых кроватках с плюшевыми медведям. Быстро в машину.

Дарина раздраженно зыркнула на него и я уловила в ее взгляде самую настоящую злость. Мне даже показалось, она сжала зубы, настолько сильно напряглись ее скулы.

— У тебя забыли спросить, ага. Где нам обниматься и с какими "медведями".

— Харэ базарить, малышня. У меня дел невпроворот…

Мы с Дариной уселись на заднее сидение, Макс врубил музыку на полную громкость и время от времени поглядывал на нас через зеркало заднего вида. Дислпей его сотового вдруг замигал, оповещая о звонке. Макс убавил звук, чтобы ответить:

— И какую хрень ты мне сообщишь на этот раз?

После того, как выслушал ответ, ударил рукой по рулю и, выжав педаль газа, начал гнать машину еще быстрее.

— Что, бл***, значит, Графа закрыли? Ты вообще соображаешь, что ты говоришь? Когда это произошло? Куда его повезли?

Мы с Дариной переглянулись, и хотя не произнесли ни слова, каждая знала, какие мысли вертятся сейчас в голове друг и друга. Повисла напряженная пауза, мы сидели, боясь пошевелиться, пока Макс то орал на кого-то на том конце провода, то внимательно выслушивал детали. Странно, но внутри что-то шевельнулось. Подумала об Андрее — и к сердцу словно прикоснулись ледяным перышком. Прислушалась еще раз — нет, это не привычная ненависть, а что-то, чего я пока не могла понять. Мотнула головой, попытавшись разогнать непривычные ощущения и в очередной раз подумала, что другая жизнь ему и не светит. Макс закончил разговор и, повернув голову к нам, сказал:

— Ну что, девочки, можете вздохнуть спокойно. Похоже, трепка от Воронова на сегодня отменяется…

ГЛАВА 6. Макс

Притихли. Еще бы, новость по радио слышали обе. Масштабы вряд ли понимают, да и я не психую. Пока не узнаю, что там происходит и какого черта его загребли прямо в аэропорту, какая сука слила, а потом полетят головы. Сделка серьезная была — Граф отзвонился, что все выгорело, но с небольшими проблемами. Анзур, сука продажная, чуть все не испортил, но брат разрулил. Мы оба понимали, что для нас важны эта сделка и этот канал сбыта. Новый старт и новые возможности, но мы оба знали, что здесь все зыбко и шатко. Придется искать другие концы, когда все утихнет. Нам стало тесно в старых масштабах деятельности. Хотелось новых горизонтов, власти, а власть нужно было отдирать зубами у тех, кто считал, что уверенно сидит жирным задом на троне. Не эту власть на уровне уличной шпаны, крышующей киоски. Даже не ту, где мелкие предприниматели от звука твоего имени обливались потом и протирали лысины салфетками, раздумывая, как нам угодить. Нет. Этого уже мало. Мы хотели подмять этот мир под себя и всех тех, кто его катит сейчас. Мы с Андреем задумали катить его сами и катить туда, куда хочется нам, а для этого нужно пробивать новые пути и иногда расшибать лбы.

Прищурившись смотрел на дорогу, зажав зубами сигарету и прикидывая, что за дрянь сейчас происходит за стенами следственного изолятора и как связаться с Графом побыстрее. Отец уже наверняка знает. Сейчас отвезу этих малолеток домой, сам наведаюсь к брату, может прикормить кого потребуется, и пробью нам встречу без свидетелей. Вытащить его раньше семидесяти двух часов вряд ли выйдет, но, если поднапрячься… Главное — знать, кого и за какие веревочки подергать, а уж каким методом, я придумаю.

Вдавил педаль газа, а взгляд невольно падает на ноги Дарины. На колени, затянутые в черный капрон, понимаю, что это не случайность, мать вашу. Потому что мне нравятся ее ноги. Я оценил еще в клубе, когда увидел впервые после трехлетней разлуки.

Со спины не сразу понял, что это она. Не такой запомнил в последнюю нашу встречу. В голове сохранился стойкий образ юного тела, спутанных волос и ямочки на щеке. Девочка, о которой изначально запрещал себе думать как о сексуальном объекте. Лысый вышибала пальцем показывает, а я ищу малолетку в драных джинсах и никак не могу понять, что девушка в черном блестящем коротком платье, сидящая боком за барной стойкой и на которой взгляд остановился и так несколько раз подряд со стойким желанием прищелкнуть языком — это та самая пигалица, которая скакала по моим диванам в одной рубашке и пела дурным голосом. Та самая, которая по ночам спала под кроватью и просила посидеть с ней до утра. Узнал, когда волосы за ухо поправила и голову на бок склонила.

Как когда-то, когда не знала, что я наблюдаю за тем, как ест на кухне или читает книгу, подогнув под себя ноги. Я только сейчас вдруг осознал, как часто это делал. Вот так просто смотрел на нее и запоминал все жесты, мимику, голос и запах. Я вдруг отчетливо понял, что тосковал по ней. Я соскучился. Впервые по ком-то за всю свою жизнь. Такое тянущее чувство в груди появилось. Незнакомое.

Осмотрел с ног до головы и почувствовал, как внутри, вскипела волна ярости — приперлась в клуб в таком виде одна. Задницей вертеть и кобелей зазывать. Дура малолетняя, мозги напрочь отсутствуют. Здесь в туалете зажмут, оттрахают, и хрен докажешь, что что-то было. Менты все прикормленные и наркота в пакетах под столами шныряет, как разменная валюта. У самого в кармане пакетик кокса лежал. Угощение хозяина заведения, который лично встретил возле клуба, после того как пару звонков сделал. Жирный низенький педик с кричащим именем Ипполит вытащил свою задницу из ВИП-зоны, чтобы повилять передо мной хвостом, опасаясь за свой гадюшник, который я мог прикрыть по щелчку пальцев. Сунул мне дурь, а я вначале хотел из него душу вытрясти, а потом подумал — хер с ним. Может, пригодится еще. Кокс в карман сунул и забыл о нем. Надо сбросить перед походом в СИЗО. Не хватало, чтоб у меня наркоту нашли.

Не сразу к ней подошел. Какое-то время наблюдал, сканируя, что происходит вокруг и с кем пришла. Одна ли, как сказала по телефону, или все же девочки были тут с кем-то. Нет, одни, хотя, я видел, как отираются рядом с ней всякие обкуренные уроды, один на ее длинные ноги пялится остекленевшим взглядом, разве что слюна изо рта не капает. Я его за затылок схватил, сжимая пальцами с такой силой, что тот присел, а потом очень внятно прорычал ему на ухо:

— Зовут как?

Он дернулся, и я стиснул сильнее.

— Не слышу.

— Игорь…

— Так вот, Игорь, исчезни, если не хочешь, чтоб яйца оторвал и в твой бокал с водярой кинул.

Разжал пальцы, не оборачиваясь на урода, подошел к ней. Склонился к уху, и в нос ударил тот самый запах, который из моей квартиры, после того как она съехала, еще месяц не исчезал. Думал, за три года вся та ерунда непонятная из меня выветрилась, но, оказывается, она въелась намертво, как тяга к наркоте. Мозги помнят приход. Только сейчас всплеск внутривенно оказался ярче прошлого раза, доза более концентрированная, выдержанная. Доза персональной эйфории. Потому что с Дариной я тогда улыбался чаще, чем за всю свою долбаную жизнь. Когда счастья так мало, что эти дни можно заносить в календарь знаменательных событий, каждый такой из памяти не стирается никогда. Говорят, люди долго помнят боль. Ложь. Люди не любят вспоминать боль. Они ее стирают из памяти всеми способами, но они помнят тех, кто ее причинил. Я же помнил те редкие минуты, когда мог позволить себе смеяться, и эти минуты были у меня только с ней. Еще раз вдохнул аромат волос, и под кожей электрические разряды защелкали — мне не понравилось. Не видит меня, смотрит на зеркальную стойку бара и пальчиками ритм отбивает, единственное, что осталось от нее прежней — короткие ногти. Интересно, она их грызет как раньше, когда нервничает?

Достала сигарету, поднесла к губам, и мне стало необходимо ее смять, раздавить. Что я и сделал, смакуя удивленный взгляд и вспыхнувшую в нем радость. Не долгую, но все же она там была.

Отобрал и бокал с мартини. Как же мне ужасно хотелось стереть этот взрослый образ и вернуть ту малолетку, с которой, мать ее, нельзя. Потому что сейчас все мое мужское Я орало мне, что можно, бл**ь. Потому что ноги длинные и стройные, потому что грудь упругая в вырезе платья видна, матовая кожа, ключицы и даже кусочек кружева от лифчика. Черное кружево контрастом на светлой коже и лямка впивается в нее, вызывая желание сдернуть вниз и провести кончиками пальцев по оставшемуся следу. Пахнет уже не ребенком, и если тогда все внутри взрывалась протестом, то сейчас я понимал, что теперь это действительно стало опасно. Для нее, разумеется. Зверь внутри отозвался мгновенно на новую добычу, как, впрочем, и всегда. Я давно его не кормил, и я уже не думал, что он во мне живет. Только приманка вряд ли понимала, кого дразнит. Ресницы длинные, яркий макияж и губы блестят красной помадой. Захотелось большим пальцем вытереть, размазать по подбородку, и внутри прострелило возбуждением. Бляяяя***ь. Не те мысли. Не те, Зверь. Это птичка, и пусть летает, не ломай крылья. Даже не думай об этом ни на секунду.

Снова посмотрел на ее колени, и на секунду представил, как скольжу по ним ладонью, приподнимая чуть выше подол. Я был уверен, что на ней колготки, а не чулки. Охренеть. Я реально об этом думаю? Сейчас? О том, что на ней надето, чулки или колготки? Тихо выругался матом.

Зазвонил чей-то сотовый, и я обернулся на Карину:

— Твой ожил?

Но сотовый достала Дарина, бросила взгляд на дисплей, а потом ответила, прикрываясь ладонью и отворачиваясь к окну, а я понял, что невольно прислушиваюсь. Ничто так не возбуждает любопытство, как чье-то резкое желание что-то скрыть. Тут же возникает маниакально-навязчивая идея узнать все и немедленно, чертовски ненавидел что-то не знать. А мне казалось, я о ней знаю все. Я ошибался.

— Да. Все хорошо, Ромео, домой едем. Макс помог. Нет, не надо. Завтра поговорим. О нет, я не люблю долги. Возвращать потом надо. Что я люблю? Я люблю, когда должны мне, — усмехнулась, как-то совсем по-взрослому, и я сильнее сжал руль — неужели мелкая флиртует? Да. Еще как, бл**ь, флиртует. Умело. Все же три года — это совсем не мало. Особенно в этом возрасте.

Посмотрела на меня вдруг и снова отвернулась к окну, отодвигаясь подальше и прижимаясь к стеклу, платье чуть приподнялось, и я понял, что уже несколько секунд пялюсь на ее ногу — нет, не колготки, а чулки. Снова на дорогу, отвлекаясь мыслями о брате и о том, как потом быстрее добраться до СИЗО и кто в такую рань может посодействовать встрече.

Резинка на чулках такая же кружевная, и над ней кусочек кожи. Твою ж мать.

— Ну я же на машине, я и сама могу. Хорошо. Заезжай. Черт с тобой. Ром, четыре утра, ты гонишь? Спи давай. К восьми. Да, точно все в порядке, спасибо, что предложил помощь. Проснусь… не надо звонить. Я, бывает, сутками не сплю.

Не спит. Это я точно знал. По двадцать четыре часа может не спать, а потом впадает в спячку, если я дома. Как сейчас — не знаю. Увидел, как она прикрыла глаза и усмехнулся — значит, бойфренд у нас есть. Возможно, она с ним трахается. Не возможно, а скорее всего. Сколько ей уже? Девятнадцать? Ну да, из детского возраста вышла. Внутри опять появлялась какая-то злость, и я не мог понять, что это. Когда Дарина отключилась, не удержался, спросил:

— Это кто у тебя такой заботливый в четыре часа ночи?

— Тебе какая разница? Хочешь, чтоб я исповедалась? — волосы опять поправила и сотовый в сумку сунула, а я сильнее руль сжал, от дикого желания выхватить у нее аппарат и посмотреть, кто ей, звонил свело скулы. Я что, ревную? Три года не видел, а сейчас вдруг ревность? Бреееед. Я просто устал, и их выходка меня доконала. Поэтому злой, как черт.

— Исповедаться? — я вздернул бровь, врубая музыку погромче, — Ну давай — мы слушаем. Начинай.

— У Дашки поклонник настойчивый, по нему весь универ сохнет, а она им вертит, как хочет, — Карина усмехнулась, а Дашка продолжала в окно смотреть. — Это ж Дашка, ей вкусно им голову морочить и доводить до белого каления. Ментааал, да, Даш?

— Даже так? — я поджал губы деланно-восхищенно кивая головой. — И что за поклонник? А, мелкая? С кем и во что играемся?

— Да так, один. Сын прокурора, то цветы ей шлет, то на тачках разных за ней приезжает.

— Карина, это никому не интересно. Сменим тему. Он устал с дороги, спать, наверное, хочет, а ты ему о моих поклонниках рассказываешь. У взрослого дяди Максима есть более важные заботы.

— Ну почему? Мне очень интересно. Только я думал исповедоваться будешь ты, — я не заметил, как прибавил скорости и челюсти сжал сильнее.

— Не буду. Умирай от любопытства, — сказала Дарина. — А можешь еще раз так? — спросила неожиданно.

— Как так? — я не понял.

— Вот как ты по рулю пальцами. У тебя руки красивые, и жест получился такоооой, — она глаза закатила, а у меня встал. Вот так просто. Унесло мгновенно. Тройная ярость на себя, на реакцию и на то, что понимаю, что сучка малолетняя провоцирует, и у нее, черт бы ее подрал, получилось. А может, она и не хотела… Хотя, черта с два. Хотела. Вижу по покрасневшим щекам. Нервно сглотнула от понимания, что получилось.

— Какой? — я посмотрел ей в глаза.

— Ты сам знаешь, — улыбка пропала, и ее зрачки чуть расширились, а я понял, что тоже нервничаю. Охренеть. Снова смотрю на дорогу, думая о том, что после следственного позвоню кому-то из своих многочисленных знакомых и оттрахаю. Или шлюху сниму, и тогда по полной, как я люблю. С криками, синяками и болью. Мне это надо. Напряжение в последнее время шкалит слишком.

— Так ты ради тачек всяких и цветов, или великая и светлая первая любовь? — я зарулил с центральной улицы в переулок.

— Великая и светлая, — отрезала она и что-то в сотовом написала. Переписываются. Не хочет при нас разговаривать.

— Замуж не зовет? — съязвил я все еще испытывая желание отобрать у нее сотовый.

— Ты старомодный, Макс. Возраст, видать. Замуж зовут только идиоты или те, кто развлекаться не умеет. — Когда она успела такой наглой стать?

— Возраст? — засмеялся, — Замуж зовут по другим причинам, мелкая, просто именно в твоем возрасте "дурнадцать" этого не понимают. Ценности другие. Ну и, значит, не великая и не светлая.

— А ты в этом много понимаешь?

— Читал где-то, — обжег губы фильтром и вышвырнул в окно окурок.

Дарина наконец-то посмотрела на меня, и я на секунду потерялся. Доли мгновений полной прострации. Слишком глубоко в ее глазах, и я не понимал, что в них. Раньше читал ее взгляд, а сейчас — черта с два. На меня так не смотрели. Никто и никогда. Она была для меня слишком нечитабельной, эта малолетка со взрослым взглядом. То, что я там видел, не могло быть правдой. Я в такую херню не верю.

— Когда позовет, я обязательно тебе расскажу, если все еще будет интересно, Макс, — дерзит, а в зрачках мое отражение подрагивает. Улыбнулась, а у меня появилось стойкое желание свернуть ей шею. Слишком навязчивое. Маленькая сучка, а ведь чувствует, что на эмоции вывела. Я и сам почувствовал, как кровь носится по венам и внутри это паршивое ощущение, и пока не понимаю, что мне это не нравится. Настолько не нравится, что хочется высадить ее из машины, а она на сиденье откинулась, и платье слегка с плеча сползло, смотрю и понимаю, как от желания еще раз почувствовать, как пахнет ее кожа и волосы, скулы свело. Мне ее дико не хватало первые пару месяцев. Сам себе в этом не признавался, а бывало, в той комнате часами у двери стоял и на постель смотрел по ночам. Привык возвращаться и сразу к ней — проверить, спит ли в кровати.

К дому приехали, и я напомнил Карине, что задницу надеру если хоть еще одна подобная выходка будет, а она спросила, надолго ли я к ним.

— Надолго. Так что терпеть придется. Сейчас поеду с отцом твоим разруливать, а потом домой. Спааать. Я из-за вас сутки не спал.

Повернулся к Дарине:

— Поклоннику привет передай и скажи, обидит — кастрирую нахрен. Поняла?

Она кивнула, а когда из машины выходила вдруг за руку схватила.

— Спасибо.

Я взгляд на ее пальцы перевел, а потом снова в глаза посмотрел. Они и раньше были такими влажными и огромными или это меня сейчас куда-то уносит?

— За кастрацию? — криво усмехнулся, а она не улыбалась.

— Нет, за Карину, — а потом вдруг подошла вплотную и тихо прибавила, — а в мою личную жизнь не лезь. Ты для меня никто.

— Да я и не стремлюсь стать кем-то, — пожал плечами, а внутри где-то опять возникло желание сжать ее шею пальцами и сильно сдавить.

— А ты и не умеешь кем-то быть. Зачем тебе кто-то, кроме самого себя-любимого?

Мы замолчали, она в глаза смотрит. Нагло. Не отводит взгляд. И я все же не выдержал — помаду пальцами размазал по ее губам, вытирая, а она и слова не сказала. Разозлился. Вытер уже ладонью.

— Не идет тебе, — прорычал, не отрывая взгляда от ее глаз. — Не играй со змеей в "кто кого пересмотрит", девочка. Ты меня совсем не знаешь.

— Ты не дал себя узнать, — она разжала пальцы, и теперь уже я перехватил ее запястье.

— Меньше знаешь — дольше радуешься жизни, мелкая. Много знать опасно для здоровья, — зажал пальцем пульс, чувствуя, как он участился, — психического здоровья маленьких наивных девочек.

— Ты меня недооцениваешь или льстишь себе, — выдернула руку.

— Дашка. Ну что вы там застряли?

Нет, девочка. Я оценил. А для тебя было бы лучше, чтоб я вообще тебя никак не оценивал. Она пошла к дому, а я проследил взглядом за плавной походкой, покачивающимися бедрами и темными волосами, опускающимися ниже поясницы. Девочка выросла, и девочка меня нервировала. Я больше не могу думать о ней, как о ребенке. Она далеко не ребенок и демонстративно вызывающе дала мне это сегодня понять. Только если я позволю себе начать этот раунд — она не выиграет, а мне эта победа удовольствия не принесет. Зверь, который живет внутри меня и привык к особым развлечениям с добычей, не пощадит ни ее, ни меня. А мне не хотелось ломать и заводить за ту черту, где я сам переставал чувствовать себя человеком. Где я себя боялся.

ГЛАВА 7. Андрей

Когда дверь кабинета для допросов отворилась и через порог переступил Макс, я не знаю, какая часть моего лица отреагировала первой — взметнувшаяся вверх бровь или губы, изогнувшиеся в ухмылке. Я догадался, кому обязан такому повороту событий, в который раз убеждаясь, насколько важной является "правильная" сеть контактов. Макс медленно осмотрел Настю с головы до ног и, наткнувшись на ее твердый прямой взгляд, прервал свой визуальный осмотр, переключаясь на меня:

— Братец, это что за незапланированный отпуск? От дел косим, да?

— А как же… Никакой мобильной связи, интернета — только тишина, покой и запах Родины…

Настя, понимая, что нам нужно время для разговора, вышла из помещения, и, пообещав вскоре вернуться, прикрыла за собой дверь.

— Вижу я, как ты отечеству служишь, — кивнул в сторону закрывающейся двери и подмигнул.

— Да я вообще патриот, Макс. Удивлен?

Он приблизился вплотную и мы крепко обнялись — так уж повелось, что встречались мы, в основном, во время очередной дряни, через которую нас настойчиво протаскивала жизнь, стремясь уткнуть носом в грязь и поставить на колени. Слишком уж не нравился ей наш тандем, — а может, наоборот, пробуждал нездоровый азарт — сломать, уничтожить, разрушить. Ведь сильный противник всегда интереснее…

Макс осмотрел меня, изображая из себя заботливую мамочку, повертел лицо в одну сторону, в другую, и убедившись, что на мне нет синяков и ссадин, довольно хмыкнул:

— О-о-о, наша милиция нас бережет… Это за особые заслуги, я так понимаю.

Я прищурил глаза и слегка улыбнувшись,

— Тебе еще, может, коленки показать? Зеленку прихватил?

— Моя любящая братская душа к такому пока не готова.

— К моим спущенным брюкам?

— Граф, бл****, да ты тот еще извращенец.

— Братьев не выбирают, так что придется терпеть. Смирись. А вообще пора думать, как отсюда выбираться.

— Выберемся… не впервой же.

— Макс, ты домой звонил? Как там Карина с Дариной?

— Не волнуйся, в порядке они… Скоро сам лично проверишь, — мне показалось, что он немного помедлил с ответом, но сразу же перевел разговор на другую тему. Рассказал о сделке со Львом, все расклады по продаже алкоголя и что как раз подходящий момент начать Ахмеду кислород перекрывать.

Через несколько минут дверь отворилась и в кабинет вошла Настя. Она скрестила руки на груди, сжимая в них бордовую папку и уверенным шагом приближаясь к столу.

— Ну что же… у меня для вас несколько новостей. С какой начать?

Макс проследил за ней взглядом, а потом, посмотрев на меня и кивая в сторону Насти, выдал:

— Андрей, я так понимаю, на тебе теперь должок?

— Ты же знаешь, что должниками я обычно себя окружаю.

— О, узнаю своего брата. Ни одного прямого ответа. Дипломат чертов, — Макс театрально закатил глаза, — я лучше у девушки спрошу. Анастасия, этот мужчина Вам точно ничего не должен? А то с этими Вороновыми только свяжись…

Настя улыбнулась, наблюдая за нашим диалогом, и, придав своему лицу максмальной серьезности, ответила:

— Ну что вы, Максим Савельевич… О связи с Вороновым мне жалеть не приходилось, скорее наоборот… — она задержала на мне свой взгляд, смотрела, не моргая, словно искала в моих глазах ответ, не зная, захочет ли его услышать. Я взял в руки стул и, поставив его рядом с Настей, жестом пригласил ее присесть. Потом наклонился и ответил:

— Жалеют в основном о несбывшихся надеждах, а их дарят только обманщики. Но это ведь не о нас, Анастасия Сергеевна…

— Конечно, Андрей. И в этом мы с тобой похожи…

Макс откашлялся, понимая, что разговор завернул немного не туда.

— Теперь понятен секрет вашего идеального сотрудничества… Но я бы лично отметил это чудное дело в хорошем ресторане… Тесновато у вас тут…

— Поддерживаю… Уверен, мы отлично посидим… Выбор места предоставим даме…

— Андрей, я своим вкусам не изменяю, так что мой выбор ты знаешь… А сейчас, давайте и правда к делу.

Я зашагал по комнате, разминая шею — за последние двое суток тело словно затекло, привычное к постоянному движению, сейчас оно протестовало против этой вынужденной остановки. Я повернулся к Максу, чувствуя, что шутки шутками, но пока что мы сидим тут, в этой комнате, связанные по рукам и ногам.

— Ты с адвокатами созвонился? Где эти акулы юриспруденции, мать их так? За те деньги, что они получают, искать "где глубже" бесполезно.

— Да им еще до меня позвонили, только к тебе хрен доберешься. Даже Пантелеев не смог пробить эту гребаную стену.

Я присвистнул в ответ. Если даже этот сукин сын, которого знали все менты и прокуроры города, как самого клыкастого и беспринципного адвоката, не смог сюда прорваться, то дела намного хуже, чем я думал. Мы с Настей переглянулись, понимая друг друга без слов. Ее предположения об инструкциях сверху сейчас полностью оправдались. Меня закрыли здесь, игнорируя законность процедуры, наплевав на нарушения, чтобы дать понять, что это не шутки. Все очень серьезно, и, судя по всему, это только начало.

— Макс, вижу, что с отцом ты пока не говорил. Потому что ему фамилия Беликов знакома так же хорошо, как и мне.

— Ну и кто такой этот Беликов?

— Генеральный прокурор, всего-то…

— И что в нем такого, что ты даже фамилию его запомнил?

— Так получилось. Проклинал он нас просто усерднее других. Знаешь, от души так, искренне, с руками дрожащими, глазами навыкате, даже во снах обещал приходить. Как тут не запомнишь?

— Граф, ну ты шустрый, блин. Когда успел уже прокурору генеральному подлянку сделать?

— Генеральными не рождаются, ими становятся… Видимо, хорошо становился, если дослужился. А пересекались мы с ним давно… Он тогда мелко плавал, на уровне районном. Чтобы чистеньким госслужащим числиться, все имущество на родных да знакомых переписал. А нас с отцом один объект заинтересовал, и ты понимаешь, что то, что входит в сферу НАШИХ интересов, уже из нее не выходит.

— Отжали, короче…

— Отжали, конечно. Механизмы знаешь, ресурсы были, возможностей валом. Вот птичка оперилась, крылья расправила и решила поклевать обидчиков.

— Да уж… дело серьезное. Тут хер откупишься, даже из белого черное сделают… Повесят все, что захотят, при необходимости.

— Ну такие дела так быстро не делаются. Но нужно быть готовыми к надвигающимся проблемам…

— Я бы еще добавила, очень серьезным… — в разговор вклинилась Настя и, упершись ладонями о стол, встала со стула и смотрела на каждого из нас по очереди. — И да, Максим, вы правы. Судя по тому, чем они сейчас располагают, впаять вам могут все, вплоть до государственной измены… Так как это сделка с оружием… а там военный действия идут… в общем, не маленькие, сами все понимаете…

В воздухе повисла неловкая тишина — как бы мы тут не храбрились, но глобальность обвинений ужасала, и что хуже всего — было понятно, что при желании и соответствующих возможностях нам действительно могут выдвинуть такого рода обвинение.

— Андрей, адвокатов пропустят в течение часа, не спрашивай, откуда я знаю. Так что уже сегодня вечером ты будешь попивать виски у камина в своей гостиной…

Макс демонстративно кашлянул и, демонстрируя свою саркастическую улыбку, как бы между прочим заметил:

— А Настя не понаслышке знает об особенностях твоего интерьера, братец…

— Настя вообще очень сообразительная, Макс, и очень много знает. А вот эта папка, которую мы пока не просмотрели, очень ярко это демонстрирует. Ты говорила о новостях… Там, — кивнув на стол, — хорошие или плохие?

— Ну если с "врагом" мы определились, то осталось узнать его поближе…

Я подошел к ней вплотную и спросил:

— Грязные тайны кристально чистого прокуроришки?

Она повернулась ко мне и, вздернув бровь, ответила:

— А у кого их нет, Андрей?

Я ухмыльнулся в ответ:

— У того, кто успел сжечь свое "досье"…

— Считай, что тебе повезло…

— Потому что кое-кто успел сделать копию?

— Что-то в этом роде…

Она открыла папку, на первой странице — фотография Беликова времен глубокой молодости. Тощий, невзрачный, тонкие губы сжаты, а в глазах — обида какая-то непонятная, словно весь мир против него ополчился.

— И что в биографии господина Беликова особо интересного?

— Лично в его — ничего…

— Хм, значит в чей-то другой… которая имеет к нему отношению…

Настя перелистнула несколько страниц и, остановившись на еще одном фото, продолжила:

— Ищите женщину… все просто…

Краем глаза увидел фото и понял, что лицо, которое на нем изображено, я где-то уже видел.

— Жена, сестра, любовница?

— Помощница, по совместительству любовница, которой так и не удалось стать женой…

Я прищурился, напрягая память, почувствовал, как в висках отбивал свой ритм пульс, пытаясь вспомнить имя девушки, которую встретил когда-то в больнице. Беликов с горя тогда чуть не откинулся, но обошлось — отделался инсультом. И девка эта, заплаканная, бросилась ко мне с просьбами, которые произносила дрожащим голосом, умоляла, на колени падала, чтобы мы завод ему вернули. А потом, когда жену Беликова увидела, глаза опустила, за спину мне спряталась и палец к губам приложила, умоляя, чтоб молчал. Я понял все тогда, даже жалко ее стало. Молодая, красивая, ей жить и жить, а она из-за урода этого тряслась, как лист на ветру, руки заламывала от горя, возле палаты, как собачонка, караулила, ждала, когда жена с дочкой уйдут. Я ничего не сказал ей тогда, только, что лечение оплачу, если нужно будет, но дело сделано. Советов давать не стал — все равно бесполезно, пока сама не обожжется, любое мое слово только с ненавистью и твердой решимостью воспримет. И вот наконец-то мне удалось вспомнить:

— Таня… Татьяна…

— Ты ее знаешь? — с удивлением спросила Настя.

— А это что, она? — в этот раз удивился я. — А девке терпения не занимать, продержалась… Интересно, что из всего этого вышло. — Она что, до сих пор возле него крутится?

— Не просто крутится. Они всегда и везде вместе. Она не только постель его согревает, но и в делах помощницей стала. Он ее выучил, учебу оплатил, в курс дел ввел…

Я подошел к окну, наблюдая, как на ветке дерева шатается на ветру кормушка для птиц. Вспомнил, как в школе нас такие учили мастерить, рассказывая, что нужно помогать "братьям нашим меньшим". На хлебные крошки слетелись мелкие воробьи, радостно поклевывая еду в попытке схватить побольше, замечая стремительное приближение ворон. Развернулся от окна и, опираясь о подоконник, сложил руки на груди:

— Да прям идиллия… Но, я так понимаю, мы не это сейчас обсуждаем?

— Я тоже думала, что там тишь да гладь, да и вообще все так считают. Кажется, даже жена его смирилась уже, живут порознь, один штамп от брака остался. И все бы так и оставалось, если бы не один случай. Это во время одного из семинаров было, я с Татьяной в ресторане пересеклась и разговорились мы. Мартини, шампанское, потом перешли на напитки покрепче. В общем, поняла я, что ей явно хочется забыться… А от счастливой жизни не напиваются, и ты же понимаешь, что не использовать такой шанс я просто не могла.

Я улыбнулся, как будто подтверждая ее мысль. О да, Настя не из тех, кто упустит возможность. Хитрая и сообразительная, разбирающаяся в человеческих слабостях и умеющая на них превосходно играть. Не сомневаюсь, что одного этого вечера хватило, чтобы получить в свое распоряжение настоящую бомбу.

— И насколько горькими оказались слезы помощницы Генерального прокурора?

— Там ситуация нездоровая, Андрей. Она и любит его, и ненавидит одновременно. Преданная, как овчарка и в то же время зубы скалит, чтоб в горло впиться. Обида у нее сильная. Забеременела по молодости от него, а он аборт приказал сделать. Таня подумала, уляжется все, перебесится он, и ребенка оставила, а он через пару месяцев узнал, разозлился, избил так, что и аборт не нужен стал. Потом в больнице рядом сидел, прощения простил, на слабости ее сыграл, жениться обещал, а она, дура, и простила.

Я опять вспомнил ее потупленный взгляд и понял, что все правильно тогда сделал. Не услышала бы она ничьих слов — иногда люди делают выбор в ущерб самим себе.

— Раз простила — значит, все устраивает. Плакать теперь зачем?

— Андрей, он держит ее на каком-то очень мощном крючке. На каком — так и не рассказала. Видать, побоялась. Уже никаким алкоголем не развязать язык было. Как будто замок щелкнул и все — ни туда, ни сюда не двигается. Боится она его хуже смерти. Уйти хочет, но возвращается все время. И это не любовь… это я тебе говорю. Женщины такие вещи чувствуют. Тут что-то другое. Это безысходность… Она заикнулась, что потопить его может, но только жить хочет. Страшно потом умирать. Понимает, что с рук не сойдет. Пусть хоть такая, паршивая, но жизнь. Цепляется Таня за нее…

— Хм, обиженная женщина, которая хочет отомстить. Но еще больше стремится к свободе…

Мы с Максом переглянулись, уверен, что он подумал о том же, о чем и я. Нам нужна эта Таня. Но до этого предстоит узнать, в какую же историю она вляпалась, и что ее держит. Настя ведь тоже может ошибаться, мало ли что в пьяном бреду наговорить можно. Но это зацепка… За нее нужно ухватиться и раскопать максимум. Что-то подсказывало мне, что найдем мы намного больше, чем рассчитываем…

ГЛАВА 8. Макс

Ты не можешь не бояться.

И страх дает власть над тобой.

Помни об этом.

Страх — это поводок, за который тебя держат.

(с) Олег Рой. Страх

Все оказалось до банального просто. Бывает, ищешь какие-то мудреные ответы на вопросы, копаешься, бьешься головой о стены, расшибая их лбом, решаешь какие-то эфемерные ребусы, а ответ настолько прост, что ты даже не задумался о нем.

Я всегда знал, что намертво людей держит лишь одна вещь — страх потерять. А что именно — это уже зависит от их собственных жизненных ценностей. Но у каждого, мать его, есть то самое, за что он трясется, покрывается липким потом, прячет от чужих глаз или яростно оберегает, чтобы, не дай Бог, не лишиться этого сокровенного.

Когда я нарыл информацию о Татьяне Артемовне Свиридовой, то мне стало все понятно, я даже проникся. По крайней мере то, за что тряслась она, стоило того, чтобы бояться потерять, а Беликов прекрасно манипулировал этим страхом и держал ее на коротком поводке. Как просто вершить судьбы, когда у тебя есть две важные составляющие преимущества над кем бы то ни было в этом мире — власть и деньги. Только господин прокурор явно не подумал, что всегда есть кто-то, кто может дать больше, перебить цену. А свою цену имеет все без исключения, главное — правильно сделать предложение. И это то, что я собирался сделать — перекупить мадам Свиридову и дать столько, сколько она попросит. Как в прямом, так и в переносном смысле этого слова. И будь я проклят, если она не заглотит наживку.

Впрочем, я приготовил для нее не одну, тщательно изучив весь материал, который имел.

Я назначил ей встречу в неформальной обстановке. Мне нужна была консультация по одному спорному вопросу, касающемуся бизнеса и судебного разбирательства с некоей конкурирующей фирмой, подавшей на нас в суд. Я назвал Свиридовой одну довольно известную фамилию (которую так любезно подкинула Настя) и попросил Татьяну о помощи, разумеется, не безвозмездно. Вначале она отказалась встретиться в ресторане, потом, когда я озвучил название заведения, она слегка задумалась, видимо прикидывая, сколько можно поиметь с того, кто готов платить за бутылку шампанского чей-то месячный оклад. Я не торопился называть ей свою фамилию, обвинителю не комильфо встречаться с братом обвиняемого. Я хотел быть для нее всего лишь знакомым некоего Верескова, которому она кое-что задолжала. Знакомым, у которого собственные заморочки и который готов платить за ее время, потраченное на него. Все до банального просто — мне нужна неформальная обстановка, а для этого она не должна бояться встретится со мной.

Фамилия Воронов будет напрягать, без сомнения, и я назвался тем именем, которое фигурировало в моем паспорте до того, как Савелий сделал свой благородный жест и прям как в хорошей мелодраме, признал блудного сына. Я принял эту подачку не потому что так сильно хотел носить его фамилию, а потому что мои амбиции всегда превышали чувство брезгливости. И я, черт возьми, считал, что мне задолжали. По крайней мере хотя бы это — не считать себя ублюдком какой-то шлюхи, которую закопали на обочине и забыли, как звать. Впрочем, этого я ему никогда не прощу. Моя мать не заслуживала такой жалкой участи. По истечении трех лет я все же был благодарен Ворону лишь за одно — за то, что у меня появился брат. За Графа я мог закопать всех живьем, принять пулю между глаз, и я знал, что это взаимно. Мы каким-то дьявольским образом вцепились в друг друга, словно изначально знали, с самого детства. И это не заключалось в словах. Мы не так часто с ним виделись. Только поступки. Только они. Свою кровь чувствуешь мясом. За нее дерешь глотку каждому. Мы немало наворотили за это время, и я мог уверенно сказать, что он прикроет мой зад далеко не потому, что ему от меня что-то надо, а только потому, что мы носим одну фамилию. Мы — семья. Лишь поэтому я больше не хотел вражды с отцом. Слишком много было брошено на алтарь ненависти, слишком много было потеряно, чтобы размениваться на потуги отомстить.

Как ни странно, Татьяна оказалась на удивление пунктуальной, что, впрочем, соответствовало цели нашей встречи. Все же не свидание, хотя я постарался, чтоб атмосфера максимально расслабляла. Кем бы не работала эта мадам, она прежде всего женщина, а обращаться с женщинами я умел всегда. Только не на ее территории, а на моей, где ей не помогут стены родного кабинета и ментовской антураж.

Татьяна Артемовна была стройной красивой женщиной без возраста. То ли за тридцать, то ли за сорок, конечно, я знал точный возраст, но именно на первый взгляд не определил бы — выглядит потрясающе, с тем самым лоском, который отличает людей ее профессии, потому что чаще всего они управляют ситуацией, и никак не наоборот. Когда кто-то от тебя зависит — это дает чувство собственного превосходства.

Женщина села напротив меня, взмахнув копной русых, коротко остриженных, волос. Наверняка тоже тщательно готовилась к встрече и продумала каждую деталь туалета, словно повсюду на себе расклеила бумажки с надписями "я на работе, никаких вольностей". Жакет застегнутый на все пуговицы, по самое горло, строгая юбка ниже колен, туфли на невысоком каблуке, минимум косметики и очки. Они ей шли, придавали серьезности и солидности. Женщинам не просто добиться успеха на том поприще, где мужчины явно имели преимущество. Татьяну среди своих называли змеей, которая оборачивалась кольцами вокруг свидетеля, гипнотизировала его зелеными глазами, а потом неожиданно жалила ядом. Насмерть. Она чувствовала слабые места оппонента каким-то непостижимым образом, улавливала малейшее изменение в поведении, интонации голоса, и била по самым слабым местам. Хотя на первый взгляд не скажешь — слишком привлекательная, для такой профессии: стройная, длинноногая, с модельной внешностью, да еще и блондинка. Ее долго не принимали всерьез, а коллеги мужчины видели в ней сексуальный объект… по принципу красивая — значит дура… пока она не выиграла громкое дело об убийстве жены видного бизнесмена, несмотря на матерых адвокатов, завалила мужика и заперла на долгих пятнадцать за преднамеренное. Хотя, я думаю бизнесмену банально бабла не хватило. Татьяна была на хорошем счету. Прокурор позаботился и об этом. Прикормил, но с крючка сорваться не давал, а потом и поднял повыше, приблизил к себе.

Я еще раз осмотрел ее с ног до головы — словно в панцире, старательно не подчеркнула ни одно из достоинств, но я рассмотрел их все до единого, как и недостатки. И я понимал, что именно это и говорит о том, что она голодна на вольности, флирт и секс, которого у нее наверняка не было чертовую тучу лет, если судить по тому, что Беликов имеет по две любовницы одновременно, то эта связь уже давно изжила сексуальную составляющую и стала скорее крепкой цепью, на которой тот держал нужную ему жертву, готовую на все.

Она заказала чашку кофе, всем видом показывая, что не намерена быть мне обязанной, но она не учла того, что я не собирался брать в расчет ее мнение, а уже заказал нам ужин, ориентируясь на имеющуюся у меня информацию о ее вкусах.

Мы долго говорили о моей проблеме, и я выслушал ее варианты решения, предложения и разные интересные лазейки в том самом законе, который всегда можно обойти, было бы желание. Я даже восхитился ее профессионализмом, хотя уже давно знал сам, как разрулить эту ситуацию и, можно сказать, уже разрулил.

И вдруг посреди разговора, когда официант принес наш заказ, Татьяна резко подалась вперед:

— К чему этот фарс? Вы ведь назначили со мной встречу далеко не для решения ситуации, которую для вас уладит любой адвокат. Проблема высосана из пальца. Вы готовились к этой встрече, вы очень хорошо к ней готовились и тратите на этот ужин в несколько раз больше, чем стоит час консультации с самым лучшим адвокатом столицы. Я хочу знать почему и зачем?

Я усмехнулся — умная. Люблю умных, только будь она умной давно бы уже нашла способ избавиться от того рабства, в которое ее затянул Беликов.

— Татьяна Артемовна, есть интересная притча об одном человеке, который узнал о поле с зарытыми на нем сокровищами. Никто эти сокровища не видел, но все утверждали, что они там есть. Он продал все, что имел, чтобы купить это поле… ради того сокровища, что в нем сокрыто. Вы меня понимаете?

— Цитируете Евангелие? Как неожиданно, — в воздухе прям зазвучало продолжение предложения — "для вас", и она впервые улыбнулась, а я подумал о том, что она довольно симпатичная. Если переодеть в другие шмотки и стереть с лица выражение полного превосходства, вот как сейчас, когда она весьма удивилась, — и что за сокровище скрыто во мне, Максим Савельевич Воронов, если вы не поленились назначить мне личную встречу?

Отлично, она тоже выполнила домашнее задание. Становится все интереснее. Значит, прекрасно знала с кем идет на встречу и тем не менее пришла.

— Карты на стол?

— Давайте, по одной, — она откинулась на спинку стула.

— В моей колоде их не так уж много, — усмехнулся я и закурил, глядя как Татьяна поправила очки и тоже достала сигарету, приглашая меня поднести к ней огонь.

— Но все козырные, не так ли? — блик зажигалки осветил ее лицо, и я увидел несколько морщинок, замазанные синяки под глазами и дикую усталость во взгляде.

— Конечно, — ответил я, глядя на то, как она затянулась сигаретой и выжидающе смотрела на меня. Довольно хитрая сучка. Умная и хитрая. Волна адреналина, и вдоль позвоночника поползла нарастающая дрожь азарта.

— Я вот думаю, Максим Савельевич…

— Макс, — поправил я.

— Максим Савельевич, мы с вами не настолько близки, чтобы переходить на уменьшительно-ласкательные. Я вот думаю, что за козырь может заставить меня вытащить вашего брата из дерьма. Вы ведь за этим устроили этот фарс с рестораном?

Смотрел ей в глаза и прекрасно понимал, а ведь я вполне могу проиграть. Нужно бить ее по больному. Сильно и резко. Не жалея и не давая времени опомниться.

Я сел обратно на стул и сунул руку в карман, достал конверт. Первую фото я положил прямо перед ее тарелкой и увидел, как она мгновенно вздрогнула.

— Посредственная клиника, посредственные врачи. Ничего особенного. Затягивают лечение, тянут бабки, либо их щедро просят его затягивать. Хотя, можно облегчить ее состояние, как физическое, так и психологическое, в заграничной клинике.

Она не успела поднять взгляд, как я выложил еще одно фото.

— Недавно порезала вены вилкой, связали и начали пичкать антидепрессантами и снотворным.

На глазах Свиридовой выступили слезы, а руки затряслись, и я почувствовал, как та самая дрожь вдоль моего позвоночника становится все отчетливей — удар достиг цели. А теперь короткими беспрерывными до нокаута.

— Выйдет оттуда, если выйдет, совершенно невменяемой, либо растением. Помимо основного диагноза. Вы, кстати, уверенны, что он поставлен правильно?

Пальцы с фотографиями подрагивали, и я видел, как она сжимает челюсти и часто дышит.

— Где… это место? — спросила очень хрипло и подняла на меня взгляд. — Как вы его нашли?

— Помните все ту же притчу?

Она сняла очки и протерла глаза, я подвинул к ней бокал с шампанским.

— Это не все ваши козыри, верно? — тихо, но уверенно, глядя на снимок, где юную Ксению Свиридову, дочь Татьяны и Беликова, ту самую, от которой пытался избавиться прокурор, но так и не смог, вывели на балкон подышать воздухом, и где явно видны перебинтованные запястья обеих рук. Фима, оказывается, отличный фотограф.

— Не все. Недостаточно просто знать, где она. Вам ведь это ничего не даст. Нужны деньги, другая клиника и возможность перевезти ее туда, верно? Перевезти, несмотря на то, что вам будут мешать это сделать.

Татьяна молчала, продолжая сжимать челюсти и смотреть на фотографии.

— Мы хотим помочь вам, а вы поможете нам. И не только снять обвинения. Вы поможете нам закопать господина Беликова так глубоко, чтобы он уже никогда не смог откопаться, а мы позаботимся о вас и вашей дочери, которую еще не поздно спасти.

Я положил перед ней визитку. Поверх снимков со светловолосой девушкой в инвалидной коляске.

— Подумайте об этом и свяжитесь со мной.

Теперь оставалось ждать ее решения: либо она трусливо сольет меня Беликову, либо примет мое предложение. Я склонялся ко второму. Свиридова не казалась мне трусливой, скорее наоборот, только не всегда есть возможность проявлять свою храбрость там, где замешан собственный больной ребенок. Ублюдок Беликов. Та еще тварь.

Я подъехал к дому и тормознул у обочины, откинулся на спинку сидения. Надо снять квартиру и свалить. Не привык жить с кем-то. Сделал музыку громче и повернулся, чтобы посмотреть на окна. Везде темно, только у мелкой свет горит. Не спит, как всегда. Возникло дикое желание подняться по лестнице и заглянуть в ее спальню. Как когда-то. Я даже мысленно увидел ее спящей, только воображение, мать его, не выдало мне испуганную девчонку. Я упорно видел Дашу такой, как несколько суток назад. Взрослую. Слишком взрослую, чтобы осознанно меня провоцировать. После последней встречи еще долго ощущал под пальцами мягкость ее губ, с которых стирал помаду.

А потом эти мимолетные встречи в тесном пространстве. Я не избегал намеренно, но и не искал общения. Да и о чем, в принципе. Мне с ней. Два разных полюса. Она на своем, розовом с бантиками и рюшками, а я на своем, черно-кровавом в лужах крови и со стволом. Потом увидел, как из ванной вышла в полотенце, волосы мокрые, капли воды блестят на коже, подумал, что под полотенцем ничего нет и чуть не кончил от этой мысли.

Запах ее волос. Запах мыла и контуры тела. Длинные ноги и влажный блеск в глазах. Прошла мимо и чтоб я сдох, если не специально уронила расческу и наклонилась за ней так, что я рассмотрел ее ножки почти до того места где они заканчиваются. Меня так не уносило никогда. Тысячи грязных картинок, тысячи оттенков похоти. Мгновенно. Настолько ярко, что, вспоминая об этом, я все еще чувствовал эти вспышки электричества по всему телу и стояк, болезненный, навязчивый. От одной мысли, что под одной крышей. Стоит только толкнуть дверь и… Потому что знал — она хочет. Да, это я читать в женских глазах не разучился. В тот же момент — понимание, что нельзя. Слишком мало и в тоже время непомерно много для нее. Не так и точно не со мной. И от этого хочется еще сильнее. Вот почему надо сваливать, и как можно быстрее, иначе придет момент, когда я не сдержусь.

К дому подкатила "Ауди" темно-бордового цвета с откидным верхом. Музыка на полную катушку, за рулем какой-то лох со стрижкой ежик, с солнцезащитными очками на затылке и в рубашке кислотно-желтого цвета. Не понял. Что за клоун и к кому?

А когда понял, руки непроизвольно сжались в кулаки. Она вышла почти одновременно с тем, как тот вылез из тачки, пританцовывая, как педик.

Круто. В час ночи. Просто охренеть. Больше всего взбесило то, как она одета — напоминает тех шлюшек, которые дергаются на танцплощадках, сверкая голыми ляжками, животами и грудью, которых можно за бокал дорогого пойла отодрать в туалете или дать в рот на лестнице за полосочку кокса. Не то что откровенно, а мега, мать ее, откровенно. В черной мини-юбке, еле прикрывающей задницу, коротком серебристом топе, не скрывающем плоский живот, на каблуках, от которых ноги, казалось, растут от макушки и волосы… не знаю, что она с ними сделала, но безумно захотелось дернуть за эти круто вьющиеся пряди и хорошенько тряхнуть их обладательницу, а потом оттащить, нахрен, домой. Когда клоун схватил ее за талию и смачно поцеловал в щеку, а она засмеялась, мне захотелось отстрелить ему яйца. Ну что? Я надеюсь, ты к нам в гости, мальчик? И я тебя гостеприимно приму… Но она села в машину. Без охраны, блядь. С каким-то ублюдком.

Сам не знаю, как вдавил педаль газа и поехал следом. Планку снесло мгновенно. Давно меня так не вело от ярости, и самое мерзкое — прекрасно понимал — я ревную. Какого черта? Вот на этот вопрос ответа не было, но в тот момент он мне и не требовался. Меня заклинило. Мне кажется, я вообще перестал что-либо соображать. Вернулось то самое желание убивать, которое я ощущал три года назад, когда представлял себе, что к ней кто-то прикасается, только теперь к нему примешивалось еще одно, которого тогда не было.

Бешеное желание прикасаться к ней самому.

Подавил порыв догнать, подрезать и прекратить это свидание еще до того, как оно началось. Я так понимаю, это ее Ромео. Вот и познакомимся как раз. Пока брата нет дома — это моя обязанность следить, чтоб не накосячили ни дочь, ни сестра. А клоун сам по себе казался мне крутым таким косяком, который лично мне пи***ц как не нравился.

Они гнали на полной скорости, и я даже видел, как развиваются ее волосы и как она курит на ходу, а сопливый ублюдок рядом с ней из горла потягивает пиво. Надеюсь, порно-шоу они мне не устроят, а то я явно не настроен на просмотр и могу ненароком пришибить обоих.

Когда понял, куда клоун ее привез, желание отстрелить ему яйца усилилось. В самый настоящий гадюшник. Стриптиз-клуб, который не мы крышуем, наркота из-под полы полным ходом, и я, мать его, прекрасно знаю, чье это заведение. По ходу могут возникнуть проблемы с фейсконтролем. У меня, разумеется.

Стриптиз-клуб Ахмеда. Настоящая преисподняя со всеми разновидностями смертных грехов за бабки. Его братва меня не пропустит, а я хочу войти. И я войду, естественно. Не люблю себе в чем-то отказывать.

Конечно я вошел, с черного хода, прострелив одному чересчур прыткому бритоголовому секьюрити руку со стволом, а потом коленку, чтоб не бегал за мной. Махать кулаками тут бесполезно — разная весовая категория. Вышиб дверь и ввалился в помещение, чувствуя, как адреналин свистит в ушах и отдается гулкими басами по всему телу.

Времени на знакомство с Ромео у меня не осталось совершенно. Сейчас подтянется братва Ахмеда, полиция или вообще начнутся "бои без правил". Смотря кто прикрывает Ахмедовский вертеп разврата и золотую жилу одновременно. Отлистывать он мог кому угодно, если тут полным ходом кокс гуляет и героин.

Вытер кровь с лица тыльной стороной ладони и, расталкивая всех в стороны, двинулся вглубь зала, наполненного дымом, дергающимися телами и извивающимися стриптизершами на круглой сцене с парой шестов. Остальные, совершенно голые, выплясывали в клетках, подвешенных к потолку. Нехилый антураж, я бы заценил, будь у меня время и желание.

Обвел залу взглядом, отыскивая скорее рубашку клоуна. Увидел и его, и ее. Танцуют оба. Дарина спиной ко мне, ритмично двигаясь под музыку, извиваясь и запрокидывая голову так, что ее длинные волосы хлещут по голой пояснице в такт музыке. Вид на нее сзади конкретно отвлекал от стриптизерш, и притом далеко не только Ромео, который пожирал Дарину голодным взглядом. Когда только успела научиться выписывать эти восьмерки? Разве не она прыгала по моей комнате как ошалелая и орала песни дурным голосом?

За три года она могла многому научиться, Зверь. В том числе совершенно разнообразным восьмеркам. Почувствовал, как нарастает ярость. Сунул ствол за пояс и двинулся к ней. У меня не так много времени на то, чтобы вывести ее отсюда. Это долбаная традиция теперь? Вытаскивать маленькую ведьму из злачных мест? Сопляк протянул ей бокал с какой-то дрянью, а потом дал затянуться своей сигаретой. В этот момент планки снесло окончательно.

Я подошел к ней сзади, выбил бокал из ее рук, выдрал сигарету и отшвырнул в сторону.

— Какого черта, — вскрикнула, а когда увидела меня на секунду замолчала. В глазах удивление, радость? Или это моя больная фантазия? А потом злость. Да, девочке не понравилось, что я мешаю.

— Ты не куришь. Давай, пошли. С клоуном в следующий раз попрощаешься. У меня нет времени, — я схватил ее под локоть, но девчонка упрямо выдернула руку. Вблизи мне вообще показалось, что она больше раздета, чем одета. Этот топ буквально обтянул ее как вторая кожа… без лифчика, мать ее. И да, там теперь было на что его надевать. Настолько было, что меня на мгновение заклинило, а взгляд зацепился за соски под тонкой материей, тут же простелило в паху. Резко и болезненно. Сучка такая. Вырядилась. Для него небось.

— Это кто такой? Что это за мудак?

— Какой-то писклявый голос у этого клоуна, мелкая. Это твой Ромео, да? Или кто-то другой? — я сгреб его за шиворот и удерживал на вытянутой руке.

— Макс, не надо, — ее огромные глаза широко распахнуты, губы блестят, переводит взгляд то на меня, то на придурка своего, а я понимаю, что смотрю на ее рот и мне опять хочется стереть с него этот долбаный блеск, сожрать губами. Какое-то наваждение нездоровое.

— Ты вообще охренел, ты кто такой? — клоун барахтается, повизгивает, пытается вырваться. Неужели это чмо ей реально нравится? Вот это чудо, примерно ее возраста, с внешностью смазливого рэпера и с косяком за ухом?

— Отвали, отстань от нее, — он явно не унимался.

Определенно, этот голос меня выбешивал, всего лишь один удар в лощенную физиономию, и еще один, для верности. Сопляк уже на карачках, зажимает свернутую челюсть и разбитый нос.

— Макс. Ты что творишь? Маааакс, не надо. Да что за… — я ее не слышал, я видел, как через весь зал к нам продирается пара братков Ахмеда, и теперь уже не с травматами, а с настоящими стволами.

Подхватил Дарину и перекинул через плечо.

— Вечеринка окончена. Заткнись, мелкая, я тебе потом популярно объясню, что ТЫ творишь, мать твою, и что тебе за это будет.

ГЛАВА 9. Макс

Я гнал на бешеной скорости, выскакивая на встречку. В никуда. Понимал, что за нами нет никакой погони, но все равно гнал. На нее даже не смотрел. Как впихнул в машину и силой шваркнул дверцей, больше не оборачивался. Салон автомобиля разрывали дикие басы тяжелого рока, а у меня перед глазами трасса, белые полосы ограничителей и клоун, лапающий ее за талию, за волосы, протягивающий ей сигарету. Захотелось вернуться и пару раз мордой об стол, да так, чтоб захлебнулся и зубами подавился. Я никогда, бл**ь, не чувствовал ничего подобного. И словно гоню за контролем, а он и не маячит впереди. Даже в точку не ушел, он где-то вне досягаемости.

— Притормози. Мааакс, ты убьешь нас. Какого черта ты гонишь, как бешеный?

Вцепилась в мое запястье пальцами, а я стряхнул ее руку и вдавил педаль газа сильнее. Смотреть на нее не хотелось. Точнее, хотелось, и именно поэтому не смотрел. Понимал, что домой отвезти надо, а остановиться не мог.

— Прекрати. Что с тобой?

А хрен его знает, что со мной. Я сам не знаю. Меня замкнуло. Только скорость впитывала ярость и ощущение, как контроль окончательно уплыл и мозги расплавились. У меня так бывало — заклинит и все. Заканчивалось это обычно либо дракой, либо попойкой в хлам вместе с дикой оргией, или вот так, на скорости, в никуда, пока не отпустит. Просто сейчас она была рядом, а меня не отпускало. Ей бы помолчать хоть пару минут, не мешать выстраивать внутри стены, сковывать зверя цепями, закрывать замки, а она не замолкает, и я словно вижу картинками, как цепь из рук выскальзывает, как ключ не поворачивается в ржавом, взломанном замке, и зверь скалится, рычит. Давно не чувствовал эту утечку контроля, пару лет так точно.

Только сейчас понимал, что это ревность бешеная. На пустом месте, без каких-либо прав. А если будут права? Я же и убить ее могу? Представил ее под ним, и перед глазами на секунду потемнело — могу. Обоих. Легко.

Ни с кем и никогда так не бывало. Не ревновал. Ни бывших, ни настоящих. С легкостью отпускал, трахал вдвоем, втроем, наблюдал как их трахают — и никакой ревности. Потому что своими никогда не считал. Нахрен они мне сдались.

— Ты что себе позволяешь? Кто ты такой вообще? — ее голос врывается в размышления, перекрывая музыку, — Какого черта ты лезешь в мою жизнь? Ты мне никто, я знать тебя не знаю и знать не хочу. Останови машину. Останови, говорю. Ненормальный.

Снова вцепилась в мои руки на руле, меня крутануло на встречную, на этот раз отшвырнул ее с такой силой, не оборачиваясь, что услышал, как ударилась о стекло, но не замолчала, а я выровнял машину как раз под оглушительный гудок несущегося нам на встречу грузовика.

— Ты все испортил. Там вечеринка была. Все мои из универа это увидели. Я что, девочка? Ребенок? С кем хочу с тем и гуляю, с кем хочу с тем и трахаюсь. Когда хочу и где хочу.

— Давно уже трахаешься когда хочешь, где хочешь и с кем хочешь? Счет потеряла?

— прорычал, чувствуя, если не замолчит — сверну ей шею.

— Нет, — голос сорвался, — сегодня хотела первый раз попробовать, так ты помешал.

Резко тормознул на обочине, так резко, что девчонку бросило в мою сторону, сам не заметил, как схватил ее за горло, тяжело дыша, и только сейчас посмотрел в глаза — широко распахнуты и даже руку мою не перехватывает, только смотрит. Знаю, что она права, сто, тысячу, миллион раз права. Я ей никто. Она мне никто. И останемся никем. А взгляд уже к губам ее скользит, они очень мягкие и пухлые, с капризным изгибом. Если по ним провести языком, я почувствую каждую морщинку и какие они на вкус, а в глубине ее рта так же горячо, как и от прерывистого дыхания, которое я ощущаю даже на расстоянии.

Попробовать она хотела… С мудаком этим.

— Максим.

Вздрогнул и посмотрел в глаза — зрачки расширены, и мое отражение дрожит в голубом тумане.

— Макс, — поправил автоматически. У нее ресницы длинные и сильно загнутые на концах, а на переносице несколько веснушек. Их было столько же три года назад?

— Маааксим, — упрямо, чуть растягивая "а", а я дрожать начинаю от звука своего имени ее голосом.

— Не называй меня так, — ослабил хватку и большой палец гладит впадинку между шеей и плечом, поднимаясь к мочке уха. Шелковая. Горячая. Вена пульсирует сильно-сильно под пальцами.

— Почему? — не отводит взгляд, и я уже отчетливо слышу ее рваное дыхание и вижу, как приоткрылся рот. Соблазняет и сама не понимает, или, бл**ь, прекрасно понимает. Только вряд ли догадывается, что это будет далеко не так, как она себе представляет. Это будет грязно, больно, жестоко, до слез. Ей не понравится.

— Потому что я так сказал. Мне не нравится, — Нрааавится. Еще как нравится. Именно вот так — Маааксим. Протяжно. Наклонился ниже, и вена под пальцами задрожала сильнее. Дыхание пахнет пожаром, и я вдруг отчетливо понимаю, где весь контроль — у нее. Вот там, на дне голубых глаз, потому что ярость отступила, и где-то на задворках сознания я понимал — нас уносит сейчас. Вот в эту минуту уносит к чертям собачьим, и меня подбрасывает от потребности набросится на ее губы.

— А мне нравится твое имя. Я хочу произносить его вслух. Максим, — сжал горло крепче и ее глаза распахнулись шире. Испугалась, маленькая? Мне самому страшно, веришь? Я боюсь себя намного больше, чем ты, а ты злишь, намеренно или случайно, но злишь. Не мешай кирпичи складывать, не мешааай, маленькая, они обвалятся, и обоих, нахрен, задавит. Подалась вперед, но я удержал на месте.

— Что еще нравится? — голос как чужой, вниз по ее шее, к груди, и судорожно сглотнуть, увидев, как соски натянули материю топа.

— Все. В тебе все нравится, — задыхается и тоже на мои губы смотрит.

— Ты меня не знаешь, — а ладонь уже сжала ее затылок, удерживая, чтоб в глаза смотрела, а другой рукой, костяшками пальцев, по скуле, вниз, к груди, каждым цепляя сосок. Инстинктивно… потому что уже соблазнила. Потому что хочу трогать.

— Это ты себя… — выдохнула от ласки, слегка прогибаясь в спине, а меня током прострелило, — не знаешь.

Усмехнулся почти зло и склонился к ее губам:

— И какой я?

Дарина вдруг резко обхватила меня за шею и прильнула всем телом, жадно губами к моим губам. Сам не понял, как набросился на ее рот, в каком-то безумии врываясь в него языком, сплетая с ее, глубоко, быстро, грубо. Отвечает, сбивается, но отвечает голодом, ударяясь зубами до крови. Ее пальцы в моих волосах, они судорожно сжимаются, и она тянет к себе, как будто боится, что оторвусь, и я понимаю, что сам впился в ее затылок мертвой хваткой и пожираю ее на вкус, на ощупь. Член разрывает от сумасшедшей эрекции. Всего лишь от поцелуя, мать вашу. Оторвал от себя за волосы, а сам на рот ее смотрю и мысленно уже взял его и языком, и пальцами, и членом. Пошло, но так сладко… потому что вкус ее поцелуя именно сладкий.

— Какой? — хрипло, глядя в полупьяные глаза с моим отражением.

— Целуй меня, пожалуйста, не останавливайся, целуй меня, — так естественно, что крышу снесло снова, к ее рту, а ладони уже накрыли грудь, натирая твердые соски через материю топа большими пальцами. Такие тугие и чувствительные, каждое касание с ее всхлипом. Стонет мне в рот, а я понимаю, что еще один стон, и я сам кончу в штаны, представляя, как бы она стонала, когда брал бы ее. Невинная. Охренеть. У меня были девственницы. Но не такие, как она… я смутно их помнил. Сжатость, скромность, стеснение. Скучно. А она, как огонь, да я ее голод кожей чувствую, и от этого трясти начинает. Дикое возбуждение на грани фола, когда до точки невозврата полвздоха, а до полного срыва — пару прикосновений, и зверь начнет рвать цепи к такой-то матери.

Девственница. Бл***, Зверь, тормози. Мне ее в машине на обочине трахать? Она достойна лучшего. Даже ее клоун лучше меня. Да кто угодно лучше в сотни раз. Куда я тяну ее? В болото к себе, вот куда. В грязи моей искупаться. А потом? Когда мне надоест? Что будет, нахрен, потом?

Оторвался от ее рта и отстранил рывком от себя, вышел из тачки. Это полный раздрай, меня лихорадит, как после передоза кокаином. Достал сигарету, а зажигалка в руках ходуном ходит. Я мог бы ее там… так хотел, что, пожалуй, сейчас был способен кого-то убить. Но это же не какая-то очередная бл**ь. Это моя мелкая. Моя Птичка. Какая моя? Кто сказал? С каких пор вдруг моя? Это та маленькая девочка, которая спала ночами под кроватью, потому что какие-то ублюдки-извращенцы, вроде меня, трахали ее одноклассниц у нее на глазах, и она боялась стать следующей.

— Не понравилась, да? Они лучше, все шлюхи твои?

Обернулся к ней — дрожит, глаза все такие же пьяные, то ли от слез, то ли от возбуждения, и губы, опухшие от поцелуев. Дикий соблазн во плоти.

— Иди в машину, — отворачиваясь, стараясь успокоиться, — Я докурю и домой отвезу.

— Побрезговал или пожалел? Не надо мне жалости твоей. Или ты девственниц боишься?

— В машину пошла, — рявкнул, не желая оборачиваться. Что ж она упрямая такая. Мне минуту без ее голоса, и я смогу взять себя в руки.

— Не себе и не другим. Другие не такие разборчивые. Я, может, хотела именно сегодня, а ты все планы испортил. Сам не взял и другому не дал.

Понимаю, что несет ее в порыве злости и разочарования, а самому хочется схватить за шею и свернуть набок, до характерного хруста. Обернулся, пошел на нее, а она не отступила.

— Давай. В машину. Домой. Быстро.

— Я не хочу домой. Не хочу в машину, — и по щекам слезы покатились. Вот дура мелкая. Дура, бл***, самая настоящая. Только подошел, как она ко мне всем телом прижалась, и я снова чувствую ее запах, меня ведет от него.

— А чего ты, мать твою, хочешь? — схватил за волосы на затылке, заставляя подняться на носочки и в глаза смотреть.

— Я тебя хочу. До боли хочу. Мне больно, понимаешь? — шепчет, губами мои губы ищет, и я сам уже понимаю, что это полный пи**ц. Да, больно. Мне тоже больно. Меня сейчас разорвет к чертям.

Сделал с ней шаг к машине, и она уперлась в капот, а я в глаза ей смотрю и сатанею от этой мольбы, от лица ее бледного и ресниц дрожащих.

— Где больно? — сильнее сжимая за волосы, а она меня за руку схватила и к груди своей прижала.

— Здесь всегда больно, когда ты рядом. Дышать больно.

И глухие удары ее сердца в унисон с моими, вместе с трением ее соска о грубую кожу моей ладони.

— Ты понимаешь, что я не мальчик, — зашипел в губы, — я тебя сейчас оттрахаю в этой машине, и тогда будет именно больно, очень больно, маленькая, — напугать грубостью, пусть сбежит, пусть оттолкнет. Давай, спасайся.

— Пусть будет больно, — и руку сильнее прижала, преодолевая натяжение в волосах, приблизилась к моим губам, выдыхая, — только прикасайся.

Приподнял, усаживая на капот, жадно целуя, сильно сжимая сосок, дразня, задирая другой рукой короткую юбку на пояс. Дрожит, но не сопротивляется. Подхватил ее ногу под колено и поставил на горячую поверхность, а под крышкой мотор урчит, как и во мне голодный зверь. Резинки чулок и белые трусики. Порочно и невинно. Кожа матовая, шелковая, нежная. Накрыл пальцами, скользя по кружеву. Бляяяя***. Мокрые насквозь. Стонет мне в губы.

— Здесь больно? — отодвигая полоску белой материи, едва касаясь влажной плоти, со свистом выдыхая ей в рот.

— Дааа, — с рыданием, изгибаясь назад, опираясь на руки, и топ пополз вверх. Наклонился задрал его зубами и застонал, увидев ее грудь. Небольшую, округлую, с маленькими розовыми сосками. Идеальная. Такая нежная. И хочется эту нежность рвать на части, грязно иметь, жестко трахать. Здесь, на этом капоте. В разных позах, оставляя отметины, синяки, засосы, а вместо этого осторожно по ее лепесткам, там, внизу, задержавшись и поглаживая у самого входа, пока она тихо стонет, и резко вверх, отыскивая пульсирующий комок плоти между складками. Нашел. Слегка подразнил кончиком среднего пальца, останавливаясь и скрипя зубами. Пожирая ее реакцию.

Дрожит, и я дразню уже уверенно, то сильнее надавливая на клитор, то лаская по кругу.

— Больно? — хриплым шепотом на ухо, жадно целуя подбородок, шею, ключицы, плечи.

— Дааа.

— Прекратить? — языком по дрожащим губам, и в глаза ее смотрю, как они закатываются.

— Еще…

— Вот так?

Надавил сильнее, быстрее, и она поплыла, выгнулась дугой, я сам не поверил, что уже сокращается, пульсирует, вскрикивая так жалобно, что мне до безумия хочется войти в нее и выбить гортанные, низкие, жадные, настоящие. Кончила моя девочка. Такая чувствительная. Так быстро. Так чудовищно быстро. Глаза закрыты, а сама раскрытая для моих ласк и беспомощная. Скользнул средним пальцем в ее невыносимую тесноту и сам громко застонал задыхаясь, почувствовав легкие спазмы. Наклонился к ее бешено вздымающейся груди и прикусил сосок, втянул в себя. Закричала, выгибаясь, все еще сокращаясь вокруг моего пальца. Я не двигаю им, просто охреневаю от бешеного кайфа. От ее оргазма. От запаха. Почти сам кончаю от выражения лица с широко открытым ртом и подрагивающими веками. Первый толчок, ловя изменения в приоткрывшихся глазах, а они снова закатываются. Второй, третий. Не глубоко, у самого входа, а так хочется на всю длину и двумя, тремя, до хрипоты, чтоб текла на руку. Как же хорошо в ней… горячо и тесно. Безумно тесно. Обхватил за горло, привлекая к себе, понимая, что дико хочется сдавить пальцы сильнее, чтоб хрипела и задыхалась… но я посылаю зверя на хрен. Мне хорошо сейчас. Мне дьявольски хорошо.

— Смотри на меня… Скажи мое имя.

— Маааксим, — глубже в нее, немного глубже и резче. Она сокращается опять, словно, не выходя из этого состояния, если так вообще, бл***, бывает, и утягивая меня за собой на ментальном уровне, когда ее наслаждение стало моим собственным, и я, как без кожного покрова, содрогаюсь, впитывая эти стоны. Слизываю с ее губ крики, слезы, каждый вздох. Вот так, маленькая. Сегодня больно не будет. Не здесь… и не со мной.

Прижал к себе, поглаживая по волосам. Сильно прижал.

"Не со мной" причинило адскую боль, так что внутри все выкрутилось, сжалось. Но я ни на секунду не забыл свой приступ ярости и свое желание сжать пальцы сильнее, сожрать ее боль, услышать крики. Зачем ей эта грязь? Попробует — потом не сможет по-другому. Первый опыт всегда складывает модель сексуального поведения, и если я сейчас сделаю с ней то, что так люблю делать — она больше никогда не будет той нежной девочкой, которую я знал. Не хочу ей себя. Не хочу ей боль. А мне больше нечего предложить.

— Я люблю тебя, — прошептала очень тихо, а я сжал челюсти сильнее.

Не любишь. Увлечена, хочешь, летишь как мотылек на огонь, но не любишь. И я не умею. Ничего у нас с тобой не выйдет. Ты первая, кому я не хочу сделать больно, и поэтому сделаю сейчас. Ты быстро излечишься, а я спрячу твои стоны очень глубоко и далеко, туда, где никто не найдет, даже я сам.

Потом она спала в машине, укрытая моей курткой, а я смотрел на нее и курил. Много курил, вырубив музыку, слушая, как она дышит.

Утром отвезу домой и съеду от Графа.

ГЛАВА 10. Андрей

— С девчонки глаз не спускать, Фима сориентирует на местности, следите за всеми соседскими поселками и самим городишкой. Странно, что даже не озаботились ей фамилию сменить, так и оформили, как Беликову. Там, видимо, указания просто — держать рот на замке, а значит, кто-то из местных прикормлен, — я придерживал телефон, прижимая его плечом к уху, так как одной рукой держал руль, а второй доставал еще один сотовый, на ходу рассматривая дисплей. Он разрывался от звонков — вот что значит побыть "вне зоны доступа"… Ворон. Разволновался, видать, старик. В который раз уже звонит за последние несколько дней. Теплые отцовские чувства взыграли? Возможно… где-то на очень большой глубине души, но сейчас ему скорее дискомфортно стало, что связаться до этого со мной не мог. Сидя в камере, я и сам ощутил, насколько это паршиво — пребывать в неведении, словно чувствуешь, как приходится отпускать из рук контроль. А это, хочешь не хочешь, вызывает не только злость или ярость, но и тревогу… Беспомощность, мать ее.

Я сбросил звонок, так как сейчас нужно узнать все насчет больницы, в которой Беликов залечивает свою дочь. Макс пробил информацию, и сейчас следовало бы копнуть поглубже. Мы действовали с разных сторон, и пока он налаживает связь с Таней, нам нужно получить то, на что она согласилась бы обменять свою помощь. Нам требовалась огромная услуга, поэтому обмен должен быть равнозначным, а еще лучше, если то, что предложим мы, будет важнее того, что она могла потерять. Мы должны были гарантировать ей безопасность и неприкосновенность. Ей и ее дочери. А для этого нужно не просто охранять девочку от возможных попыток перепрятать, но и понять, каким образом ее освободить, не спугнув раньше времени самого Беликова. Я понимал, чего нам может стоить малейший неосторожный шаг, сейчас мы не просто искали способ прикрыть свою спину, но и втянули во все это Татьяну, и она в случае согласия окажется на нашей ответственности.

Поймал себя на мысли, что как бы не иронизировали скептики, а в нашей жизни все же действует закон бумеранга. За каждый свой поступок придется рано или поздно ответить. Разница лишь в том — позволить этому бумерангу сбить тебя с ног или, задействовав все силы и ресурсы, поймать его на лету.

Особенно отчетливо я почувствовал это, когда переступил порог своего дома после СИЗО. Потому что там меня встретила пустота. Удручающая и тяжелая. Дом, который казался мертвым, потому что тишина, ставшая нем полноправной хозяйкой, была гробовой. Стены, шикарная мебель, крыша над головой, горничная, бесшумная, словно призрак, вышколенная охрана, больше напоминающая роботов, только улыбка и искренние слова Дарины наполняли его жизнью. А вот та, которая была сейчас самым дорогим человеком в мире, возвела вокруг себя стены, которые хотелось развалить к чертовой матери, и только боль и упрек, застывшие в ее глазах, меня останавливали.

— Андрей Савельевич, наши на месте сообщают, что в ближайшей к городу гостинице сделан заказ трех номеров на сегодняшний вечер. Что нам предпринять?

— Ничего, ждите на месте, я выдвигаюсь сам.

Проверил в сообщении адрес больнички, который мне нарыла охрана, и вновь едва смог сдержать ухмылку. Беликов, конечно, наглец, притом абсолютно бесстрашный. Все это время их с Таней дочь находилась практически под носом, езды часа полтора от города, просто он блестяще умел использовать рычаги влияния. Поэтому отыскать пациентку простому смертному оказалось практически невозможно, да и скорее всего, сама Таня была уверена, что ее дочь за семью морями.

Решив, что дело лучше не откладывать, направился прямо в больницу.

Дисплей сотового опять замигал, извещая о голосовом сообщении.

"Андрей Савельевич, где же вы, и что мне говорить партнерам? Я не знаю, что отвечать… — пауза… — Андрей, я уже места себе не нахожу… Ну куда же ты пропал? Ну где же ты? Я волнуюсь… Ну как же так?" — голос на записи был взволнованный, его обладательница тараторила, и я подозреваю, что и во всех предыдущих ее сообщениях одно и то же в нескольких десятках вариаций. Это была Ольга, моя секретарша. Хорошая девушка, вот только больно разговорчивая. Так и напрашивалась на то, чтобы я заставлял ее замолчать, наматывая копну густых блондинистых волос на кулак, ритмично погружаясь в ее горячий рот. Она отлично справлялась с горловым минетом, делала его с особым рвением и удовольствием, снимая мне напряжение трудового дня или стресс после очередных сложных переговоров. С ней было удобно, легко и понятно. Иногда даже забавно наблюдать за тщательными попытками казаться мне нужной. Типичная представительница охотниц за мужчинами, которая наивно предполагала, что удастся найти того, кто согласиться расплатиться за качественный и регулярный секс штампом в паспорте.

Я так и не дослушал до конца ее сообщение, зная, что не услышу ничего нового. Вместо этого, не желая откладывать неприятное, но неизбежное дело в долгий ящик, решил перезвонить отцу.

— Здравствуй, да, занят был. Как у тебя?

— Здравствуй, сын. Да нормально все, не подох еще. Что там с Беликовым? Дальше упирается, сученок?

— Дело шьет, доказательства собирает — ничего нового. Обидчивым оказался…

— На обиженных воду возят…

— Знаю. Вот и Беликову покажем, что для здоровья опасно…

— Как там продвигается все? Нарыли уже чего?

— Мы в процессе, пободаемся еще…

— Думаешь, не угомонится?

— Я не думаю, я знаю. В ментовке свои люди есть, он до суда довести хочет. Так что будем действовать, как законопослушные граждане…

Услышал, как отец засмеялся — хрипло, со скрипом:

— Да разве мы когда-либо действовали иначе, сын? Все в рамках закона…

В этот раз ухмыльнулся я. Иронизирует…

— Верно, в рамках… Иначе не умеем…

— Ладно, сын. Держитесь там… И не таких обламывали… Кишка у него тонка на Воронов переть… Перетопчется.

— Давай, Ворон. До связи.

* * *

Из-за поворота показалось здание больницы. Небольшая постройка многолетней давности — серая, покрытая пятнами разного цвета от многочисленных наслоений краски друг на друга — сразу видно, что заведение стоит на балансе скудного местного бюджета. Да, Беликов, в отцовской любви тебя и так сложно заподозрить, но ты еще, оказывается, и жадный. Решил особо не тратиться, сойдет и так.

Заметил, как в окна повыглядывал остаток персонала, который по каким-то причинам еще остался здесь работать, а в одном из кабинетов резко выключился свет. Видно, что не привыкли видеть дорогие машины, единственной важной птицей, скорее всего, здесь был лишь сам Беликов.

— Доброй ночи, — посмотрел на молоденькую медсестру, которая, едва справляясь с волнением, теребила полу белого халата. — Мне нужен главврач…

— Эмм… а его сейчас нет… он… он уехал… в отпуске… да, в отпуске.

— Девушка, вам, конечно, волнение очень к лицу, вот румянец какой очаровательный, чего не скажешь о вранье… — коснулся пальцами ее подбородка, приподнимая его и заглядывая в глаза, которые она отводила в сторону. — Итак, попытка номер два — где я могу найти главврача…

Она метнула взгляд на коридор с левой стороны, и я понял, что это было непроизвольно. Конечно же, мне не составило бы особого труда выволочь на суд публики докторишку, который трусливо закрылся в своем кабинете, подослав "разбираться" молоденькую девчонку. Но создавать лишний шум всегда глупо, к тому же в местах, которые такого не видали. Это лишнее внимание, лишние разговоры, лишние слухи и непредсказуемые последствия. Встречаться с Беликовым я собирался при других обстоятельствах.

Подошел к двери кабинета и, дернув за ручку, сжал зубы, конечно же, она закрыта. Черт, ненавижу эти комедии.

— Знаете, господин главврач, с некоторых пор я разучился считать, даже до трех. Сам откроешь или мне всю обойму разрядить? Ты тогда отойди подальше, к стенке, глядишь, и пронесет…

Услышал звуки приближающихся шагов, чего и следовало ожидать. Трус — это даже не диагноз, это приговор. Самому себе. А еще хуже быть глупым трусом — у того вообще отсутствует инстинкт самосохранения. Замок щелкнул и передо мной возник невзрачный низкорослый мужчина с дрожащими от ужаса руками. Он пока даже не понимал, чего от него хотят, а уже готов был заплакать, умоляя, чтобы его не трогали.

— Я не обираюсь тут церемониться, мне нужна Ксения Беликова. История болезни, информация, сколько она тут находится и как часто ей наносят визиты…

— Но… у нас нет такой пациентки…

Я схватил его за шею, сжимая ее со всей силы, и впечатал в стену.

— Несмотря на то, что врач среди нас ты, лечить сейчас начну я. Амнезию… У меня методы лечения новаторские, — сжал горло еще сильнее, чувствуя, как он начинает хрипеть и содрогаться, вытащил пистолет и ткнул им в живот, — проверим?

Он вцепился руками в мои пальцы, пытаясь их разжать, а выпученные от страха и боли глаза, словно кричали о том, что он созрел… Ослабляя захват, я дал ему отдышаться и откашляться.

— Беликовым можешь не прикрываться — он тебе уже не поможет.

Его глаза забегали, он словно пытался сообразить, что происходит и куда делся его многолетний покровитель.

— Историю болезни, тварь, — ударил в живот, удерживая при этом за шею, не позволяя согнутся от боли.

— Не надо… прошу вас… сейчас… я все отдам…

— Не надо, говоришь, — еще один удар в живот, — а ребенка гадостью пичкать надо? Доктор Айболит, бл***. Что вы там девчонке в истории болезни нарисовали?

— Я… я… — он начал заикаться, унять участившееся дыхание никак не получалось, — у меня не было выбора… прошу вас… Я даже рад, что вы пришли… Что наконец-то все это прекратится…

Хм… прекратиться? Блефует? Лжет? Пытается переключить мое внимание?

— Много слов, мало действий. А должно быть наоборот. Учитель из меня хреновый — еще хуже, чем врач, поэтому шевелись давай.

Он подошел к своему столу, доставая из кармана ключи, открыл его и, видимо, там же был размещен сейф. Повозившись с кодом, он достал из него папку с бумагами.

— Я не знаю, как вас зовут и кто вы, я так же понимаю, что сегодня может быть моя последняя смена в этой больнице, но… — увидел, как он сжал папку в руках и, положив ее на стол, отвернулся к окну, — но все это… невыносимо. Я ведь не для этого пришел сюда… Я всегда хотел помочь…

Выслушивать исповедь униженного и оскорбленного не было никакого желания, но сейчас я понимал, что могу получить гораздо большее, чем слезливый рассказ. Он поник, словно прогибаясь под каким-то немыслимым грузом, который враз стал в сто крат тяжелее. Он повернулся ко мне, на его лице отобразился отпечаток разочарования и усталости.

— Вот то, что Вам нужно… Возможно, Вам удастся прекратить наконец-то мучения этой ни в чем не повинной девочки. Я столько лет наблюдаю за ней… она талантливая, — его рассказ время от времени прерывали тяжелые вздохи, — она рисует… замечательные рисунки… Не знаю, почему они так поступают с ней…

— С таким отцом лучше быть сиротой, я согласен, — я поддержал разговор, так как внутри у самого что-то сильно укололо.

— А мать-то чем лучше? Я даже не знаю, кого из них больше ненавижу…

— Мать? Вы знаете ее мать?

— Лучше бы не знал, поверьте. Понимаете, я человек маленький, что я могу в этой жизни… Да и сразу прижали меня, чтоб лишних вопросов не задавал… Только не могу я больше, — он сцепил зубы, даже лицо стало другим — не таким ничтожным. Так бывает, когда тело как будто освобождается от невидимых кандалов, когда ощущаешь во рту вкус облегчения, а принятое решение наполняет какой-то невиданной силой. — Не могу и не буду. Год за годом в вечном страхе и прячась от угрызений совести… Будь что будет.

— Что с матерью? С чего ты взял, что это мать? Может, любовница Беликова… очередная.

— Да как же… мать, конечно… Татьяна… Породистая такая, зеленоглазая… Адвокатша…

Я пока не мог сообразить, как все эти куски собрать воедино, чтобы увидеть полную картину, и понял, насколько верным было решение приехать сюда сразу же. Моего визита никто не ожидал, ни сам докторишка, ни тем более Беликов, а эффект неожиданности всегда застает врасплох. Когда человек не готов к ситуации, он выдает истинные эмоции и действует импульсивно.

— И часто ли она сюда приезжала и какие указания давала?

— Да не часто… какое там часто… и то, чтоб проверить, что исправно лекарства даем… Ни слова ласкового не скажет, ни обнимет… Знаете, я повидал всякого, и смерть видел, и горе человеческое, отчаяние от утрат, которое людей подкашивает, но… нет ничего страшнее равнодушия.

Я начал напряженно соображать, пытаясь понять, какой вариант будет самым удачным. Вывезти отсюда посреди ночи Ксению — все равно что перечеркнуть весь план, который мы с Максом разработали. Татьяна, оказывается, та еще сука, падальщица под шкурой жертвы. Только с ее разоблачением придется пока помедлить, вначале Макс должен выудить у нее то, что нам нужно.

— Значит так, девчонка остается здесь, прекращай ей всякую дрянь давать, и, главное — молчи. Я своих людей в поселок прислал, не бойся ничего. Мы поможем, прикроем, с Беликовым я позже решу все. Лишнее вякнешь — не только себя под пулю подведешь, все ясно?

— Да… конечно ясно… Теперь мне уж точно терять нечего… Если не вы — так он… Девочке только помогите… Хорошая она.

Я оставил его в кабинете, в который раз убеждаясь, насколько лживой может быть оболочка. Не только у людей, но и у картинок, которыми они прикрывают собственное гнилое нутро. Я набрал номер Макса и, дождавшись пока он поднимет трубку, сразу перешел к главному:

— Макс, я только что из больницы. Решил тут все. Насчет Татьяны — она не та, за которую себя выдает… Не телефонный разговор, просто имей это в виду.

ГЛАВА 11. Карина

Черт возьми, я никак не могла усидеть на одном месте. Ненавижу это чувство — когда грудь сдавливает противное чувство тревоги, но невозможно понять, от чего. Послушала музыку, врубив ее на полную громкость, пытаясь заглушить навязчивые мысли, но уже через пару минут выключила, понимая, что это не помогает. Полистала какой-то дурацкий журнал, даже попыталась прочитать очередную бредовую статью для подростков, глаза бегали по строчкам из черных букв… но ни одной из них я так и не поняла. Уфффф, да что же со мной такое… В очередной раз подошла к окну, отодвигая занавеску и наблюдая за железными воротами. В который раз, измеряя шагами комнату и пытаясь встряхнуться, чтобы отогнать от себя это мерзкое чувство. Набрала подружку, но вместо гудков услышала вежливо-металлическое уведомление о том, что на данный момент связь в абонентом отсутствует. Они все что, сговорились, что ли?

И я понимаю, что меня опять тянет к окну… Неудержимо, постоянно, словно я хочу увидеть там что-то, чего очень жду. Как ребенок в детстве ждет какого-то необычайно ценного подарка, когда кажется, что каждая секунда тянется невыносимо долго, а дыхание раз за разом сбивается, настолько тяжело уже дождаться. Где-то издалека, еле ощутимо, слабым отголоском зазвучала, подрагивая, мысль, что я все же скучаю… Жду, когда он вернется. Только осознание этого заставляло меня чувствовать себя подлой предательницей… так, словно я втаптываю в грязь память о маме… Ведь она умерла из-за него… Он ведь виноват… во всем… и в том, что со мной произошло, тоже. Так почему я жду… Почему? Эта мысль причиняла мне боль, и поэтому я делала все, чтобы не дать ей зазвучать в моей голове громче.

Когда услышала тогда в машине у Макса, что его арестовали, сердце словно ухнуло вниз. Только от чего? Я ведь столько раз думала о том, как хочу наконец-то избавиться от этой вынужденной опеки, как хочу дождаться своего восемнадцатилетия и бросить ко всем чертям и этот дом, и этот город. Уехать, начав новую жизнь с новыми людьми, избавившись от прошлого, которое постепенно, день за днем, с одной стороны разрушало, а с другой — усиливало протест, заставляя вставать по утрам и, выпрямив спину и вздернув подбородок, идти в школу, улыбаться и делать вид, что жизнь удалась.

Когда увидела, что ворота наконец-то отворились, пропуская внутрь двора черный мерседес, прильнула к стеклу, но через секунду, прижимая к ладонь к груди и чувствуя, как безудержно колотится сердце, задернула занавески и резко присела на кровать. Боже… я ведь и правда переживала… боялась до ужаса, что он может не вернуться… Да, боялась. Не того, что меня ждет, не того, что мне некуда будет пойти, а просто того, что он может исчезнуть… Что может наступить такой день, когда я, возвращаясь домой по тому же маршруту, с тем же водителем, по той же дороге, просто приеду в дом, в котором больше нет того, кого я… нет-нет… я не могу его любить. Не могу. Никогда. Злилась на саму себя, только не смогла удержаться и дернула ручку двери, чтобы выскользнуть в коридор, преодолеть ровно двенадцать шагов, да, я знала, что до лестницы их именно двенадцать. Нет, не дойти, а добежать, чтобы быстрее преодолеть расстояние и ринуться вниз по ступенькам, в гостиную, броситься в объятия, пусть хоть на несколько секунд, но вздохнуть от облегчения, что все обошлось.

Шаг, второй, третий, каждый последующий — быстрее предыдущего, вот я вижу уже свет в конце коридора, значит он вошел в дом и зажег его в холле. Бегу по коридору, наплевав на все, чувствуя, как улыбаюсь. Так бывает, когда позволяешь себе то, что считал непозволительным. Это как глоток свободы, которую чувствуешь даже когда твои руки и ноги в оковах. Ты счастлив лишь от того, что смог наконец ощутить ее привкус. Еще несколько секунд, я чувствую, как учащается дыхание от предчувствия… закрою глаза… ведь так, наверное, легче… просто прижаться покрепче, уткнуться лицом в вязаный свитер, чувствуя, какой он мягкий… Добегаю до конца коридора и какая-то неизвестная сила будто останавливает меня… Стою, словно завороженная, и, прячась за перилами, смотрю, как он приближается к креслу, стоящему возле камина. Уставший, на щеках щетина — так непривычно видеть его именно таким, обычно лощеного, словно вытесанного из камня, сурового, неприступного, как будто ни одна сила в мире не способна больше его пошатнуть. В глазах — какая-то удручающая пустота, этот взгляд не увидят посторонние — так смотреть можно лишь тогда, когда ты наедине с самим собой, его обычно скрывают под налетом безразличия и холода. Сердце сжалось от боли, казалось, оно даже начало биться тише, чтоб не выдать меня, только внутри натянулась невидимая струна, собирая в себе все напряжение… еще секунда — и она порвется, со свистом, больно обжигая, разрывая изнутри и после этого позволяя наконец-то дышать. Запоем, жадно, словно дорвавшись до воздуха после стольких месяцев удушливой затхлой ненависти. Только тело словно застыло, намертво, я не смогла сделать и шага, вцепившись пальцами в деревянные перила, сжимая их до боли, я так и осталась на месте, сползла на пол и, не отрывая взгляда, жадно улавливая каждое движение того… кого я раньше презирала.

Нет. Не пойду. Не побегу к нему как жалкая собачонка, которой нужен хозяин. Так ему и надо. Больно, да? Мне тоже больно… и маме было больно… так ему и надо. Собирая все силы, чувствуя как тело опять обвили лозы ядовитого злорадства, поднялась и, держась за стену, побрела к своей комнате. Каждый шаг давался с трудом, так, будто мое тело перестало мне принадлежать, наполняясь тяжестью и слабостью.

* * *

Прошло несколько дней с того момента, как он вернулся. Внешне все оставалось как раньше, мы словно выполняли оговоренные заранее ритуалы, чтобы не нарушить зыбкую видимость обычной жизни, в которой отец и дочь живут под одной крышей. "Доброе утро", "как дела в школе", совместные завтраки и череда дежурных фраз, чтобы молчание не было настолько напряженным и невыносимым.

Но вот в душе что-то изменилось. После того самого вечера… Тогда я позволила себе почувствовать, дала волю эмоциям, и теперь они, словно прорвавшаяся плотина, лишили меня покоя, терзали, заставляя метаться от жалости к ненависти, от попытки понять до яростного неприятия всего, что нас связывало. Я думала, что раньше мне было тяжело, но сейчас я понимала, что тогда, когда мне удавалось на корню давить зачатки эмоций, мне было намного проще.

Сегодня, как на зло, еще и суббота, выходной, не скоротаешь день в школе, чтобы кое-как дожить до вечера, а потом, приняв очередную таблетку снотворного, провалиться в беспокойный сон. Я решила выйти во двор, подышать свежим воздухом, может, почитаю что-нибудь интересное, сидеть в комнате я уже не могла. Она вдруг стала какой-то тесной, темной, душной, те стены, которые раньше защищали меня, как крепость, стали давить, словно выталкивая меня, заставляя уйти. Проходя мимо кабинета Андрея, увидела, что дверь приоткрыта, и не знаю, что подтолкнуло меня войти внутрь. Раньше у меня не возникало никакого желания узнавать о нем что-либо: где проводит время, как, что его заботит и чем он живет. А сейчас ноги словно сами понесли меня туда. Здесь ничего не менялось, иногда мне даже казалось, что у него, как и у меня, тоже было место, о котором понимаешь, что это единственное, что остается неизменным. Минимум мебели, на столе — ни одного документа или папки, видимо, все скрыто в ящиках стола и сейфе, минибар, темные шторы, которые даже в солнечный день могли погрузить комнату в полумрак. Это не то место, в котором хочется вести беседы, оно скорее напоминало какой-то очень личный мирок, в который никогда не захочется пускать посторонних.

И во всей этой обстановке взгляд зацепился за единственное светлое пятно среди строгих линий темного дерева, внезапно я осознала, что это фоторамка. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть, и в который раз удивилась — какое мне до этого дело? А когда увидела, что это фото мамы, почувствовала, как вспыхнула, мне моментально стало жарко, даже руки задрожали от негодования. Фото он поставил. Память чтит. Да какое вообще право имеет??? Тоже мне, страдалец нашелся. Схватила рамку и прижала к груди, и в этот момент дверь отворилась… Я замерла, не способная сдвинутся с места, отец устремил на меня свой взгляд, и несколько секунд мы так и смотрели друг на друга, не моргая. Очевидно, он так же, как и я, не ожидал этой встречи, и сейчас, пытаясь понять, что происходит, выжидательно молчал. Я резко спрятала руку с фотографией за спину, всем своим видом показывая, что не собираюсь ставить то, что взяла, на место. Демонстрируя, что это только мое…

Он сделал шаг навстречу и, так и не отводя от меня взгляд, спросил:

— Что ты там прячешь, Карина?

— Ничего… это то, что принадлежит мне…

Он приблизился еще, пытаясь рассмотреть, что находится у меня за спиной.

— Карина… что ты прячешь? — я чувствовала, как в его голосе зазвучали стальные ноты…

Я попыталась его обойти, сделав шаг в сторону.

— Это мое… Мое… Она не должна стоять здесь…

Он преградил мне путь и обхватил руками мои плечи:

— Что с тобой происходит и почему сюда вошла?

— А что, мне нужно персональное разрешение? Или это уже не мой дом, папочка?

— Ты прекрасно знаешь, что это твой дом. И именно поэтому я не понимаю, почему ты крадешься и ведешь себя, как…

— Как кто, а? Как воровка, да?

— Карина… прекрати.

— Почему, папочка? Говори, как есть… Преступница… Так мне есть у кого брать пример…

Я знала, что ему больно, знала, насколько жестоко звучат мои слова, но не могла остановиться, мне хотелось ударить. Сильно… Я так же знала, что он не станет идти у меня на поводу, и от этого желание вывести его из себя становилось все сильнее.

Меня била дрожь, я глубоко дышала, пытаясь не сорваться на крик, и в эту секунду фото выпало из моих рук, стекло разбилось. Он метнул взгляд на пол и когда увидел, что я хотела у него отнять, прикрыл глаза, а я заметила, что его губы сжались в тонкую линию. Вот так тебе. А как ты думал? Что я пожалею, узнав, как ты тут втихую тоскуешь по маме? Тоскуй, хоть сдохни от тоски, но ничего не вернешь.

— Черт возьми… ты даже фото ее не смог сохранить, — я присела на корточки, отодвигая в сторону осколки, руки дрожали так, что я не могла справиться, и один из кусочков стекла впился мне в кожу. Я отдернула руку и непроизвольно сунула палец в рот.

Он двинулся ко мне и тоже присел, пытаясь заглянуть мне в глаза, и взял за запястье.

— Ты поранилась, покажи…

Я отпрянула от него и, резко поднявшись, сделала шаг назад:

— Не трогай меня, не прикасайся ко мне никогда, понятно? Меня еще не так ранили, и ничего — живая… живая я, и ты живой, а она, — со всей силы сжав пальцами фотографию, — она мертва… И это все ты. Ты. Это ты должен гнить в земле, а не она. Зачем ты вообще приехал? Кто тебя ждал? — я не могла уже сдерживаться, перешла на крик, с каждым словом все больше распаляясь. — Ты должен быть умереть, ты, а не она, — слезы ручьем полились по моим щекам, причиняя боль и принося облегчение одновременно. Сколько раз я прокручивала этот момент у себя в голове, каждое слово, каждый жест, даже слышала звук этих невидимых пощечин, которыми так щедро его одаривала.

Он сделал шаг назад, слишком сильным оказался удар, от такого не придешь в себя мгновенно, нужно несколько секунд передышки. Я наблюдала, как менялось выражение его лица, и мне казалось, что я вот-вот зайдусь в приступе истерического смеха.

— Да, должен был, ты права. И хочу этого не меньше тебя, только права не имею. Теперь уже не имею, мне есть ради кого жить… — его голос зазвучал так глухо, словно из подземелья, лишенный твердости, наполнен отчаянием и сожалением.

— Это ты мне сейчас говоришь о смысле жизни? Ты? Да что ты об этом знаешь? Это я тебе умереть не даю, да? Так я помогу — избавлю тебя от ответственности… Завершу начатое теми ублюдками. Чего не сделаешь ради папы, — прищурив глаза, выпалила я. Вытерла слез рукавом и отвернулась.

Видимо сейчас я слишком сильно его задела, добралась до того самого места, попав в которое, рассыпается вся броня. Потому что слишком болезненно, настолько, что наружу вырывается самое сокровенное. Он, приближаясь лицом к лицу и все больше углубляя каждый вдох и выдох, отчеканил:

— Ты… что… несешь? — он сильно тряхнул меня за плечи. — Ты можешь ненавидеть меня до конца своих дней, но меня… Меня. И как бы тебе не было тяжело, ты будешь жить. Поняла меня? Будешь. Ради памяти своей матери… Жить, не забывая о ней, даже когда больно, даже когда хочется сдохнуть. Потому что она бы этого хотела.

Я начала вырываться из его крепкого захвата, но безуспешно. Он держал меня словно в тисках, заставляя смотреть себе в глаза.

— Отпусти меня. Отпусти. Не прикасайся, я не хочу.

Он сразу же, в эту же секунду опустил меня, разводя руки в стороны и показывая, что не держит больше. Я ринулась к двери и побежала в свою комнату, размазывая слезы по щекам. Мне казалось, что я задыхаюсь, настолько сложно давался каждый вздох, и я, резко дернув ручку двери, подбежала к окну и рывком открыла его, хрипя и жадно ловя ртом воздух. У меня кружилась голова, в висках болезненно пульсировало, перед глазами замелькали разноцветные круги и к горлу подступала тошнота. Боже. Что со мной происходит? Это походило на приступ панической атаки, самый сильный из всех, которые мне пришлось пережить. Окинула глазами комнату, безуспешно пытаясь понять, куда же я закинула свой телефон. Начала переворачивать вещи, постель, сбросила на пол одеяло, подушки, стойку с дисками, пока не вспомнила, что он в сумке. Дрожащими руками начала открывать молнию, только ничего у меня не получалось. Я тряслась, прикрывая ладонью рот, мне казалось, что меня сейчас вырвет, пока наконец-то не удалось вытащить то, что искала.

— Берн… Берн… я же не удаляла тебя, я точно помню… Вот. Есть. Нашла, — и нажав на кнопку вызова, начала ждать, пока на том конце провода мне ответят…

ГЛАВА 12. Дарина

Я проснулась от утренней прохлады, она касалась кожи через приоткрытое окно, заставляя слегка поежиться, и в тот же момент с наслаждением понять, что на мне его куртка и мы куда-то едем, я чувствую, как машина скользит по трассе. Именно трассе, потому что нет светофоров и пробок, и стало страшно — вдруг мне все приснилось? Весь этот сумасшедший космос с неоновыми взрывами сверхновых, после которых побаливает горло, потому что я никогда в жизни столько не стонала и не кричала. Я не хотела открывать глаза — я была все еще там. В этом вязком космосе. Вспоминала его губы, руки, низкий голос и запах. Боже. Как же он пахнет. Именно его кожа. Запах опасности, адреналина, секса и мужчины. Калейдоскоп оттенков, смешиваясь, создавали этот неповторимый аромат с наркотическим дурманом, и сейчас я вдыхала его полной грудью. Этот же запах остался на мне. Я пропиталась им насквозь, и краска заливает щеки при воспоминании, что он со мной делал и что говорил… что я позволяла с собой делать и как умоляла не останавливаться, но он остановился. Если бы кто-то сказал мне, что это был не секс, я бы ответила, что секс уже в том, как он проводил костяшками пальцев по моей щеке, ключицам и по груди. Секс — это даже его взгляд, подернутый маревом голодного желания. Никто и никогда не смотрел на меня так, как Макс. Я чувствовала себя женщиной в полном смысле этого слова, добычей, безвольной куклой, готовой на все, лишь бы это не прекращалось. Он не ласкал — нет, он пожирал меня с этими хриплыми стонами, бешеным дыханием и поцелуями, оставляющими отметины. Я не могла себе представить даже десятой доли того сумасшествия, которое творилось со мной в этот момент. Порабощающая властность, полный контроль надо мной и над собой. Железная выдержка и в тот же момент яростная эмоциональность. Дает понять, что он на грани срыва, и мрачная похоть рвется наружу, но я понимаю, что он может балансировать на этой грани бесконечно, выматывая и меня, и себя. Чувствую этот металл в его мышцах, напряженных и твердых, в сжатых скулах и раздувающихся ноздрях. Непреклонное решение… и мне уже все равно, потому что он ни на секунду не прекращает доводить меня до безумия.

Посмотрела из-под ресниц на сильные пальцы на руле, и внутри все оборвалось. Меня опять унесло высоко в тот же космос, даже голова закружилась. Никогда не думала, что мужские руки могут так свести с ума. Сильные запястья, широкие ладони, вены под смуглой кожей, уползающие под отворот рукавов рубашки. Красота, от которой становится больно дышать. Как одуревшая смотрю на его руки и чувствую, как внутри нарастает сумасшествие, и я уже знаю ему название — голод. Реагирую так, потому что уже испытала на себе, что они могут делать с моим телом. Небрежно поправил волосы и вернул руку на руль, слегка постукивая подушечками пальцев по кожаной оплетке а у меня мурашки, словно касается моего тела. Животная грация в каждом движении, и мне до дрожи хочется, чтоб он ласкал меня снова и снова, прикасался. Сильно сжала ватные колени и облизала пересохшие губы. Между ног саднит, напоминая о диком сумасшествии и о вторжении его пальцев. Я без трусиков. Черт знает, куда он вчера их вышвырнул. Вожделение растекается по венам, и я распахиваю глаза, смотрю на его руки, как одуревшая от любви дурочка. Да. Это любовь, вперемешку с ядовитым голодом и первыми отголосками болезненной ломки. Я больше не смогу это отрицать. Я уже в эпицентре персонального стихийного бедствия под названием "одержимость этим мужчиной".

Медленно перевожу взгляд на его лицо и сама не понимаю, как накрываю его руку своей. Вздрогнул и тут же напрягся. Я это напряжение почувствовала кожей, словно борется с собой. Как всегда рядом со мной. Мы в какой-то непрекращающейся войне. Я с ним, а он с самим собой.

Хочет сбросить мою ладонь и не хочет одновременно. А я глажу его запястье, едва касаясь, поднимаясь к пальцам, и смотрю на четкий профиль. Осознаю, сколько таких дурочек, как я, разных возрастов, смотрят на него так же, с этим восхищением в глазах, и наивно верят, что значат для него больше, чем сигарета, которую, выкуривая, непременно отбрасывают подальше. Слишком красивый и враждебный, как хищник на свободе, не подойти ближе, чем он позволит, иначе раздерет на ошметки.

Потянула его руку к себе, и он поддался, а я поднесла ее к лицу и потерлась щекой о ладонь, втягивая запах сигарет и самой себя. Поднесла к губам и провела ими по коже, не целуя, а едва касаясь, продолжая смотреть на его лицо, на то, как сжал челюсти, но руку не отнимает, а потом провел по моей нижней губе большим пальцем, по скуле к пульсирующей жилке чуть ниже уха, и все тело покрылось мурашками мгновенно. Его нежность — это что-то непередаваемое, удивительное. Я достаточно изучила этого хищника, чтобы понимать насколько нереально то, что сейчас происходит.

— Доброе утро, мелкая. Выспалась?

— Дааа, — я потянулась, как кошка, радуясь тому, что он все еще гладит мою щеку. Руку его не выпустила, сплела наши пальцы и сильно сжала, — а ты не спал?

— Нет… я за рулем, — усмехнулся, а у меня от этой улыбки сердце стонет, ноет, щемит. Боже. Я с ума схожу от него. Я влюблена и не могу, не хочу скрывать этого. Меня раздирает на части от этих эмоций. Я не хочу, чтобы он знал, насколько я помешалась на нем, и понимаю, что сдержать этот ураган никогда не получится.

— Куда мы едем? — смотрю, как щурится от солнца, какие яркие сейчас его глаза. Как кусочки неба. Светлые и прозрачные. Все еще улыбается.

— Вот теперь домой.

— А раньше куда ехали?

— Катал тебя. Говорят, дети хорошо спят в дороге.

Отшвырнула его руку, а он расхохотался. Сволочь.

— Дети? А ночью тоже считал ребенком?

Я опять физически почувствовала, как он напрягся.

— Считал.

Развернулся на трассе и вдавил педаль газа.

— Именно поэтому ты едешь домой. Поигралась во взрослую и хватит. Слишком далеко все это зашло.

— Поигралась? Так вот, как ты думаешь? Я играюсь? А может, это ты играешь со мной в свои взрослые игры? Пожалел, да?

Не ответил, достал из пачки сигарету и открыл окно со своей стороны.

— Останови машину.

Даже внимания не обращает, а у меня восторг растаял как первый снег на солнце, и во рту появился привкус горечи.

— Останови эту чертову машину. Мне надо выйти.

Затормозил на обочине, и я выскочила на улицу, тяжело дыша, обхватывая себя руками, слегка дрожа от утренней прохлады. Скорее почувствовала, как подошел сзади и набросил куртку на плечи, слегка сжал мои руки чуть выше локтей и привлек к себе, вдыхает запах моих волос, а мне все еще горчит на губах и дышать трудно.

Я его сердцебиение спиной чувствую, как и каменные мышцы груди. Мне всегда кажется, что он отлит из гранита. Только под холодным камнем жидкая лава кипит, и я хочу именно ее. Плавиться и гореть, а не мерзнуть от его холодной, циничной сдержанности.

— Я сломаю тебя, девочка. Рано или поздно я тебя раскрошу на осколки, ничего не останется, — обхватил за горло, поглаживая кожу горячими пальцами и зарываясь лицом в мои волосы на затылке, — Черт знает, что творится… Не должно так быть. Ты и я. Не должно. Забудь об этом, — а сам сильнее прижимает к себе и скользит лицом по моим волосам, — мы слишком разные. Нам не светит, понимаешь, маленькая? Не выйдет ничего.

Словно не мне, а себе. Убеждает нас обоих. И я не верю. Не хочу верить. Я же чувствую его. Мне даже кажется, что я слышу, как бьется его сердце. Очень быстро, как и мое собственное.

— Не смогу забыть, — в изнеможении, закрывая глаза и чувствуя, как наворачиваются слезы.

— Сможешь. Пока ничего не было — сможешь.

Резко развернулась лицом к нему и схватила за ворот рубашки.

— Было. Все было. Ты целовал меня, прикасался ко мне, ласкал меня. Я счастлива, когда ты рядом, Максим. Счастлива, понимаешь? Я никогда не была счастливой. С ума схожу. Не отталкивай меня. Пожалуйста. Не отталкивай.

Обхватила его лицо ладонями, и сама прижалась губами к его губам, и мир под ногами закачался, растворилась в поцелуе, чувствуя, как он сжал мой затылок, привлекая ближе к себе, жадно впиваясь в мой рот, и по телу прошла волна тока.

Камень плавиться под моими губами, и я понимаю, что огонь вырывается наружу. Мне только немного продержаться, и все взорвется вокруг. Его проклятая сдержанность.

Но Макс так же резко оторвал меня от себя, как и целовал секунду назад, увернулся, когда я потянулась к его губам снова и слегка тряхнул.

— Это ненадолго. Потом ты будешь меня ненавидеть и проклинать. Проклинать себя за каждое слово. Ничего не было. Так. Баловство. Ты выпила — я психанул. Давай, помоги мне, малыш, забудь об этом. Проехали. Не усложняй. Не заставляй делать тебе больно.

— Знала, что ты так скажешь… знала, что пожалеешь. Мог, конечно, грубее, но ты сыграл в благородство, да? Утешил несчастного и одинокого ребенка? Погладил по голове, прежде чем ударить? Бей сильнее — не сломаюсь. Не хрустальная. Мне не нужна твоя идиотская жалость.

Он вдруг до хруста сжал мои плечи и, тряхнув еще раз, прорычал прямо в лицо:

— А что тебе нужно? Давай. Поделись розовыми мечтами. Может, я проникнусь.

Я сжала челюсти и сильнее впилась в воротник его рубашки, глядя в эти синие глаза, полные какой-то отчаянной ярости.

— Это не розовые мечты. Я ненавижу розовый цвет. Мне нужно много, Максим. Слишком много — ТЫ. Весь. Зверь. Наглый. Страшный. Опасный. Ты мне нужен. Я не боюсь ни тебя, ни твоего мрака, которого боишься ты сам. Я его чувствую. Тебя чувствую. А тебе никто не нужен. Ты эгоистично прячешься от всего мира под маской циничного подлеца и ублюдка, а на самом деле…

— А на самом деле я и есть циничный подлец и ублюдок. Вот в чем проблема.

— Моя. Моя проблема, не твоя. И ты лжешь. Не знаю почему, но ты сейчас лжешь нам обоим. Я просто хочу быть рядом и любить тебя. Я не требую ничего взамен. Просто позволь быть рядом, Максим.

— Рядом с кем, девочка? Ты вообще понимаешь, кто я и какой?

— Я вижу какой ты внутри. Я чувствую твой внутренний мир даже больше, чем свой собственный.

Расхохотался громко, запрокинув голову и снова посмотрел мне в глаза, а я больше не понимаю его взгляд. Потому что говорит одно, а там безумие, надрыв, какая-то боль, понятная только ему одному. Почему он так себя ненавидит? Я эту ненависть кожей ощущаю.

— Там внутри ничего нет. Пусто. Хотя, нет. Там есть — кровь, смерть, жажда причинять боль и убивать. В этом мире нет жалости. Он черный.

— Но это ты. В этом весь ты. И я хочу тебя любого, — смотрит исподлобья тяжелым взглядом, сильно сжав челюсти, до хруста, слегка прищурившись, — То… как ты смотришь на меня… так особенно, так… — я коснулась его ресниц, но он отшвырнул мою руку, — это все, что угодно, но не равнодушие.

Хищно усмехнулся уголком рта.

— Наивная маленькая птичка. Не равнодушие — верно. Это похоть, малыш. В чистом виде. Я просто хочу тебя трахнуть. Голые инстинкты самца, у которого стоит на девку в короткой юбке, без трусов и без лифчика. А ты этого хочешь? Уверена? Чтобы я пару раз тебя отымел и вышвырнул? Тогда да — твои мечты не розовые, они довольно грязные для маленькой девочки-сироты.

Ударил, и ударил больно, туда, где все такое нежное и трепещет от звука его голоса. Даже дыхание перехватило от этого холодного цинизма. Нет, не жалеет, а намеренно причиняет боль. Жестоко откровенен и беспощаден.

— Это ты все мешаешь с грязью. Ты во всем видишь одну грязь. — сдерживая слезы и стараясь не показать, что удар достиг цели. Уже ломает. Чувствую, как по мне идут трещины, как становится больно дышать.

— Я и есть грязь, девочка. Вокруг меня болото. Раскрой глаза, — щелкнул пальцами у моего лица, — проснись. Видишь меня хорошо? Я и есть грязь, и не собираюсь тебя ею пачкать, поняла? А теперь — пошла в машину. Разговор окончен, и мы к нему больше не вернемся.

* * *

Макс

Давно не напивался один до чертей, а сейчас смотрел, как тает на глазах виски, и понимал, что не могу успокоиться. Мне ее слова весь мозг прожгли. Они как на повторе звучали снова и снова. Глаза эти кристально чистые и слова о любви. Наивные и нежные. Дура мелкая. Сама не знает, куда лезет. Любит она… И я готов был поверить, потому что сама в это верит. Только надолго ли? Когда мне надоест, что я буду с ней делать? Ведь надоест… Должно надоесть. Как всегда надоедало с другими. Только с ней не так. С ней, бл**ь, все не так.

Видел, как провожает взглядом, когда в машину чемодан забрасывал. Слова больше не сказала. Все поняла. Умная девочка. Только я сам нихрена не понял. Мне просто херово до такой степени, что хочется подраться до крови, выбить кому-то зубы и свернуть пару челюстей, и чтобы меня отпрессовали. Превратили в кусок мяса, который валяется под капельницами и от физической боли грызет подушку. Выйти из комы этой, под названием эмоции. Чтоб не хотелось тачку завести и рвануть к ней, выдернуть из шелка мягкой, чистой, розовой постельки и долго жестко трахать на полу, в ванной, на подоконнике. Везде. И чтоб повторяла мне, что любит. Вот этим тихим голосом, чтоб в глаза смотрела и повторяла мое имя. Я много всего от женщин слышал: от "я хочу тебя" до "я тебя ненавижу, мразь". И о любви говорили, но я ее только слышал, но не видел, не чувствовал, а сейчас меня ударной волной от ее эмоций на части разрывало. Я в глазах ее это читал, в стонах, в дрожащих ресницах, в том, как щекой о руку терлась и губами проводила по пальцам, словно кайфует от простого прикосновения. Говорит, на нее никто так не смотрел? Это на меня никто так не смотрел, и я понимаю, что я за этот взгляд убить готов. От него в зависимость попадаешь. От всего, что ее касается. Даже от запаха. Наваждение, бл**ь.

Сотовый зазвонил неожиданно, и я протянул руку, делая еще один глоток виски.

Отрезвел слегка, как только понял, кто звонит.

— Я подумала… мне… да, нужна ваша помощь. Я могу к вам приехать?

— Записывайте адрес, Татьяна.

* * *

Я сидел в кресле, прикрыв глаза и вытянув ноги, лениво пуская дым от сигареты в потолок и поглядывая на голую женщину в моей постели. Не собирался ее трахать сегодня, да и в ближайшее время тоже, но меня раздирало от неудовлетворенного желания и ярости. Я просто не понял сам, как это произошло. Взял ее прямо в прихожей, развернув к зеркалу, задрав юбку и, наклонив над комодом, просто отымел. Без долгих ласк, поцелуев и подготовки. Оставил ей пару синяков на заднице и на горле, но ее, видимо, все устроило. Правда она пыталась немного повырываться, но когда я вошел в нее, все сопротивление немедленно прекратилось. Орала подо мной, как резаная, содрогаясь от оргазма, и сейчас эта, такая скромная на первый взгляд, мадам валялась на моей постели и тоже курила, потирая синяки на шее.

Мне дико хотелось выставить ее за дверь и нажраться вусмерть. До глюков и зеленых чертей. Чтоб не думать. Выпасть из реальности на неделю адского запоя и беспредела. Раньше помогало. Шлюхи, виски или кокс. Нирвана, после которой собирал себя по кусочкам, но оживал всегда.

— Не слишком ты обходителен для первого раза, я вообще-то приехала поговорить, — голос Татьяны отвлек от мыслей, и я посмотрел на женщину. Как же все они раздражают после секса, особенно вот эти довольные лица и жажда продолжения любой ценой. Ей явно понравилось, а мне похер, понравилось ей или нет. Я сбросил напряжение и теперь мог спокойно думать о том, что мне делать с ней дальше и в какое русло направить нашу беседу. Неожиданно она на мою голову свалилась. Я люблю быть готовым к таким визитам, но и отказать не мог. Слишком много всего на Графа повесили.

— Мы поговорили. Ты очень красноречиво стонала, а я все понял. Хотела цветы и конфеты?

— Ну, пару раз бы сводил куда-то, познакомиться поближе — натянула на себя простыню и села на постели. Красивое тело, не первой свежести, но красивое. Видно, что ухаживает за собой. И явна была голодная. Пару месяцев точно никто не трахал. Нет, я не испытывал жалости. Давно уже никого не жалел по жизни. Да, она в хреновой ситуации, и я всего лишь хотел это использовать по максимуму. Меня мало волнует моральная сторона вопроса. У нее есть то, что всем нам нужно, и я получу это любой ценой. И мне плевать на ее дочь, проблемы и на нее саму в частности, но я готов проявить участие и побыть ее добрым волшебником, жилеткой и даже психологом. Любой каприз за ваши… эммм… возможности.

— То есть, если свожу, например, завтра — это что-то изменит? Или после ресторана ты кричишь громче и кончаешь ярче? Тебя возбуждают столики и публика? Или еда? Мы можем совместить, и я оттрахаю тебя прямо в ресторане.

— А ты та еще циничная сволочь… — то ли злиться, то ли восхищается.

— Не отрицаю. Как, впрочем, и ты не маленькая пугливая девственница. Каждый прекрасно знает, что он хочет получить. Зачем растягивать приятное? М? Иди сюда.

Я поманил ее пальцем к себе, и она подошла, скользя простыней по полу. Люблю, когда они такие сговорчивые и послушные. Любовница прокурора явно дрессированная. Понимает, что от нее хотят с полуслова. Обхватил за талию и усадил к себе на колени.

— Ну что, Татьяна, обсудим условия нашей сделки? Перейдем к теории? Практическую часть мы уже закрепили.

Я провел пальцем по ее ключицам и посмотрел ей в глаза — думает. Тоже смотрит на меня. Взвешивает, насколько мне можно доверять и стоит ли вообще. Умная. На секс не купилась, и это уже становится интересным.

— Мне нужны гарантии. Я в том положении, когда не могу доверять только практической части, Макс. Мне этого мало.

— Для того чтобы дать, — я прижал ее к себе сильнее, — тебе гарантии, мне нужно знать, что именно ты можешь мне предложить. Есть ли у тебя то, что нужно мне.

— А что тебе нужно?

— Все, что могло бы мне помочь закопать господина прокурора так глубоко, чтоб его ни одна собака не откопала. Допустим, некий компромат. Ты же столько лет с ним работаешь. Должно же быть нечто скользкое… на чем господин прокурор мог бы поскользнуться и бац… разбить себе голову.

Она продолжала смотреть мне в глаза:

— А потом он закопает так же глубоко и меня, и мою дочь?

— Мы сможем тебя защитить. Я уже говорил тебе об этом. Мы позаботимся о тебе и о твоей дочери.

— Как? От пули снайпера мало кто защитить может. У него мой ребенок. Он крепко держит меня на привязи. Вы ничего не сможете сделать. Я уже все испробовала.

— Если ты так считаешь, то зачем пришла? Или есть предложение?

Снова зазвонил мой телефон, и я легонько столкнул ее с колен, прошел голый через всю комнату и, увидев, что звонок от брата, ответил, бросив быстрый взгляд на Татьяну, которая села в кресло и рассматривала следы от моих пальцев на руке.

Да, красавица, я не нежный любовник. Оставляю автографы.

— Я не один.

— Макс, я только что из больницы. Решил тут все. Насчет Татьяны — она не та, за которую себя выдает… Не телефонный разговор, просто имей это в виду.

Снова мельком посмотрел на женщину и отключил звонок. Вот теперь становится намного понятнее, зачем пришла. И что ж ты скрываешь, госпожа Татьяна?

Она посмотрела на меня и, закинув ногу на ногу, взяла из пачки мою сигарету, сама прикурила.

— Ну так что за предложение, Таняяя? Ты ведь уже придумала, как обойти господина прокурора? Только не говори мне, что пришла сюда за любовью и лаской.

Она улыбнулась и поправила волосы за ухо.

— Например, стать членом вашей семьи. Никто не захочет связываться с Черными воронами. Даже Беликов. Это и есть мои гарантии. А я могла бы ненароком скачать на флешку информацию о неких грязных политических делишках прокурора, касающихся госбезопасности, — она демонстративно рассматривала свои длинные ногти, а дым от сигареты тонкой струйкой окутывал ее тонкие пальцы.

Я усмехнулся. Нихрена себе предложение, бл**ь. А она точно не та, за кого себя выдает и действительно хорошо подготовилась к этой встрече. Возможно, и секс входил в ее планы. Умная сучка, которая явно все просчитала наперед. Ну давай поиграем в твою игру, и я послушаю, что значит в твоем понимании породниться.

Раздалась настойчивая трель дверного звонка. Как всегда вовремя. Татьяна тут же подскочила с кресла.

— Я сейчас. Можешь не одеваться, гостей не жду, а мы еще не закончили с практической частью.

Подмигнул ей и пошел открывать, заворачиваясь на ходу в полотенце. Ночь звонков и посетителей, мать вашу.

Когда распахнул дверь чуть не выматерился вслух. На пороге мелкая стоит. Глаза огромные, и в них отражается вся моя уродливая сущность, именно в этом отчаянии. Ну, вот тебе и доказательства, мелкая — кто я и какой. Она на меня несколько секунд смотрела, потом на порванные трусы Татьяны на коврике у двери, на ее лаковые туфли, сброшенные как попало прямо в кучу вещей, включая мою рубашку и джинсы. Проследил за взглядом Дарины и снова ей в глаза, а там слезы блеснули. Я о косяк облокотился и ни слова не сказал, только сигаретой затянулся и дым наверх выпустил. Позволил рассматривать, чувствуя, как внутри появляется злорадная боль. Да. Девочка, да. Я — грязь, и только что трахался. Да. После того, как утром тебя целовал. Да — сволочь. Больно? Мне тоже. Зато отрезвляет мгновенно. Она глаза опустила и, не сказав ни слова, развернулась на каблуках, пошла к лестнице, сначала медленно, а потом побежала по ступеням. Я слышал каждый ее шаг, он у меня в голове пульсацией отдавал. Давай, беги, все правильно. Быстрее беги, маленькая. Дверь внизу хлопнула, а я волосы взъерошил и со всей дури кулаком о стену, так что в глазах потемнело и костяшки хрустнули.

— Все в порядке?

Обернулся, а сзади Татьяна стоит в моей рубашке.

— Решила что-то на себя накинуть и проверить, не ушел ли ты сам. А то долго не возвращался.

— В одном полотенце? Пойдем, твои условия обсудим еще раз.

Закрыл дверь и прошел мимо нее в комнату.

ГЛАВА 13. Дарина

Я размазывала тушь по щекам. Ненавистно-больно, оставляя полосы от пальцев, вела ими вниз к подбородку и смотрела в зеркало, как завороженная, на эти грязные потеки самоуничтожения.

"Ну что, дура, добегалась? Увидела? Ты этого хотела?"

Нет, я не этого хотела. Как же это отвратительно, чувствовать пропасть между нами. Словно вся моя уверенность в себе тает, и я превращаюсь в крохотное ничтожество, которому мыли волосы и заставляли переодеваться. Оборванку, подобранную на улице. Дали подачку и выкинули. Исполнили миссию спасителя. Только рядом с ним так. Только он всегда на десять голов выше меня. Рядом с ним я превращаюсь в дрожащую идиотку, которая не уверена ни в одном своем слове или поступке. И эта ревность. Дикая. Звериная. Больно так, что хочется выть и сдирать ногти о стены. Сколько их рядом с ним? Десяток? Сотня? Кажется, он весь провонял этими бесконечными шлюхами, вешающимися ему на шею, раздвигающими ноги — стоит ему свистнуть или подмигнуть. И я их понимала. О, как я их понимала. Чего только стоит один его взгляд из-под ресниц. Тяжелый, физически ощутимый и обещающий сладкую патоку адского разврата. Мужская красота очень относительное понятие. У каждого свои каноны, вкусы, но есть такие мужчины, которые не попадают под категорию вкуса и цвета. Они просто сводят с ума каждую, и не важно чем. Грубая утонченность, изысканное хамство и этот нескончаемый флирт, даже вибрацией голоса. Соблазн в чистом виде. Я вспоминала, как увидела его впервые, и уже тогда почувствовала слабость в коленях и дикое биение сердца. Словно во мне зародились те самые пресловутые бабочки и росли до гигантских размеров кровожадных чудовищ, которые жрали меня изнутри беспрерывно. Голодные твари требовали свою порцию кайфа и сейчас подыхали внутри меня в какой-то дьявольской агонии, причиняя мне невыносимую боль. Когда-то я читала, что первая любовь трогательная, нежная, воздушная, но либо со мной что-то не так, либо это не любовь. Потому что она была вязкая, как болото, черная, как мрак и тяжелая, как свинец. Она началась с боли… и я знала, что никогда она не станет иной. С ним — никогда. Даже если и подпустит к себе.

Я сдирала с себя вещи, швыряя на холодный кафель. Дура. Конченая наивная дура. Приперлась сама, надеялась на что-то. Где я и где он. Просто эпизод — забавный, смешной и жалкий. Хватит. Я должна перестать думать о нем, перестать мечтать. Протрезветь наконец. Никто меня не обманывал и никаких надежд не давал. Наоборот, мне предельно честно несколько раз указали на дверь. Обозначили мое место. А точнее, отсутствие этого места в его жизни и постели. Да и постели никакой не было — от меня отделались, вот и все. Сжалились, скорее.

Он даже не захотел меня. Все эти искры, голод, жажда — все плод моего больного воображения. Не нравлюсь, не его, не возбуждаю. Что во мне не так?

От ненависти к себе захотелось взвыть и оставить на коже полосы от собственных ногтей. Почему нет? Я разве что-то просила? Требовала?

Почему их всех, этих проклятых одинаковых шлюх, он трахает пачками, а со мной вот так, как с ничтожеством. Что, черт возьми, не так? Я уродливая? Слишком худая? ПОЧЕМУ?

Сползла по стене на пол и, обхватив себя руками, закрыла глаза, чувствуя, как горячие капли воды бьют по коже. Я сдохнуть готова за одно прикосновение, а он отталкивает, отшвыривает, отрывает и бросает в сторону, как надоедливую сучку. Я и есть сучка. Повернутая только на нем. И с каждым днем все сильнее, как будто на иглу подсела и слезть не могу. Даю себе слово и опять срываюсь, стоит только увидеть эту ухмылочку и прищуренный взгляд. Да, я хочу его, да, я с ума схожу. Если это любовь, то будь она проклята трижды, вот так поджариваться живьем от этой жажды. Думать о нем. Думать-думать-думать. Двадцать пять часов с сутки: на парах, на практике, за ужином, глядя на небо, так похожее на его глаза, касаясь своих волос и губ, вспоминая, как целовал. Трястись от его имени, от звука голоса, от упоминания о нем, прижимать руки к груди и чувствовать, как сердце гудит и вибрирует в дикой пляске. Невзаимность — это больно. Невыносимо. Я не просто его люблю — я скоро свихнусь от этих эмоций, а ему все равно. И эта жалость, за которую хочется выцарапать ему глаза. Пусть себя жалеет. Не меня.

Самое мерзкое, что я видела его насквозь. Все пороки, грязь, мрак — и все равно хотела. Без иллюзий и вознесения на пьедестал, я как-то внутренне чувствовала, что он меня сожжет дотла. Видела в его глазах приговор, наверное, вот так смотрят в глаза собственной смерти и, вопреки здравому смыслу, идут ей навстречу или ступают с головокружительной высоты вниз, потому что бездна манит. Слишком хорошая для него? Так он сказал? Маленькая?

Примерная? Нежная и чистая? Это он меня не знает. Ни черта обо мне не знает. Думает, я наивная? Да я столько дерьма, грязи и тьмы видела, что он даже не подозревает. Я просто похоронила ее внутри, глубоко, потому что он заставил поверить, что я ему небезразлична. Но она живет там — густая, черная, и по ночам я слышу, как она ползет по стенам, подбираясь к моей постели, как шепчет мне страшным голосом, что может меня сожрать, если я открою глаза. Только рядом с ним я переставала ее бояться… Возможно, чувствуя, что его тьма страшнее моей, сильнее. И меня тянуло в него. Непреодолимо, дьявольским магнитом. Зализывая рану за раной, я рвалась опять на растерзание и ничего не могла с собой поделать. Пока внутри что-то не щелкнуло, и я не поняла, что хочу открыть глаза и встретиться с собственными демонами лицом к лицу. Не хочу больше их держать цепями. Я не такая, какой они все меня видят.

Бывают мгновения, когда человек полностью меняется, что-то случается с его сознанием, и он становится другим. Я сама не знаю, как протянула руку к сотовому и набрала Славика. Хамоватого и оторванного мачо нашего курса — "трахаю все что движется". Каждый день новая телка. Фотограф, возомнивший себя гениальнейшим мастером своего дела, на самом деле продвинутый мамочкой в модельный бизнес. Эдакий ноль без палочки с огромными протекциями и увесистой крышей.

Иногда для поднятия самооценки нужны именно мужские глаза и раболепное восхищение. Или Игра. Вкусная, жестокая игра, когда адреналин рвет вены, и хочется испытывать свои собственные пределы. Как далеко могу зайти и что могу себе позволить. Отпустить контроль, чтобы снова его подхватывать, когда кажется, что все уже давно из-под него вышло. Так как Беликов немного выбыл из строя, да и надоел мне до тошноты — я выбрала Славика. С садистским наслаждением и какой-то долей презрения к себе я ехала на фотосессию и понимала, что вечер щелканьем камеры не ограничится, а мне стало все равно — я хотела доказать себе, что могу нравиться мужчинам. Конечно, Славику до Макса далеко, да и не мужчина, а парень, но девки в универе по нему сохли. Альфа-самец с завышенной самооценкой, неизменной сигаретой в зубах, татушками по всему телу и лицом с глянцевой обложки. Сладкий, зазнавшийся говнюк. Легкий и в тоже время непростой квест. Он часто пытался зажать меня в коридоре и так же часто шел на фиг. Называл Снежной королевой и зарвавшейся сучкой, потому что не "клевала" на его непокобелимость. Я буквально слышала, как за всем этим пафосом звенит пустота. Не вкусно, не интересно. Насквозь вижу все, что может мне дать. Да там и давать нечего, и брать. Это с Максом я никогда не знала, о чем он думает, никогда не понимала, что прячется за этим стремительно меняющимся взглядом. То ледяное безразличие, то обжигающий голод, то дикая, животная ярость, и никогда не ясно, что скажет и как поступит. Непредсказуемая стихия. Никаких прогнозов. И меня манило именно в этот хаос. Словно я частичка его вселенной, стремящаяся домой.

Когда Славик ответил мне — вдали слышался женский смех и гремела музыка, голос Славика такой хрипловатый, словно припорошенный наркотической дымкой, вызвал стойкое отвращение. Так и представила его в окружении идеальных девайсов для секса — самок, жаждущих славы на подиуме и готовых раздвигать ноги по первому свисту Славочки.

Он заржал прямо в трубку и издал характерный звук — так тянут коктейль через соломинку. Неизменный праздник жизни и пустота. Никчемность во всем существовании. Когда все заработано не тобой, достигнуто не тобой, а ты лишь жрешь сливки с чужого труда и при этом мнишь себя хозяином жизни. Такие лет в сорок кончают самоубийством, потому что пустота, она страшнее любой боли и проблем. Вот так красиво маскируют фразу "бесится с жиру" — депрессия.

— Кто это?

— Дарина.

— Какая?

— Снежная королева, Слааавииик. Ты мне визитку как-то сунул. Так вот — хочу, чтоб ты меня… — намеренная пауза, которая явно заставит его нарисовать кучу грязных картинок, — пощелкал.

— Помню. Что вдруг решилась?

— Растаяла вдруг. Вспомнила глаза твои прекрасные и потекла. Захотелось на досуге перед камерой твоей повертеться.

— Прям вдруг потекла?

— Насквозь мокрая, Славик.

Задумался. Видать куда-то вышел и голоса стихли.

— Опыта нет, насколько я помню?

— В чем? Как мокнуть или таять? Ну вот как раз прохожу практику. С тобой. Поможешь?

— Опыт в съемках? — его голос звучал глухо, и я уже представляла, как он предвкушает все то, что я ему сейчас обещала этой провокацией.

— Нет, был бы опыт — меня б давно щелкали те, кто покруче тебя, Зиновьев, — отрезала я, — короче, ладно, это паршивая затея. Забудь.

Да. Отобрать, и он захочет еще сильнее.

— Стоп. Я такого не говорил. Значит так, у меня с утра девочки с кастинга, я тебя между ними отщелкаю. А потом рванем на вечеринку, ты как, свободна, королева?

Да никак, мне все равно, хоть к черту лысому, лишь бы мозги так не кипели.

— Что за вечеринка?

— У одного олигарха на даче. Устраивает бег с препятствиями и тотализатор. Любитель пощекотать нервы.

Я все еще смотрела на свое отражение с размазанными глазами и сумасшедшим взглядом.

— Ну так как? Или испугалась? М?

— Поехали.

Он присвистнул от неожиданности.

— Да ладно. Ты не пошутила?

— Нет. Пользуйся, пока я добрая.

— Охренеть. А как же Ромео?

— Ему нос свернули недавно — фейсконтроль не пройдет, — я злорадно хохотнула, и Славик тоже.

— Слыхал, родственник твой постарался.

— А ты моих родственников боишься?

Засмеялся, но как-то нервно.

— Ты ж не с родственниками приедешь.

— Нет, одна.

Я слышала, как его позвали, и он тут же засуетился.

— Значит так, завтра в шесть вечера у меня в студии. Адрес на визитке. Внизу скажешь, что ко мне. Не пропустят — позвони. Я спущусь. Все, давай, меня ждут великие дела.

— Смотри не сотрись от такого количества великих дел.

— Не переживай. Захочешь — и на тебя останется.

— Да уж, сделай милость — оставь и мне кусочек.

— Я оставлю тебе самые сливки, детка.

* * *

И сейчас я стою у зеркала, а какая-то гримерша с фиолетовыми волосами, покрытая татушками с розами и черепами, красит мне глаза черным карандашом, превращая их в нечто громадное и неестественно яркое. Как у куклы.

— Славик сказал готика — это твое. А я скажу, что он ошибся — это не просто твое, это весь твой мир, вывернутый наизнанку.

— Что там за кастинг? — мне не нравилось, как она копается у меня в мозгах, глядя на меня через зеркало. Славик как-то рассказывал, что Лика увлекается черной магией и посещает секту.

— Новый выпуск с уклоном в мрачный постапокалипсис. Зомби, вампиры, все дела. Закрой глаза — я добавлю синего.

С удовольствием закрыла. Тоже мне, мой внутренний мир, вывернутый наизнанку. Ясновидящая. Она что-то там чертила кисточкой, красила ресницы, щеки, губы и копалась у меня в волосах. Потом заявила, что менять цвет мне не нужно, именно вот этот темно-коричневый как раз то, что надо. Можно подумать кто-то просил ее красить мне волосы. Когда все было готово она снова уставилась мне в глаза:

— Тьма очень опасна. Она затягивает. Один раз попробуешь на ощупь ее рваные края и будешь зависима от этой боли до конца своих дней. Не трогай, если не готова. Никогда не переступай черту.

— Не знаю, о чем ты. Мы закончили?

— Знаешь, — сказала очень тихо, а потом добавила, — закончили. Можешь посмотреть в зеркало. Славику понравится. Пусть отменяет всех остальных претенденток. Думаю, на этом его кастинг можно считать оконченным.

В этот момент влетел сам Славик.

— Все. Никаких съемок. Давай, уматывай отсюда, Дашка.

• Его глаза бешено вращались, и сам он, казалось, стал бледнее стенки гримерки.

— Чего это? — спросила Лика и поправила крутой локон у меня на плече.

— Потому что мужик на ресепшене про нее спрашивал. Крутой такой мужик, со стволом. Передал, что Граф яйца мне оторвет. Ты меня подставить решила, детка? Это Ромео тебя надоумил?

— Подставить? — я встала с кресла и поправила короткое платье. — Не льсти себе. Я решила наконец-то дать тебе шанс, Славик, а ты трусливое чмо, моей родни испугался.

Он стиснул челюсти и перевел взгляд на Лику.

— А что они тебе сделают? Она совершеннолетняя, съемка законная. Без обнаженки.

— Ну на фиг. Журнал закроют сказал. Мать меня с дерьмом смешает.

Я посмотрела на Славика и почувствовала, как от злости начинают дрожать руки.

— Пусть она выйдет. Давай наедине поговорим.

Славик кивнул Лике, и та покинула гримерку, на ходу поправляя длинные волосы и закручивая в высокий хвост на макушке. Я провела ее взглядом и подошла к парню, дернула за ворот футболки к себе.

— Хорошо, к черту съемку. Поехали на вечеринку. Или тоже боишься? Не думала, что ты у нас такой пугливый мальчик.

Провела пальцем по его губам, а потом сунула себе в рот и облизала. Славик нервно откашлялся.

— Странная ты сегодня.

— Неужели? Это чем? Вот этим?

Я сама поцеловала его в губы, а когда он жадно прижал меня к себе, сминая мою спину горячими ладонями, я его оттолкнула:

— После вечеринки… Если разогреешь до нужной кондиции — получишь свои сливки.

Славик откашлялся и поправил джинсы. Я злорадно усмехнулась, увидев его эрекцию — мгновенная реакция.

— Уууууух. Ни хрена себе у тебя настрой. Разогрею. Можешь не сомневаться. Если подождешь — то поедем. Я этих троих отщелкаю. Не смывай макияж — Лика охрененно поработала, да и для вечеринки в самый раз. И еще — цербера своего уйми, он по ходу тебя внизу ждет. Не думал, что ты с охраной катаешься.

Его сотовый затрещал на всю гримерку и он, вытащив его из кармана, вышел за дверь, а я, повернувшись к зеркалу, поправила пышную копну волос. Услышала голос Славика:

— Нет. В этот раз не привезу. Не тот контингент. Поищите сами. Знаю, что договаривались. Ну, бл**, Гена, не нашел я телку. Те, что на кастинге были — отстой, а та, что со мной — это моя. Нет. Не прокатит. Не тот случай. Да, бл**, Гена я что тебе… — заиграла где-то музыка и я потеряла нить разговора, а потом мне стало не интересно. Я думала о том, что если бы Макс увидел меня такой — он бы уже не назвал меня мелкой или малышкой. В этом коротком черном платье с открытыми руками, в чулках сеткой и туфлях на высоченной шпильке. Я походила на кого угодно, но только не на малышку. Скорее, на одну из его шлюх. Кроме того, я твердо решила покончить с образом невинной нимфетки, и Славик мне в этом поможет. В конце концов девственницей быть уже не в моде. Может, Макс хочет только зрелых женщин? Будет ему женщина.

Я спустилась вниз и отослала к чертям охранника, пообещав, что сделаю все, чтоб его уволили, если он не исчезнет в туман в ближайшее время. Он сказал, что его уволят, если он меня послушает, а я пообещала ему, что не позволю и пообещала хорошо заплатить. Пусть скажет, что потерял меня — я вышла с другого хода. Ну или придумает что-то, он же не только с пушкой, а и с мозгами… Насчет мозгов я сильно засомневалась, когда он все же ушел — впрочем, человеческая жадность один из самых сильных пороков. Работает всегда безотказно.

* * *

Дачей оказался огромный особняк за городом. В радиусе нескольких километров лесополосы и ни одного жилого дома. Заповедник, обнесенный забором и колючкой. Красиво. Все продумано до мелочей, и во дворе в заходящих лучах солнца поблескивает маленький пруд. Славик немного нервничал, но когда машину впустили на территорию особняка он расслабился и, не стесняясь меня, высыпал на пачку от сигарет кокаин, свернув купюру в трубочку, втянул порошок.

— Будешь? — спросил, когда поплывший взгляд, наконец-то сфокусировался на мне.

— Нет, я не в теме.

— Зряяя. Расслабляет конкретно.

— Ну я и так расслаблена… С тобой, Славик.

Подмигнула ему и снова посмотрела на особняк — огромное белое здание с вычурной крышей, колоннами, огромными окнами с ажурными решетками. Хозяин явно питает слабость к помпезности Выставляет напоказ свои возможности и довольно примитивный вкус. Хотя, вся эта роскошь завораживала, особенно этот чистый белый цвет. Даже цветы у дома белоснежные.

Внутри самый разгар вечеринки, орет музыка, и Славик уже начал пританцовывать, подхватив с подноса голой официантки два коктейля, один протянул мне, и я взяла бокал, оглядываясь по сторонам. Все гости в масках и вызывающей одежде, особенно женщины. Открытые платья, полуобнаженные тела, роскошные волосы. Яркая мишура праздника жизни. Словно это какой-то карнавал.

— Почему в масках?

— Боятся, что в толпе могут затеряться папарацци. Не хотят быть узнанными.

— Почему?

— Скоро поймешь. Когда начнется основное мероприятие. Смотри, какой антураж. Я тащуууусь.

Под потолком на цепях раскачиваются клетки, в которых извиваются обнаженные танцоры и танцовщицы. Присмотревшись, я поняла, что это не танцы — они просто трахаются на глазах у гостей, и кто-то смотрит на этот беспредел, а кто-то увлечен беседой, распиванием алкоголя и полосками кокса в открытую.

— Смутилась?

— Да нет. Вполне в стиле мероприятия.

Я отвела взгляд от бешено сношающейся в клетке парочки и посмотрела на Славика, качающего головой в такт музыке. Он явно здесь не впервые и ему это все нравится. А мне вдруг захотелось удрать. Притом немедленно.

— Ахмед умеет развлечь народ. Его вечеринки — это всегда аншлаг.

— Ахмед?

— Ну да, хозяин дачи.

Мне это ни о чем не говорило, я снова осмотрела толпу, потом заметила, как несколько мужчин выводят на улицу около десятка ротвейлеров и выносят столы.

— Так что за мероприятие, Славик?

— Да так — марафон на выживание, — он снова втянул дорожку кокса и, закатив глаза, ловил свой кайф.

— Что значит марафон на выживание?

— А то и значит, — парень протер переносицу и остатки кокса слизал с пальцев, — Ахмед собирает игроков и на них делают ставки. Он выпустит их в лес. Бежать с завязанными глазами — даст фору, потом пустит по следу охотников с собаками. Кто выживет, уцелеет и придет к финишу первым — получит главный приз.

Я поперхнулась коктейлем.

— Что значит кто выживет? Ты пошутил?

— Нет. Я на полном серьезе. Смотри.

Он подвел меня к большому окну, слегка приобняв за талию и поглаживая мою спину чуть ниже поясницы.

— Видишь? Там деревья. Они будут бежать с завязанными глазами. Некоторые разобьют себе головы еще в самом начале забега. Кого-то догонят собаки, кого-то пристрелят охотники. Тот, кто останется в живых и дойдет до финиша — возьмет главный приз. Гости делают ставки. Ахмед крутой чел. Ты клип видела Тhе Рrоdigу "Vооdоо Реорlе"? Он пару лет назад проникся и устроил нечто подобное у себя, только квест усложнил.

Я судорожно сглотнула и почувствовала легкую тошноту.

— То есть, ты хочешь сказать, что сегодня вечером здесь будет охота на живых людей, и почти все они либо покалечатся, либо умрут?

— Да. Они согласились добровольно. За деньги, разумеется. Им заплатили и за участие, ну и приз. Это круглая сумма денег и девочка, которую отымеет победитель.

Я посмотрела на Славика — он так спокойно рассуждал об этом, что мне захотелось плеснуть ему в лицо коктейль. Они тут все с ума посходили? Он же говорит о живых людях.

— Игры олигархов. Все по-честному. Он им бабки — они взамен развлекают его гостей. Расслабься. Мы можем не смотреть игрища, а удалиться в одну из комнат и развлечься совсем по-другому.

Славик страстно задышал мне в затылок, и его рука легла мне на грудь. Я не отбросила, а залпом осушила коктейль и продолжала смотреть на улицу, где расставляли столы, разносили на подносах спиртное и фрукты, а собаки рычали и рвались с цепей, уже готовые к пиршеству. Им были знакомы эти приготовления. Они явно предвкушали трапезу. Я передернула плечами.

— Славииик, какой гость у нас. Дорогой, кого ты к нам привел сегодня?

Парень вздрогнул и тут же отнял руку, а я резко обернулась. К нам подошли двое мужчин в черных элегантных костюмах и в кожаных масках. Зиновьев заметно напрягся, я даже увидела, с какой силой он сжал бокал.

— Что ж ты, приехал, а поздороваться не подошел? Нехорошо, дорогой, очень нехорошо. Даже некультурно.

— Рустам, — Славик протянул руку для пожатия, но мужчина вдруг ее вывернул, раздался хруст и Славик со стоном присел. В тот же момент второй сцапал меня и, схватив за волосы, прижал к себе.

— Славик привел к нам сладкую, вкусную девочку, пахнущую ванилью.

Ублюдок демонстративно меня обнюхал.

— Лапы убери, мразь, — я дернулась, начиная чувствовать липкий холодок страха, ползущий вдоль позвоночника, особенно понимая, насколько беспомощен мой спутник, который так и стоял согнувшись, с вывернутой рукой, жалобно поскуливая.

Мужчина дернул меня за волосы сильнее, заставляя запрокинуть голову, и лизнул мою щеку.

— Очень вкусная. Шелковая. Что она такая строптивая, Славик? Необъезженная? Ты ее не просветил зачем она здесь?

Славик приподнял голову, морщась от боли.

— Марат, не надо. Она не такая. Она со мной… Она…

Рустам ударил Славика в солнечное сплетение, и тот, охнув, рухнул на колени.

— Пойдем, с Ахмедом поговоришь, малыш. О том, сколько бабла ты ему торчишь и о том, какая шикарная задница у твоей мамы. Ты ведь не хочешь, чтоб она расплачивалась за твои долги, Слава? Идем, родной. Ахмед заждался.

И, зажав его затылок толстыми пальцами, Рустам повел Славика за собой. Второй потащил и меня следом. Я попыталась вырываться, даже лягнула его каблуком по голени, но он сильно сжал мои волосы на затылке, заставляя застонать от боли:

— Не дергайся, соска, а то пойдешь в расход еще до часа икс. А приз не должен быть оттраханным и потасканным.

Славик, мразь. Так вот о чем ты по телефону говорил, сволочь. Вот куда ты своих моделек тащишь расплачиваться за фотосессию для журнала.

Нас не вывели в залу с гостями, а провели через стеклянные двери к лестнице внутри здания. Ублюдок успевал меня облапать за зад, подталкивая вперед по ступеням и приговаривая что-то на своем языке второму. Они оба раскатисто ржали.

Мне бы до сотового добраться, скинуть смску брату, но сумочку отобрали сразу же, и теперь она болталась на руке у Марата.

На втором этаже царила стерильная чистота, все блестело и сверкало от яркого света. Снова этот белый цвет. Настолько яркий, что от него слепит глаза. Музыка доносилась и сюда, но намного тише. Рустам толкнул одну из дверей:

— Добро пожаловать, дорогой гость.

Сделал пафосный жест рукой, приглашая нас войти, но когда Славик замялся, он втолкнул его пинком под зад и тот растянулся на белоснежном мраморе, проехав вперед. Меня втащили туда все так же за волосы, хотя я и не сопротивлялась, но ублюдку нравилось причинять мне боль. И когда я тихо постанывала, он всматривался в мое лицо и вытягивал губы, как для поцелуя.

В небольшой комнате, за круглым столом, на котором выплясывала голая танцовщица, сидели человек пять, тоже в масках. На коленях двоих из них извивались стриптизерши, сверкая бронзовыми телами и блестками в волосах. У них тут свое пиршество, аперитив. На столе полные бокалы, фрукты, сладости и кокаин.

Я старалась успокоиться. Сейчас Славик разберется с этим Ахмедом, и мы уедем. Все еще верила, что это какой-то дурацкий розыгрыш. Я не могла так по-идиотски влипнуть.

— Славик, малыш, так дела не делаются. Ахмед рассчитывал на тебя, дорогой. За все уплачено, ставки сделаны, а ты так меня подводишь. Или сам на девочку запал и пожадничал? Красивая девочка, согласен, — Ахмед дал затянуться стриптизерше своей сигаретой и ущипнул ее за сосок, — Так мы не жадные. Игрок ее отымеет и заберешь. Девочек никто не трогает, ты ж знаешь. Как зовут куколку?

Он перевел взгляд на меня. Из-под маски сверкнули черные глаза, а у меня мороз пошел по коже. В этом взгляде почти нет похотливого интереса, там лихорадочная жажда психопата. Жажда чужой боли и унижения.

— Дарина, — тихо ответила я.

— Марат, отпусти девочку, ты делаешь ей больно… А еще так рано для боли. Ахмед сначала хочет поиграть.

Пальцы на моих волосах разжались, и в тот же момент послышался звон разбитого стекла. Скорее похожий на хлопок. Резко обернулась и замерла, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле. Я смотрела на одного из гостей. Судя по всему, он раздавил бокал, и янтарная жидкость пятном расползалась по белой скатерти, капая на пол. Когда голая стриптизерша хотела соскочить с его колен, он силой ее удержал, заставляя продолжать извиваться на нем. В тишине позвякивали цепочки на пышной голой груди, колыхающейся в такт ее движениям. Виски или коньяк тонкой струйкой стекали по ее обнаженной ноге.

Стриптизерша охнула, когда гость раздавил битое стекло, но двигаться не перестала. Я, не отрываясь, смотрела, как он перебирает осколки, пачкая кровью скатерть. На пальцы с таким знакомым кольцом-печаткой и на татуировку с вороном, исчезающую под манжетом черной рубашки. Не обращая внимание на порез, мужчина смотрел мне в глаза, и я почувствовала, как на бешеной скорости лечу в пропасть — я его узнала.

— Что такое, Зверь? — Ахмед перевел взгляд с раздавленного бокала на гостя и ухмыльнулся, — Тебе тоже девочка понравилась? Так мы попросим Славика, и он с тобой поделится после марафона, да, родной?

ГЛАВА 14. Дарина

Тишину прервал всхлип заплаканной стриптизерши, стоящей у стены с тарелкой фруктов на голове, в которую один из гостей метал маленький, остро заточенный нож. В этот раз он полоснул ее по щеке, и она, уронив тарелку, зажала ладонью порез. Тарелка разбилась и фрукты покатились по полу в разные стороны.

— Б*я, опять промазал.

— Нюхать меньше надо. Нарик хренов, — проворчал второй гость и, подобрав нож с пола, снова прицелился в девушку, — я тебя обыграю сегодня.

Ублюдок проклятый. Девчонка зажмурилась от ужаса, а я подумала о том, что я б ему этот нож в глаз всадила и прокрутила пару раз. Мразь.

Славик перевел взгляд на Ахмеда.

— Мы договаривались, что я не всегда смогу. Я же предупредил Гену. Ахмед, да возьми любую из этих телок. У тебя же полный дом бл**ей, и им уже уплачено. Кому какая разница.

— А мне твоя нравится, — заявил Ахмед и, подойдя ко мне, взял за подбородок, — такая нежная, молоденькая, дерзкая. Таких вкусно ломать. Вкусно выбивать из них непокорность. Обязательно потом ее себе возьму… на пару жарких ночей.

Я кожей чувствовала, что вот этому отвечать нельзя. Проглотить и молчать. Когда-нибудь у меня будет шанс дать сдачи. Обязательно будет.

— Вы не можете ее… Ахмед, не дури. Девчонка не в теме. Однокурсница моя. Вы не знаете, кто она… Она…

Славик не успел договорить, Макс стряхнул с колен стриптизершу и просто снес Славика с ног одним ударом кулака в голову. Рустам тут же склонился к нему и потрогал пульс. От неожиданности я вскрикнула, а Марат громко выругался матом.

Славик, казалось, не дышал, из уголка рта потекла тонкая струйка крови. Стриптизерша у стены заверещала и выбежала из комнаты, две другие жались к друг другу и наверняка молились, чтобы о них забыли.

— Твою мать. Зверь. Ты что, замочил его? — Марат расширенными глазами смотрел на парня. — У нас с его матерью еще дела вертятся.

— Да щеку прокусил или язык от удара, оттуда и кровь. Живой. Скоро оклемается. — Рустам посмотрел на Ахмеда и тот коротко кивнул, чтобы Славика унесли.

— Пусть отдохнет. Действует на нервы истерикой, как баба, — Макс потер костяшки пальцев, бросил на меня взгляд, полный ледяного презрения, и снова отвернулся.

Ахмед расхохотался, но глаза под маской оставались такими же страшными и холодными. Посмотрел на Максима, а я не смела даже вздохнуть, только перед глазами этот четкий удар и… нет, не от злости. От злости бьют иначе, и я уже видела Макса злым не раз. Славика именно вырубили, чтобы он не мог говорить дальше.

— Что-то ты нервный, Зверь. Пошли на улицу, воздухом подышим. Скоро игра начнется, вот там адреналин зашкалит. Я сегодня приготовил нечто особенное. Такого никто не ожидает. И все в режиме онлайн. На экране увидим в реальном времени — по всей лесопосадке камеры стоят.

Макс усмехнулся:

— Осуществляешь мечты детства?

Ахмед прищурился и склонил голову на бок.

— Какие мечты?

— Стать режиссером.

— Аааа, нет. Разве что режиссером порнухи или для канала Аль Джазира. Снафф, реалити, трэш и грязный изврат — вот это мое.

Все расхохотались, а меня озноб бьет. Я на Макса смотрю и понимаю, что сейчас что-то будет. Что-то очень нехорошее. Потому что реакция последует, он пока обдумывает свои ответные шаги. Какими они будут — знал только он сам, а мне стало жутко от того, во что начал превращаться мой флирт с фотографом, который по идее должен был закончиться совершенно не так. Какая же я идиотка.

— Марат, девочку гостям представь и игрокам. Пусть видят, какой особенный приз ждет их сегодня. Я б и сам не прочь. Давно мне таких сладких не приводили.

Ахмед прищелкнул языком и осмотрел меня с ног до головы.

— Мне все время кажется, я тебя где-то видел, детка. Мы с тобой никогда… эммм… не пересекались? Уверена, что на тебе нет моего автографа?

— Что за ставки, Ахмед? — Макс отвлек внимание психопата на себя.

— Пойдем, что встала?

Рустам потянул меня за руку, а я прислушивалась к тому, что говорил Макс. Я понимала, что игра начнется не там внизу, она уже началась здесь и сейчас, и я никак уже не могу повлиять на ее ход. Только не мешать. Мааакс, ну подай мне знак, что делать? Хотя бы посмотри на меня.

— Огромные ставки. Ты о таких не слыхал.

— Да ладно, не льсти себе. Сколько за девку хочешь? Будет добавка к ставкам. Любая сумма. Называй.

Ахмед долго смотрел на Макса, а потом отрицательно покачал головой.

— Нет, не обижайся, дорогой. У игры неизменные правила — приз и телка. Не какая попало, а сочная и высшего класса. У меня сегодня нет запаса, я на этого мудака рассчитывал. Так что девку отымеешь после игрока. А если все сдохнут — будешь единственным. Не кидайся деньгами, или родство с Вороном счастливо сказалось на твоем бюджете? Деньги любят счет. Ни одна шлюха не стоит таких бабок. Пойдем, там беседу закончим. Мне твое предложение еще раз обдумать надо.

— Ставки, говоришь, высокие?

— Охренительно высокие, Зверь. Не просто так я здесь распыляюсь на весь антураж. Я из всего люблю делать деньги. Хотя, удовольствие превыше всего.

Рустам меня под руку подхватил и потащил из комнаты, я обернулась на Макса, но он на меня не смотрел, продолжая диалог с Ахмедом. Показное спокойствие, я уже слишком хорошо его знала, чтобы не понять, насколько он нервничает. Этот жест — отбивает дробь пальцами по ноге, а потом сжимает руку в кулак и снова отбивает. Обычно после этого мог последовать удар, и противник скорее всего уже больше ничего и никогда не скажет. Только если Ахмеда завалит — живыми мы отсюда не выйдем, и если это понимаю даже я, то он — тем более.

Вот теперь мне стало страшно — если Макс так нервничает, значит все слишком серьезно. Я не просто влипла, а кажется даже не представляю насколько. Паника не отступала, а только усиливалась. В голове еще не укладывалось, что все происходит на самом деле. Это кошмар какой-то. Я скоро открою глаза и вот этого беспредела не будет. Черт, я же просто пофлиртовала с однокурсником. Это должно было иметь совсем иные последствия. Например, секс с тошнотворным мачо где-нибудь на заднем сидении его авто, а потом долго отлеживаться в ванной и ненавидеть себя еще больше. Это должно было иметь последствия ТОЛЬКО для меня и не для кого больше, а я всю семью сейчас в это втянула.

На лестнице споткнулась, чуть не покатилась по крутым ступеням, но Рустам удержал и дальше повел, подхватив под руку, сжимая до синяков.

— Под ноги смотри, — рявкнул мне в ухо.

Он вывел меня на улицу. Пахнет зноем, надвигающейся грозой и страхом. Густой воздух, наэлектризованный, как и у мня внутри. Даже слышу, как потрескивают мозги и рвутся от напряжения нервы. Теперь мне белоснежный цвет здания внушал отвращение. Как ирония или насмешка. И этот двор, утопающий в цветах и зелени, с фонтанами, чирикающими птичками и аккуратными дорожками из мелкого гравия, словно какие-то декорации, а за ними все гнилое, грязное и кишащее червями. Даже гости в масках внушали ужас, казалось под ними голые черепа с оскалом смерти. Когда Рустам провел меня мимо собак, те дернулись с цепи в мою сторону, оскалившись и рыча. Нет, я не боялась их, понимая, что не достанут, а цепи слишком массивные, чтобы они могли их порвать, но сердце подскочило еще раз. Долго смотрела на страшные морды и красные глаза, на клыки со стекающей слюной и с ужасом представляла, как они рвут человеческую плоть на куски и ошметки. А потом у меня мороз пошел по коже. Слева, в огромных клетках, метались три пантеры. Я судорожно сглотнула, когда одна из них, подняв массивную, лоснящуюся морду, понюхала воздух и кинулась на прутья.

— Красавицы. Любимые девочки Ахмеда.

— Это для антуража? — спросила тихо, но Рустам меня услышал.

— Нет. Для азарта. Сегодня загонять игроков будут они, а не псы. Ахмед решил усложнить квест и привез кошечек в усадьбу.

Гости уже столпились внизу, кто-то мило фотографировался на фоне клеток с пантерами, кто-то снимал местность. Все веселились, а мне стало до отвращения жутко — люди страшные твари. Самые страшные на планете. Особенно когда слишком пресыщены жизнью и разбалованы всеми ее благами. Они с ума сходят от скуки и готовы платить за что угодно, лишь бы развлечь себя, чувствуя свое превосходство, которое измеряется всего лишь нулями на банковских счетах. Даже вот этих монстров, натасканных на человека и привыкших к людскому мясу — создали они. Животные не виноваты в том, что ими управляют чудовища.

Рустам подтолкнул меня к столу и по-джентльменски отодвинул кресло.

— Прошу. Отсюда видно и экран, и самих игроков. Рассмотришь поближе. Кто-то из них сегодня ночью будет трахать тебя во все дыры, — и заржал, а мне захотелось вцепиться ногтями ему в глаза и выцарапать их.

— Ублюдок.

— Тише. На пантеру Ахмеда похожа, — сказал он вдруг, — вот-вот зашипишь и выпустишь когти. Где ж этот мудак откопал такое сокровище? Мне самому интересно. Обычно сюда овец приводят непуганых, готовых ублажать всех и каждого. Да и ты овца, если приперлась с этим придурком. Сидела б дома, уроки учила. Безмозглая шлюха.

Я ничего не ответила и отвернулась от него, ощущая, как меня знобит. Это предчувствие катастрофы и понимание, что моя шалость вылилась в нечто настолько масштабное, что одним испугом я уже не отделаюсь. А возможно уже и никогда не стану прежней, после всего, что здесь увижу. Вспомнились слова гримерши Славика, и я передернула плечами. Вот о чем она меня предупреждала… И это только начало. Изнанка жизни моего брата, Макса, Савы. Их мир, в который я попала и теперь являюсь его частью. Но иногда вещи видятся совсем в ином свете, сидя дома или отплясывая на элитных вечеринках, я считала, что являюсь сестрой политика, а на все остальные аспекты закрывала глаза. Хотя, после смерти Лены это было не так-то просто сделать. Но ведь человек не любит находиться в состоянии стресса, он быстро забывает все, что мешает ему чувствовать себя комфортно.

— А вот и хозяин. Сейчас начнется. Такого ты никогда в своей жизни не видела… И скорее всего уже не увидишь, — зловеще прошептал Рустам и подвинул ко мне бокал с шампанским, — угощайся. Все за счет заведения. Любой каприз.

— Сдохни. Желательно мгновенно.

— Это уже не каприз — это мечта, а мечты у нас тут исполняются только у Ахмеда.

— Моя тоже исполнится. Можешь мне на слово поверить.

Я резко обернулась и увидела хозяина с двумя женщинами в масках и в окружении все тех же гостей, которые сидели с ним за столом. Лихорадочно поискала взглядом Макса, но его с ними не было, и по спине снова прошла волна холода, даже сердце стало биться медленней. Ахмед устроился за соседним столом, и вокруг него тут же засуетились официанты. Кто-то проверял звучание микрофона таким обыденным "Раз… Раз". А я постепенно начинала сходить с ума, лихорадочно оглядываясь по сторонам в диком желании увидеть Макса где-то среди этой толпы маньяков-извращенцев.

— Дамы и господа, — от неожиданности вздрогнула, казалось голос раздался у меня в голове, а на самом деле просто стереозвук из колонок, расставленных по периметру столов, — рады приветствовать на очередном туре наших игр без правил. Конечно же, правила есть всегда, и нашим игрокам они прекрасно известны, так же, как и вам. Но сегодня необычный день, сегодня необычное количество участников и сегодня такие же необычные призы. Итак, как требует того устав игры — мы не озвучим вам имена игроков, и это всецело их желание. Смельчаков у нас в этот раз не пятнадцать, а шестнадцать. Сумма главного приза удвоена, — дикие крики и аплодисменты, — и приятное дополнение к нему — необыкновенно красивая и сексуальная девушка Дарина, которая проведет незабываемую ночь с победителем.

Видимо, я должна была встать в этот момент, но я не успела опомниться, как меня подняли и поставили на стол. Раздались аплодисменты, свист, улюлюканье. Женщины веселились наравне с мужчинами. У жестокости нет пола. Напрасно считают, что мужчины более жестоки, чем женщины. Просто мужчины этого не скрывают, а женщины по своей хладнокровности и извращенности превосходят их в этом в тысячи раз. И сейчас я видела во всей красе эти накрашенные, хищные рты, растянутые в циничном хохоте, трепещущие от предвкушения ноздри. Они ждут этого кровавого зрелища больше, чем их спутники. Меня опять начало тошнить от понимания, насколько чудовищно все, что здесь происходит. Если бы мне об этом рассказали день назад — я бы решила, что это сюжет фильма ужасов или триллера, но никак не реальные события.

Игроки выходили на площадку по одному, они все выглядели уверенными в себе, поднимали руки, вертелись в разные стороны, показывая мускулатуру и довольно улыбаясь. Гладиаторы тупые. Они вообще понимают, что их ждет? Я думаю, нет. Либо их накачали транквилизаторами, и они прут, как террористы-камикадзе, не осознавая всю степень опасности. А, возможно, каждый верит, что выживет в этом квесте и получит свой приз и меня в том числе.

Когда вышел последний игрок я стиснула челюсти и пошатнулась, меня придержали за ноги, а я чувствовала, как мир качается подо мной, вместе со столом, и небо вертится, как карусель. Только на нем нет ни одной звезды, там вращается бездна. Воронка, в которую меня засасывает медленно, но очень больно, потому что сердце сжалось, как в предсмертной судороге.

Шестнадцатым игроком оказался Макс. Я на несколько мгновений закрыла глаза, а когда открыла, все поплыло перед ними. Вот и расплата за мой идиотизм. Слишком высокая цена.

Он был без маски и без пиджака, только закатал рукава рубашки. На публику не смотрел, как и на меня, а мне захотелось закричать, чтоб не смел. Громко заорать, перекрывая музыку и смех гостей. Только голос пропал и озноб прокатывался по коже волнами ледяного холода. Зачем? Не надо. Пожалуйста. Разве не было другого выхода? Разве нельзя было позвонить Андрею, Савелию? Что он творит? Рядом с другими игроками атлетического телосложения, больше похожими на груды накачанного мяса, Макс выглядел худощавым подростком, и я с ужасом подумала о том, что он никогда не справится. Мне казалось, что от страха за него свело судорогой все тело. Куда он лезет? Он что не понимает — это фарс. Они все умрут. Все до одного. Какие могут быть шансы у людей против хищников и вооруженных до зубов маньяков? Из-за меня полез. Я так не хочу. Пусть лучше достанусь какому-то уроду, а потом мы уедем отсюда… Но я прекрасно понимала, что Макс этого не допустит. Скорее сдохнет, чем даст кому-то меня обидеть… и именно за это я так безумно люблю его.

— А сейчас Дарина поприветствует игроков и даст им возможность рассмотреть себя вблизи. Прошу.

Глаза участников и гостей устремились на меня, а я тихо прохрипела:

— Пошли вы все на хрен. Никого я не буду приветствовать.

Рустам сдернул меня со стола и прорычал мне в лицо:

— Будешь, или я тебя в клетку к кошкам засуну. Они голодны. Их не кормили несколько суток. Они сожрут тебя живьем.

— Не сожрут, а победителю кого отдашь? Зад свой подставишь?

Я думала, он меня ударит, но не посмел, только посмотрел с такой яростью, что у меня дыхание перехватило.

— Сука, следи за языком.

— Эй. Ахмед.

Я мгновенно отвлеклась от Рустама и перевела взгляд на Макса.

— Да, дорогой. Последнее слово смертника?

— Нет, первое слово победителя — приз мой побереги. Я скоро за ним вернусь. Не люблю использованные вещи.

Ахмед рассмеялся, как и остальные гости.

— Что ты. Я лично прослежу, чтоб твой приз был накормлен, напоен и ждал тебя во всем великолепии. Ты только выживи, родной, иначе я твой приз на этом столе разложу, и мы им насладимся всей толпой. Ты же слышал правила — если нет выигравших, все призы достаются гостям.

— Не в этот раз, милейший. Рядом с этими кусками сала у меня тысячи шансов. Ты где их отбирал? На скотобойне?

Один из игроков, больше похожий на скалу с перекачанными мышцами, с лысым черепом, лоснящейся кожей, сережками в носу и ушах, вдруг толкнул Макса в бок:

— Ты че борзый такой? Умник, да?

— Ну кто-то же должен в этой отаре быть не овцой, а волком.

— Я с тебя за овцу шкуру сниму с мясом. Я три тура выиграл.

Макс осмотрел его с ног до головы:

— Где? В песочнице? Ты, главное, беги быстрее. Большие туши тяжелее двигаются.

Туша зарычала и двинулась на Макса.

— С этой секунды твой квест усложнился.

— Да он и так не был лайтовым.

Макс подмигнул жирному и повернулся наконец-то ко мне, я смотрела на него сквозь слезы, тяжело дыша. Он вдруг закрыл медленно глаза, а потом открыл, провел большим пальцем по губам и скривился. И только в эту секунду я поняла, что ему не нравится моя красная помада, стерла тыльной стороной ладони, скорее автоматически, а он поднял палец вверх, потом повернулся к жирному и неожиданно ударил его ребром ладони по горлу, тот рухнул на колени, задыхаясь и кашляя. С ревом поднялся на ноги, бешено вращая глазами, но его удержали охранники.

— Убью суку, — заревела туша, пытаясь вырваться из рук охранников.

— В очередь. Номерки выдают по понедельникам, а сегодня пятница. Выживешь — будешь крайним.

Макс посмотрел на клетки с пантерами, потом перевел взгляд на собак и снова на людей с охотничьими ружьями. Я скорее прочла по губам, чем услышала, как он тихо выругался.

— Вы сможете убить друг друга чуть позже, — радостный голос ведущего снова привлек внимание гостей. — Мы предоставим вам эту возможность в полной мере. Итак, вернемся к правилам. Игроки бегут по определенному маршруту. Смотрите на экраны с картой. Красным пунктиром проведен путь игрока к финишу, а синим пунктиром — путь охотников и хищников. Бежите вы с завязанными глазами и руками. Квест рассчитан на время — у вас фора двадцать минут. За это время половина из вас выйдет из игры и вы, по идее, уже должны будете достичь оврага. Бегите вдоль него. На каждом из вас есть датчик. С его помощью мы видим, кто из вас все еще жив, а вы слышите писк, если сбились с маршрута. Ваши датчики будут вести вас к победе. Все честно. Кто первым пересечет финишную ленту на том конце заповедника — тот выиграл, даже если он не единственный выживший и уцелевший.

Теперь о ваших препятствиях, помимо завязанных глаз и рук. Через двадцать минут по вашему следу пойдут… Та-да-да-дам — пантеры. Не собачки. А еще через десять — охотники. Каждый из них имеет право вывести вас из игры ранив или… паф — пристрелив, разодрав, сожрав. Это касается и ваших соперников. Никаких правил. Будьте готовы к тому, что вам будет очень страшно и больно. Каждый из вас получил возможность принять допинг. Кто-то воспользовался, а кто-то отказался. И еще, вы всегда можете сделать себе одолжение — покончить с собой.

Гости заржали, а я почувствовала, словно медленно падаю с обрыва и не могу дышать. Это не квест — это убийство. Самое настоящее. Групповое, жестокое, циничное убийство. Я посмотрела на свою пустую тарелку, потом на типа, сидящего рядом. У него за поясом виднелась рукоять ножа. Вспомнила, как до этого он метал его в голову одной из стриптизерш, и нахмурилась. Снова перевела взгляд на Рустама. Тот увлекся разговором с соседом. Они что-то весело обсуждали на своем языке, показывая пальцами куда-то вглубь деревьев. Я снова повернулась к типу с ножом, тот вовсю увлекся выстраиванием полосок кокса на серебряном портсигаре. Аккуратно выравнивая их в ряды, он поправлял края, постукивая свернутой купюрой по столешнице. Я протянула руку и, закусив губу, потянула за рукоять. Он как раз втянул первую полоску, а я наклонилась поправить чулок, выдернула нож и сунула за кружевную резинку, медленно выпрямилась, быстро посмотрев на Рустама — занят болтовней, урод. Тяжело дыша перевела взгляд на соседа — тот все еще благоговейно поправлял оставшиеся две полоски.

— На ваших датчиках есть кнопка самоуничтожения, — голос ведущего снова послышался сквозь звон адреналина в ушах. — Нажали и бац — все проблемы и мучения окончены. Все продуманно только для вас. И да, на авторское право разработки подобных игрищ господин Ахмед не претендует. Стырено, подслушано, увидено. Правообладателям обещан процент — пару кусков вашего мясца или пуля промеж глаз. Ну что? Начали?

"Да" заорали только гости, игроки заметно приуныли, а я залпом осушила бокал с шампанским и тут же опрокинула второй. От ужаса зуб на зуб не попадал.

Участникам начали завязывать глаза, в этот момент я выбежала из-за стола и бросилась к Максу, рывком обняла за талию, прижимаясь всем телом. Под рычание Рустама "Куда, сука?"

От неожиданности Макс вздрогнул, а я впилась в его губы жадным поцелуем, но он оторвал меня от себя, яростно глядя мне в глаза.

— Ты что творишь?

— За чулком нож, внутри, — задыхаясь и снова целуя, — возьми.

— О-го-го. А приз по ходу сам выбрал себе победителя, — ведущий засвистел, оглушая присутствующих звуком, — Делаем ваши ставки на сладкую парочку.

Макс обхватил мой затылок пятерней, сильно сжимая, и сам впился в мой рот, шаря ладонью между ног, вверх, по внутренней стороне бедра, когда нашел нож слегка прикусил мою губу.

— Засунь мне за пояс спереди. Вытяни рубашку. Быстрее, мелкая. — И снова дико целует мой рот, лихорадочно сминая бедра, спину, грудь. Скрывая общим хаосом лихорадки мои движения.

Толпа возбужденно улюлюкает, хлопает, свистит, а я сунула нож ему за пояс, и Макс тут же оторвался от моих губ. Посмотрела в глаза, а там все та же дикая ярость. Словно, он бы с удовольствием этот нож мне в сердце вогнал или горло перерезал.

— Выживи, пожалуйста. Прошу тебя.

Сама не поняла, как слезы на глаза навернулись.

— Выживу. Ты мне выбора не оставила.

— Обещаешь?

Я вцепилась в его руки с мольбой и отчаянием, понимая, что шансов нет. Ни единого. И что не хочу руки разжимать. Отпускать его туда. Взгляд немного смягчился, но ровно на секунду.

— Обещаю. Все. Потом разберемся.

Оттолкнул от себя и похабно усмехнулся в камеру.

— Всегда нравлюсь женщинам. Черт их разберет, за что, но они выбирают меня.

ГЛАВА 15. Андрей

За несколько часов до этого

Я отдал короткий приказ водителю ехать в сторону центра города, именно там мы условились встретиться с Максом. Обсуждать их встречу с Татьяной по телефону было не совсем безопасно. В нашем мире уши имеют не только стены… В очередной раз мысленно возвращаясь к разговору с врачом, я понял, что внутри не возникло практически ни одной эмоции. Меня давно перестала удивлять человеческая подлость, низость, фальшь и лицемерие. Каждый из нас сам решает, кем ему быть, кем стать и какое место занять. Есть истины, которые непросыхающими чернилами прописывает на полотне жизни опыт. Он самый жесткий педагог, уроки которого ты вынужден будешь освоить. Вопрос в другом — сделаешь это с первого раза или же, пытаясь сопротивляться, выставляя против его доводов какие-то свои, личные, вначале потеряешь от хриплого крика голос, а дальше твои глаза перестанут видеть мир в цветных тонах, потому что он утонет в бескомпромиссном монохроме.

Сотовый валялся на соседнем сиденье, постоянно мигая от наплыва звонков. Я изредка бросал короткий взгляд на дисплей, на ходу решая, кому стоит ответить. Со временем учишься фильтровать не только людей, но и информацию, которую они могут выдавать.

Очередной вызов… От отца. Скулы напряглись, как и пальцы, которые непроизвольно сжались в кулаки. У меня никогда не возникало желания разговаривать с ним, но я всегда отвечал, так и не задумываясь, почему — жалел или понимал, что у нас осталось слишком мало времени.

— Я слушаю…

— Здравствуй, сын. Как поживаешь?

— Я в пути сейчас, дел невпроворот. Как здоровье? Фаина с тобой?

— Да что ты со мной как нянька тут? Сговорились вы все, что ли? Что за дела? Куда едешь, Андрей?

— Важные дела. Не для обсуждений. Ты отдыхай больше, я заеду на днях. Может, нужно что-то?

Услышал на том конце провода тщательно скрываемый вздох — глубокий такой, тяжелый, если бы кто не знал Саву Ворона, то поверил бы даже, что там проскользнуло сожаление.

— Не нужно, все есть у меня. Держитесь там, если что — я всегда на месте.

— Не беспокойся, у нас все под контролем. Как и всегда. Не болей.

Я нажал на отбой и опять почувствовал легкое раздражение. Чем больше он пытался делать вид, что мы так и остались семьей, тем сильнее во мне нарастало желание доказать ему противоположное. Только и в этих эмоциях я себя жестко контролировал, понимая, что равнодушие ранит куда сильнее. Водитель припарковался возле ресторана "Прага" и я, отдав ему необходимые распоряжения, вышел из машины.

В мою сторону направлялась чета Вавиловых. В первые секунды мне казалось, что я обознался, но, присмотревшись, понял, что да, это они. Владимир Вавилов — один из олигархов, как и мы, родом из 90-х, владелец алюминиевых заводов, сети казино и подпольных борделей, широкоплечий, высокий, чем-то похож на медведя. Он выходил из ресторана, двигаясь широким шагом, а вслед за ним бежала как собачонка его жена Жанна, удел который еще хуже, чем полового коврика для обуви. Она терпела его унижения, побои, тщательно замазывая синяки и отлеживаясь по несколько раз в год в больницах, собирая себя по частям. Об их парочке знал весь город, одни ей сочувствовали, другие — злорадствовали, третьи — восхищались, до чего же нужно любить деньги, чтобы так за них цепляться. Последнее событие, о котором еще долго говорил весь столичный бомонд, только добавил им убежденности в том, что бесхребетный, лишенный воли и достоинства человек — хуже пустого места. Вавилов организовал шикарный прием, по высшему разряду, на котором гостей развлекали звезды мирового шоу-бизнеса. Концентрация элитного алкоголя, наркотиков, безотказных топ-моделей и сильных мира сего на квадратный метр площади просто зашкаливала. На таких вечеринках решались серьезные дела, налаживались контакты и вершились судьбы — и все это под мишурой дикого веселья и порочных развлечений. Он расхаживал среди всего этого великолепия, словно царек, который обозревает собственные владения, контролируя, чтобы каждый присутствующий понимал размах его щедрости. Он заливался все большим количеством алкоголя, время от времени дергая за локоть законную супругу, которая, проглатывая стыд и неудобство, улыбалась гостям, играя роль любезной хозяйки. Через несколько часов Вавилов, еле держась на ногах от выпитого, смахивая с носа остатки кокса, схватил микрофон и объявил, что специально для уважаемых гостей приготовил особый подарок.

— Жанна-а-а… Жаннетта, бл***, где ты шляешься. Сюда иди, быстро, булками шевели…

В зале воцарилась тишина, шок вперемешку с любопытством заставил присутствующих замереть в ожидании. Вавилова быстрым шагом направлялась в сторону мужа и, тщательно скрывая дурное предчувствие и стыд за натянутой улыбкой, стала рядом.

— Да, дорогой. Уверена, ты придумал что-то особенное… сюрприз, да?

Он дернул ее к себе, впиваясь в губы поцелуем и сорвал с нее шелковое платье, под которым не было белья. Она дернулась в его руках, но он цепко удерживал и, оторвавшись от ее рта, схватил за волосы.

— Молчать, я сказал. Я говорю — ты выполняешь, — и с этими словами отшвырнул ее на широкий диван, который стоял в гостиной.

Она всхлипнула, прикрывая руками голое тело, и с ужасом смотрела на людей, часть из которых вышла, остальные же с интересом наблюдали. Они впитывали в себя ее унижение и смаковали, как лучший в мире деликатес. Хлеба и зрелищ — все старо как мир, который с каждым столетием становится развратнее и циничнее.

— Лежи тут, Жаннусик, расслабляйся и получай удовольствие, — гаркнул Вавилов, подзывая к себе одну из шлюх, которая, сразу поняв особое желание клиента, плотоядно облизала перекачанные силиконом губы.

— Ух, какой рот рабочий, знаешь свое дело, крошка?

Она улыбнулась, слегка прищуривая глаза и улыбаясь, направляясь в сторону дивана и сбрасывая с себя юбку и топ.

По щекам Жанны Вавиловой побежали слезы, но она, как овца на заклании, не сделала… ничего… Не возразила, не попыталась уйти, не умоляла…

— Давайте, девочки, покажите дядям, как нужно трахаться. Жанна, бл***, ноги раздвинь, тварь. Мы хотим видеть, как ты будешь кончать и орать от оргазма, как течная сука.

И сейчас, увидев эту парочку вместе мне казалось, что я смотрю на картонные декорации. Плоские, серые, пустые. Воспоминания о том вечере как тогда, так и сейчас не вызывали ничего, кроме ледяного равнодушия. Мало кто в этой жизни заслуживает наших эмоций. Вращаясь в таком мире, как наш, ты обрастаешь цинизмом, наращиваешь толстую броню из равнодушия и непрошибаемости. Только взамен теряешь веру. Веру в то, что можно жить, исповедуя другие ценности. Любовь, преданность и верность кажутся пережитками прошлого, параллельной вселенной, жалкой выдумкой для наивных. Все все же для человека нет предела, когда на кон ставится личный интерес. Кто-то сетует на то, что весь мир поклоняется золотому тельцу, только человечество давно возвело себе другого идола — существенно могущественнее и опаснее. Имя ему — эгоизм.

Чем больше я думал о Татьяне, тем четче понимал, что она ведет очень непростую игру, притом ведете ее не один год, предусмотрев детали, нюансы, вынашивая какие-то одной ей известные планы. И вот сейчас, когда наши пути пересеклись, она поняла, что время пришло. И то, что сейчас мы на шаг впереди, давало нам хотя бы минимальное пространство для правильной расстановки сил.

Я надеялся, что успел предупредить Макса, ничего конкретного сообщить ему не удалось, но я уверен, что он верно истолковал мои слова. И сейчас, в ресторане, откинувшись на спинку стула и с нетерпением ожидая, когда Максим сюда доберется, я думал о том, как не только устранить Татьяну, но и каким образом подрезать крылья Беликову. Официант плеснул на дно бокала виски, и я, покачивая в руках холодный хрусталь и вдыхая пьянящий аромат, наблюдал за дверью, ожидая, когда же наконец-то подъедет Макс. Нам нужно было обсудить всю эту ситуацию и начинать действовать. Беликов, тварь, хоть и ставит палки в колеса, но он далеко не единственная проблема, когда в твоих руках — Вороновская империя.

Через пару минут охрана сообщила, что машина брата уже подъезжает. Спустя несколько секунд тяжелая дверь отворилась, и Макс, кивнув головой, направился в сторону бара. Потрепанный немного, помятый даже, видать, проблемы очередные, что, впрочем, уже давно никого из нас не удивляет.

— Привет, Граф. Ну что — тучи сгущаются, информация прибавляется… Что там у тебя, рассказывай, — он, как и я несколько минут назад, налил виски и одним махом выпил все содержимое, после чего налил себе новую порцию. Я поднялся и мы поприветствовали друг друга крепкими объятиями.

— Рад видеть, Макс. Да вот, повытаскивал скелеты из беликовского шкафа. Они с Татьяной та еще парочка… Я в больницу съездил, с доктором потолковал, его там в таких же тисках держит она, как и дочку свою. Хитрая тварь умело носит маску жертвы.

Макс уселся в кресло, сжимая пальцами переносицу и закрывая глаза. Выслушав мой ответ, расплылся в легкой ухмылке:

— Она как раз заявилась ко мне, когда ты звонил. Оказалось, это не единственная маска, которую она носит. А что с ее дочкой-то?

— Да они с папашей-прокурором сами и заперли ее там, таблетками приказали пичкать, чтоб не соображала особо, только врач сердобольным оказался, витаминки подсовывает, хоть и боится Татьяны как огня. Так что история о бедной и обманутой любовнице трещит по швам.

Макс вытащил сигарету и, черкнув зажигалкой, глубоко затянулся, ответив:

— Да, я уже понял, что она за дрянь. Содержанка хренова. Но умная, сучка, знает, как свое урвать. Так что, братец, она подкинула нам один презабавный ребус…

А вот это уже интересно и, кстати говоря, нам на руку. Если она успела выдвинуть условия, то дело движется. В какую сторону его направить — наша забота. Я вертел в пальцах бокал, глядя на солнечные блики, это отвлекало и помогало структурировать мысли.

— Судя по твоему тону, она успела уже что-то потребовать…

— Губа не дура у нее, Андрей. Тридцать процентов от прибыли — не хило, да? Плюс дочь вывезти заграницу под новым именем.

Мои мысли насчет подходящего момента полностью оправдались. Татьяна долго выжидала, когда сможет не попросить об одолжении, а самой его предоставить, обернув все в свою пользу.

Я поставил бокал на стол и, сбросив очередной звонок, от которого мой сотовый надоедливо завибрировал, продолжил разговор с Максом:

— Аппетиты у барышни под стать амбициям. Знает, стерва, что нас целенаправленно в угол загоняют и дождалась момента, когда по рукам и ногам связывать начали… — в этот момент к нам подошел официант, и я прервал свою речь, ожидая, когда он, накрыв стол, отойдет подальше. — Так вот, это именно Татьяна наше дело ведет. Настя сказала, там не подберешься, даже ей выходы перекрыли, поэтому об исходе судебного заседания можно только гадать. Учитывая, сколько времени ушло на то, чтобы вытащить меня из обычного СИЗО, понятно, что под нас копнули очень глубоко. Адвокатами и взятками не отделаешься. Нужны более кардинальные меры. И она все это очень хорошо понимает. Только ведь мы оба знаем, что любая информация или поступок имеют свою цену. Если не дура — значит, не продешевила… Что у нее и есть и что она может предложить?

Макс, прищурив глаза и, затушив окурок, опять плеснул себе виски и ответил.

— То, что у нее есть, позволило бы нам не только отжать обратно свои тридцать процентов, но и получить потом в несколько раз больше. Беликов в таком дерьме замешан был, что тут ни одна "чистка" не поможет. Там под откос все сразу пойти может, и имя, и бабки, и прокурорское местечко теплое. Можно его за яйца прихватить и до конца дней удерживать, заставляя мразь вертеть все так, как нам надо.

Все предсказуемо. "Чистых" людей нет, по крайней мере, не в таких кругах. Честные и порядочные живут другими проблемами — как с голода не сдохнуть и чем ребенку обучение оплатить, если повезет пристроить куда-нибудь. Здесь же каждого потопить можно, вопрос в возможностях и руках длинных. Татьяна все это поняла, жизнь научила, и сейчас пытается свой кусок пирога получить. Только насколько он окажется стоящим и не застрянет ли ей в горле? Об этом госпожа адвокат, видимо, решила подумать потом.

— А ты уверен, что она не блефует?

— Да вряд ли, Граф. Какой ей резон к нам приходить, да еще и требовать. Свою шкуру в первую очередь подставляет.

— Значит, игра стоит свеч? Что-то мне подсказывает, Макс, что главное ты мне пока не озвучил? Не в прибыли же дело, верно?

— Правда, правда. Захомутать твоего братца Татьяна решила. Женись, говорит, и будет тебе счастье…

— Замуж за тебя? Как-то она резко упала в моем рейтинге умных женщин.

— О, да ты еще поподкалывать меня решил? Настроение хорошее?

— Ну что ты, Макс. Какие подколы? Только трезвый расчет. Пригодились наконец-то замашки твои кобелиные. Хоть для пользы дела пойдут. Остепенишься, гляди, дом-семья-работа. Чем черт не шутит? Ну, а если серьезно, она что думает — это гарантия?

— Ей не так штамп в паспорте нужен, как считаться одной из нас. Думает, фамилия Воронова прикроет ее бля***ий зад от притязаний бывшего любовника.

Хм, каков план… Освободиться из-под одного покровительства, сменить его на другое, по всей видимости, для нее более перспективное. Значит, не так твердо на ногах стоит Беликов, как нам кажется, или же ее влияние ослабевает. Понятно, что брак полостью фиктивный, если вообще состоится. Но на данном этапе главное ее не спугнуть и выжать максимум, а способ — дело второстепенное.

— Ну, обещать — не значит жениться, а жениться — не значит сделать женой. Будем решать проблемы по мере их поступления. Что ты ей ответил?

— Сказал, что подумаю…

— Это верно. Тут думать всем надо. Блефовать нужно очень правдоподобно, чтобы даже Станиславский с того света аплодировал… Для начала дело закрыть по оружию и прокурора на крючок посадить… А Таня… — усмехнулся, — брат, за фраком-то когда едем?

— Меня больше интересует, где мы проведем мальчишник…

— Кстати о мальчишниках и прочем веселье. Как там дела по алкоголю. Ахмед проглотил, что мы ему обороты убавили?

— Пришлось, только чувствую, что костью в горле стоит ему все это. Сам знаешь, что за мразь… За зад хрен возьмешь, увиливает, с**а.

— Значит, пока все по-прежнему — придерживаемся вынужденного нейтралитета. Наших удалось внедрить? Живы еще?

— Бегают пока… Наблюдаем и спиной не поворачиваемся…

Я подхватил его фразу, потому что подумали мы об одном и том же:

— Держа за ней сжатый в кулаке нож…

— Именно так, брат, именно так… Ну что — по делам? Некогда расслабляться.

— Да, Макс. Покой нам только снится…

* * *

— Андрей, я когда говорила, что дело важное и не терпит промедления, имела в виду нечто другое, но меня порадовал ход твоих мыслей… и не только мыслей, — Настя лежала на кровати, глядя в потолок, не пытаясь, как многие, прикрыть простыней свою наготу. Никогда не понимал это напускное стеснение — как будто я что-то не успел там рассмотреть.

— Уверен, что это дело не менее важное, я бы даже сказал… срочное, — я встал с постели и пошел в сторону бара. Налив Насте бокал белого вина, а себе как обычно, вернулся обратно и протянул ей напиток. — Анастасия Сергеевна, у вас тут так уютно, что я чувствую себя, как дома. В чем секрет? Изучала фен-шуй?

Она приподнялась, принимая из моих рук бокал и пригубив немного вина, загадочно улыбнулась.

— Да, есть один секрет, Андрей Савельевич. Только с чего вы взяли, что я собираюсь его раскрывать?

— Ты мне бросаешь вызов? Нарываешься на допрос с пристрастием?

— С особым пристрастием, впрочем, по-другому с тобой не бывает… Но я стойкий боец, со мной хоть в разведку.

— Даже под пытками не признаешься?

— Андрей… пытки? Ты серьезно? Из твоих уст это звучит…

— Неожиданно?

— Чертовски сексуально…

— Думаю, это надо использовать…

— Андрей, ты подлец…

— Еще какой…

Она немного отстранилась и, посмотрев мне в глаза, сменила тон.

— Андрей, послушай… Сейчас дела — последнее, о чем бы я хотела вспоминать, думаю, что после нашего разговора твое настроение перестанет быть игривым.

Я смотрел на ее лицо, выражение которого сменилось всего за несколько секунд и почувствовал, что и сам немного напрягся. Я понимал, что у нее для меня что-то есть и это что-то меня совсем не порадует.

— Что произошло, Настя?

— Не буду ходить вокруг да около, Андрей. Но у нас в управлении происходят непонятные вещи. Дело по Карине… оно просто исчезло.

— Что значит исчезло? Его же закрыли… — в одно мгновение почувствовал тяжесть, так бывает, когда воспоминания внезапно рассекают кожу своей остротой, напоминая, что есть вещи, которые невозможно забыть. — Кому оно понадобилось?

— Я не знаю, кому, но факт остается фактом. Его нет. Но это не все. Архив с делами подожгли, сгорело почти все. Так что нет ни дела, ни вещдоков, как будто и самого… случая не было. Понимаешь?

— Что за бред? Три года прошло. Не нашли никого, — я запнулся… Мы хоть и не обсуждали никогда с ней эту тему, но оба знали, что она обо всем догадалась. Кого и почему тогда не нашли…

— Вот и я не понимаю. Но это не случайность. Даже в электронной базе затерты все упоминания… Скорее всего, замаскируют под хакерскую атаку…

— То есть кто-то намеренно уничтожает все следы… — мгновенная догадка прострелила в голове, словно молния. Дьявол. Я, еле сдерживая вырывающая наружу злость, сцепил зубы и почувствовал, как они заныли от сильного скрежета. Это, бл***, значит, что несмотря на то, что те подонки один за другим подохли, за всем этим стоял кто-то еще. Осталась какая-то влиятельная тварь, которая поняла, что Вороны рано или поздно гарантированно выйдут на оставленный след, из-под земли достанут и закопают обратно.

— Настя, со сгоревшим архивом ничего уже не сделаешь, но электронная база — айтишники иногда шаманят лучше Копперфилда. Нужен специалист, профи, ас — я займусь этим. Нужен будет доступ к этой базе…

— Задача трудная, но не невозможная, Андрей…

Я быстро оделся и сбежал вниз. Открыв дверь автомобиля, рявкнул водителю, чтоб гнал в сторону дома. Мне нужно было срочно связаться с одним генералом, бывшим чекистом, у которого остались очень влиятельные связи. Я в свое время помог провернуть ему одно дело с недвижимостью, все как мы умеем — чисто, не пятная честного имени доблестного служащего КГБ. Хорошая услуга всегда дает возможность взаимной просьбы. Я был уверен, что все те движения, которые начались в управлении, можно будет если не пресечь, то хотя бы не дать концам уйти в воду.

Пиликнул сотовый. Чертов аппарат. Сегодня прям все хотят общения с Андреем Вороновым. Что в это раз?

Это было смс-сообщение о Максима. Его, бл***, занесло к Ахмеду. То, что он там, я знал точно — наша система определила местоположение еще час назад. Мы обсуждали такой ход как один из возможных, но Макс понесся туда именно сегодня.

Перечитал текст еще раз: "Я на месте. На связь выходим каждые два часа. Пошел вкушать разврат, если не ответил, значит все херово и разврат не заладился".

Какие к черту два часа? Я был на сто процентов уверен, что там уже началась потасовка. И самое паршивое то, что мы не знаем, какого уровня, объема и масштаба.

Я чертыхнулся и, про себя выдав в адрес этого засранца обширный запас матерных слов, набрал номер главы нашей службы безопасности.

— Русый, срочно отправляй людей в полной боевой раскладке на точку. Да, именно туда, откуда вы засекли сигнал. Окружайте сначала по периметру, не привлекая внимание. Вооружайтесь до зубов. Берем шумовые, газ, тепловизоры. Отбой.

ГЛАВА 16. Макс

Когда человек лишается зрения, он всегда впадает в панику. Ни потеря слуха, ни голоса, ни чувствительности не сводят с ума так, как потеря возможности видеть. Тьма — это страх, а страх — это слабость. Мы боимся больше всего того, чего не знаем.

Соглашаясь на это безумие, никто из игроков не представлял, на что себя обрекает. Пусть на несколько часов, но это будут бесконечные часы в кромешной тьме, когда твоим врагом становится все, что тебя окружает. Начиная с мелкого камушка, о который ты споткнешься, и заканчивая теми, кто на тебя охотится в этом персональном мраке.

Я знал, что это такое — полным мрак перед глазами. Испытал на себе. Когда в детстве в подворотне меня до полусмерти избили взрослые ублюдки за то, что отказался делиться добычей — украденным кошельком и часами. Нет, в этом не было ничего подлого, там иной мир, и выживает тот, кто сильнее. Мы и сами могли всей оравой разодрать голыми руками любого из них, попадись они нам на нашей территории. Я знал, что даже если и поделюсь, они все равно меня забьют, потому что промышлял не в своем районе, забрался на окраину города во время недельной ярмарки и пасся там несколько дней, пока не попался на глаза местным.

Да ладно бы просто попался — так еще и увел добычу из-под носа, орудуя быстрее хотя бы потому, что на меня, мелкого, никто внимания не обращал.

Когда они меня окружили, загнав в тупик из дворов, я кошелек скинул в водосток, чтоб им не достался, чем разъярил еще больше. Уже тогда был маленьким сученышем, готовым сдохнуть, но не отдать свое. Они били жестоко, по голове. Долго били. Ногами. Я вырубился, а когда очнулся, то меня окружала полная темнота. Я ползал по подворотне, натыкаясь на стены, и от боли в голове блевал собственными кишками, потому что не жрал несколько дней. Зрение вернулось спустя пару месяцев, и за это время я тысячу раз чуть не сдох, но именно тогда научился выживать при любых условиях. Жрать крыс, питаться на помойке гнилыми отбросами, попрошайничать в переходах метро и НИКОГДА ни с кем не делиться. Золотое правило — то что я взял в руки — теперь мое, и отнять это можно, только если я мертв. Я привыкал к тьме, переставал ее бояться, ведь все кошмары, которыми пугают детей в детстве, для меня ожили и не оставляли ни на секунду. Все демоны из-под кровати и из сумрака окружали меня круглосуточно. Они стали неотъемлемой частью повседневности. Когда каждый шорох воспринимаешь, как надвигающуюся угрозу. Это в фильмах и книгах все жалеют маленького слепого мальчика, а меня сторонились как чумного, гнали палками и собак натравливали. Только чаще всего собаки не трогали — полают и убегут. Животные лучше нас, людей. В этом я давно убедился. Особенно когда убил впервые и почувствовал наслаждение от собственной власти над чьей-то жизнью. Но это случилось намного позже, а тогда я был на грани смерти, подцепил воспаление легких и скорее всего так и сдох бы, если бы не все то же везение. Костлявой я не понравился с детства. Она меня десятой дорогой обходила. Даже когда я сам был не прочь прыгнуть в ее объятия.

Меня отловили менты. Я обустроился на заводском хозяйственном складе и думал там отлежаться, пока жар не спадет. Видать, сторож, неожиданно протрезвев за пару недель запоя, решил, что вор забрался. Тогда меня и определили в районную больничку.

Умный доктор с очень низким и прокуренным голосом сообщил, что у меня пневмония и что скорее всего я бы помер уже в ближайшие пару дней, назначил антибиотики и кучу разных процедур, а между делом сказал, что зрение ко мне вернется, но могут быть последствия в будущем. Желательно мне башкой не биться и вообще сильно не перетруждаться. Кого тогда волновало будущее? Я жил только настоящим. Отогретый, накормленный и вымытый, считал, что настал рай на земле и имя ему — сытость с теплом. Доктор не солгал, зрение вернулось, а все это время я жил при больничке в грязной каморке с ведрами, метлами и прочим инвентарем уборщицы Маруси, которая с разрешения того самого врача постелила мне там матрас и подбрасывала еды из больничной столовой после того, как меня выписали, продержав почти месяц на казенных харчах. Пожалела беспризорника ободранного. Она и сама там часто спала, прислонившись к стене в обнимку с бутылкой. Рассказывала о себе заплетающимся языком, а я слушал, как сказки на ночь, и засыпал под ее голос. Домой не ходила, потому что там сын с невесткой ютятся в однокомнатной. Мешала она им.

Я ушел, как только перед глазами появилась четкая картинка. Спустя несколько лет бабка Маруся нашла у себя дома конверт с деньгами, а врача перевели в крутую клинику в центр города. У меня всегда был девиз по жизни: "Ты никому и ничего не должен, но благодарным быть обязан". Баба Маруся спустя пару недель померла с перепоя, и денежки ее сыну-ублюдку достались, а врач по сей день в клинике работает и не ведает, за что ему счастье такое привалило.

Эти пару месяцев темноты я помнил всегда, иногда мне снилось, что я снова ползу на ощупь по той подворотне и размазываю пальцами собственную кровь и рвотные массы. Поэтому сейчас я понимал, что если не сниму гребаную повязку, то шансы мои не то что равны нулю, а их вообще нет. Ахмед, сука, узнал мелкую по моей реакции. Сопоставил имя и посчитал в уме "дважды два". Я не сдержался, когда увидел ее, бокал сам под пальцами треснул. Мог бы — лично бы скрутил ей шею.

И скручу, когда выберусь отсюда. Маленькая сучка даже не поняла, во что вляпалась. Сейчас даже думать не хотел, что ее связывает с мудаком Славиком и в каких они отношениях. Б***ь. Не много ли на нее одну сразу столько кобелей?

Кинула Ахмеду козырь, дура малолетняя, а тот и воспользовался. Я прикидывал, он сразу кончил, когда понял, что меня можно так унизить, или приберег оргазм на конец игры? Пожалуй, эта тварь ментально мастурбировала только от моих эмоций, когда я набивал цену, уже понимая, что мне придется принять участие в этой дряни. Ахмеду подвернулся шанс отомстить, убрать меня не своими руками и насолить Графу. Три в одном, б***. Джекпот, мать его, в виде очередной девки Славика. Которой оказалась родная сестра Графа. Меня только от одной этой мысли передергивало, что этот ублюдок кайфует от своего везения и считает нас лохами. Особенно меня, играющего по его правилам, в его игры.

Перед тем как спустится вниз, я послал смску Андрею:

"Я на месте. На связь буду выходить каждые два часа. Пошел вкушать разврат, если не ответил, значит все херово и разврат не заладился".

Пока что брату не обязательно знать, что Дарина здесь, иначе начнется заварушка, а я рассчитывал и сам выбраться, и войну не развязать. Не те времена сейчас. Нам с судом разобраться надо и с Беликовым, а не в новые проблемы лезть. Ахмеда можно потом порвать, когда на одну станет меньше.

Я рассчитал расстояние от линии старта до кромки лесополосы, не собирался расквасить себе голову о первые же деревья. Пусть я и любитель рискнуть, но не сегодня и не в этой ситуации. У самой полосы упал в траву и покатился по ней в сторону. Отдышался. Сука, как некстати, что нож спереди, а не сзади, но спалили бы. И как достать его? Жаль, я йогой в юности не занимался, а изучал другие науки от того же производителя, только вместо медитации — нирвана из женских стонов.

Нужно искать хотя бы одного выжившего идиота из нашего стада, наверняка парочка уже залегла неподалеку с разбитыми носами и лбами. Мне нужен живой, способный шевелить руками и мозгами. Я пошел в сторону леса как можно осторожнее, прислушиваясь к каждому звуку. В голове секундная стрелка время отсчитывает. Лучше бы вместо датчика часы дали с кукушкой.

Споткнулся, громко выругавшись, и тут же понял, что наткнулся на первого "везунчика". Пальцами угодил во что-то липкое — кровь. Не хило кто-то башкой о дерево приложился. Прислушался — не дышит. Скорее всего, уже труп, судя по количеству крови, череп себе проломил. Торопился и, как говорится, успел — прямиком на тот свет.

Я пошел дальше уже медленнее, натыкаясь на деревья. Остановился, когда где-то рядом послышались стоны. А вот и вторая жертва марафона, подающая признаки жизни. Это мне и нужно.

— Эй. Кто там? Живой?

— Кажется, ногу сломал, а так живой.

Я подходил все ближе, пока не споткнулся о парня, который громко застонал, даже захныкал.

— Я не хочу здесь умирать. Помоги мне.

— Тише ты. Не истери. Давай выбираться.

— Как? Я встать не могу. О корягу зацепился.

— Я помогу, если ты поможешь мне. У меня за поясом нож — достань, я освобожу руки тебе и себе потом дотащу до ручья и кину тебя в воду — отлежишься.

— Меня охотники добьют.

— Не добьют, если будешь тихо лежать, а не стонать, как баба перед оргазмом.

Я подкатился к нему, стараясь прислониться к спине и пока он шарил холодными руками у меня по животу, продолжая постанывать и всхлипывать, я думал о том, что никакой ручей его от пантер не спасет. Разве что только чудо, а чудес не бывает, не в этом гребаном мире, где живут такие твари, как Ахмеды и как я.

— Давай. Быстрее вытаскивай. За яйца меня не хватай — там не нож, а ствол другого назначения.

Он лихорадочно пытался достать нож, а я представил себе эту картину и почувствовал желание истерически расхохотаться. Я побывал в разного рода дерьме, но в такое, да еще и добровольно, никогда не ввязывался. Дешевый фарс с жалкими спецэффектами и фонтанами крови мэйд ин Ахмед-психопат только начался, а мне уже хотелось вернуться обратно и собственноручно удавить эту мразь.

— Откуда нож?

— Да какая разница. У нас времени в обрез.

— Вытащил, а теперь что?

— В землю воткни.

— Я повернуться не могу — нога болит.

— Мать твою, откуда ж ты такой взялся? Ножка, ручка болит. Давай через не могу.

— Меня заставили. Сестра моя у него. На наркоту, сука, посадил. Говорит, денег ему должна, если поучаствую — выпустит ее. Я не хочу тут умирать. Ты только не бросай меня, друг.

Нашел друга. Идиот наивный.

— А ты что, бегун какой-то или спортсмен?

— Компьютерщик я. Программист.

— И как ты выживать тут собрался? Перезагрузить жесткий диск в мозгах у охотников? Или обновить систему программного обеспечения у пантер?

— Больно как. Я жить хочу, — он меня, казалось, не слышит.

Я выматерился, пытаясь найти нож на земле, нашел, с трудом воткнул в землю, мысленно подсчитывая время. Веревку резал осторожно, чтобы не пораниться — помнил о пантерах и о запахе крови. Пока наконец не освободил руки. Сдернул повязку и посмотрел на пацана — твою ж мать. Совсем ребенок. Нахрен Ахмеду такой игрок? Но у этой мрази какие-то свои принципы отбора.

— Ну что? Освободился? — проскулил парень, тыкаясь лицом в землю и кусая губы.

— Нет, нож найти не могу, — соврал я, глядя на торчащую кость из переломанной голени, ветку, пробившую ногу насквозь и, судя по количеству крови, задевшую артерию. Не жилец он. Долго не протянет в таких условиях.

— Ну что?

— Освободился.

Я разрезал веревку на его руках и сдернул с него повязку. Он несколько секунд смотрел на свою ногу, а потом перевел взгляд на меня.

— Часа через два сдохну от потери крови.

Я молчал, оглядываясь назад. Сдохнет. Скорее раньше, потому что пантеры на него сразу выйдут.

— Либо пантера сожрет живьем, — подытожил он и снова всхлипнул.

— Не сожрет. Я тебя сейчас унесу отсюда.

Только куда нести? Да и времени у меня нет. Склонился к нему и тихо спросил:

— Давай от датчиков вначале избавимся. Разберешься в системе?

— Я попробую.

— Попробуй.

Я срезал свой датчик с лодыжки, подцепив ножом пластиковый ремешок. Протянул парню.

— Да выбрось его и все.

— Это оружие. Взрывчатка. Она понадобиться может. Отключи систему навигации, если сможешь.

Парень попросил нож и, пока он ковырялся в механизме, я оглядывался по сторонам в поисках укрытия для него, но ничего не увидел — ровная земля и деревья. До ручья еще чесать пешком, а с ним я далеко не уйду.

Где-то раздались крики, и я мысленно сбросил со счетов еще одного игрока.

— Готово. Навигатор отключил, взрывчатка работает от нажатия красной кнопки, но там не факт, что разорвет на куски, скорее покалечит.

— В стиле ублюдка Ахмеда, — подытожил я и в этот момент раздался вой сирены.

— Что это? — парень испуганно дернулся и тут же застонал, а я, резко выдохнув, понял, что больше не могу стоять рядом с ним, да и тащить на себе тоже не могу. Иначе вместе сдохнем, а мне нельзя. Я мелкой слово дал, что вернусь за ней.

— Ты же меня не бросишь? Эй. Не бросай меня, пожалуйста.

Он словно мысли мои прочел. Твою ж мать. Как же это херово — смотреть кому-то в глаза и понимать, что ни черта не можешь предложить. Прости, пацан. Это все, что я могу для тебя сделать сейчас.

— Не брошу. Видишь там дым? Кажется, дача Ахмеда горит.

— Где? — простонал он, оглядываясь назад, и в этот момент я полоснул его по горлу, удерживая, не давая вырваться. Потом осторожно положил в траву и глаза прикрыл, вытер нож о штанину. Медленно выдохнул, глядя на парня. Не повезло бедняге, и я помочь не смог. Разве что от страданий избавить.

Ахмед говорил, что по всей лесопосадке натыканы камеры. Что там по времени? Где эти твари?

На игру отвели полтора часа. Пока они там будут бегать — я тихо-мирно дойду до финишной, если только меня не опередят. Разве что самому из жертвы стать охотником.

В этот момент позади что-то хрустнуло, и я замер, медленно оглядываясь — а вот и первая проблема. Огромная пантера стояла позади меня и принюхивалась к воздуху. Я нащупал нож за поясом и датчик у себя в кармане. Нихрена я с ней не сделаю — эта тварь меня перекусит на раз. Но пантера и не думала нападать, она узрела свое пиршество и теперь, крадучись, подбиралась к еще теплому трупу паренька.

Я видел в этой жизни достаточно дряни и трэша, но даже меня замутило, когда она с рычанием впилась парню в ногу и принялась яростно вертеть головой в попытках отодрать кусок. Судорожно сглотнув, я сделал шаг назад, под подошвой треснула ветка, а я покрылся каплями холодного пота, завидев другую пантеру, которая спешила разделить жуткую трапезу. Медленно, очень медленно, я пошел спиной, стараясь не побежать, не делать резких движений, выходя за черту лесополосы. Издалека послышался лай собак. Сука Ахмед. Тупая, но догадливая сука. Увидел, чем увлеклись кошки, и решил, что пантеры — это слишком просто. Не рассчитал, либо изначально так задумал. На мясе, ублюдок, сэкономил. Вполне в его стиле.

А вот теперь и начнется гонка. Я надеялся, что запах крови парнишки перебьет мой собственный и псы проскочат мимо, но просчитался. Сразу две псины неслись ко мне, высунув языки и загребая лапами землю. Вот сейчас станет жарко. Они набросились вдвоем почти одновременно и повалили меня на землю. Одна из них нависла надо мной, клацая клыками в миллиметрах от моего лица. Я тут же вспорол ей брюхо и провел лезвием вверх, глядя в налитые кровью глаза. Псина заскулила, заваливаясь на бок, пока другая впилась клыками в мою левую руку и яростно трепала ее. От боли перед глазами поплыли разноцветные круги. Я ударил зверя между глаз кулаком, но он не разжал челюсти, и тогда я со всей дури всадил нож ему в глаз, стряхивая с себя.

Рука тут же занемела и вспыхнула огнем. Я откинулся на спину, тяжело дыша. Отодрал рукав, осматривая рану. Вены не задеты — жить буду. Надеюсь, псины привиты от бешенства. Вдалеке уже слышался лай с рычанием, крики о помощи, а потом и жуткие вопли. Меня передернуло, когда я представил себе, что там сейчас происходит. Кому-то повезло намного меньше, чем мне. Если б не нож, я бы сейчас стал ужином для ротвейлеров Ахмеда. Встал на ноги и пнул мертвого пса носком ботинка. Сука, вывел мне руку из строя.

Где-то потрескивала рация, и я затаился, прислушиваясь, потом взобрался на дерево, выжидая и стараясь не думать о боли в руке, которую начало подергивать. А вот и охотники. Как проклятия Египта, одно за другим. Хорошо, что Азиат саранчу не разводит.

Несколько псин прошмыгнуло внизу, направляясь к месту трапезы пантер, а я медленно выдохнул, всматриваясь в фигуры людей с ружьями, бегущих следом. Они остановились у трупов собак, оглядываясь по сторонам.

— У кого-то из этих уродов было оружие. Того пацана тоже зарезали до того, как кошки им поужинали.

— Пантер уже загоняют обратно. Ахмед решил, что это неудачная затея — зато покормил, сука жадная.

Мужики заржали.

— Хорош скалиться. Вы мне лучше скажите, как у одного из них нож оказался?

— А хрен его знает. Всех досмотрели перед стартом.

— Плохо смотрели. Давайте в лес. Он не мог далеко уйти. Свиридов, осмотрись тут и отчитайся Ахмеду. У нас осталось восемь мишеней, и все двигаются в направлении оврага. Разделимся, прочесывайте местность — раненых добить. Ахмед приказал живых не оставлять.

Они побежали дальше, а тот, кого назвали Свиридовым, остановился прямо под моим деревом и, достав сигарету, закурил.

— Ага, щас я тебе тут с лупой лазить буду. Умник, бл***.

Он включил рацию.

— Ахмед Айдинович, восемь трупов на данный момент. Трое выбыли еще в начале игры, остальных мы сами сняли. Этого не нашли. Углубляемся в лес. Пантеры жрут падаль, а псы сбились со следа из-за запаха крови. Парочку псин кто-то подрезал.

— Что значит, кто-то подрезал, мать твою? Кто?

— Да не знаем. Не нашли еще.

— Еще одно твое "не знаю" и я сам тебе яйца отрежу. Искать.

— Понял. Ищем. Сразу доложу.

Я думал всего лишь несколько секунд, а потом спрыгнул прямо на него, тут же всадил ему нож в горло по самую рукоять. Охотник завалился на спину, а я точным движением вогнал лезвие сначала в один глаз, потом в другой. На секунду замер, понимая, что оставил метку по привычке, что было недостаточно просто убить.

Я вытер кровь с лица тыльной стороной ладони и подхватил рацию с земли.

— Привет, Ахмед, дорогой. Узнаешь? Я тут тебе автограф оставил. Все по-честному — ты же не обидишься?

В рации воцарилось молчание. Переваривает, видать.

— Ты смотри. Оказывается, жив? А я-то думаю, кто там с ножом по лесу бегает?

— Твоими молитвами. Как там мой приз поживает?

— Рядом сидит, шампанское пьет, слезы по щекам размазывает. Думала, ты умер. Изрыдалась вся, даже мне жалко стало. Как думаешь — утешить или пусть плачет?

— Пусть плачет. Целее будет. Привет передавай. Умирать пока не собираюсь. Давай, дорогой, тут псы твои рыскают — мне пора.

Глянул на бирку, пришитую к камуфляжной куртке охотника:

— Свиридов Н. С. просит заказать панихиду за упокой его души.

— Ты правила игры нарушил, дорогой — с раздражением сказал Ахмед.

— Ну что ты? Разве в твоих правилах говорилось, что я не могу по дороге найти оружие и использовать? Или не говорилось, что она без правил?

— Смотри, чтоб и я свои не нарушил, Зверь, и слегка не потрепал твою девочку.

— Ахмед, я же выберусь и сам лично тебе глаза вырву голыми руками. Ты знаешь — слов на ветер не бросаю.

— Ты сначала выживи.

— А ты сначала похорони меня, а потом правила свои нарушай. Пока я жив, не дергайся, иначе я эту охоту превращу в твой личный апокалипсис.

— Ты, главное, не нервничай, Зверь. По сторонам смотри и молись. Твой апокалипсис намного ближе, чем мой.

— Ну ты так не обольщайся — ведь я уже добыл военные трофеи. Например, ружье Свиридова Н.С. Как думаешь, насколько быстро начнут редеть ряды твоих охотников и игроков?

Отключил рацию и сунул за пояс. Обыскал карманы охотника, нашел пачку сигарет, зажигалку, коробку с патронами и лейкопластырь с бинтом. То, что доктор прописал. Перебинтовав руку, я поднял ружье и побежал в лес. Вот теперь поиграем и поохотимся. По моим правилам.

ГЛАВА 17. Дарина

— Значит, не знаешь его?

Ахмед откинулся на спинку стула и закинул в рот маслину, медленно жевал ее, глядя мне в глаза, потом выплюнул косточку в кулак и бросил ее в тарелку. Он молчал довольно долго и пристально меня рассматривая, как под лупой, и совсем не так, как час назад. Я бы даже не назвала это интересом, а скорее едким любопытством. Больное любопытство с лихорадочным блеском в зрачках.

После начала игры он увел меня в дом, в огромную комнату с экранами на стенах и стеклянным столом посередине. Вычурная роскошь и белоснежность этого дома мне не нравилась, и я нервничала только от этого цвета. Мне казалось, что под краской и обоями — гниль с трухой, как в вонючей яме или пересохшем колодце, который замаскировали очень тщательно и умело. Страх за Макса моментами накрывал меня паническими атаками безумия, и я начинала дрожать, как от озноба, в тот же момент покрываясь каплями пота. В такие моменты больше всего сводит с ума бессилие. Я ничего не могу сделать… да и не смогла бы. Это не моя игра, а гонка на выживание, где жизни нас обоих зависела только от Макса. И я молилась… да, я молилась, чтобы мой Зверь оказался самым жестоким и страшным из всех. Потому что здесь нет места жалости. Или он их, или они его. С каждой секундой все больше понимала, во что ввязалась и чем это может закончится. Я никогда себя не прощу, если…

— Ты глухая? Откуда знаешь Зверя?

Наконец, я все же ответила, стараясь не смотреть в эти страшные глаза, которые напоминали мне змеиные. Он словно раздумывает, стоит ли отравить меня ядом и сожрать, или пока повременить.

— Не знаю. Я вообще всех вас впервые вижу.

Он усмехнулся и, взяв еще одну маслину, протянул мне, но я отрицательно дернула головой, сильно сжимая свои плечи и глядя на шипящие экраны. У меня не хватало силы воли попросить включить изображение, а он и не торопился, потому что то и дело поглядывал на экран своего планшета, следя за игрой именно там. В этот момент раздался треск в его рации, и Ахмед вышел с ней на веранду, плотно прикрыв за собой дверь. А я с трудом сдерживалась, чтобы не удариться в истерику. Кажется, я выпила уже бутылку шампанского, но меня сейчас не брало спиртное. У меня внутри кровь в лед превратилась. Вздох дается с таким трудом, что каждый раз, когда звонил его сотовый, или он всматривался в экран планшета, я готова была закричать. И молчала. Мне казалось, что я не имею права бояться при нем. Не имею права показать, что сомневаюсь в Максе. Это как предать его или признать слабость. Пусть даже этот ублюдок не знает, что Макс для меня значит. Зато я именно сейчас осознала, ЧТО он для меня значит… Не хочу дышать этим воздухом без него, не хочу без него ничего. Потому что для меня не наступит "завтра" и "послезавтра", если Макс не вернется. Потому что жить я начала только тогда, когда он забрал меня с собой из прошлой жизни в новую. Посмотрела ему в глаза тогда на дороге и начала жить, чувствовать, верить. До этого меня, как личности, не существовало.

Я еще никогда и ни за кого не боялась. Истинное значения страха осознаешь только тогда, когда есть, что терять. Когда боишься не за себя, а за того, без кого собственное существование может потерять смысл. Я бы никогда не призналась себе раньше, что Макс и есть этот самый смысл и все, чего я добивалась день за днем, каждая перемена во мне, каждая победа были ради него и для него. Моя болезнь им росла вместе со мной, развивалась, крепла, взрослела. Иногда люди клянутся кому-то в любви, говорят, что это навсегда и навечно. Я не знала, как долго я буду сходить с ума по этому мужчине, не знала, буду ли любить его спустя год и спустя десять лет. Но я точно знала, что никого и никогда не смогу любить так как его.

И пока тикали настенные часы, мне казалось, я медленно схожу с ума. Напряжение граничило с болью, и у меня болел каждый нерв. Я боялась потерять свой смысл просыпаться с утра и просто жить, боялась потерять себя саму, потому что мне казалось, что я вся заключалась в нем. Не станет его — не станет и меня. Будет кто-то другой… но уже не я.

Когда Ахмед вышел с веранды, я перевела на него взгляд, все еще чувствуя, как вместо часов стучит мое сердце. Он вдруг спросил у меня самым обыденным тоном, словно наш разговор не прервался на несколько минут:

— То есть, если я скажу, что он сдох еще в самом начале игры ты не расстроишься. Скажу, что его загрызла моя пантера и мне принесли его голову в картонной коробке. Ты бы хотела на нее посмотреть?

Это было настолько неожиданно, что я невольно всхлипнула и вскочила со стула, опрокинув бокал с шампанским. Ахмед расхохотался так громко, что у меня заложило уши. Я с трудом сдержалась, чтобы не наброситься на него и не выцарапать ему глаза.

— Вы лжете, — крикнула я, чувствуя, как сердце пронизывает острыми покалываниями, словно тонкой иглой и насквозь. Очень болезненно и невыносимо.

Я бы почувствовала. Как бы это абсурдно ни звучало, но я бы точно почувствовала.

Я бы дышала иначе, если бы с ним что-то случилось. Как когда-то три года назад.

Вскочила среди ночи и поняла, что дышать не могу. И болело в груди пока не нашла и не увидела… Потом он сам перекрыл мне кислород.

— А почему ты так нервничаешь, девочка? Может, хватит играть? Притом, играть паршиво. Дарина Воронова собственной персоной. А Граф знает, что вы с его братом любовники?

В этот момент я выдохнула и обессиленно села на стул. Он жив. Вот в этих змеиных глазах я ясно вижу, что Макс жив. Иначе они не сверкали бы такой ненавистью, и он не источал бы столько яда, а праздновал бы свой триумф. Радость врага намного страшнее ненависти.

— Мы не любовники, — тихо сказала я, стараясь не дрожать и успокоиться.

— Еще нет? Странно… обычно я не ошибаюсь. А искры так и летят. Что ж Зверь оплошал-то так?

— Не лезьте не в свое дело, здоровее будете.

Теперь он склонил голову к плечу и прищурился. Если бы я сейчас не думала только о Максе, у меня бы точно от этого взгляда пошли мурашки по коже. Но я лихорадочно себе представляла, что происходит там, в этом проклятом лесу.

— Угрожаешь?

— Зачем мне угрожать, если вы и так все знаете.

Я смело посмотрела на Ахмеда и чтобы показать, насколько я уверена в себе, съела маслину. Косточку выплюнула прямо на пол и, увидев, как он поморщился, нагло вздернула подбородок.

— Думаешь, твой рыцарь выиграет и спасет свою прекрасную принцессу от злого дракона? Все еще веришь в детские сказки?

А теперь усмехнулась я, притом искренне.

— Нет. Это вы все еще верите в детские сказки. Я вам расскажу совсем другую — в которой скорее мой злой дракон сожжет ваш белоснежный замок дотла и сожрет вас вместе с вашими рыцарями, псами и с разукрашенными принцессками.

Улыбка пропала с его лица и взгляд блеснул яростью.

— Ауч. А девочка умеет кусаться. Ради тебя? Какая самоуверенность. Я бы сказал, детская наивность. Мы же об одном и том же драконе говорим? И если на то пошло, то для начала твоему дракону нужно выжить в моем страшном лесу с дикими псами и страшными охотниками, а это довольно проблематично.

— Ну, на то он и дракон, чтобы справляться с теми проблемами, с которыми не справятся тупые псы и жалкие охотники.

Ахмед снова расхохотался, но в этот раз смех звучал довольно фальшиво. Его злило, что я не боюсь… А я боялась. Сильно. До безумия. Но не его. Я боялась за Макса, и я не идиотка, чтобы не понимать, насколько Ахмед прав, и что у Зверя почти нет шансов.

В этот момент забежал Рустам.

— Ахмед, надо поговорить. Срочно.

Они вышли на веранду, а я вцепилась себе в плечи с такой силой, что почувствовала, как ногти вспарывают кожу. Что-то там случилось. Что-то такое, от чего этот проклятый Ахмед сейчас машет руками и надвигается на своего помощника, как хищник, готовый его разорвать на части.

Меня по-настоящему морозило. Возможно, из-за кондиционеров, но скорее всего, от нервного напряжения. Не выдержав, я встала со стула и, стараясь не шуметь, приблизилась к дверям веранды, прижалась спиной к стене, вслушиваясь в их слова, заглушаемые воплями разгоряченных гостей на улице и орущей музыкой.

— Шесть охотников и семь игроков. Ахмед. Они все мертвые. Он выкалывает им глаза. Психопат гребаный. Надо останавливать эту херню.

Ахмед зашипел на Рустама, уже не скрывая ярости.

— И что? Что, мать твою? Пусть выкалывает, если они такие безмозглые идиоты. Там еще три охотника и два игрока. Ставки растут.

— Гости в шоке, Ахмед. Надо завязывать. Закруглять эту мясорубку, пока не поздно.

— Они знали, что не в кукольный театр пришли. Они хотели мясорубки — пусть смотрят.

— Но они ставили на… — шум с улицы заглушил имя, — а не на этого маньяка.

— Мне пофиг. Убери его. Возьми еще людей, псов. Принеси мне его башку.

— У нас два пса. Два. Он перерезал их как свиней. Нахрена ты втянул его? Зачем? Отдал бы ему эту соску, и пусть бы трахал ее где-то в одной из комнат, а мы бы спокойно окончили игру и собрали сливки со ставок.

— Я хочу его голову. Я хочу, чтобы это произошло в игре и никак иначе. Этот ублюдок мне три сделки сорвал. Я хочу, чтоб он сдох. Тебе понятно? Надо будет — сам возьмешь ружье и будешь скакать между деревьев. Отправь туда Эдика. Он знает, что делать. Пусть зачистит там всех. А теперь пошел вон. Докладывай мне каждые десять минут, что происходит.

— И еще… там наши засекли несколько машин на окружной. Направляются в нашу сторону. Номера знакомые… засняли на камеры наблюдения.

— Покажи.

Я быстро вернулась на место и сильно сжала пальцы в кулаки, до хруста. Сердце колотилось, как бешеное. Мне казалось, что оно разорвет мне грудную клетку, или я задохнусь к чертовой матери. Они вместе куда-то ушли, а я, тяжело дыша, глотала слезы, то сжимая, то разжимая пальцы. Оглядываясь по сторонам и понимая, что заперта в этой стеклянной клетке. Посмотрела на часы — до конца игры оставалось менее получаса. И каждая минута превратилась в тысячелетие. Я становилась старше… нет, я просто взрослела за это время на одну жизнь. Мне начало вонять смертью. Никогда раньше я не чувствовала ее запах так отчетливо, как здесь и сейчас. И если мне ею воняло, то за Максом она шла по пятам. По моей вине. В каждую из этих секунд могло произойти ужасное — и он просто не вернется оттуда. Из этого Ада. Из ловушки, в которую я затащила нас обоих. Я уже догадывалась, что попала в логово к врагу. Что дала Ахмеду те козыри, которых у него никогда бы не появилось, не приди я сюда. Я влезла в серьезную игру, и то, что происходит на экранах, скорее одно из ее действий, но никак не она целиком. Я заставила Макса играть по их правилам. И, возможно, не только Макса.

Когда Ахмед снова вернулся и сел за стол, он был совершенно спокоен. Слишком спокоен. Налил себе коньяк и пристально посмотрел на меня. Долго смотрел. И я не знала, о чем он думает, но догадывалась. Смертью завоняло еще отчетливее. Он принес эту вонь с собой. Мне стало страшно. Его спокойствие. Оно заставило меня в панике дышать еще быстрее. В горле пересохло, а пот градом покатился по спине.

Ахмед продолжал смотреть, а потом вдруг схватил меня за руку и придавил к столу с такой силой, что хрустнули пальцы, и я вскрикнула от боли.

— Это ты дала ему нож, сука?

Я пожала плечами, сильно сжимая вилку другой рукой. И в висках запульсировала секундная стрелка. Вот теперь этот раунд подходит к концу.

— Когда закончится игра — я вспорю тебе живот этим самым ножом, и пока ты будешь истекать кровью, а твои кишки расползаться по полу у моих ног, я буду тебя трахать. Потом все мои люди тебя оттрахают. А потом тебя дожрут мои псы. Костей не останется.

Он грубо потянул меня к себе и, взяв за затылок, придавил лицом к столешнице.

— Или мы можем поиграть вдвоем в еще одну игру — ты разденешься, опустишься на колени и отсосешь у меня, а я сниму это на видео. Если мне понравится — твой дракон останется жив.

— Мы не будем играть в ваши игры, — прохрипела я. — У вас псов не останется гораздо быстрее, как и людей, — и со всей силы воткнула вилку ему в руку. Вскочила со стула, опрокинув его, и отступила назад.

Ахмед взвыл, срывая маску и ругаясь на своем языке. Лицо исказилось до неузнаваемости, но не от боли, а, скорее, от ярости. Выдернул вилку из тыльной стороны ладони и, сильно сжимая ее окровавленными пальцами, пошел на меня.

— Думаешь, схватила черта за яйца? Думаешь, меня волнует эта гребаная игра? Да я тебя, суку, исполосую прямо здесь и сейчас.

Я смотрела на него расширенными от ужаса глазами, продолжая отступать к веранде.

— Испугалась? Как думаешь, что я успею с тобой сделать за оставшиеся десять минут игры? Или считаешь, что твой дракон справится со всеми моими людьми? Ты правда такая идиотка?

Я наткнулась на стену и сильно сжала челюсти, глядя, как он приближается ко мне с этой вилкой и бешеным взглядом. Нет, я, к сожалению, так не считала.

— Ахмед. Оставь ее.

В комнату ворвались Марат и Рустам.

— У нас, бл**ь, проблемы. Нас окружили со всех сторон люди Ворона, а Зверь дошел до финиша и идет сюда.

Ахмед резко обернулся к ним, дернул меня к себе с такой силой, что я подвернула ногу и повисла у него на руке.

— Ты же сказал, что Эдик пошел по его следу, мать твою.

Рустам судорожно сглотнул слюну и, быстро посмотрев на Марата, хрипло сказал:

— Эдик мертв. Болтается на финишной ленте. Прямо у болота. Зверь заманил его в трясину, а потом пристрелил. Тело повесил напротив камер. Посмотри сам.

Ахмед с тихим рычанием погнул вилку, потом схватил меня за волосы и потащил на веранду. Гости стояли в полной тишине и смотрели на экраны — там, на красной ленте, перекинутой через ветку дерева, раскачивался труп мужчины в камуфляжном костюме с залитым кровью лицом. Словно насмешка, в кадр попадала сама лента, а на ней белыми буквами написано "финиш".

Но я уже не смотрела на экраны — я увидела Максима. Он приближался к дому со стороны леса, слегка прихрамывая, с ружьем в одной руке и окровавленным ножом в другой. Гости притихли, они тоже смотрели на него. А у меня колени начали подгибаться.

— У нас за воротами несколько тачек с Воронами, Ахмед, — тихо сказал Марат. — Если он отсюда не выйдет — начнется бойня.

Но я слышала его, как сквозь вату. Я на Макса смотрела, как он проходит мимо гостей, и те шарахаются от него, как от прокаженного. В каком-то мистическом ужасе, словно от смерти. Он и был похож на смерть. Бледный, даже издалека видно, насколько. Перепачканный кровью, в разорванной рубашке. Захотелось закричать, но крик застрял где-то в районе сердца. Ахмед прижал вилку к моему горлу.

— Не дергайся, тварь. Марат, скажи нашим, чтоб ему дали подняться. Не стрелять.

Тот что-то рявкнул на своем языке в рацию, а Ахмед продолжал царапать мою кожу вилкой. Музыка смолкла, и я слышала только биение своего сердца. Когда дверь открылась и Макс зашел в комнату, я громко всхлипнула, но Ахмед сильнее сжал меня под ребрами. Максим остановился в дверях, и я, тяжело дыша, смотрела на его лицо и чувствовала, что именно сейчас готова разрыдаться, но что-то останавливало меня. Что-то в его взгляде. Страшное. Нечеловеческое. Никогда его таким не видела. Он смотрел на них на всех исподлобья. Словно готов разорвать на части голыми руками… и самое жуткое, что я в этот момент ни на секунду не усомнилась в том, что он может это сделать. Он не в себе. На какой-то тонкой грани перед окончательным безумием… у него в зрачках жажда их смерти. Не из мести. А именно азарт убийцы… он все еще там. В том лесу. Прикидывает, как быстрее уложит каждого в этой комнате, и по тому, как дрогнула рука Ахмеда, поняла, что это чувствую не только я.

— Тише, дорогой. Не надо нервничать. Опусти ружье. Ты честно выиграл. Умница, — проговорил Ахмед, разжимая руки и выпуская меня, — твой приз цел и невредим. Зачем нам ссорится и начинать войну? Ахмед всегда играет по-честному.

Он толкнул меня в спину, а Макс молчал, не шелохнулся. Я бросилась к нему, обняла рывком и тихо заскулила протяжным "ммммм", уткнувшись лицом ему в грудь. Его сердце билось с бешеной скоростью у меня под щекой.

И я наслаждалась этим стуком, еще не позволяя себе разрыдаться. От облегчения внутри все сжалось в судорожной агонии радости — он жив. Я вдыхала его запах, смешанный с потом, кровью и сигаретами. Дрожала от сумасшествия. Не веря, что это конец. Что он здесь. Рядом. Пришел за мной. Пришел, как и обещал. Прижалась к нему всем телом, но Макс не обнял меня. Так и продолжал смотреть на них. Наконец отшвырнул нож, и Марат с Рустамом вздрогнули.

— Деньги на мой счет переведешь. Славика мне отдашь. Я сам скажу, где и когда.

Потом грубо схватил меня под руку.

— Пошли.

* * *

Макс молчал всю дорогу, а я смотрела на него, и слезы катились по щекам сами, застилая глаза. Потянулась, чтобы вытереть кровь с его скулы, но он отшвырнул меня обратно на сиденье, продолжая смотреть на дорогу. Он в каком-то странном и показном спокойствии. Похож на робота, а не на человека. Только руки слегка подрагивают, и сбитые костяшки пальцев кровоточат. Я не хотела думать о том, что там было. Не хотела думать о том… что он был вынужден делать, чтобы вытащить нас оттуда. Я только чувствовала дикое напряжение, повисшее в воздухе, и его состояние. Он не здесь. Не в этой машине. Он там. И его все еще трясет от выплеска адреналина. Врубил музыку, закурил. От громкого звука начали болеть уши, пульсировать в висках. Басы грохотали даже в легких и в сердце. Только у меня внутри все грохочет намного оглушительнее. Инстинктивно понимаю, что сегодня все изменится для меня.

Мне нечего было сказать в свое оправдание. Ни единого слова. Все прозвучит жалко и ничтожно. Одного "извини" мало. Да и не нужно оно ему. Не услышит. Если бы дал к себе прикоснуться. Если бы посмотрел на меня… Но он не смотрел. Только скрежетал сжатыми челюстями. В какой-то момент мне даже захотелось наброситься на него, тряхнуть несколько раз, закричать, разрыдаться, но я не смела. Как ребенок, который совершил ужасную ошибку и знает, что последует наказание, я молчала.

Даже не спросила, куда мы едем. Не следила за дорогой. Только на него. Жадно и нагло, пожирая каждую черту лица и чувствуя, как уносит, как монстры внизу живота сходят с ума и рвутся наружу. Смотрела на этот заострившийся профиль и четкую линию губ, на желваки, играющие на скулах. На царапины, ссадины… раны на руке и на бинт, пропитавшийся кровью. Слезы сами по щекам бегут, я даже их не смахиваю. Моргнуть боюсь. Мне кажется, что взмах ресниц что-то изменит в этой тишине, и станет еще хуже. Ему. Потому что Максу плохо. Я это кожей чувствую, каждой порой. Он взорвется. Вопрос времени, когда и как, и не убьет ли меня взрывной волной.

Макс вдруг резко затормозил, паркуясь, и меня качнуло вперед. Он, так же молча, вышел из машины, обошел ее, распахнул дверцу с моей стороны и вытащил меня за руку. От прикосновения подогнулись колени и по телу прошла волна электричества. Мелкие, острые разряды, сквозь кожу к оголенным нервам.

Только сейчас увидела, что мы возле его дома. Привез к себе.

Лифт не работал, и мы поднимаемся по лестнице. Он ведет, а я иду покорно следом, и сердце бьется во мне везде. Я вся стала сплошным сердцем, которое стучало в такт каждому шагу. Держит за руку крепко, замком сцепив пальцы, до боли.

Макс открыл дверь ключом, пропуская меня вперед. Потом закрыл ее за нами. Я так и стояла позади него, прижавшись к этой двери спиной, не решаясь войти.

— Прости, — очень тихо, почти неслышно. Скорее себе, чем ему.

Он бросил ключи на комод и вдруг резко повернулся ко мне и ударил по щеке так сильно, что голова склонилась к плечу, а волосы упали на лицо. Во рту появился металлический вкус крови. Я молча смахнула волосы, вытирая разбитую губу, прижала к щеке ладонь, глядя на Макса сквозь туман слез и какого-то неестественного возбуждения.

Замахнулся снова, и я зажмурилась, когда его кулак врезался в дверь над моей головой. Медленно открыла глаза и вздрогнула всем телом, увидев его лицо настолько близко — смотрит мне в глаза, опираясь рукой на дверь. Очень бледный, как мел, и взгляд все тот же — тяжелый, исподлобья, только теперь к нему добавился лихорадочный блеск. А у меня от его близости крышу сносит и мурашки бегут по коже. Страшно и горячо. Жжет каждый вздох, и кислород потрескивает разрядами электричества. Я слышу этот треск, я его впитываю порами, он меня изнутри поджигает и горло дерет, как от жажды. Макс опустил взгляд на мои губы, которые я тут же нервно облизнула, потом на шею и на грудь.

Поднял руку и разодрал платье от горла до пояса. Мелкие пуговицы покатились по полу, как бусины. Я всхлипнула и сильнее вжалась в дверь. Смотрит на кружевной лифчик, а у меня соски от этого взгляда сжались до боли и задрожали колени. Рванул чашечки вниз обеими руками, обнажая грудь. Я дернулась, но Макс схватил меня за горло, не давая пошевелиться.

— Поздно. Вот теперь уже поздно.

Посмотрел снова мне в глаза, и я задохнулась… Никогда не видела такого взгляда — голод и безумие. Дикость в чистом виде. Зрачки расширены, и в них мое отражение. Его трясет. Я эту дрожь не только чувствую, я ее вижу, а он и не скрывает. Словно убить хочет и сожрать одновременно. Дышит очень громко, со свистом. И адреналин в моих венах превращается в кипящую лаву, дымится кожа. Голод передается мне… до боли внизу живота, до лихорадки. И я уже слышу это рваное дыхание в унисон. Наше дыхание. Только мне все еще кажется, он не со мной. Видит меня, слышит, чувствует, но он не со мной. Мне страшно от этого взгляда. Похоть в нем граничит с одержимостью и ненавистью, а ладонь на моем горле сжимается все сильнее. Он уже не может остановиться. Такой момент ощутим на физическом уровне — когда действительно уже поздно, а за спиной мосты не просто горят, они полыхают, и я это пламя необратимости в расширенных зрачках вижу. Перехватила его руку за запястье, когда дышать стало невозможно. Вот он, Зверь. Сейчас я его видела во всей красе лично. От Макса не осталось и следа, только животные инстинкты и трепет ноздрей, словно принюхивается к добыче, прежде чем ее разорвать. И с ужасом понимаю, что не боюсь. Я хочу его. Именно такого, дикого и страшного. Хочу это безумие. Он его обещает мне взглядом, которым пожирает мою грудь с напряженными сосками, сжимая челюсти и тяжело дыша.

— Игры закончились, — сказал хрипло и, подхватив меня за талию, понес в спальню. Распахнул дверь ногой, швырнул на постель прямо в туфлях. Я инстинктивно попыталась приподняться, отползая назад, но Макс схватил за лодыжку и подтащил к себе. Содрал с себя рубашку, глядя на меня голодным взглядом, от которого я быстро лечу в пропасть, и дух захватывает от этой скорости. Набросился на меня, задирая подол платья на талию, срывая трусики, раздвигая мне ноги коленом. Быстро, грубо в дикой лихорадке. Я не сопротивлялась, но в груди нарастал вопль отчаяния. Он же не со мной сейчас. Он в себе. Он в своей жуткой тьме. Меня там нет, а я хочу быть там с ним. Сжала руками его лицо.

— Посмотри на меня. Максим, посмотри на меня, пожалуйста.

Но он перехватил мои руки, завел их за голову, наваливаясь всем весом, обездвиживая, лишая возможности вздохнуть, расстегивая ширинку, глядя остекленевшим взглядом на мою грудь. Он не похож на себя, скорее напоминает загнанное одичавшее животное, готовое разодрать все живое вокруг.

— Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя. — В последней попытке достучаться, но уже смирившись с неизбежным. Потому что это ОН. Потому что хотела его любым, и даже таким.

Потянулась к его губам, всхлипывая, обвивая его бедра ногами. Жадно поцеловала с отчаянием, отдавая слезы и прерывистое дыхание. Не отвечает, пытается отвернуться, вдавливая меня в постель.

— Я люблю тебя… Хочу тебя… все равно, как… Мне все равно, как. Люблю тебя. Слышишь? Поцелуй меня, пожалуйста. Маааксииим.

Снова к его губам, со стоном кусая за нижнюю. Замер, натянутый, как струна, дрожащий, взмокший от пота. И вдруг скользнул ладонью по моему лицу, сжал пятерней за щеки, всматриваясь в мои глаза, а я сквозь слезы смотрю на него.

— Твоя. Понимаешь? Я — твоя. Вся.

Несколько секунд тишины, и я вижу, как меняется его взгляд, такой же безумный, но в нем исчезает эта дикая ненависть. Отпустил мои руки и провел большим пальцем по моей щеке, размазывая слезы.

— Нет… пока не моя, — хриплый голос, задыхается вместе со мной, коснулся моих губ, слегка оттягивая нижнюю и в тот же момент сильно сжимая другой рукой за затылок, — но сейчас станешь моей, маленькая. Потому что я, бл**ь, уже нихрена не контролирую. Я хочу сожрать тебя. Сейчас.

— Сожри меня, — смело обхватывая за шею и притягивая к себе, — сейчас.

Набросился на мой рот, и я с рыданием ответила на поцелуй, зарываясь в его волосы обеими руками, прижимаясь к нему голой грудью, вздрагивая от прикосновения к коже, под которой все мышцы — та же сталь, только раскаленная и обжигающая. Его рука скользит по моей шее, ключицам, ниже, лаская, обхватывая грудь ладонью, дразня сосок большим пальцем. Мой стон ему в губы, и в ответ Макс уже терзает мой рот иначе, проникая в него языком, сплетая с моим, заставляя застонать снова, и теперь трясти начинает меня… когда его пальцы гладят внутреннюю поверхность бедра, неумолимо поднимаясь вверх. Я тихо всхлипываю, ожидая. Зная, что они могут со мной сделать. Макс жадно целует мой подбородок, скулы, шею, опускаясь ниже, к груди, обхватывает горячим ртом сосок, слегка прикусывая, заставляя взвиться, прогнуться ему навстречу. Мне больно от нетерпения и предвкушения. Ядовитая, сладкая боль, от которой все плывет перед глазами, как от кайфа. Моя точка невозврата уже давно пройдена, и каждое прикосновение нагнетает тот самый взрыв, от которого я буду громко кричать в его руках. Я так близко к этому безумию. Хватаю воздух открытым ртом, чтобы выдыхать стоны и дикую жажду получить в этот раз все.

Чувствую пульсацию внизу живота, между ног, где так мокро и горячо сейчас. Адское нетерпение с тихими просьбами и в то же время желание сильно сжать ноги, спрятаться от наглых пальцев, от дикого взгляда. Противоречие, в котором уже давно победило желание принадлежать ему немедленно. Позволить и отдать все, что захочет.

В ту же секунду чувствую его пальцы на дрожащей плоти. Да. Хочу его пальцы. До безумия. До сумасшествия хочу, чтобы касался меня, брал ими, как тогда на капоте его машины. Доводил до агонии. Хочу их больно и глубоко. По-настоящему и безжалостно. Чтобы ласкали до изнеможения.

Жалобно попросить еще, сильнее, быстрее… но я не смею. Только всхлипывать и извиваться, закатывая глаза. Скользит по моей плоти настойчиво и сильно, и я невольно двигаюсь навстречу его движениям. Мне снова больно от этого дикого желания, чтобы взял. Не важно, как. Чтобы прикасался. И не останавливался. Никогда не останавливался.

— Пожалуйста.

Макс выпустил сосок изо рта и жадно заскользил по животу вниз, оставляя влажную дорожку, слизывая с меня капли пота, прикусывая кожу. Я инстинктивно сжала колени, когда он спустился к моему животу, но Макс рывком раздвинул их в стороны, и я дернулась, поднимаясь на постели, когда его язык прошелся по моему лону. Но он опрокинул меня обратно, подтягивая к себе за бедра, сильно сжимая ноги, не давая увернуться. Замерла, громко дыша, чуть ли не плача… почувствовала кончик его языка на клиторе и вскрикнула, падая на подушки, запрокидывая голову и прогибаясь в спине. О Господи.

Эти тянущие движения губ, от которых дрожит все тело и из горла вырываются громкие стоны. Вся краска бросается в лицо, когда он раздвигает мою плоть пальцами и осторожно дует на пульсирующий клитор, а потом снова дразнит языком. Меня бьет в лихорадке, и я хватаюсь за простыни, впиваясь в них пальцами, распахивая ноги шире в каком-то невероятном бесстыдстве… потому что все тело требует только одного — завершения. О Божее. С хриплыми стонами, закатывая глаза. Эти удары языка, проникновение пальцев, которые я сжимаю изнутри. Все быстрее и быстрее, безжалостно точно. Словно знает, что я дошла до безумия, и уже не даст мне из него выйти, пока я окончательно не сойду с ума.

Замираю на секунды, в удивлении, широко раскрыв рот, глотая воздух и дрожа всем телом. Едкая, острая вспышка наслаждения, от которой из пересохшего горла вырывается крик и под кожей растекается горящая ртуть, обжигая дотла. Я чувствую эти судороги оргазма до боли, сжимаясь вокруг его пальцев, и по щекам катятся слезы облегчения. Выдыхая его имя хриплыми криками.

Мне кажется, я умираю, а Макс крепко держит, не давая увернуться, пока я бьюсь в его руках от экстаза, продлевая мою агонию до последней судороги.

Я еще ничего не соображаю, когда он поднимается, нависая надо мной, подхватив мои ноги под колени и тут же набрасываясь на мой рот, не давая опомниться. От резкой боли все тело подбрасывает вверх, а глаза широко распахиваются, он отрывается от моих губ, глядя на меня горящим взглядом, не двигаясь, но я чувствую внутри эту разрывающую наполненность. Мне больно и страшно.

— Тшшш… малыш, смотри на меня. Дыши. Медленно. Вот так.

И я дышу… и не могу не смотреть, потому что он слишком красивый сейчас. Настолько красивый, что мне кажется, я могла бы ослепнуть. Эти лихорадочная бледность и пьяный взгляд сводят меня с ума.

Качнулся вперед, опираясь на руки, и я запрокинула голову, кусая губы, инстинктивно сжимаясь вокруг его члена, не пуская дальше, впиваясь в его плечи ногтями, отталкивая.

— Смотри мне в глаза, маленькая. Просто смотри мне в глаза.

Я смотрю, но тело дрожит от напряжения, и ногти сами впиваются сильнее. Еще раз толкнулся внутри и снова замер, осторожно целуя в губы. Наклонился к моему уху.

— Я чувствую тебя всю. Ты даже не представляешь, какая ты дикая и сладкая, когда кончаешь.

Вспыхивают щеки… Его голос… он обволакивает… заставляет снова чувствовать дрожь возбуждения и нескончаемый голод, который с этого момента станет навязчивым и неутолимым. Я это чувствую подсознательно, и эти слова дразнят меня похлеще ласк и поцелуев. Тело реагирует мгновенно, словно всегда принадлежало ему, а не мне. Он им управляет. Слишком умело, чтобы у меня остался хотя бы один шанс не покориться.

— Когда сжимаешься вокруг моего языка и пальцев.

Снова толчок.

— Когда стонешь.

Я невольно закрываю глаза, расслабляясь и давая ему возможность войти глубже.

— Когда впиваешься в мои волосы, — он двигается внутри очень медленно, — когда дрожишь перед тем, как закричать, — и я, всхлипнув, выгибаюсь ему навстречу, — когда твои соски торчат так бесстыдно под моими ладонями.

Сжимает мою грудь, и я срываюсь на стон, потираясь о его ладонь.

— Когда смотришь на меня с мольбой, я с ума схожу от желания сожрать тебя всю.

Я не поняла, в какой момент мои глаза закатились, а по телу прошла новая волна возбуждения и захотелось ощутить его в себе еще сильнее.

— Такая чувствительная, моя девочка. Такая отзывчивая. Тебе нравится? Смотри на меня. Вот так. Смотри мне в глаза.

И я смотрю, со стоном выгибаясь под ним, подаваясь бедрами навстречу неумело и невпопад.

— Бляяяя****ь… ты с ума меня сводишь, маленькая.

Он двигается резче, набирая темп, а я сама не понимаю, как впиваюсь ногтями в его спину, как лихорадочно ерошу его волосы и трусь грудью о его грудь. То наслаждение… оно где-то рядом… но мне слишком непривычно, чтобы окунуться в него. Так сильно чувствую его в себе… не больно… но очень сильно.

— Вот теперь моя… чувствуешь? Как я делаю тебя своей… как я тебя…

Он сбивается, двигаясь быстрее стискивая челюсти и продолжая удерживать мой взгляд. Весь мокрый, пот стекает по вискам и скулам влажными дорожками, по сильной груди. И я понимаю, насколько Макс сдерживается. Этот контроль под моими пальцами перекатывается напряженными мышцами, и я с наслаждением сминаю его кожу ладонями, скользя по мокрому телу, по спине, притягивая к себе, ища его губы и выдыхая в них:

— Очень… чувствую тебя. Очень сильно. Очень глубоко. Тебя во мне.

— Твою ж мать… — и этот контроль… он потерял его, закрывая глаза и сжимая челюсти… а я не могла оторвать взгляд от его лица, от болезненной гримасы наслаждения, когда он со стоном, резко, вышел из меня и вошел еще глубже, содрогаясь всем телом, запрокидывая голову назад, впиваясь в мои бедра пальцами и двигаясь так быстро, что у меня дух захватило. Пока не рухнул на меня, зарываясь лицом в мои влажные волосы, ослабляя хватку на моих бедрах, переворачиваясь на спину и увлекая меня на себя. В тишине слышно его дыхание, рваное, тяжелое, и я прижимаюсь щекой к его груди, закрывая глаза.

Да, вот теперь я его. По-настоящему. Только мне почему-то кажется, что он еще далеко не мой, и станет ли когда-нибудь моим… я не знаю.

ГЛАВА 18. Андрей

Дворники усиленно растирали капли по лобовому стеклу, едва справляясь с потоками дождевой воды. Свет фар прорезал темноту, которая плотным облаком поглотила окружающий мир. Говорят, самая кромешная темень наступает перед рассветом, посмотрим, повезет ли нам и в этот раз. Тьма может как помочь нам спрятать то, что мы хотим скрыть, так и поглотить то, что позволит различить истину.

Еще раз посмотрел на часы, сильнее вдавливая педаль газа. Быстрее. Нужно гнать быстрее. От напряжения стучало в висках, а голову словно сдавило тисками. До навязчивой тошноты, когда нервы напряжены до предела, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Твою мать, Макс, какого хрена ты туда поехал? Один, бл***. Как будто это очередная разборка в ночном клубе. Да, я злился, я был вне себя от ярости, потому что знал, в какие игры играет этот больной на всю голову ублюдок Ахмед, и это не то место, где стоит корчить из себя героя. Я не сомневался в хватке Макса, я знаю, на что способен любой из нас, когда в кожу впиваются клыки опасности. Но это, бл***, ни в какие ворота не лезет.

Секундная стрелка вертелась в бешеном темпе, только дорога все не заканчивалась, как будто я ехал по какому-то чертовому замкнутому кругу. Хуже всего — неизвестность. Я не знал, что ждет меня в пункте назначения, и, едва сдерживая бурлящие внутри волны ярости, я просто заставил себя сосредоточиться на дороге. Главное — доехать и увидеть, что этот псих живой там еще. Понимал, что под этой злостью скрывается обычное волнение и мысль, словно бьющая набатом: только бы успеть. Чертыхнулся, когда увидел, что трасса перекрыта. Только этого не хватало. Впереди — несколько протараненных и разбитых машин, куча полицейских, скорая. А рядом — две пропитавшиеся кровью простыни. Пройдет всего несколько часов, и по тем, кого они прикрывали, будут скорбеть, лить слезы, причитать и пить успокоительное. Остальных жертв вытащить пока не удалось, и, судя по всему, там тела придется собирать по кускам. Возникшая перед глазами картина отозвалась противным холодком, который пробежал вдоль позвоночника. Никогда не был суеверным, но в такие моменты четко осознаешь: наша жизнь ничего не стоит. И никто мне не даст гарантию, что, приехав на гребаную ахмедовскую дачу, я не заберу вместо брата вот такой вот сверток.

Людям кажется, что зло — далеко, оно может произойти с кем угодно, но не с ними, и забывают, что здесь не бывает избранных. Верующие склоняют голову и парализуют свою волю, боясь бога, который, по их мнению — везде, а на самом деле его место на земле заняла смерть. Верная слуга, посланница, приносящая ему очередные головы смертных в подоле.

Придется объезжать. Твою мать. Как все это не кстати. Я теряю по меньшей мере еще минут сорок. Стукнул руками по рулю и, зажмуривая глаза от яркого света фар, повернулся к автомобилю с охраной, которая тут же растолкала стоящие рядом машины, освобождая место для разворота. Долбаная беспомощность, когда чувствуешь, что не можешь ничего сделать. Ничего. Абсолютно. Просто, сжав зубы, принять ситуацию и двигаться вперед. Она давит, сковывает, выстраивает перед глазами кровавые картинки, которые выдает мозг, словно кадры из фильма ужасов. Что там сейчас происходит? Во что ты там вляпался, Макс, бл***? Я клянусь, я сам тебя убью, когда найду.

Как будто в ответ на мои мысли зазвонил сотовый — Русый, он доложил, что наши люди окружили территорию, сужаясь плотным кольцом, предварительно разведав всю обстановку.

— Андрей Савельевич, тут какая-то хрень происходит, по ходу Ахмед устроил охоту, только вместо кабанов — люди… — слышал, как Русый выматерился, споткнувшись о что-то. — Тут кровищи… мясо кусками… Бл**… Больной ублюдок.

Все, как я и подозревал. Я понимал, о чем он говорит и что сейчас видит. Зрелище, конечно, не для слабонервных, и хотя Русый пролил за свою жизнь столько крови, что Елизавета Батори сделала бы его своим главным поставщиком, но одно дело — убивать на войне, а другое — шагать между кусками мяса, понимая, что это развлечение свихнувшегося извращенца.

— Русый, эмоции потом будешь переваривать. Меня не волнует его бойня. Макса ищите. Он в этом аду, я точно знаю, он же влез во все это, гарантию даю.

— Не видели мы его пока, вы же знаете, доложили бы первым делом.

— Прочесать всю территорию, каждый участок. Он не мог испариться. Остальных — убирать, без разбора. Ни один из моих людей не должен получить пулю в спину.

— Все понял, работаем.

Твою мать. Макс, какого дьявола ты полез в это пекло? Я, конечно, знал, каким отморозком может быть брат, но неужели он настолько с катушек съехал из-за нехватки адреналина? Нет, тут что-то не сходится. Я пока не знал причину, но чувствовал — что-то вынудило его пойти на этот риск.

Когда наконец-то бесконечная асфальтовая полоса уперлась в высокие кованые ворота особняка, я ощутил и облегчение, и тяжесть одновременно. Иногда нам легче пребывать в неведении, чем узнать ответ. Порой за эти несколько минут переворачивается не только наша жизнь, но умираем и мы сами. Несмотря на то, что внешне остаемся такими же живыми. И хотя ни одно существо не смогло бы сейчас заметить во мне малейшее проявление беспокойства, но внутри… черт, меня выворачивало наизнанку от мысли, что я могу выйти отсюда с бездыханным телом на плече. Ахмед, конечно, не самоубийца, он знает, что любой, кто замахнется на неприкосновенность Воронов — не жилец. Но жизнь в нашем мире — как самая жесткая игра без правил, в которой всегда надо быть готовым к тому, чтобы выгрызать свое место зубами. Сегодня ты, завтра тебя. Никаких гарантий.

Я стоял возле въезда, и несколько минут меня демонстративно испытывали молчаливым игнором. Хозяин дома, как и вся его вышколенная охрана, знали, чьи машины стоят у ворот, как и то, что они в оцеплении. Мудацкая игра в бесстрашие. Ну-ну, Ахмед, сколько времени ты отвел себе на это дешевое представление? Эффектно, но провинциально — сегодня в цене другие методы.

Я знал, что участок уже кишит нашими людьми в полной боевой готовности. Добавим сюда эффект неожиданности — несмотря на то, что я находился на территории врага, она уже была под нашим контролем, поэтому и хозяин положения был известен обоим. Сейчас главное — чтобы Макс выбрался отсюда живым, все остальное — потом. Война уже развязана, шаткий нейтралитет рухнул, это было вопросом времени.

Ворота наконец отворились, и меня пропустили внутрь. Я притормозил на мощеной дорожке, которая вела в дом. Выйдя из машины и не дожидаясь своих людей из сопровождения, не стал осматриваться, всем видом показывая, что опасность мне тут угрожать не может. Каждый шаг кромсал на части неизвестностью, которая отзывалась внутри противной дрожью. Я шел вперед и не знал, что ждет меня за порогом. Хотелось ускорить ход и вместе с тем оттянуть момент возможного падения в пропасть. Но я не сделал ни одного резкого движения, сжав челюсти и внутри себя проклиная этот день, все так же медленно, но уверенно приближался к двери.

Первые секунды я не мог понять, что меня настораживает. А потом осознал — это леденящая тишина, которая охватила все вокруг. В нескольких метрах отсюда лилась кровь, вовсю разворачивалась живая охота, взбешенные от долгой неволи и сидения в клетке собаки рвали людей на куски, а выживших добивали охотники — но при этом сюда не доносился ни один звук. Словно вся усадьба была укрыта звукоизолирующим колпаком, под покровом которого десятки, а то и сотни неудачников попадают в кровожадные лапы смерти.

Я отворил дверь, направляясь твердым шагом в гостиную, которая утопала в полумраке. Словно скрывая в себе какие-то грязные тайны, а так же пытаясь усыпить мою бдительность. Огромного размера кресло, которое было повернуто ко мне спинкой, через несколько мгновений начало медленно вращаться и я увидел восседавшего на нем подонка Ахмеда. Кипельно-белый костюм словно только что отутюжен. Казалось, он светился в этой темноте, выделяясь ярким пятном. Ахмед вертел в руках бокал с каким-то напитком и наигранно улыбался. Восточное гостеприимство, бл***, в его лучших проявлениях.

— Какие гости пожаловали в мой скромный дом. Сам Граф… А что не предупредил-то? Я бы подготовился… — губы приняли привычный лицемерный изгиб, а в глазах — ярость. Полыхает, разгорается, только пламя ее — синее, словно заключенное в толстый слой льда.

— Я никогда не предупреждаю о своих визитах, Ахмед. Или тебя можно застать врасплох?

— Ну что ты, что ты, дорогой. Для некоторых гостей мой дом всегда открыт… С чем пожаловал? Ворон послал или сам решил?

А вот и первая попытка сбить с ног, вывести из равновесия. Только хреновый из тебя провокатор, Ахмед. Мы это проходили и забыть уже успели. Что еще припрятал?

Я резко поднял руки, от чего он напрягся и резко двинулся вперед, но я, повернув в его сторону ладони и показав, что в них ничего нет, просто поправил воротник пальто. Боится, тварь, за свою шкуру, от каждого движения шарахается. И сейчас это выглядело особенно жалко. Он — в своем доме, в окружении вооруженной охраны, и я — один на один с этой нацгвардией. И один невинный жест вызвал в нем такую реакцию. Не так страшен черт… Я ухмыльнулся и ответил:

— Послать Ворон может разве что тебя, да и то — туда, откуда не возвращаются. Но пока не время еще. Пока… — зыркнул на него, вальяжно усаживаясь на мягкий диван, и, медленно поворачивая голову, демонстративно рассматривал напыщенную обстановку.

— Ищешь кого-то, дорогой? Может, скажешь, я помогу отыскать?

— Ахмед, ты разучился ценить свое время или намеренно затягиваешь? Жить охота, понимаю… Только давай заканчивать с этой комедией. Скучно становится, знаешь ли. Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь…

— Ты не спеши, Граф. Чуйка моя мне подсказывает, что из нас двоих больше все-таки знаю я…

Я чувствовал, в этих словах что-то есть. Это не ложь, это попытка поймать меня на крючок, но она не беспочвенна. Это читалось по его полным превосходства глазам. Пусть незначительный, но триумф. Как победа в одном из раундов, даже если исход боя понятен обоим. Но нанести несколько болезненных ударов — это всегда маленькая победа. Только вот в моих глазах он не увидит того, что потешит его самолюбие — ни удивления, ни любопытства. Только холодное выжидание с немым вопросом: Чем удивишь и удивишь ли?

— Видишь ли, Андрей, мое скромное жилище оказалось весьма притягательным для целой стаи Вороновых. Сегодня ты уже третий, кто пожаловал… Не подскажешь — вам тут чем намазано? — по гостиной эхом разошелся его хриплый издевательский, хоть и наигранный, смех. — Что нужно положить в кормушку, чтобы на нее слетелись вороны, а, дорогой?

Что он несет, мразь нанюханная? Совсем рехнулся или бредит? Какая, нахрен, кормушка, какой третий из Воронов? С Максом все понятно… как и со мной. Что его, с*ку, так веселит?

В этот момент на мой сотовый пришло сообщение, и я сунул руку в карман пальто, чтоб достать его. Из темноты на первый взгляд пустой комнаты на меня мгновенно направилось не менее шести сверкающих дул автоматов.

— Спокойно. Я без оружия. Ахмед, псов своих угомони, потому что отсюда нас вынесут только вместе, и ты это знаешь.

Один жест — и его люди отошли на несколько шагов назад, опустив оружие. Я посмотрел на дисплей, Русый сообщил, что Макс покинул территорию усадьбы с черного хода, и машина направляется в сторону города. Наши люди контролируют ситуацию.

Ахмед заметил мой медленный легкий вздох и его это разозлило. Понял, что ситуация все больше переходит под наш контроль. Такая добыча, и выскользнула из его рук. Он прищурился, от чего раскосые глаза казались еще уже, в темных зрачках все сильнее разгоралась ненависть. Его руки крепко сжали подлокотники кресла, держать эмоции в узде давалось все тяжелее. Подумал о том, что ему ничего не стоит наплевать на все и изрешетить меня пулями, превращая в дырявый обескровленный мешок с костями. И ему похрен на то, во что это все выльется. Одна секунда — и один из твоих врагов просто труп. Я даже заметил, как слегка дрогнула его рука, а по лицу проскользнула тень сомнения. Борется с собой. Просчитывает ходы. Хитрая мразь, опасная, таких никогда нельзя недооценивать.

— За братцем приехал… Ух, какая сплоченность… Фильмов насмотрелся, романтик, бл***ь. Ты ему самое дорогое, да, Граф? Даже сестрицу в расход пустил… Не жаль девку-то? Он же расхерачит ее, как всех остальных своих шлюх, душу вынет и на помойку выбросит, а потом вернет тебе и скажет, что так и было… — каждое слово как плевок ядом, меткое, острое, наполненное такой злобой, что дышать с каждой секундой становилось все труднее, как и поверить, что он блефует. Слишком эмоционально, слишком злобно, когда лопается по швам напускная сдержанность. Искренность всегда поражает — иногда своей целебной силой, а иногда способностью в один момент выбить тебе почву из-под ног.

Макс и Дарина? Что он несет? Этого просто не может быть… В голове завертелись мысли, одна за другой, то сплетаясь, то обгоняя друг друга, доносясь до сознания обрывками фраз, воспоминаниями и эмоциями. Дарина… Она же совсем другая… Я, конечно, ей не отец и никогда не пытался указывать, как и с кем жить, пока это не угрожало ее безопасности. Но Макс? Тот, кто женщин меняет чаще одноразовых салфеток… Да и он не пошел бы на это. Каким бы кобелем ни был… Это же Дарина, не одна из шалав, с которыми он обычно проводит время. Неиспорченная, добрая, она же одна из нас. Макс не настолько циничная тварь, чтобы испортить ей жизнь. Я не верю, что он может наплевать на все это, просто чтоб затащить ее в постель. Это невозможно. Как я вообще мог сейчас засомневаться? Черта с два это может быть правдой. Долбаный ублюдок просто пытается сейчас вывести меня из себя, нанося удар за ударом, хочет дать понять, что может знать больше, чем я.

— О-о-о, вижу, я тебя смог-таки удивить, Граф… Так что — не зря зашел-то, друг, скажи, да?

Хрен ты получишь то, чего ждешь, Ахмед. Ты хотел моего удивления? Злости? Ярости? Обойдешься. Со своей семьей я сам разберусь.

— Теряешь хватку, Ахмед. Устаревшая информация — позор для того, кто выдает ее за эксклюзив. Или ты думаешь, я не знаю, с кем проводит время моя сестра?

— Хорошо говоришь, Андрей, да не складно… Хотя, хер вас там разберешь. Я бы свою сестру такому козлу хрен отдал. Скорее бы яйца отстрелил… Впрочем, если решишь — я всегда рад помочь…

Вторая попытка, но детонатор слабоват, поэтому и ударная волна не задалась.

— Ахмед, я теряю интерес. А я не привык тратить время на тех, кто не представляет никакой для меня пользы. Будем прощаться. Правда, ненадолго. В следующий раз жди без предупреждения. И костюмчик получше прикажи погладить — будешь хорошо смотреться в нем гробу. Или как там у вас принято…

— Да ты эстет, Ворон-младший. Неужели на похороны придешь?

— Такой праздник пропускать нельзя. Не волнуйся, Ахмед, у тебя будет самый шикарный памятник. Крепкий. Бетонный. Закатаю на совесть. Еще и венками обещаю завалить…

— Заметано, Граф. По рукам. Обещаю тебе то же самое…

Я направлялся в сторону машины и ощущал, как тело напряглось, мышцы затвердели, словно каменные, а грудь сдавило от облегчения, что да, нам все же удалось выбраться из этого дерьма. Только во рту — странный привкус — именно так горчит разочарование. Оно ощущается на физическом уровне. Ведь сколько бы я не пытался убедить себя в обратном, но нужно открыть глаза и признаться самому себе — Ахмед сейчас не лгал. Каждое слово про Максима и Дарину — правда. Я просто чувствовал это. Да, жалкая надежда пыталась подать свой голос: пока не увидел — не верь… Но в этот раз ее потуги были слишком слабыми и неубедительными. И я не знаю, кто из них упал сейчас в моих глазах ниже — тот, кто не смогу удержать в штанах свой член, или та, которая так глупо потеряла голову. А то, что она ее потеряла, я уже не сомневался.

ГЛАВА 19 Макс

Горячая вода бьет по полу и убегает в сток, мыло расползается по коже, лезет в глаза, а я смотрю на черную плитку с серыми крапинами и вижу брызги крови на зеленой траве, которая проносится с бешеной скоростью, мелькая перед глазами прервистыми грязно-зелеными кадрами. В висках шумит адреналин, не стихает, разрывает мозги. Набатом. Оглушительно. До боли в барабанных перепонках. И выстрелы. Они внутри. В голове. Один за другим. Я чувствую, как дергается собственное тело. Словно в гребанной игре. Шутер с элементами трэша, где я главный персонаж и, бл***ь не могу из нее выйти. У меня руки дрожат от желания продолжать. Нажимать на курок и резать. Снова и снова. Кожу печет в местах ссадин и царапин, а я все равно вижу гонку перед глазами, и меня продолжает трясти.

Ударил о плитку со всей дури кулаком, а в голове крики стоят. Страшные, хриплые и тихие, треск веток, хруст плоти под зубами псов, скулеж и снова выстрелы. И по спине не вода, а пот, и по лицу чужая кровь потеками. Вытираю, а она не вытирается, в уши затекает, в рот, и меня тошнит от нее, выворачивает наизнанку. Прислонился лбом к кафелю, чтоб перед глазами не мельтешило. Тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Скоро отпустит. Это ненадолго. Давно не было.

Закрываю глаза и снова вижу, деревья проносятся, дыхание и лай сзади, а под пальцами липкое, вязкое, горячее. Между лопаток холодом пронизывает, и я понимаю, что там или нож, или дуло ружья. Резко обернулся, выпад рукой, сжал тварь за горло, выламывая руки за спину, и еще секунда — сломаю ублюдку шейные позвонки.

— Максииим. Это я. Посмотри на меня.

Перестает мельтешить перед глазами… Этот голос. Даже стрелять в висках начало тише, и туман рассеивается. Вся концентрация на ее голосе.

Распахнул глаза и выдохнул — ОНА смотрит на меня, а я ее за горло держу и руки за спину заломил.

Пальцы сами разжались. Стало физически больно, когда под ними багровые следы увидел. В сердце, как ножом провернули. А она взгляд не отводит. Волосы мокрые завитками берутся, и по щекам вода течет, как слезы. Красивая. Безумно красивая. Свежая, настоящая, и от нее запах другой, перебивает кровь, пот и смерть. Она жизнью пахнет и мной. Нами. Счастьем больным и неправильным. Лицо мое обхватила ладонями.

— Это я… — гладит скулы, успокаивая. Дышать становится легче, тошнота отступает, сердце снижает обороты. Зверь уже не скалится и не рвется в хаос. Притих. Как и всегда рядом с ней.

Вижу, что ты, маленькая. Даже больше — чувствую, что ты. Никто другой так прикасаться не умеет. И я к ней прикасаюсь так, как никогда не умел. Так, как не прикасался уже чертову тучу лет ни к кому. Когда брал ее, собой стал впервые. Не со стороны себя видел, а был в себе, в своей дымящейся коже. От каждого касания током прошибало, а от ее стонов кончал ментально миллионы раз. От взгляда с ума сходил и сейчас схожу. Не важно, как она смотрит, и что там в ее глазах. Они иные. Там каждая эмоция настоящая. Ни капли фальши. Моя девочка. Моя маленькая нежная девочка, как же тебя в меня угораздило… и еще хуже. Как меня в тебя так закрутило. Для тебя хуже.

— Почему не спишь? — спросил тихо, а сам хочу, чтоб она вот так скулы мои гладила бесконечно, — Испугалась одна?

Кивнула и руку мою взяла с разбитыми о кафель костяшками, кровь смывает, морщится, как будто ей самой больно. Меня никто и никогда не жалел. Да мне и не надо было. Убил бы за жалость. Но здесь иное… Никто на меня так не смотрел, никто так не прикасался, никто и никогда не любил. Я не понимал, за что? За что мне это? Вот она… Что я такого хорошего в жизни сделал? И за какие грехи ей я?

А потом, горечью на зубах. Едкой кислотой — и у нее не надолго. Просто мелкая еще, наивная. Поймет и бежать будет, оглядываясь в ужасе назад и проклиная каждую секунду.

Я только сейчас заметил, что на ней моя футболка уже мокрая насквозь. К телу прилипла, очертила каждый изгиб и округлую грудь, и соски напряженные то ли от холода, то ли…

В горле пересохло, когда вспомнил ее обнаженную подо мной. Распятую, распластанную, извивающуюся от моих ласк, раскинувшую ноги в стороны, пока я жадно вылизывал ее наслаждение. Только сейчас уже не ночь… и, может, пожалела обо всем или не понравилось, а может, напугал. С ней я ничего не знал и не понимал. У меня таких никогда не было… Таких, чтоб я сам с ума сходил.

Я же до утра на нее смотрел, как спит, как во сне ресницы дрожат, как пальцы на моей груди сжала. Дыхание ее слушал, волосы перебирал и запах втягивал, зарываясь в них лицом. Каждую прядь поцелуями, и щеку, и висок.

И ни о чем, мать вашу, не жалел. Только о том, что скоротечно. Что будущего не просто нет, а и прошлого не было. Яркая комета в моей вонючей яме дерьма и грязи. Счастье, которого у меня не было и быть не могло. Я даже не знал, что это такое, до этой ночи… Я его трогал, нюхал, гладил. Веснушки считал и каждую черту рассматривал, чтоб запомнить, как оно выглядит, как спит, как дышит, и сам дышал этим дыханием.

А потом сюда зашел, и перемкнуло опять. Не отошел еще. Шум воды услышал — и перемкнуло. Так иногда после бойни раньше бывало. Когда еще бояться умел… потом прошло. Умирать уже было не страшно… и убивать. Терять было нечего.

Теперь вот появилось. Она. Три года назад. И снова страх вернулся. Жуткое ощущение, что если потеряю — начнется ад. Бегал там, стрелял, резал, колол, а сам впервые молился Богу или Дьяволу, чтоб вернуться и живой ее увидеть, нетронутой тварью Ахмедом.

— Ты в порядке? — все так же тихо спросила и раны кончиками пальцев гладит. Нет, я не в порядке. Я в хаосе сам с собой. Я по уши в тебе, маленькая.

Усмехнулся и стал под душ, смывая мыло, чувствуя, как пощипывает ссадины.

— В порядке. Ты иди. Скоро выйду. Там, на кухне, кофе есть. Молоко, правда, не покупал.

Чувствую, что не уходит. Глаза открыл, а она осматривает меня всего, и зрачки расширяются, даже рот слегка приоткрылся и дыхание участилось. Откровенное изучающее любопытство. Невинность вместе с пошлостью юности. Меня от ее реакции уносит. Возбуждение мгновенное, с полоборота и без тормозного пути, до полной потери контроля. От ее взгляда встает и в паху скручивает так, будто секса годами не было.

Она вниз посмотрела и нервно сглотнула. Ее глаза широко распахнулись, и с губ сорвался судорожный вздох. Да, девочка, я большой.

Мгновенно смутилась и посмотрела мне в глаза. Усмехнулся уголком рта, чуть прищурившись. Этот румянец на щеках и лихорадочный блеск в глазах. А меня уже ломит от бешеного желания прижать ее к кафелю и войти в нее. Вот в такую испуганную, мокрую, в моей футболке на голое тело. Почувствовать снова, как тесно обхватывает меня изнутри, очень тесно, усиливая чувствительность в тысячи раз.

Шаг назад сделала.

— Страшно?

Ничего не ответила, шагнула ко мне обратно, в глаза смотрит, и губы слегка подрагивают. Я провел ладонью по ее мокрым волосам, зарываясь в них пальцами, привлекая ее к себе за затылок. Опустил взгляд к тонкой шее и нахмурился, увидев несколько синяков, провел пальцами по нежной коже, спускаясь к ключицам.

— Больно? — очень хрипло, потому что меня лихорадит, когда прикасаюсь к ней, ломает, скручивает изнутри.

— Где? — переспросила она.

— Везде, — опуская ладонь ниже, к ее груди под мокрой футболкой, поглаживая упругую округлость, а хочется сильно сжать, чтоб застонала. До синяков, до отметин. Автографами и подписями. Чтоб самому знать — МОЯ. Понимал, что ночью мог быть еще не в себе и мог срываться, хотя и старался себя контролировать, даже когда казалось, что мое терпение лопается по швам и трещит у меня в мозгах, воет, орет от бешеного желания врываться в нее, как сумасшедший. Но, видно, все же плохо контролировал, если следы на ней оставил.

Я бы руки себе отгрыз за каждый из них.

— Нет, — так же тихо ответила и провела пальцами по моим ресницам, по скулам и по губам. Изучая. И под ее прикосновниями — огонь. Меня снова трясти начинает. От голода. Как подростка.

Стиснул челюсти, давая к себе прикасаться. А она гладит мою шею, плечи. Смело провела по груди, взглядом за пальцами следит с каким-то диким восторгом, и я, мать вашу, боюсь вздох сделать, чтобы не спугнуть.

Спустилась ладонями вниз к моему животу, посмотрела мне в глаза — взгляд потемнел. Никогда не мог определить цвет ее глаз. То светло-голубой, то серый, то зеленью отдает, а сейчас сизый и густой, влажный, как небо перед грозой. Вода на нее продолжает брызгать, и нас окутывает клубами пара. Жарко… над ее верхней губой, пухлой и чуть вздернутой, капельки выступили и мне скулы свело от желания слизать их.

— Горячо?

— Очень, — я вижу, как снова начинают пылать ее щеки, а пальцы исследуют мой пресс, бедра и снова скользят вверх к груди, ладонями по соскам, к шее и волосам. Зарываясь в них, ероша. Уже смелее и настойчивее, и снова вниз. Я каменею под ее ласками. И она вряд ли понимает, что творит со мной. А я, как граната с вырваной чекой — рванет, если пошевелиться. Разнесет мозги к чертовой матери.

— Я про воду, — севшим голосом, сглатывая слюну.

Дарина смотрит мне в глаза, спускаясь ладонями еще ниже, касаясь полоски волос внизу живота.

— А я про себя, — замерла.

— Где горячо? — перехватил руку за запястье.

— Внутри… — и сама член обхватила ладонью.

Выдохнул со свистом и резко прижал ее к мокрому кафелю, опираясь на него руками. Она не шевелит пальцами, а мне кажется, если пошевелит — я кончу. Все тело свело, как судорогой, и по вискам пот катится.

Взял ее за другую руку, жадно целуя ладонь, каждый пальчик.

— Покажи мне, где горячо, — ее губы в миллиметре от моих, и я чувствую, что мне нечем дышать и как саднит в груди. Как появляется невыносимая боль от адского возбуждения и жажда. В горле сухо, а грудную клетку ломит от бешеного сердцебиения.

— Я хочу тебя…

Охренеть, девочка, ты что творишь со мной? Голос такой жалобный, и провела по члену, сжимая ладонь, а я содрогнулся от ласки, сжимая челюсти до хруста.

— Чего ты хочешь? — губами по ее скуле, по шее, дразня указательным пальцем сосок. До взрыва секундная стрелка тикает, меняет неоновые цифры терпения.

— Пальцы твои хочу, — слишком смело, глядя в глаза, и меня уносит, нахрен. Сама не понимает, что творит со мной, маленькая ведьма. Они это, видно, впитывают с рождения. Соблазняет так едко, так нагло и открыто. А как я хочу тебя пальцами, языком, членом. Все хочу. Долго и глубоко. Больно и жестко. Чтоб охрипла. Чтоб это "хочу" искусанными губами повторяла беспрерывно двадцать пять часов в сутки, вместе с моим именем.

— Хочешь? — шепнул на ухо, зажимая мочку зубами. — Сильно хочешь?

— Даааа…

Скользнул рукой под мокрую футболку, между стройных ног, и рывком вошел в нее пальцами. Охнула, цепляясь за мою шею, взгляд поплыл, запрокинула голову и тут же сжалась вокруг них. Сильно. Сотрясаясь всем телом. Оседает со стоном, а я держу и с ума схожу. Бляяя**ь. Так не бывает. Я почти не прикасался. Слишком чувствительная, или я нихрена вообще в женщинах не понимаю.

Все… К черту контроль. Приподнял под ягодицы вверх и резко вошел, тут же накрывая губами ее рот, переплетая язык с ее языком, не давая дышать. Как же там тесно. Так тесно, что меня вот-вот разорвет внутри нее. Она замерла, и я вместе с ней, давая привыкнуть к себе, ломая сопротивление ее плоти легким раскачиванием, целуя губы, шею, ключицы, опускаясь к груди, чтобы дразнить острые соски языком и слышать ее легкие стоны, чувствовать, как расслабляется, как отвечает, выгибаясь навстречу, подставляя грудь под мои губы. Сдираю, нахрен, с нее футболку и прижимаюсь всем телом. Чувствовать всю. Кожа к коже.

Первым толчком глубже, под легкие спазмы ее наслаждения, и она стонет мне в губы, впиватся в мои волосы. Срываюсь, двигаясь в ней быстрее. Всматриваясь в ее лицо, готовый, да, бл***ь, готовый остановиться, если там отразится хотя бы малейшая тень боли. Глаза закатывает, кусает губы. Не кусай, маленькая, дай я. И снова жадно терзать ее рот. Голод адский. Никогда такого не чувствовал. Мне одновременно и жестко ее драть хочется, и любить осторожно, улавливая малейший оттенок любой эмоции. Просунул руку между нами, отыскивая клитор, сильно нажимая, растирая, сатанея от того, как там горячо и мокро, одновременно лаская ртом ее грудь.

Дарина ртом воздух хватает, вытягиваясь, выгибая спину, запрокидывая голову, и я застонал сам, чувствуя, как она меня сильно сжала изнутри. Ее глаза широко распахнулись, как на грани паники и истерики. Не понимает, что с ней… а я ее оргазм чувствую. Ее накрывает, а она сопротивляется.

— Кричи… давай, маленькая, отпусти это… Кричи, — и она кончает, царапая мою шею с низким криком. С рыданием. Даааа. Вот так. Громче. От ее оргазма все планки сносит, я его пожираю с ее лица диким взглядом. Инъекция чистого кайфа. Новая доза сильнее всех предыдущих. Я на крючке. До мяса и до костей.

И больше не сдерживаюсь, долблюсь в нее, как одержимый, под спазмы, под рваное дыхание, кусая соски, сжимая ягодицы, насаживая ее на себя и врываясь в ее тело все быстрее. Слышу собственное рычание и как раздирает на части адским наслаждением, оно разносится по венам.

Прислонился лбом к кафелю, все еще сжимая Дарину за бедра, вздрагивая в ней. Отдышался, целуя ее шею, дрожащие губы. Посмотрел в раскрасневшееся лицо. А потом сказал, глядя в пьяные глаза:

— Я женюсь… через неделю, мелкая.

И задохнулся от боли, вспыхнувшей в затуманенном взгляде. Почувствовал себя мразью, реальность вернулась в воспаленный мозг. Разжимаю объятия, опуская ее на пол.

Смотрит мне в глаза, все еще тяжело дыша. Боль ощутима на физическом уровне, перетекает в меня и наполняет ненавистью к себе и к тому, что позволил себе сделать ей больно… И я знал, что так будет.

— Раньше не сказал. Не до этого было.

Кивнула, обхватила себя руками. Инстинктивно прячется от ударов, а я не ее бью, а себя. Она просто не понимает этого.

— Ничего бы не изменилось, — ответила наконец, — даже если бы сказал раньше. Я не жалею.

— Возможно.

В полной тишине выхожу из-под душа, вытираясь полотенцем. Иду в комнату и на автомате натягиваю одежду, потом на кухню. Чайник поставил и в окно смотрю — там солнце светит, а через секунду за тучи прячется. Сука лживая, как и я. Закурил, а от пальцев еще ею пахнет, и глаза закрыл. Больно. Только кайфа, как раньше, нет. Это не физика. Мне под ребрами больно. Там, куда иньекцию счастья получил. Ломка будет кости дробить очень скоро. На меньшее уже не согласен. Ни один суррогат теперь не проканает.

Слышу, как какое-то время в ванной еще течет вода. Потом шаги ее босых ног по полу. Туда-сюда. Одевается. А я мимо чашки кофе насыпал, прислушиваясь. Уйдет, скорее всего. И правильно. Пусть уходит. Мне ей дать нечего, кроме секса. У меня самого ничего нет.

Наконец зашла на кухню…

— Я рубашку твою возьму… мое платье… оно…

— Возьми, — перебил ее и залил в чашку кипяток. Все еще стоит в дверях… а мне уже херово. Настолько херово, что орать на нее хочется. Чтоб быстрее уходила. Не тянула резину и нервы.

— Ты ее любишь?

Так наивно, так по-женски. Маленькая еще верит в красивые слова и чувства. Да. Верит. Она же ребенок. Это ты взрослый подонок, который переполнен ядом цинизма. Расхохотался, так и не глядя на нее.

— Я люблю то, что она может мне предложить.

Молчит какое-то время, потом тихое…

— Ясно.

— Я отвезу тебя сам. Давай кофе попьем. — И самому смешно — оттянуть агонию, да, Зверь? Ты же только что хотел, чтоб ушла. Да, хотел. И чтоб осталась, хотел.

— Я такси вызвала. Не надо со мной няньчиться. К свадьбе готовься.

Дала сдачи. Молодец.

— Так я и готовился, пока ты не помешала.

— У Ахмеда на даче со шлюхами готовился? Брачную ночь репетировал?

— Мальчишник, — губы кривит улыбка, а внутри все переворачивается. — Жизнь намного проще, чем ты думаешь, мелкая. Секс, бабки, еда. Ничего больше. Такси твое внизу уже.

— Ясно. Не переживай — уже ухожу.

Когда за ней дверь захлопнулась, я вздрогнул. Потом подождал, пока не увидел ее на улице — босую, в моей рубашке поверх разорванного платья, туфли в руках держит. Захотелось вниз через ступеньку, схватить в охапку — и до хруста сдавить. Нахрен все послать. Не пустить никуда. Потому что МОЯ. Я же это кожей чувствую. Она МОЯ.

Но с места не сдвинулся, подождал, пока в машину села, ухмыльнулся, увидев, как за ней следом джип двинулся со знакомыми номерами. Значит, сопровождают. Несколько секунд смотрел в никуда, чувствуя, как внутри рычание клокочет, чашку в стену запустил. Пошел в гостинную, к бару. Открыл виски и залпом, большими глотками, пока дыхание не перехватило. Отдышался, и снова к бутылке. Понес с собой на кухню, сел на пол у окна, закуривая и глядя, как кофейная жижа стекает по обоям.

Ничего тебе, бл**ь, не ясно. Ничего, мать твою. Дура мелкая. Я теперь сдохну без тебя.

* * *

Андрей

Когда я приехал домой, уже наступил рассвет. Скоро проснется Карина, и я не хотел, чтобы она видела меня в таком состоянии. Я готов был взорвать весь мир, а особенно тех двоих. За то, что вляпались во все это, за то, что могли подохнуть там, как скот, за то, что… один оказался беспринципным мерзавцем, а другая — наивной дурой, которой потом придется собирать себя по частям. Да, все оказалось правдой. Мне сообщили о том, что Дарина у Максима в доме. Первым порывом было приехать прямо туда и разнести там все в хлам, вывести ее оттуда, как провинившегося ребенка, но потом решил, что нет. Я подожду. В глаза хочу посмотреть, увидеть, что в них теперь… Да и унижать всех нас, становясь свидетелем их взрослых игр, не собирался.

Я поднялся в кабинет и уселся в кресло. Взглядом скользнул по поверхности стола, останавливаясь на том месте, где раньше стояла фото Лены. Пусто… и не только здесь. Резко отвернулся и налил в стакан виски, осушив бокал одним глотком. За дочерью я установил железный контроль. Телефон отслеживался, звонки тоже, все передвижения фиксировались. Я не мог больше рисковать, особенно после истории с той мразью, которая пыталась подсунуть ей наркотики. Сукиному сыну, видимо, надоела жизнь или захотелось острых ощущений — он их получил. Говорят, обычно все видят свет в конце тоннеля, а тут не знаю. Наркоманский мозг может выдать картинку и покреативнее. Но об этом уже никто не узнает. Его мать так и не узнает, куда делся ее ублюдочный отпрыск, а из ее шкафа наконец-то перестали пропадать деньги.

Дождавшись, когда машина с Кариной и водителем уедет, я спустился в гостиную, продолжая хлестать виски. Только я не чувствовал ни его вкуса, ни привычной горечи, голова оставалась все такой же ясной, потушить эмоции не удавалось, как и послать к дьяволу все мысли и заглушить слова Ахмеда, которые как заведенная шарманка звучали в голове, меняя свою тональность.

Русый доложил, что Дарина вышла из дома, в котором живет Макс и села в такси, они ее ведут.

— Вот бл***, все же правда… Теперь уже точно… — если до сих пор была хоть какая-то надежда на то, что все это — больная фантазия Ахмеда, то сейчас она разлетелась вдребезги.

Я мерил комнату шагами, сжимая руки в кулаки и время от времени выходя во двор. Говорят, ждать тяжело. Мне же было сложно не ждать, а дождаться. Дождаться, чтобы посмотреть в ее глаза и увидеть там… не знаю, что. Только явно не то, что мне бы хотелось.

В ворота въехала машина, я точно знал, кто из нее сейчас выйдет, но я не думал, что увижу, бл***, такое. Моя сестра, в разорванном платье, на которое наброшена мятая мужская рубашка. Босая, с растрепанными волосами и черными потеками туши на щеках. Она выглядела, как… черт, никогда не думал, что смогу так о ней сказать. Но присмотревшись, заметил совсем иное. То, что отозвалось резкой болью в груди, падая каменной глыбой на сердце и подкатывая к горлу колючим колтуном. Она шла так, словно ничего и никого не видела, в глазах — стеклянный блеск, они пустые и холодные, только слезы, бежавшие по щекам, напоминали о том, что передо мной человек, а не восковая кукла.

В горле першило, а сердце затрепыхалось от ужасной тревоги.

— Что он с тобой сделал?

Она посмотрела на меня невидящим взглядом, медленно закрывая и открывая глаза, и молчала, продолжая плакать. В ее взгляде — отчаяние, так наверное смотрят люди, которые потеряли то, ради чего хотелось жить. Я схватил ее за плечи и сильно встряхнул:

— ЧТО ОН С ТОБОЙ СДЕЛАЛ? Я ЖЕ ПРЯМО СЕЙЧАС ПОЕДУ И УРОЮ ЕГО НАХРЕН…

Эти слова вывели ее из ступора. Мне показалось, Дарина даже встрепенулась, стена отстраненности дала первую трещину. Она посмотрела на меня, и я увидел на дне ее глаз страх. Страх, бл***. Она за него испугалась. За него, не за себя.

— Андрей… я прошу… не надо… не надо ничего… со мной все в порядке…

Я еще сильнее впился пальцами в ее плечи и увидел, как она скривилась. Так, словно каждое прикосновение к коже причиняет боль. Только я не мог остановиться. Раньше надо было думать.

— Что значит в порядке? В порядке… Приезжать домой в разорванном платье — это по-твоему нормально? Пойдем в дом, нефиг тут зрителей радовать…

Она мотнула головой и с горечью произнесла:

— Да плевать мне на всех… плевать… на все плевать теперь…

— Зато мне не плевать. Хоть у кого-то мозги на месте остались. Хотя я уже и сам начал в этом сомневаться. Сколько это все длится?

— Какая разница, Андрей? Что это изменит?

— Да, ты права, ничего. Просто интересно стало, давно ли вы оба меня за идиота держите, зажимаясь по углам, как подростки?

Меньше всего мне хотелось дожить до того момента, когда бы я разговаривал с ней вот так. Умом понимал, что все взрослые люди, что каждый сам решает, как ему жить, но страх за нее, желание оградить от боли и разочарования диктовали свои правила. Потому что я знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Ничего, кроме разбитого сердца, слез в подушку, сломанной судьбы и расколовшейся на части семьи.

Дарина смотрела мне в глаза, бледная, замученная, истерзанная, отвечая на мои выпады, словно принимая удар за них двоих.

— Ничего не было… до этой ночи… Он не хотел, отталкивал… Это все я… я хотела… я, понимаешь?

Дьявол. Я не хочу этого слышать. Не хочу, мать вашу. Что угодно, только не это. Соблазнил… обманул… совратил — но не вот это ее "Я сама." От этих слов я разъярился еще больше. Ладно она — наивная дурочка, которые так часто увлекаются плохими парнями, но Макс. Он чем думал? Понятно, чем…

— Хреново не хотел, значит. Боже мой, Дарина, что ты творишь? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Защищаешь… Защищаешь того, кто тебя просто использует.

Я знал, что это больно. Как удар наотмашь. Правдой… жестокой и острой. Да, она знала. Потому что будь по-иному — она не ехала бы сюда на такси, одна, в разорванной одежде и такой же потрепанной душой. Он просто выпроводил, дал уйти, получив то, что нужно. Наплевав на все… Никаких тормозов. Собственное эго потребовало очередной жертвы, и гори все синим пламенем. Дарина опустила голову, упираясь лбом в мое плечо и, всхлипнув, прошептала:

— Андрей, мне плохо, я так устала… Мне очень плохо сейчас…

В ее голосе — столько боли, что я не знал, чего во мне больше — желания ее пожалеть или выдрать сердце Максу. И на нее злился, что дура такая, что повелась на мишуру эту яркую, поверила в чувства, которых быть не может, но вот это ее "мне очень плохо" просто взорвало меня изнутри. Это на самом деле чертовски сложно — раскрыть перед кем-то свою слабость. Показать свою беспомощность. Никакой брони, делай что хочешь. Решай. Хочешь добить — добей, хочешь — выброси, хочешь — забери. Это доверие. В чистом виде.

— Конечно, плохо. Ничего хорошего и быть не могло. Как ты могла быть такой слепой? Не нужна ты ему, и никогда не будешь нужна… Вот и все… — обнял ее крепко, почувствовав облегченный вздох, пока мы приближались к порогу дома.

— Люблю его, понимаешь? Как дура люблю… Никого больше не хочу, Андрей… Жить не хочу…

Как же тяжело… не от своей боли, от ее. Понимал все, помнил, каково оно — резаться осколками мечты, которую только что держал в руках. Они впиваются в кожу остротой потерянного счастья, которое продолжает сверкать всеми цветами радуги. Оно все такое же — в каждом воспоминании, в ощущениях, которые еще помнит наше тело, даже эмоциях, которые вызывают улыбку. До того момента, пока луч света, проходя сквозь их призму, не превращается во мрак.

— Дарина, я понимаю все. Только пройдет это… пройдет… Иногда нам хочется умереть, но наши планы мало кого интересуют. И мы вынуждены жить дальше… Ты слишком сильная для того, чтобы сдаваться… Просто нужно время, чтобы это понять…

— Да, Андрей… я справлюсь. Не переживай… И не держи зла… Случилось так, никто не застрахован. Я забуду… да… уеду… просто нужно время…

Она произносила эти слова, но мыслями была уже не со мной. Ей нужно дать побыть одной. Любое присутствие сейчас обременяет. Оно вынуждает "держать лицо" в то время, когда хочется углубиться в свое горе. А без этого никак, нужно захлебнуться в нем — только после этого, почувствовав, что умираешь, захочется сделать глоток воздуха. И это и будет первым шагом…

Я провел ее в комнату, подождав, пока она примет душ и уляжется в постель. Дарина смотрела в потолок, не моргая, а у меня сердце разрывалось от того, какой бледной и несчастной она выглядела. Как тело без души, пустая оболочка, которой чужды любые чувства, потому что все вытеснила собой боль. Я не мог здесь больше находится, не хотел, чтобы она увидела, как темнеют от бешенства мои глаза, потому что поняла бы все по одному взгляду… Поняла бы, куда я сейчас поеду…

ГЛАВА 20. Андрей

Я позвонил Фаине и попросил ее приехать, присмотреть за Дариной. На душе было неспокойно — кто знает, какие мысли могут придти ей в голову. Мне нужно было, чтобы рядом постоянно кто-то находился. Как страховка, гарантия того, что сестра не наделает глупостей. Фая сразу поняла, что сейчас не время для разговоров, и молча направилась в комнату Дарины. Едва дождавшись этого момента, я схватил ключи от машины и, выжав из нее максимум, погнал к Максу.

Ты мне задолжал, братец. Задолжал. Я никогда не вмешивался в твои дела, не учил никого жизни. Не маленькие. Но сейчас ты мне ответишь. Ответишь, мать твою, что за херня происходит в твоей голове и что ты, бл***, творишь. Ответишь, почему я сейчас должен переживать о том, что моя сестра, которая и так хлебнула в жизни дерьма, сейчас может вскрыть себе вены. Ответишь, потому что я не допущу, чтобы она сломалась из-за того, что тебе приспичило отыметь очередную целку.

В голове шумело от накативших эмоций. Крепко сжал руками руль, чтобы унять дрожь от ярости, которая пронзала все тело. За последние сутки я, бл… только то и делаю, что пытаюсь быстрее дорваться до этого засранца, чтобы схватить его за горло. Только если в прошлый раз хотелось его спасти, то сейчас урыть.

Я выбью из него правду. Потому что или я нихрена не понимаю в этой гребаной жизни, или тут что-то не так. Несмотря на то, что я увидел, несмотря на то, что сейчас меня разрывало от ненависти и злости за сестру, я не мог отделаться от мысли, что я знаю не все. Жизнь научила меня не верить даже своим глазам. Проверь, дойди до конца, только тогда твои решения будут полностью твоими. Слишком много долбаной лжи… из-за которой я прожил не свою жизнь. Черта с два я позволю обмануть себя снова. И ты мне объяснишь, Макс, что все это значит. Иначе это будет началом конца…

Подъехав к дому брата, вышел из машины и поднял голову, отыскав взглядом его этаж. Скорее автоматически, рассматривая неосвещенные окна. Как вопросы без ответа, подобно тем, что крутились в мое голове.

Поднялся по лестнице и толкнул дверь, которая оказалась не заперта.

— Макс… сюда иди.

В ответ — полная тишина. Я огляделся… на полу порожние бутылки виски… осколки стекла… его здесь явно нет. Отправился на поиски очередных приключений, бл***. Конечно. В этом весь ты. Перешагнул и пошел дальше. Плевать. Никому не должен. Только от меня, сука, не сбежишь. Я уже направился в сторону выхода, как краем глаза заметил знакомую сережку. Она лежала на полу возле приоткрытой двери в спальню. Не знаю, какого черта я заглянул внутрь… я, вашу мать, не хотел этого видеть. Огромная кровать, смятая постель… скомканная одежда… я чувствовал себя долбаным извращенцем, который заглядывает в замочную скважину, но я не мог отвести взгляд. Не мог, потому что увидел на белой простыне кровь… Кровь… Твою мать. Я знал, что это значит… И это было словно плевок в лицо… Эти бурые мазки — и вспышками в голове — Дарина… разорванное платье… босые ноги… шаткая походка… слезы, которые катились по ее щекам… И ее тихое "Мне так плохо, Андрей", "Жить не хочу, понимаешь"…

Дьявол. Это больно… мне, бл***, сейчас было больно. За нее. И ярость, как цунами, завертелась мощным вихрем… Потому что он растоптал… вот так вот, подмяв под себя, как дешевую шлюху, просто отымел, замарал и вышвырнул на улицу… Каким же моральным уродом нужно быть, чтобы так поступить…

Я стоял несколько секунд в ступоре. Когда тело — словно каменное, как и душа, начинает покрываться трещинами. Потому что не можешь поверить, что все так, потому что понимаешь, что легче засадить себе пулю в висок, чем в очередной раз понять, что ошибся, что никому нельзя верить, что гребаная порядочность и родство — просто иллюзия.

Я хлопнул дверью с такой силой, что задрожали стекла и, дернув на ходу верхние пуговицы рубашки, направился к машине. Мне казалось, я задыхаюсь от той ненависти, которая клокотала внутри, как кипящая лава. Набрал Русого и рявкнул:

— Мне нужен Макс. Где он сейчас?

— В "Карибеане" висит как раз…

Через десять минут я, злобно осмотрев с ног до головы управляющего и процедив сквозь зубы, что на сегодня клуб закрыт, несся в сторону ВИП-комнат. Все, развлечения окончены, братец. Дернул за ручку двери и увидел там Макса, вальяжно рассевшегося в кресле и наблюдающего за двумя стриптизершами, которые терлись о него, виляя бедрами, нагибаясь, призывая содрать с них тряпки и нагнуть прямо на стеклянном столе.

— Вон отсюда, обе… пока живы.

Макс медленно поднялся из кресла, и мы смотрели друг на друга в упор, не отводя взглядов, пока расстояние между нами уменьшалось с каждым моим шагом. Девицы выбежали из комнаты, не смея поднять глаза, а перед моими — эта гребаная картинка с окровавленной простыней… Макс смотрит на меня, а глаза — осоловевшие, стеклянные, пустые… что, бл***, там, глубже? Есть ли вообще что-то? Или ты оказался просто подлой мразью, которая все это время играла свою роль. Чувствуя, как со свистом лопается терпение, звеня в голове пронзительным воем и отдавая мощной пульсацией в висках, со всей дури заехал ему по челюсти. Резко, сильно, четко, испытывая какое-то извращенное наслаждение… Хотелось продолжать наносить удар за ударом, слышать хруст ломающихся костей и чувствовать, как по пальцам липкой жижей стекает кровь… его кровь… За все… За то, что сделал, перешагнул… за то, что заставил поверить…

Макс, теряя равновесия, упал на пол и, сплевывая кровь, начал подниматься. Я даже удивился, что он не удержал удар, но потом увидел, что он пьян… в стельку. Когда перед тобой не человек, а тело, бл***.

— О, братишка решил руки размять… — он бормотал себе под нос, коверкая и растягивая слова. — Ну давай, еще давай… не стесняйся… заслужил, кровью готов смыть причиненный графскому семейству позор…

Он вывел меня еще больше. Чертов ублюдок пытается иронизировать. Я из тебя эту дурь выбью. Схватил его за полы куртки и, сначала резко дернув к себе, крепко прижал к стене.

— Да что ты знаешь о чести?

— Ну куда уж мне к вам, графьям…

— Какого хрена ты ведешь себя, как последний урод? Ты за счет кого решил крутость свою показать? Девчонки? Которая уши развесила и в рот тебе смотрела? Что она тебе сделала? Что? Отвечай.

Он еле стоял на ногах. Я понимал, что говорю в пустоту. Не знаю, сколько алкоголя он в себя залил и не подохнет ли сейчас от интоксикации. Он не мог сфокусировать взгляд, и я чувствовал, что его тело обмякает, а голова упала на грудь. Бл***. Ты что, надумал тут вырубиться? Еще чего. Я тебя быстро в чувство приведу. Схватив его под руки, потащил с сторону туалета. Открыл холодную воду и, обхватив пятерней голову Макса, наклонил ее прямо под ледяную струю. Он дернулся в моих руках, но я не отпускал, чувствуя его сопротивление. О… силы возвращаются, да? Сейчас и способность отвечать активируем. Он закашлялся, видимо, захлебнувшись водой, и наконец-то смог вырваться. Отдышавшись и сбрасывая с себя промокшую от воды куртку, повернулся ко мне.

— Ты что творишь, Граф? Вообще офонарел?

Смотрел на него, на его грудь, вздымающуюся от глубоких вздохов, руки, которые подрагивали от желания дать сдачу, и понимал, что на на меня все по новой накатило. Пришел в себя? Вот теперь поговорим. Я толкнул его в сторону стены, и он, отодвинувшись на несколько шагов, повертел головой, словно разминая, то в одну сторону, то в другую, молчал. Выжидал, сжимая челюсти и еле удерживаясь, чтоб не двинутся на меня.

— Это ты у нас, бл***, творишь. Ты, — толкая его в грудь. — Какого хрена тебе все это было нужно? — в миллиметрах от его лица.

Он прищурился, и отталкивая мои руки, ответил:

— Я что-то не понял, а ты тут каким боком? Мы сами разберемся…

— Ты уже наразбирался… Я видел, бл****, как ты разобрался… Никогда не думал, что моя сестра может выглядеть как уличная девка…

В его газах загорелся лихорадочный блеск, а руки сжались в кулаки. Наконец-то… Реагирует. Задело… видно, что задело, даже желваки заходили от злости. Вот то, что мне было нужно. Не получится, Макс, отмахнуться.

— Ты, Граф, за словами-то следи…

— А что, брат, правда не по зубам? Или ты девку в рваном платье, которую не соизволили даже домой привезти, по-другому назвал бы?

— Я не собираюсь с тобой это обсуждать… Это наши дела…

— Дела ваши, а приехала она ко мне. Не она приехала, а тень ее. Какого хрена ты к ней полез? Знал же, что вышвырнешь… знал, что сломаешь… — отпустил его, отнимая руки, и на несколько секунд замерев, не разрывая зрительный контакт, продолжил, — Макс, неужели ты такая мразь… черт… как я мог в тебе так ошибаться…

Он присел на корточки, упираясь о стену и, сжав пальцами переносицу и вытащив из кармана промокшую зажигалку, из которой так и не удалось высечь искру, со вздохом сказал:

— Вышвырнул… потому что надо так… Граф, не лезь в душу… Так надо… и все тут…

У него даже голос осип, и звучало в нем что-то… сожаление? Горечь? Он голову в сторону отвернул, чтоб в глаза не смотреть.

— Граф, как она?

Этот вопрос… такой простой и банальный, только прозвучал он иначе. Это не интерес, не дурацкая дежурная фраза, просто ему не все равно. И осознание этого — как глоток воздуха. Что не ошибся. Что не плевать ему, что сидит, заливается алкоголем, потому что хреново. Потому что на душе мерзко. Об этом не нужно было говорить — это чувствуешь, читаешь между строк обычных на первый взгляд слов. Каждый проживает свое горе, как умеет, как жизнь научила. Его поведение, то, как сдерживался, молча принимая удары и злые слова — мне все вдруг стало понятно. Молча признает, что не прав, что влип по самые уши, и ее за собой потащил.

— Зачем спрашиваешь, если сам знаешь?

— Знаю… Больно. Но лучше сейчас…

Он не мне сейчас отвечал, он себя убеждал. Уговаривал, словно сумасшедший, который разговаривает с самим собой. В эти моменты внутренняя борьба вырывается наружу в виде обрывков фраз и слов, которые не удалось удержать в мыслях.

— Мне меньше всего хочется учить кого-то жить, Макс… Только не смей с ней играть. Я серьезно. Если ты думаешь, что тебе нечего терять — то я тебе докажу, что ты ошибаешься…

— Нет, Граф, это ты ошибаешься. Теперь мне и правда нечего терять… Потерял уже… сам отодрал от себя, на живую, хоть знаю, что сдохну теперь.

Я не верил своим ушам. Я не верил, что это говорит Макс. Я никогда не видел его в таком состоянии. Разбитый, опустошенный, отстраненный. Я смотрел на него, слушал его голос поникший, и думал, что сейчас не знаю, кому из них двоих хуже. Дарине, которая выплакивала свое горе, или Максу, который загнал его внутрь.

— Почему прогнал? Зачем вот так?

— Потому что потом уже не смог бы…

* * *

Макс

Я смотрел на Беликова, как вытягивается его лицо, как подергивается левое веко по мере того, как он просматривал бумаги, которые предоставил адвокат Андрея.

Не без помощи моей… чтоб ее… невесты. Беликов перебирал бумаги одну за одной, потом перечитывал снова. Да. Мать твою — жри. Мы тебя сделали. Только выражение твоей поганой, обрюзгшей рожи — уже чистый кайф. В голове слегка пульсирует после вчерашнего, и слегка дрожат пальцы. Давно я так не нажирался, как последний алкаш. Сам не помню, какой дряни набодяжил, а меня все не брало, пока вдруг не вышибло все мозги, и я не обнаружил себя в каком-то зачуханном стриптиз-баре под струей ледяной воды, и Графа с горящим взглядом. Во рту еще оставался привкус крови и ломило челюсть. Зато отрезвил и… дал себя почувствовать последней мразью. Я в глаза ему смотреть не мог. Потому что он прав. Потому что его правда железная и настолько правильная, что моя по сравнению с ней ничтожная и жалкая, как и я сам, еле стоящий на ногах, со звоном алкоголя в мозгах, с саднящей болью в груди. Как будто после полостной, в скобках медицинских или швах, и разогнуться не могу. Вырезал из себя кусок, а теперь агонирую, скрюченный и задыхающийся от напряжения.

Я не верил ни во что и никогда. Всю свою гребаную жизнь я верил только себе, и то не всегда. У меня не было друзей, я не дружил даже со своим отражением. Знакомые, связи, нужные люди, которые могли в одночасье стать непотребными и не представляющими никакой ценности. Я отправлял в утиль каждого. Вопрос времени, когда. Но только Андрею удалось то, что не удавалось никому — он заставил меня поверить в то, что семья — это навечно, и это та сила, против которой корчится в конвульсиях беспомощности даже моя костлявая приятельница. Он связал нас в единое целое. Никаких громких слов, только поступки. Мы были прошиты насквозь прочным тросом этой связи, через дырки от пуль и ножевых, которые нахватали друг за друга за то время, что я стал называть его БРАТОМ. Это больше не было пустым звуком, набором букв и генеалогией, я чувствовал, что он и есть моя семья, так же, как и Карина с Дашкой. МОЯ. СЕМЬЯ.

Я бы за него сдох и не сомневался, что и он за меня… не раздумывая. Это ценно, когда в твоей жизни появляется тот, к кому можно смело повернуться спиной и не ждать удара, а знать, что там твой примут на себя и от взрывной собой прикроют.

И сейчас… чувствовал — Граф думает, что я ударил в спину. Ударил его туда, где больно. Он Дашку как дочь любит. Только сказать мне ему было нечего. Хотелось орать, трясти его, дать сдачи, выплеснуть ярость на бл**скую ситуацию, за то, что мордой меня в мою же грязь — и не мог. Что я ему скажу? Что не сдержался, что я, мать его, как школьник прыщавый трясусь в лихорадке рядом с ней, что я имя ее по ночам во сне повторяю, что я без нее, как никчемный мешок дерьма себя чувствую, что на дно пойду рано или поздно. Психом стал неадекватным. Хотел сказать… и не сказал. Он и так понял, когда я по стене на пол… в коридоре возле лестницы… вытирая воду с лица ладонями.

Сел рядом, а когда я вхолостую чиркал зажигалкой мокрыми пальцами, отобрал и дал прикурить, облокотился о стену. Мы молчали. Я курил, а он смотрел в никуда, потирая сбитые костяшки.

— Жить надо сейчас, Макс. Не завтра. Не через десять лет, а сейчас. У нас "завтра" может не быть. Вроде трогаешь это "завтра", вроде дожил до него, а оно сквозь пальцы водой соленой, и нихрена не остается, только "вчера", понимаешь? Потому что уже поздно.

Я понимал. Я его боль каждой порой прочувствовал. Мы его "завтра" не уберегли и под гранитную плиту с надписью "когда-нибудь я снова буду с тобой" положили, цветами присыпали. Глаза закрыл, затягиваясь сильно сигаретой. Он не знает одного — я боюсь, что мое, такое хрупкое и нежное "завтра" с голубыми глазами, я сам разобью на осколки, уничтожу, измучаю.

— Я хочу, чтоб ОНА жила. А я… как-нибудь. Да так, ни о чем это все.

А перед глазами ее лицо в полумраке и чуть приоткрытый рот с опухшими от поцелуев губами. Так доверчиво на груди у меня спит. И будь я проклят, если не думал тогда, что хочу вот так каждое утро. Она на моей груди, и солнечные лучи боятся сквозь шторы влезть и разбудить.

— Сожми руку в кулак, — я повернулся к нему и встретился взглядом с его блестящим взглядом.

Не спросил зачем. Я уже привык ему доверять. Сжал пальцы, выпуская дым изо рта.

— Чувствуешь, как трещит?

Чувствую… но не в кулаке, а внутри трещит и рвется по швам, лопаются железные скобки с металлическим "чпок", от них дырки остаются и сукровицей пахнет воздух. Больно, но уже клокочет свобода и можно выпрямить спину. Уже не стягивает до невыносимости, не скручивает напополам.

— Жить начинай, брат. Хватит подыхать. Все, баста. Амнистия. Из дерьма этого вылезем, и давай — живи наконец-то. Сегодня, бл***ь. Не завтра. Если хочешь жить. Выпусти. Разожми пальцы.

Смотрим друг другу в глаза, а я сильнее кулак сжимаю, до хруста, до окаменения мышц и боли в суставах, а потом резко разжал — и судорога облегчения по всему телу. И только мы оба поняли, что это значит.

— Домой поехали. Проспись. Суд днем.

И сейчас, глядя на Беликова, чувствовал, как злорадный триумф растекался по венам, когда он объявил перерыв на четверть часа и удалился на переговоры с адвокатом и обвинителем. Я представлял, как он там орет на них, как брызжет слюной и теребит галстук дрожащими пальцами, как пульсирует жилка у него на лбу. От бессилия. Против умело подтасованных Настей фактов не попрешь. Там все сходится так, как не сошлось бы, будь они правдивыми.

Я выдохнул и в который раз повернулся назад. Искал мелкую взглядом. Должна была быть здесь. Не могла не прийти.

Но не пришла. И не в начале заседания, и не в конце. Внутри все сжалось — значит, хреново ей до сих пор. Представил, как плачет у себя в комнате, и захотелось послать заседание к чертям собачьим, ехать к ней. У меня внутри саднит, место "ампутации" ноет и болит. Мне нужна моя доза ее взгляда, ее голоса. Да просто доза ЕЕ. Утром набирал несколько раз. Еще пьяный, еще в мареве алкоголя и жестокого похмелья — она не отвечала, потом выключила сотовый. Да, мелкая, не хочешь говорить. Болит. Боишься, что будет еще больнее. Или сдачи даешь, так что мне дух вышибает от голоса твоего долбаного автоответчика. От этого проклятого "абонент недоступен".

Я смотрел то на Андрея, то на Карину, которая с кем-то переписывалась в смартфоне, потом снова на дверь, за которой скрылся Беликов. Выходи, тварь, и заканчивай — этот спектакль отыграл ты паршиво, и Оскар на горизонте не маячит.

— Нервничаешь?

Поморщился с раздражением, даже не оборачиваясь и чувствуя, как руки Татьяны обхватили меня сзади за торс. Забыл о ней сегодня. Даже не заметил среди толпы. Да и куда мне, когда трясет с похмелья?

— А мне нужно нервничать?

— Нет, тебе нужно предвкушать победу, а потом знойное солнце и соленое море. Ты уже выбрал, где мы проведем медовый месяц?

Я перехватил ее руки за запястья и сильно сжал. Какой нахрен медовый месяц? Заигралась, что ли? Еще одна претендентка на Оскар?

— А венчание в церкви ты не хочешь?

— Хочу. У меня так много желаний, Максииииим, — прошептала мне на ухо, и я отбросил ее руки.

— Макс. Запомни, для тебя только Макс или Зверь. Как больше нравится. Я не добрая фея, дорогая, я исполняю только одно желание, и то, если оно совпадает с моим. Поэтому все свои желания ты сможешь осуществить уже без меня.

Она обхватила меня за шею, прильнув ко мне сзади всем телом.

— Конечно не фея, ты злой и страшный монстр, который совсем недавно осуществил все мои грязные фантазии, — ее голос звучал хрипловато и с придыханием, я бы мог поклясться, что сучка потекла.

— Грязные? — усмехнулся, к черту сантименты, не то настроение. — Предсказуемые. На один раз. Как подрочить. Может, прокурору в самый раз, а мне скучно до зевоты, — она дернулась, а я сильнее сжал ее запястье, до хруста, — когда мне прострелят обе руки, я буду знать, к кому обратиться за помощью, чтобы спустить, если поблизости не окажется более интересной шлюхи.

— Ублюдок, — зашипела мне в самое ухо, пытаясь вырвать руку.

— О, дааа, детка. Он самый. Вот и познакомились. Хотя бы узнаешь будущего мужа и появится новое желание — бежать до свадьбы.

— Ты пожалеешь.

— Нееет, Танюшааа, жалеть будешь только ты. Но еще совсем не поздно передумать.

— Не дождешься. Я слишком долго к этому шла.

— Главное, чтоб запомнила дорогу обратно, когда будешь бежать без оглядки. Иди, потрахайся с кем-то другим — устрой себе девичник, отметь нашу победу. Цени, какой я добрый.

— Сволочь. Я могу реально передумать. Не зарывайся.

— Не передумаешь — ты ведь так долго к этому шла. А как же грандиозные планы? Доллары в зрачках, горы золота?

Я так и не обернулся к ней, потому что вернулся Беликов. В зале стихли голоса, пока судья зачитывал вердикт с бесстрастным выражением лица, и только мы с Графом понимали, как прокурора сейчас корежит и ломает изнутри, потому что мы уплыли у него сквозь пальцы, а вот он, наоборот, плотно заглатывал наш крючок, и я предвкушал, когда ржавая сталь проткнет его гнилое нутро, и он увязнет по самые яйца в нашей игре. Прокурор еще не знал, что на конце этого крючка его собственная карьера и жизнь.

Я улыбался, глядя на брата — вот и все, Граф. Ты свободен. Андрей подмигнул мне и что-то шепнул на ухо Насте, та усмехнулась и опустила взгляд. Да, эту победу мы с тобой, брат, отработали по полной — и головой, и членом. Каждый в своем направлении. По-семейному, одним и тем же методом, мать вашу, но эффективно.

С бабами все легко. У них решение проблем между ног спрятано, как их собственных, так и наших. Ноги раздвинул, качественно отымел и уже нет проблемы… зато появляются другие. Особенно если отработал на отлично. Повторения хотят.

Я вышел из здания зала суда и выхватил сотовый из кармана, набирая номер мелкой. Она опять не ответила.

К черту. Все, нахрен, к дьяволу. Сел в машину и силой вдавил педаль газа. Я хотел ее увидеть. Немедленно.

Завизжали покрышки, а стрелка на спидометре метнулась вправо, вместе с адреналином и бешеным желанием увидеть ее. Просто увидеть. Убедиться, что она в порядке. Нет, ложь. Я хотел увидеть, что ей хреново, как и мне. Увидеть в ее глазах боль и захлебнуться ею снова, смешивая со своей, отбирая себе. Сам дал — сам забрал. Потому что все мое. И ее боль тоже моя. И да — я жить хочу. Разбросать землю в стороны и вылезти из могилы. Мне обещали воздух, и я хочу дышать. Я еду за своим глотком воздуха, и чтоб я сдох, если не надышусь им до безумия. Пусть все горит синим пламенем. Я хочу знать, какой он на вкус — мой персональный воздух, когда я делаю этот вздох самостоятельно и полной грудью, а не украдкой и через респиратор.

Затормозил у дома Графа, выскочил из машины и рванул в помещение. От предвкушения встречи адреналин завыл громче, оглушительно, вместе с биением сердца. Увидит меня и обнимет. До хруста. Сильно. Как тогда, когда возвращался домой под утро, а она ждала у окна, бросалась навстречу и потом бежала на кухню варить мне кофе. Так и видел перед глазами сверкающие розовые пятки, свою футболку, очертания белых трусиков под хлопком и как эрекция рвет штаны, а я чуть ли не вою, потому что, бл**ь, нельзя. И сейчас я до одури хочу мое "можно". Каждый день хочу, круглыми сутками. Глубоко. Быстро. Долго. Нежно. Грубо. Жестоко. Пошло. Хочу по-всякому. Чтоб мое "можно" шатало от усталости, чтоб голос сорвала.

По лестнице наверх, толкнул дверь и застыл на пороге — пусто. Еще не понимая, взглядом на распахнутые пустые шкафы. На полку у стола — ни одной игрушки. Да, я посылал ей плюшевых медведей несколько раз в год, и я знал, что они все стоят на этой полке у ее кровати.

Развернулся, вышел, оглядываясь по сторонам. Сам не понял, как сгреб за шиворот одного из парней из обслуги:

— Где она?

Он в недоумении, быстро моргая, смотрел мне в глаза.

— Дарина. Где она? — рявкнул так громко, что зазвенели стекла.

— Уехала, где-то полчаса назад.

— Ее машина внизу. Не лги мне, придурок. Она велела мне так сказать? Увидела, что приехал и велела? Отвечай. Где? У Карины в комнате или к Фаине поехала?

— Нет. За ней приехали. Я же говорю — не дома она. Спустилась с чемоданами.

— Кто приехал, мать твою?

— Не знаю. Парень на бордовом кабриолете. Он часто к ней приезжал. Сын Беликова. Худой такой. Высокий.

Я почувствовал, как перед глазами появляется красная пелена. Сын Беликова? Конечно, помню клоуна, которому нос свернул. Как же не помнить?

— С чемоданами, говоришь?

— Да. Она вещи собрала еще утром.

— Куда поехала, знаешь?

— Вы с Андреем Савельевичем поговорите — он знает. Вроде волонтером. Я-то ничего не знаю. Просто слышал, как она с тем говорила… когда он чемоданы помогал спустить.

Помогал, значит? Мои пальцы медленно разжались. Каким, нахрен, волонтером? Куда, бл***ь?

Сам не понял, как несколько раз вмазал в стену над головой парня, и тот дернулся, непроизвольно жмурясь.

Мой сотовый разрывался от беспрерывных звонков. Выматерился, глянув на дисплей и узнав номер Татьяны. Что этой шлюхе еще надо? И почему так не вовремя?

— Куда волонтером? — все еще удерживая перепуганного паренька.

— Не знаю. Мне не докладывают.

Я уже выходил на улицу, на ходу пикнув сигнализацией. Полчаса, значит? Успею догнать.

Снова зазвонил сотовый. Возвестил об смске. Бросил взгляд на дисплей. Вот сука.

"Сейчас приезжай. Нам надо поговорить. Срочно. Иначе нахрен все договоренности"

Я сел в машину — вначале придушу эту суку, а потом догоню маленькую ведьму и верну обратно. Волонтером, бл***ь. С тем лохом. Быстро нашла замену, маленькая. Долго не мучилась, да? В голове как выключатель щелкнул. Темно. Сгорели предохранители. Замкнуло. Догоню и нахер оторву башку обоим.

Вот она, цена словам — прошлой ночью подо мной извивалась и стонала, а сегодня уже со своим гребаным Ромео укатила. И картинки в голове одна развратнее и тошнотворнее другой. Как они там… прямо в машине. Как этот лох ее трахает на заднем сиденье. От злости затрещали кости… А вот и оно. То самое дикое чувство, которое, я знал, появится — желание сделать ей больно, и уже физически.

Еще одна смска от Татьяны, и я швырнул сотовый на заднее сиденье. Пусть все компроматы засунет себе в роскошную задницу. Мне похрен. Но где-то там внутри все еще жил голос рассудка — нельзя пока. Нельзя. Будет компромат в руках, тогда и пошлю, а пока нельзя.

Достал сотовый и еще раз набрал мелкую. Прослушал автоответчик и прорычал:

— Найду, и повторишь еще раз о своей гребаной вечной любви. Если сможешь. Лох твой пусть молиться начинает.

ГЛАВА 21. Андрей

Я поморщился от пронзительного звонка сотового — голова после вчерашнего болела невыносимо. Приложил ко лбу ладонь и зажмурил глаза еще сильнее. Твою ж мать, кому понадобилось звонить в такую рань, нужно было отключить телефон к чертовой матери. Аппарат не умолкал, и мне пришлось подняться с кровати. Кому-то явно не поздоровится — кажется, сейчас я способен убить на расстоянии.

— Да… слушаю.

— Андрей, — услышал взволнованный голос Насти, и в голове моментально прояснилось от осознания, что она звонила не просто так. В такое время приносят в основном с плохие новости.

— Что случилось? — тело напряглось, а в воздухе повисла удушливая пелена плохого предчувствия. — Не молчи, — я резко поднялся, моментально забывая о головной боли, чувствуя, как сильно заколотилось сердце.

— Не по телефону, Андрей. Выезжай. Сейчас. У нас проблемы. Встретимся… где обычно.

Чертыхнувшись, быстро принял ледяной душ, оделся и пулей вылетел из дома. Бл***, нашла время для недомолвок. Мне сейчас плевать было на все меры безопасности. Желание узнать, что случилось, а я уже четко осознавал, что случилось непоправимое, выводило из равновесия, выбивая почву из-под ног. Что, дьявол вас раздери, происходит? Как не одно, так другое. Никакой передышки. Набрал Макса, на всякий случай, возможно, он уже что-то знает, но его номер оказался вне зоны действия сети. И вроде понятно все, вечерок вчера выдался насыщенный, было что отпраздновать, расслабились, отметили, но сейчас отсутствие связи с братом мне как-то особо не понравилось. Как будто из виду потерял того, за кем смотреть должен был. Неизвестность, мать ее, бьет похлеще кнута. По расшатанным нервам, по напряженным до предела мышцам, по навязчивым мыслям, которые крутятся как долбаный калейдоскоп. По мере приближения к ресторану, в котором мы с Настей обычно встречались, я пытался строить хоть какие-то предположения. И хотя мне это не особо удавалось, но нужно было пытаться переключиться. Что могло произойти? Звонок от Насти мог значить только одно — это касается наших семейных дел. Или Таня не туда свернула, или Беликов сделал ход конем. И при этом действовать нужно быстро. Еще раз набрал номер Макса — опять безрезультатно. Хватит гулять, братец, выходи из запоя… Дела ждать не будут.

Через несколько минут я влетел в помещение и быстрым шагом направлялся к столику. Не тратя время на лишние слова, сразу перешел к делу:

— Что случилось?

Настя посмотрела на меня и, немного замявшись, все же ответила:

— Макса взяли…

Мне казалось, что я или не расслышал, или что-то не так понял. Кто мог взять Макса и за что?

— Кто взял? Когда?

— Он в СИЗО…

А вот это уже совсем неожиданный поворот. В СИЗО? Какого черта он там оказался? За что? Как это возможно, мы же не так давно попрощались.

— Ты ничего не путаешь?

— Нет, Андрей. Его взяли за убийство Татьяны…

Я чувствовал себя в каком-то театре фарса. Какое, к черту, убийство? Татьяны? Зачем ему ее убивать — мы же все продумали. Пока она строила свои планы насчет совместного будущего, мы все обставили так, что Максу и жениться не пришлось бы. И он знал это, знал, что потерпеть осталось немного. Максимум пару недель…

— Что за бред? Это подстава.

— Андрей, на его одежде ее кровь, консьержка подтвердила, что он приехал к ней ночью… и это далеко не все доказательства. Я видела фото с места преступления, убийство совершено с особой жестокостью… ее не просто убили, ей отомстили. У Макса был мотив, понимаешь? И этот ваш брачный контракт… его страницы по всей комнате разбросаны… как будто издевка. И еще, Андрей, глаза… ей вырезали глаза. А ты сам знаешь, что это означает…

Казалось, что в голове — улей. Вопросы, вопросы, вопросы… предположения… воспоминания. Как и на чем расстались? Куда уехал? Он был у меня в особняке вчера, охранник заикнулся об отъезде Дарины. Неужели у него от этого тормоза отказали? Да, она решила уехать. И я не собирался ее удерживать, это даже к лучшему. Ей нужно отвлечься, подумать, решить, как быть дальше, да и мы за это время решим ситуацию с этой фиктивной женитьбой. Максу тоже нужно понять в конце концов, что он собирается делать. Или порвать все это, зарубить на корню, или взять на себя ответственность за эти отношения. А делать из моей сестры девочку по вызову я ему не позволю. Понятно, что отъезд Дашки его взбесил, но связать ее с тем, о чем мне сообщила сейчас Настя, было бы абсурдом.

— Настя, мне нужно с ним поговорить. Строить тут теории — только время терять. Я сейчас вызову всех наших адвокатов, пусть зубами выгрызают свидание.

— Сейчас вряд ли… Сам понимаешь, слишком резонансно, учитывая вчерашнее судебное заседание. Беликов не даст пока ни единого шанса…

— Для нас не существует слова "нет". Всегда есть возможности. Всегда. Другое дело — сколько времени это займет… Я займусь этим…

— Андрей, а ты уверен, что не он убил ее? Я видела первые материалы дела — и у меня нет повода верить в его невиновность.

— Настя, для меня не стоит вопрос — виновен он или нет. Его просто нужно оттуда вытащить. Муки совести — давно не наш конек. Есть проблема — я ищу решение.

Она на несколько секунд замолчала, задумавшись. Что, Настя, вспомнила, что работаешь в правоохранительных органах? Служишь священной миссии установления справедливости? Красиво звучит, да только правосудие у нас избирательное. Было, есть и будет. Во все времена. И тебе, как никому другому, известно, кто и как решает вопросы. Мне даже показалось, что ей стало грустно — так бывает в моменты, когда позволяешь себе посмотреть правде прямо в глаза. Не через призму жизненного опыта, не через огрубевшую шкуру профессионального цинизма, а прямо, смело, не отворачиваясь.

— Поднимай на ноги адвокатов, а я попробую разузнать больше и подумаю, можно ли что-то сделать. Я уже засветилась рядом с вами, поэтому меня к этому делу не подпускают.

— Хорошо, Настя. Сейчас главное — добиться свидания. И не волнуйся, после того, как у нас на руках окажется то, что прятала Татьяна, тебе больше не надо будет думать, с кем светиться.

Мы попрощались, каждый, углубленный в свои мысли, направлялся в сторону машины. О том, какие посетили голову Насти, я догадывался. Этого не нужно было озвучивать, только наступил тот самый момент, когда она поняла, что перешагнула за свою, личную грань. Она очень тонкая, и всего одна сделка с совестью может перенести тебя на ту сторону. Не добра и зла, нет — эти понятия давно смешались воедино, их различают в зависимости от выгоды и наиболее удачного стечения обстоятельств. Это иная сторона — насколько ты позволишь преступить через собственные принципы и убеждения. Мы очень хорошо друг друга знали, выручали, наши отношения можно было назвать идеальным симбиозом. Она помогала уладить дела в пределах своей компетенции, с нашей стороны — не менее важная для ее карьеры поддержка. В виде связей, полезных знакомств, влияния. Только одно дело — знать, что где-то там серьезные люди с целью решить свои дела преступают закон, и совсем другое — когда тот, кто рядом, не скрывая говорит о том, что его руки по локоть в крови. Говорит обыденно, словно о новостях, погоде или итоге футбольного матча.

Сейчас же все зашло слишком далеко, и она правильно заметила — "успела засветиться". Теперь она должна идти до конца, понимая, что наедине с проблемами я ее не оставлю. Но это и есть та "сделка", которая станет для нее знаковой.

Ее вопрос — виновен ли Макс — он был таким логичным и ожидаемым. Конечно Зверь мог убить. Разве в этом есть проблема — пара секунд, и человека нет. За свою жизнь мы научились относиться к этому без лишнего пиетета. Если не ты — значит тебя, поэтому выбора как такового не было. Но Таня? Ее убийство приносило больше проблем, чем их решало, и я уверен, что Макс это понимал. Да, он бывает неконтролируемым, агрессивным, беспринципным, но тут другое. Другое. Нам была невыгодна эта смерть, и чтобы там ни случилось, он бы не сделал такую глупость.

Весь день прошел в суете, бесконечных телефонных звонках, встречах. Адвокаты пока разводили руками, сказали, что работают, но стена слишком непрошибаемая. Страхуется, Беликов, мразь. Чувствует, что подобрались к нему слишком близко. Земля под ногами горит, кресло прокурорское вдруг шатким стало. Хватается за него, впивается ногтями, изворачивается. Когда человек зажат в угол — он способен на все, идет напролом. Потому что это его последний шанс. Он понял все еще во время суда, когда вещдоки все подтасовали, а дело вообще закрыть пришлось из-за недостатка улик. Как и то, откуда ветер дует. Прилипшая к Максу Татьяна не оставила пространства для предположений. И зря, не долго музыка играла…

Нужно было срочно дать указания своим. Пусть начинают действовать по всем направлениям. Набрал номер начальника службы безопасности:

— Русый, к дому Макса отправить наших людей. Пусть стерегут и фиксируют на видео всех, кто там ошивается. Всех. Малолеток, детей, даже бабушек у подъезда. И второе — в больницу надо съездить, дочку Беликова вывезти. Там врач в курсе, девочку увезешь оттуда, и его вместе с ней. Да, на третий объект. И в темпе все. В темпе. Вас никто не должен опередить.

А то, что нас попытаются опередить, я знал точно. Беликовскую дочку нужно было спрятать. Во-первых, я слово дал, а мое слово — кремень. Во-вторых, она еще может оказаться нам полезной, и уж то место, куда мы ее увезем, точно не окажется хуже старой задрипанной больнички, в которую ее заперли любящие родители.

Нужно было еще заехать к отцу. Он точно все уже знает, пять неотвеченных с его номера красноречиво об этом свидетельствовали. Решил набрать Афгану, думаю, он уже Фаину вызвал и вместе они заставили его лечь с очередной капельницей. За те годы, что они провели бок о бок, этот старый вояка научился уже мало-мальски справляться с тяжелым нравом отца, да и ослаб тот в последнее время. Храбрится, в дела пытается вникать, но я видел… видел, что не тот уже Ворон. Хватка уже не та…

— Здравствуйте, Александр Владимирович…

— Здравствуй, сынок… Ну что — шуршишь?

— Решаем… пока в процессе. Отец там как? Рвется в бой?

Мог бы поклясться, что суровый Афган сейчас улыбнулся. Конечно, рвется, я даже видел напряженное лицо Савелия, как он требует налить ему бокал коньяка, посылая ко всем чертям своего помощника и кричит, чтобы ему немедленно дали телефон.

— Справляемся пока, Фаиночка молодцом — помогает… Новости есть какие? Попали в самый фарш вы, молодежь…

— Ничего, не впервой. Отца там под контролем держите, я на днях заеду, пока никак. Что еще нового?

— По тому делу, что ты мне поручил, есть кое-какие наработки.

— Нашли кого-то?

— Найти-то не нашли, но на след вышли. Пока по Славе… второй твой брат как сквозь землю провалился… Ну, посмотрим… При встрече обсудим. Там есть о чем потолковать…

— А по делу Карины что?

— Парнишку нашли, гений в своем деле. Работает… говорит, что часть данных восстановит в ближайшее время…

Помог полковник, умеет быть благодарным. Услуга за услугу — самый надежный и проверенный бартер, который всегда работает, если общаешься с правильными людьми. Я докопаюсь до правды. Какой бы ублюдок не стоял за всем этим, как бы не пытался замести следы или спрятаться — достану из-под земли. И пусть тогда молится о том, чтоб быстрее в нее вернуться. Потому что он мне, бл***, за все ответит. За каждый крик моей дочери, за каждую ее слезу, за каждый кошмар, от которого она вздрагивает по ночам, боясь не темноты, не воображаемого зла, а призраков реального прошлого.

— Пусть работает… Мы отблагодарим. Щедро… Такие люди нам нужны.

— Давай, Андрей. Выбирайтесь… Брата вытаскивай и приезжайте… Кто знает… — он замолчал на полуслове, а я и так все понял. Знал, что он сказать хочет. Что можем и не успеть собраться все вместе под одной крышей. Что не вернешь потом ничего… жалеть будем, да поздно.

— Нормально все будет. Приедем. Быстрее, чем Вы думаете… До связи.

Опять звонки, звонки, звонки. Все — на надрыве, на нервах, повышенных тонах, потому что желаемого результата пока не было. Я был чертовски зол, выплескивая свою ярость на тех, кто не мог обеспечить мне доступ в это бл***кое СИЗО.

— Что значит, нельзя ничего сделать? Что, мать вашу, это значит? Хреново работаете, значит. Не увижу брата сегодня — даже в помощники адвоката не возьмут. Все понятно? Действуйте.

Дармоеды чертовы. Гонорары заоблачные, а как мозги включить — так беспомощные, словно птенцы желторотые. Терпеть не могу непрофессионализм. Тебе путевку дали, зеленый свет — в любой кабинет заходи, предлагай, договаривайся, добивайся, а не звони хозяину, как сопляк. Результат нужен, а не оправдания.

Дисплей телефона опять замигал. Это Русый, скорее всего, с первым докладом.

— Андрей Савельвевич, одних мы опередить успели, но не всех. Менты оцепляют сейчас все, но мы в дом раньше вошли.

— И-и-и-и? Не тяни, Русый, кота за… Что в доме?

— Там побывал кто-то. Все верх дном, посуда разбита, мебель порезана. В общем, Вы поняли…

Я сбросил звонок. Конечно, понял. Искали что-то… Вернее, не что-то, а нечто конкретное, что ни в коем случае не должно было уплыть из наших рук. Нашли ли — вот в чем вопрос. От этого сейчас все зависит. Дьявол. Чем больше я думал — тем четче понимал, подставляют нас. Подставляют умело — как по нотам. Вещдоки, мотив, тело, единственный подозреваемый, глаза выколотые. Все это так и кричит — вот же он, убийца, бери и суди. Только Макс не безмозглый отморозок, чтобы так наследить. Не сейчас и не в такой ситуации. Необходимость разговора достигла критической точки… Картинка захлопывающейся перед моими глазами ловушки возникла настолько явно, что казалось, я кожей ощутил ее железные зубья…

ГЛАВА 22. Андрей

Мне не верилось, что наконец-то удалось добиться свидания с Максом. Мы задействовали все свои ресурсы, чтобы пробиться сквозь эту стену. Никогда еще открыть нужную дверь не было настолько проблематично. Беликов, как паук, год за годом плел паутину и в своем ведомстве чувствовал себя хозяином. Крепко держал оборону. Окружил себя доносчиками, которые докладывали ему все — начиная от официальных данных и заканчивая самыми грязными слухами. Бесценная валюта — информация, даже если для ее поисков нужно перелопатить горы грязи и дерьма. В какой-то момент мне даже казалось, что все… тупик. Но тут же отбросил эти дурацкие мысли. Так не бывает. Должна быть какая-то лазейка. Хоть минимальная. Всесильных нет, и Беликов не исключение. Продолжая упорно искать выход, начинаешь понимать, что нет ничего невозможного для того, у кого есть цель. И вот сейчас, шагая по узким коридорам, я наконец-то начал дышать, несмотря на то, что не знал, что скажет мне брат — наш разговор может оказаться крахом надежд. Но мы приложили столько усилий, чтобы добиться этой встречи, что одно понимание, что это нам удалось, вселяло какой-то необъяснимый оптимизм — вот наконец-то все начало идти по плану. А значит, так будет и дальше. Эту уверенность невозможно объяснить логикой. Это скорее чувство заслуженного везения, результата, ради которого пришлось очень постараться.

Массивная железная дверь отворилась, и за ней я увидел Макса. Заросший, уставший, глаза сверкают лихорадочным блеском, губы сжаты в тонкую линию. Ждет… Знает, что здесь самое тяжелое, но единственно возможное — это ожидание. Которое сводит с ума, раздражает, выводит из себя. Потому что твои руки связаны. Как в прямом, так и в переносном смысле. Потому что твоя судьба зависит от других, от того, как и когда там, за стеной, нужные люди смогут договориться.

Мы крепко обнялись, я знал, что ему, как и мне, стало хоть немного легче. Что лед тронулся, что если уж я здесь — значит, броня Беликова оказалась не такой уж железобетонной. А остальное — решим.

— Ну здравствуй, брат. Выглядишь, конечно не очень, врать не буду…

— Граф, зато тебя хоть на подиум отправляй. Ты наверное в этом своем черном костюме родился. Счастливчики обычно в рубашках рождаются, а ты в Армани… Буржуй недобитый.

— Лучше быть богатым и здоровым, Макс… Тебе ли не знать. Рассказывай, как тебя угораздило-то?

— Да подстава, Андрей. На лицо. Красиво сделали, сам видел. Надолго решили меня закрыть…

Мы оба знали, что здесь прослушка, и камер больше, чем в телестудии, поэтому говорить нужно было очень осторожно.

— Видел, знаю. Сообщили. Еще и глаза вырезали… плагиаторы хреновы… Комиксов наверное начитались…

Макс ухмыльнулся, понимая шутку.

— Да не говори, или фильмов про маньяков.

— Чуть позже наши адвокаты придут, оформят все как надо. Но пока посидеть придется, братец. Там вещи привез я и сигареты. Пока только меня пустили…

— А что, есть желающие увидеть страшного убийцу, которому грозит пара десятков на нарах?

Он отвечал в своем стиле, только в этот раз ему не удалось под ширмой иронии спрятать надежду, которая легкой дрожью зазвучала в его голосе.

— Может, прямо спросишь, что хочешь, Макс? Без вот этих вот вывертов? Прятаться не надо уже.

— А ты что, меня исповедовать решил? Говори, если знаешь, о чем спросить хочу…

— Нет ее. Как уехала, так и не вернулась еще. Захотела так. Я не стал держать.

— Захотела, говоришь? С глаз долой…

Он держался… Пытаясь казаться спокойным и невозмутимым, не хотел показывать, что внутри уже вовсю ураган завертелся. Мощный, сметающий все на своем пути, без разбора. Неподвластная контролю стихия, когда к черту летят любые доводы и попытки держать себя в руках. Но я слишком хорошо его знал, чтобы не заметить.

Врать не хотел, может, даже намеренно сказал, что уехала. Чтоб задело. Чтоб не думал, что бегать будет за ним, как собачонка. Не сломалась, не сидит у окошка в вечном ожидании, есть сила воли собраться и голову не опускать от обиды и унижения. Чтоб задумался, зауважал. Понял, что потерять может. Что то, что своим начал считать, может уйти бесповоротно. А это всегда больно… и дело не в самолюбии уязвленном, а в том, что решил он уже все. Внутри себя решил, только вслух сказать боится. Себя боится и того, что сделать может с ней. С ними.

— Сбежала. Не знаю уж, от тебя или от себя… Но, видимо, так ей нужно было.

— Так не сама же уехала, Андрей.

Его нервы начали сдавать, он хотел знать больше и бесился от того, что его заперли здесь, как в зоопарке, а там, на воле кто-то не собирается упускать свой шанс. Конкуренция, мать его так.

— Она же не спрашивала у меня разрешения, когда с тобой поехала, так с чего ей делать это сейчас. Ты, Макс, не психуй. Выйдешь — разберешься. А Дарина… я в ней уверен. Не нужен никто ей. И ты это знаешь… Так что давай мозгами пораскинем, как тебя вытащить. Что там в ту ночь было? Вспоминай… любая мелочь пригодиться может…

— Да что было… Сучка наяривала мне весь вечер, вопила, чтоб приехал, иначе отбой по всем делам. Я и ломанулся… нажрался до потери пульса. У нее продолжил. А дальше — все… Думаю, твари мне что-то в бухло подлили, а дальше дело техники. Вот вам и пальчики, и оружие… все как полагается…

— Да, очень похоже на то. Звучит разумно. Только крику "Это не я" суд не поверит…

— Да уж, суд оказывается сговорчивым совсем при других обстоятельствах…

Вот. Это то, для чего я сюда пришел. Он должен был передать мне информацию. Но сделать это так, чтобы никто не понял, как это произошло, то есть не понял контекста нашего разговора.

— Макс, наш суд — самый гуманный суд в мире, он даже убийц иногда оправдывает.

— Я к категории этих счастливчиков не отношусь. Придется, как нашему другу зеленоглазому, надеяться на милосердие Божье.

— Да, Макс, только это тебе и остается… — я уловил, что это оно. Он медленно кивнул головой, как будто подтверждая, что я все правильно понял. Он подтвердил, что это то, с чего следует начинать.

Чтоб не вызывать лишних подозрений, мы побеседовали еще минут десять, для отвода глаз, обсуждая детали и постоянно настаивая на его невиновности.

— Ну что, брат, пора мне… — я встал со стула и, подойдя к Максу, опять крепко сжал его в объятиях. — Сам понимаешь, слишком драгоценна твоя шкура, надо вытаскивать. Дел невпроворот. Сейчас адвокаты наши придут… вы уж тут побеседуйте как надо.

* * *

— Уважаемые пассажиры, рады приветствовать вас на борту самолета Боинг 737, выполняющего рейс по маршруту Москва-Красноярск…

Заученный текст стюардессы вызывал раздражение, лучше бы взлетали уже. Я стучал пальцами по подлокотнику и, то и дело, заглядывал в окно. Хотелось преодолеть уже эти чертовы тысячи километров и оказаться на месте. Фразу Макса про зеленоглазого друга я уловил сразу. Речь шла о нашем товарище по кличке Фосфор. Его прозвали так за очень специфичный зеленый цвет глаз. Каждый раз, когда он принимал на душу лишнего, рассказывал, что бросит ко всем чертям эту бандитскую столичную жизнь, вернется в родной город и пойдет отмаливать свои грехи в Успенский монастырь. Я сразу понял, куда нужно направляться. Понятия не имел, как и когда Макса занесло в Красноярск, но лететь нужно было точно. На месте разберусь.

Конечно, я мог ошибаться, только внутри все вопило о том, что я на верном пути. Все верно, запрятать нужную информацию в пределах города — практически то же самое, что отдать ее Беликову прямо в руки. Не стоит так же забывать, что любой из нашего окружения мог оказаться предателем. Несмотря на жесткие проверки и постоянный контроль мы всегда думали о худшем. Хочешь мира — готовься к войне. Никакого чертового оптимизма. Всегда будь готов к чужому дыханию за своей спиной. Завибрировал сотовый, мельком глянул на часы на своем запястье — минута в минуту. Не сомневался, но каждый раз проверял, насколько точно выполняются мои указания.

— Да, Русый. Я не на месте сейчас. — Ни одна живая душа не знала, куда я направляюсь. Любой риск нужно свести к минимуму.

— Все сделали, все под контролем.

— Карина дома?

— Да, конечно.

— Следить за каждым шагом. Из дома — ни ногой. Ни на какие истерики не обращать внимания. За Фаиной так же.

— Сделано уже.

— С Дариной что?

— Тоже под контролем.

— А сынок Беликова? Смотри, чтобы без лишних телодвижений там. Если что — обезвредить. Не мне вас учить. Но живым он нам нужнее… пока что.

— Все понял, Андрей Савельевич.

— Все, Русый. Отключаюсь. На связи.

Я отключил телефон и заказал выпивку, пытаясь унять нетерпение, чувствуя себе в ловушке под названием "наберись терпения и жди". Ждать всегда тяжело, особенно если впереди — неизвестность и нулевая гарантия результата. Это можно сравнить с надеждой, которая, стоя на лютом морозе, сбрасывает сейчас последнее захудалое платье. Не выжить ей, шансы нулевые, но пока она здесь — ты и сам еще можешь дышать.

Я не имею сейчас права на сомнения. Не имею. Потому что это выход, который я обязан найти. Обязан. Иначе… никаких иначе, бл***. Я найду этот гребаный компромат и засуну его Беликову в глотку. Пусть давиться им, проклиная Воронов и ту секунду, когда наши пути пересеклись. Он не понимал, с кем связался. Не с очередной шайкой, группировкой или братками, свихнувшимися на бандитской романтике. Это все ширпотреб. Мыльный пузырь, который лопается от первой же иглы опасности. Беликов со своей низкой душонкой не мог знать, что такое настоящая преданность. Неподдельная. Которая не зависит от личной выгоды. Которая вопреки. Абсолютная. И, в чем я был уверен, взаимная. Это та сила, которую не сломать. И это то чувство, которое не каждому дано испытать.

Я не представлял пока, что буду делать, когда самолет приземлиться в Красноярске, но сейчас меня больше раздражало то, что я вынужден столько часов просто сидеть, маринуясь в бесконечных потоках мыслей, которые становятся особо острыми и тревожными в этом долбаном замкнутом пространстве. Но выбора нет… Боинг взлетел и я сделал первый облегченный вздох… наконец-то.

* * *

Сойдя с трапа самолета, ощутил на себе взгляд. Еще до того, как заметил его. Такие вещи словно чувствуешь кожей. Как прикосновение, которое сейчас последует. Меня узнали. Позже понял, почему не мог сообразить сразу, кто это — меня сбила с толку монашеская ряса. Я приблизился к мужчине, и он, кивнув в сторону черного ауди, пропустил меня вперед. Мы шли молча, а я еле удерживал улыбку, пока он не открыл дверцу, приглашая меня внутрь.

— Ну здравствуй, Граф.

— Фима, ну ты и вырядился. А вообще, черный к тебе к лицу, — я рассмеялся, наблюдая, как помощник Макса подбирает подол рясы до пояса. Эта картина выглядела настолько нелепо, что оставаться серьезным было невозможно.

— Не смейся, Граф, я себя чувствую гребаным клоуном во всей этой херне…

— Раб Божий Серафим, вам же, вроде, положение не позволяет материться. Грешим… ой, грешим.

Он и сам рассмеялся, понимая, как все это выглядит со стороны.

— Выдвигаемся, нам еще в келью мою попасть надо. Попробуй другим объяснить, что там грехи посерьезнее не намечаются… А то воздержание, знаешь ли…

— Иди к дьяволу, Фима, ты не в моем вкусе. Заводи, давай. Время не ждет.

Всю дорогу мы ехали молча. Не до смеха уже было. Каждый понимал, что и здесь, за тысячи километров от эпицентра событий, мы можем быть под чьим-то наблюдением. Мне никто не мог гарантировать, что сейчас за нами нет хвоста. Или что нас не "встретят" прямо в монастыре. Этих "а если" было слишком много, чтобы даже их допускать. Назад пути нет, как и другого выхода. Поэтому говорить не хотелось, а молчание, которое висело в воздухе, было понятно обоим, и в то же время усиливало напряжение, от которого хотелось избавиться.

— Давно сферу деятельности сменил? — я обратился к Фиме с вопросом, ответ на который знал и так, просто тишина действовала на нервы, притом обоим.

— Несколько дней как. Папку как Максим получил, так я сразу сюда — запрятать понадежнее. Кто нас по церквям-то искать будет…

— Да уж… Лучше любой квартиры подпольной. У настоятеля лишних вопросов не возникло насчет послушника непонятного?

— Он сразу понял, что есть информация, которой лучше не знать. Вот что значит — мудрый человек.

— Нам сейчас надо действовать очень быстро. Четко, но не вызывая подозрений. Делай все, что нужно там по уставу вашему, а я с батюшкой потолкую тем временем.

Мы подъехали к воротам монастыря. Тут была особая атмосфера. И хотя я не верил во всю эту религиозную хрень про Божью благодать и прочую чепуху, почувствовал себя неуютно. Словно даже воздухом этим дышать кощунственно. Словно земля, на которой трава эта зеленая и цветы растут, не для ног таких, как мы, предназначена. У всех свое место под солнцем, своя территория, и есть границы, которые перед нами навсегда закрыты.

Мне навстречу вышел батюшка. Пожилой уже, невысокого роста, лицо в морщинах все, а в глазах — умиротворение. Я сто лет не видел такого взгляда. В котором не скрывают ничего, ясного, чистого, праведного.

— На исповедь приехал, сынок?

— Рано мне еще, батюшка, каяться.

— Тут главное, чтоб и не поздно было… — слова эти произнес, а мне словно ножом по сердцу полоснули. Так много в этом слове "поздно". Слишком много… и слишком больно, чтобы позволить себе думать.

— Иначе дьявол душу мою в ад заберет?

— А ты думаешь, сынок, что ее забирать куда-то нужно? Ад… он ведь с нами… сами себя в него загоняем…

— Я помощь предложить хотел. Может, нужно что-то для монастыря? Колокола новые или ремонт какой сделать…

Он посмотрел мне в глаза, словно в душу заглянул. Улыбнулся слегка. Понял, что не хочу продолжать.

— У нас все есть, с Божьей помощью и вашими молитвами. А ты себе помоги лучше. Вижу, что гложет тебя что-то, сильно гложет. Тяжесть какую-то носишь. И бросить боишься. Только не нужна она тебе. Покой — вот что важно… запомни это.

Слушал его, а слова как далеким эхом в голове звучат. Как будто старик этот нереальный какой-то. Видит меня впервые, и как книгу прочитал, что внутри творится, увидел то, на что сам себя заставлял глаза закрывать.

Не знаю, почему, но мне хотелось как можно быстрее отсюда уехать. Забрать то, что мы здесь спрятали и убраться ко всем чертям, чтобы не травиться воздухом этим чистым, слишком чистым для наших легких.

Звон колокола словно разбудил ото сна, заставив напрячь глаза, чтоб навести прежнюю резкость. Краем глаза заметил, как направляется в сторону машины Серафим и, попрощавшись с батюшкой и взяв с него слово связаться со мной, если что-то понадобиться, поспешил к автомобилю.

— Ну что, все на руках?

— Да.

— Тогда гони в аэропорт, сейчас обратно вылетаем.

Сердце колотилось в груди от накатившего адреналина. Да. Получилось. Еще один шаг позади. Теперь я уже не думал о том, что что-то может пойти не так. Похоже, удаче нравится наше общество и она пока что не собирается его покидать. Я сжимал в руке папку с документами, впиваясь пальцами в твердый переплет, словно демонстрируя, что ни одна сила на земле не сможет у меня ее отнять. Вот оно. Вот он — выход. Держись, Макс. Осталось совсем немного. И оглянуться не успеешь, как глотнешь воздуха свободы. Скоро Беликов будет валяться в наших ногах, умоляя не губить его жизнь… И мы этим воспользуемся по полной.

ГЛАВА 23. Дарина

Иногда люди не знают, почему поступили так или иначе. Им кажется, что будет лучше. А я прекрасно знала, зачем это сделала, а еще знала, что лучше мне не будет. Поняла, когда выехала за город. Когда позади ничего не осталось. Я даже ЕГО с собой увожу.

Нет, я не убегала от Макса. Зачем? Я ему и так не нужна. Слишком напоминало бы знакомую цитату:

"Она сменила адрес, номер мобильного, внешность, чтобы он ее не нашел, а он… он и не думал искать". С трудом могла себе представить Максима, который разыскивает меня или преследует после того, как показал, насколько незначительным эпизодом в его жизни была встреча со мной и наша ночь. Таких, как я, тьма вокруг него. Разного калибра, цвета и возраста. И все они только и мечтают стать чем-то большим, чем эпизод. Девочки — копи-пейсты с преданными глазами, готовые ради одного его взгляда с моста или в петлю. И да — я такая же. И да — готова. Вот что самое страшное — понимание, на что я способна, лишь бы недолго присутствовать в его жизни, мелькнуть в ней и сгореть, как комета. Пусть даже потом от меня и следов не останется, и их затопчут все те, кто придут туда после. А он даже этого не позволил. Сжег меня сам.

Там, на даче Ахмеда, у меня дух захватывало от мысли, на что Макс пошел ради меня. И только сейчас я начала понимать, почему. Не ради меня. Нет. Ради Андрея. Ради нашей семьи, а может быть и ради того, чтобы не прогнуться под Ахмеда. Такие, как Макс, сломают кого угодно, но не сломаются сами.

Я убегала от себя. И мне стало смешно, когда в груди засаднило при взгляде на ускользающие вдаль километры — никуда не убегу. Ведь я взяла себя с собой. На этой самой дороге поняла, насколько изменилась. Он меня изменил. Я больше никогда не стану прежней. Я узнала, что такое боль. А она меняет до неузнаваемости, выворачивает мышление на сто восемьдесят градусов, и вот именно в этот момент ты начинаешь по-настоящему понимать, что ты такое.

Боль вытряхивает наружу даже те черты, о которых никогда не подозревал. Все трещины и царапины, каждое слабое место.

Я многое пережила в своей жизни. Никогда не была ребенком, знающим тепло и ласку. Я всегда воспринимала чужое равнодушие, как обычное и правильное явление, наверное потому что сама никого и никогда не любила. Умные психологи пишут книги о том, как дети привязываются к своим сволочам-родителям вопреки всем человеческим законам — я не попадала под эту категорию, и мой собственный отец был последней мразью, на могилу которого я даже не плюну. Это он свел мою мать в могилу. Это он разлучил нас всех. Да и отцом он не был. Биология. Не более того. Андрей мне стал больше отцом за три года, чем тот за всю жизнь.

А моей матери слишком рано не стало, чтобы я могла любить ее саму, а не воспоминания о ней. Любит тот, кто видел любовь сам. Я ее не видела. Разве что в самом извращенном понимании этого слова, и потому оно не имело для меня никакой ценности.

Все изменилось, когда Макс появился в моей жизни. Наверное, все то нерастраченное во мне и неопознанное я отдала ему. Выплеснула, швырнула к его ногам. Все оттенки этого сумасшедшего чувства. Каждую его грань. Буквально каждую. Начиная с привязанности ребенка к тому, кто о нем заботится, и заканчивая бешеным сексуальным влечением. Одно цеплялось за другое. Как будущий врач я изучала себя. И всегда понимала свой диагноз — я больна им. Не в том красивом понимании, к которому все привыкли. Не в гротескном и не в романтичном, а в самом что ни на есть прямом смысле слова, вместе с ужасными симптомами и последствиями. И не станет мне лучше, только будет прогрессировать. Если за три года полного "ничего" я не изменилась, то сейчас наше "мимолетное" уже не даст забыть никогда. Громкие слова — согласна. Люди часто ими швыряются… "навсегда, навечно, никогда".

Но только не девочка, у которой этого "навсегда" не было в жизни, даже уверенности не было, что завтра она будет дышать. Поэтому я не забуду того, кто заставил меня почувствовать, что значит любить, что значит больно, что значит голод, что значит хочу и что значит "никогда".

Я понимаю теперь, почему животные, знающие о своей смертельной болезни, уходят от своих хозяев, чтобы умирать в одиночестве. Я не хотела, чтобы мои близкие видели, насколько мне плохо… я ушла агонировать одна. Самое ужасное — это видеть сочувствующие взгляды, пусть даже искренние и понимающие, но это ужасно. Становится больно, потому что причиняешь боль всем остальным. А у меня нет сил улыбаться и делать вид, что я беззаботный подросток, наслаждающийся жизнью. Нет сил притворяться. Да, я слабая.

Очень-очень слабая и жалкая. Я не выдержу видеть его с кем-то еще, с этой женой, с другими женщинами. Видеть, как они смотрят на него плотоядно, угадывать, с кем из них он спал, а с кем переспит в ближайшее время. Не могу видеть его, ведущего беседы со мной, словно ничего не было. Я так не умею. И я точно знаю, что никогда не научусь этому лицемерию.

Если мне плохо, то мне плохо. Я сдохну от ревности и отчаяния. Лучше дохнуть вдали от всего этого, чтобы больше никто не видел этой агонии.

Как предсказуемо все начиналось и закончилось. Словно я один из цветков, который сорвали и выбросили. Не первый и далеко не последний. Нет цветов, которые стоят в вазе вечно. Один дольше, жизнь другого — скоротечнее. Ничего трагичного, ничего особенного. Банальный исход первой любви и первого секса. Я переживу.

Возможно, кто-то сейчас сказал бы, что сама нарвалась, сама лезла. Да. Сама. И я ни о чем не жалею, даже больше — я знала, что так будет. Пусть не знала, насколько это больно, но то, что я буду собирать себя по кусочкам каждый раз, когда он даст мне крупицу счастья, а потом отнимет — знала. Только каждая из этих крупиц была бесценна. И я бы поступала точно так же снова и снова… Если бы он дал мне шанс.

Говорил, что я полна иллюзий, вижу его в ином свете. Бред и ложь. Если бы это было так, мне было бы намного легче — я бы разочаровалась.

Нет, я прекрасно знаю, кого люблю… Ни одной иллюзии. Даже надежды. Зверя. Страшного, дикого и одинокого. Жуткого в своем цинизме и хладнокровии.

Я была на похоронах Славика. Его лицо не открывали даже когда мы все подходили прощаться. Я слышала, как кричала его мать, как она рвала на себе волосы и клялась, что сама лично раздерет убийцу на куски, а я стояла рядом, с двумя желтыми розами в дрожащих пальцах, и думала о том, что одна из убийц сейчас здесь, а второй вообще уже забыл о том, что пару дней назад оставил полумертвого паренька-фотографа привязанным к дереву на мусорной свалке. Вороны выклевали ему глаза и превратили в бесформенный кусок мяса, а крысы обглодали конечности. Я даже представлять не хотела, каким образом Макс заставил птиц сделать это с живым человеком, и какие муки испытывал тот, умиря… Славика нашли через сутки после исчезновения. Случайно. Опознать его было весьма проблематично.

И даже глядя, как гроб опускают в яму, я понимала, что, несмотря на то, что по спине пробегает холод, а дыхание сбивается от ужаса, я все равно люблю этого убийцу. Так как знаю, за что казнил Славика. Нет, это не оправдывает такой дикой жестокости… и я не оправдываю, но я просто уже к тому времени поняла, что такое Макс Воронов. Я не была удивлена. Скорее, я бы удивилась, если бы Славик выжил после всего, что натворил. Я не желала ему смерти, но и осознавала, что девочкам, которые по его милости оказались в том аду, повезло намного меньше, чем мне, и вряд ли он их оплакивал. Жизнь жестока. А жизнь в нашем мире — это борьба на выживание, где кто-то всегда охотник, а кто-то — добыча. Это неизменно. И иногда сами охотники становятся добычей того, кто сильнее.

Пока ехала в машине с Ромой в аэропорт, смотрела на дорогу и осознавала, что не хочу ни в какую Африку, не хочу с ним. Ничего и ни с кем. Потребовала остановиться и пока говорила ему, какой он хороший, чудесный, самый лучший… окончив пресловутым и ненавистным "но"… меня рвало на куски проклятое дежавю.

Истинное значение некоторых слов становится понятным лишь тогда, когда произносишь их сам. Вот он, стоит предо мной, такой жалкий с этим взглядом потенциального самоубийцы, а я вижу в нем себя, как в зеркале. Вот так и я стояла перед Максом, когда он хлестал меня словами, когда про женитьбу говорил, а у меня губы болели от его поцелуев и мокрая футболка липла к разгоряченному телу. Ромео уехал, несколько раз попинав колеса тачки, а я подождала, пока ко мне подъедет машина с охраной, которая вела нас от порога дома Андрея, и потребовала, чтоб отвезли меня в другое место.

Нет, не потому что я такая святая и не хотела изменять Максу. Как можно изменить тому, кому не принадлежишь? А потому что я сама не хотела никого другого. Зачем себя в грязь? И так хреново. Как представила себе чужие губы на губах, чужие руки, чужое тело — тошнить начало. Потому что ни с кем ТАК не будет. Потому что начала с самого крепкого алкоголя, и градус уже не понизить, а дозу не уменьшить. А Беликов даже не лайт-версия. Просто чай, и тот без заварки. После абсента — ничто.

Возвращаться назад — это как спускаться вниз после того, как взял вершины. Словно сдаться обстоятельствам и признать себя неспособным и слабым.

А я все же вернулась туда, откуда в свое время бежала без оглядки. Никакой частицы меня здесь не осталось. Ничего, кроме страхов, жутких воспоминаний и ощущения замкнутого пространства. Мне даже запахло страхами, и я невольно удивилась, увидев свое отражение в окне отъезжающего автомобиля. Ведь там оказалась не девчонка в рваных джинсах, а женщина в элегантном платье. Все то же: улицы, дома, деревья, а я другая. Как на старой картине свежие мазки яркой краски. Так и я в этом городке, посреди безлюдных улиц, летающего пуха, пыли в туфлях на шпильке, с дорогой сумочкой, уложенными волосами.

Я определенно не могла быть такой именно здесь. Возле частного дома, в котором сняла себе комнату, побоявшись вернуться в квартиру, где оставила свое прошлое, детство и те самые страхи, которые даже спустя три года заставляли меня вскакивать с постели посреди ночи, тяжело дыша и прислушиваясь к шагам за дверью.

Я так и не зашла туда ни разу. За всю неделю своего пребывания здесь. Ту самую улицу обходила стороной. Словно именно там спрятались все чудовища из-под кровати, словно там все еще звучит голос пьяного отца, звенит битое стекло, звякают пустые бутылки и воняет грязью, пылью и маминой смертью.

Устроиться на работу в местную детскую больницу не составило труда — у них, как и везде, страшная нехватка рабочих рук, дефицит всего, что только можно. Практикантка, которая готовая отрабатывать в любую смену, стала глотком свежего воздуха для озверевшего от усталости и безденежья персонала.

Как ни странно, именно здесь я почувствовала себя иначе. Когда кто-то остро в тебе нуждается и нет времени даже в окно посмотреть, становится некогда себя жалеть. Потому что твоя жалость нужна кому-то еще, а потом еще, и так до бесконечности. На себя времени не остается.

В травматологии кровати в коридорах стоят, мест катастрофически нет, а летом всегда повышенный травматизм. Сломанные руки, ноги, ребра, счесанные колени, локти. Ожоги разной степени тяжести после костров, пикников, вылазок к речке-вонючке.

Я домой приползала, чтоб поспать пару часов, и снова шла на смену. В зеркало взгляд брошу, волосы в хвост, и вперед — убивать жалость к себе и ненависть. Зачем летать в Африку, зачем искать несчастных и обделенных где-то за морями? Когда их здесь, в нашей стране, на каждом углу. Великая миссия человечества — отправиться к черту на рога спасать обездоленных детей Зимбабве, а как же наши? Во всех деревнях, районных центрах и детдомах? Или это не престижно? Не популярно? Не будет снято журналистами и спонсировано богатыми дяденьками, которые тоже не прочь пропиариться где-то в зарослях бамбука с парой темнокожих худых малышей на руках.

А я шла в первый день между кроватками и смотрела на эти лица и глаза, полные боли и отчаяния. Палаты для детдомовцев. Отдельно от других. Как прокаженные.

Сюда спонсоры не ездят, для таких помощь редко кто в соцсетях собирает и волонтерам здесь не интересно.

Мне главврач больницы рассказывает о правилах, режиме, а я на детей смотрю и себя вспоминаю на такой же железной кровати с пружинами, тонким матрацем и покрывалами одного цвета. Как подушки "пилотками" ставили и полоску выглаживали, чтоб воспитатель по рукам линейкой не налупила за то, что пальцы корявые.

— Ты когда сможешь на смену выйти?

Я вздрогнула и посмотрела в лицо Натальи Владимировны, отражаясь в больших круглых очках в толстой оправе. Она их постоянно указательным пальцем поправляла. Очень грузная, с короткой стрижкой и волосами цвета красного дерева. Невысокая, но рядом с ней себя все равно чувствуешь маленькой и жалкой.

— В любое время… — ответила я, продолжая смотреть ей в глаза.

— Я твои документы потом просмотрю, если надо — прозвоню, куда следует, справки наведу, а ты уже можешь приступать — нет у нас времени ждать, сама видишь — рук не хватает. Детдомовские кишат тут. Вечно какую-то заразу хватают массово и нам несут. Я уже молчу о травмах. Одни проблемы с ними. Глаз да глаз: то на кухне что-то своруют, то подерутся с "домашними". Ты вообще справишься? Руки у тебя холенные, словно только на пианино всю жизнь играла? Это тебе не столичные вылизанные клиники — это гадюшник, где иногда за больными подтирать самой надо, горшки выносить. У нас и малышня есть. Мне тут неженки не нужны. Пришлют всяких неучей вечно, которые потом сбегают через пару дней, а их родители таскают мне конверты, чтоб подписала документы.

— За меня некому конвертики таскать, — ответила я.

— Вот и хорошо, что некому — я их все равно не беру. Так что пройдись по отделению, и если не подходит — скатертью дорожка.

Я кивнула, с трудом сдерживая порыв ответить ей порезче.

Через час, после того, как старшая медсестра устроила мне экскурсию по отделению, Наталья меня в кабинет к себе провела и при мне с кем-то по телефону говорила, сменив тон на заискивающе-приторный, и я отчетливо поняла, с кем имею дело. Она заявила, что могу оставаться, но она обязательно проверит, что я за птица. А пока — к детдомовским меня, где посложнее, в травматологию, чтоб жизнь малиной не казалась, и смены поначалу она проставит. Вот как заслужу, сама выбирать буду.

Очередная жополизка, орущая на подчиненных и виляющая хвостом перед начальством.

Я особо не хотела, чтоб она справки наводила, не хотела, чтобы начала передо мной лебезить. Мне, как любому фанатику, хотелось работать, хотелось чего-то добиваться и достигать, без протекций и громких имен. Я вдруг увидела для себя в жизни новые цели. Свое предназначение, подтверждение тому, что выбрала профессию правильно.

Только в отношении Натальи я сильно ошиблась. За неделю немного освоилась здесь, перезнакомилась с персоналом. Все, как и везде. Как в любом госучреждении. На меня поначалу смотрели с настороженностью, а потом после того, как Наталья при них несколько раз наорала, приняли в коллектив.

Заведующую за спиной называли "кикимора болотная" и не особо любили. Но как я поняла — тетка она не плохая, для больницы много сделала, иногда ездила в столицу и выбивала новое оборудование, дорогие препараты. Ругалась до хрипоты за каждую кровать, за каждое казенное полотенце. Я как-то пришла к ней просить подпись на выписку и услышала, как она орет кому-то:

"— А мне что прикажете делать? Простынями им головы вытирать? У меня здесь дети. Нет у них родителей. Никого нет. Я им тут и мама, и папа, и сестра родная. Мне из дома нести? Так я уже все перетаскала, своим ничего не осталось.

В общем, мне все равно, как вы это сделаете, а не сделаете — я жалобу напишу, сама лично поеду. Вы получили. Мне известно об этом. Да, плевать. Можете из дома нести. Чего тебе, Воронова? Что стала, уши развесила? Работы мало?"

После моего приезда у больницы наконец-то объявился "неизвестный" спонсор. Наталья бегала довольная, причитала, охала-ахала, когда помощь привезли и деньги на счет больницы перевели. Тогда я и поняла, что не такая уж она и плохая. Все, что Андрей закупил по моей просьбе для больницы, в ней и осталось. Не разворовали. Как ни странно. Значит, у кикиморы с этим строго. Вот почему особо и не любят — спуску не дает. Воровать не позволяет. Таких мало где любят.

Девчонки смеялись надо мной, что зря я за комнату Марфе Васильевне плачу — я же из больницы не вылезаю, могу тут смело ночевать. А мне не хотелось домой — потому что там Я. Не дом это. А место, где я сама себя жрать начну. Нет у меня дома и не было никогда. Есть дом Андрея, где меня любят, и все. Своего нет, не было и, наверное, не будет.

Один единственный раз чувствовала себя дома — с Максом. И не важно, где. Даже в его машине.

А к себе, на съемную, не хочу. Потому что там страшно одной, потому что глаза закрываю, и тоска дикая все тело ломить начинает. Сколько раз за сотовый хваталась, чтоб набрать ЕМУ. Просто набрать, голос услышать и отключиться, но нельзя. Хуже будет. Надо переждать ломку, перетерпеть. Я и домой не звонила. Только Андрею смски иногда посылала, что все со мной хорошо.

Обещала ему, что схожу в свою старую квартиру, поищу документы и фотографии, но все еще не решилась. Да и времени особо не было.

Под городом автобус в аварию попал, детей на экскурсию везли. Водитель с управлением не справился, и теперь у нас все отделение было переполнено ребятишками с травмами и ожогами.

Я тогда под утро прямо у кроватки одного из них, самого тяжелого, уснула. Вырубилась на стуле. Меня за плечо кто-то потрепал, а я глаза открыла — смотрю, кикимора сзади стоит, тоже глаза уставшие, красные. Всю ночь оперировала, видно, что с ног валится.

— Давай, Воронова, домой иди. Хватит. Совсем себя в гроб загонишь. У меня тут не трудовое исправительное учреждение.

Я на мальчика в гипсе взгляд бросила и отрицательно головой качнула.

— Не могу я. У него мама погибла в аварии, тетка приехать должна со дня на день. Он как очнется — маму звать будет, а рядом никого. Мое дежурство сегодня.

— А ты им всем мать не заменишь, Воронова. Даже не старайся. Я сама когда-то такой была — думала, миру свет и добро дарить, только всех не одаришь, а кого-то одного выделять нельзя — они тут многие маму хотят. Даже те, у кого есть, хотят, потому что свою можно только называть иногда "мамой", а на самом деле — пьянь подзаборная. Ты давай, домой. Трое суток тут без перерыва. Я потом брату твоему что скажу?

Я встрепенулась, а она рассмеялась:

— Что думала, не знаю? Знаю. Потому и гоняю больше других, все жду, когда сломаешься и в замок свой хрустальный ускачешь… а оно вона как… Даже не прогибаешься. Иди-иди и завтра выходной возьми. Чтоб не видела я тебя тут. Выспись. А то на призрака похожа, скоро детей пугать начнешь бледностью своей и синяками под глазами. С халатом сливаешься. Давай, Воронова. Чтоб духу твоего здесь не было. Я проверю. Только пойдем, кофе со мной попьешь. Не люблю одна пить.

— Вы бы поспали часик.

Она рукой махнула:

— Какое там спать.

Домой я не поехала, решила все же на ту квартиру наведаться. Только ждал меня там сюрприз. В квартире давно другие люди живут. Мне из-за двери ответили, что знать ничего не знают, и чтоб я выметалась по-хорошему, иначе череп мне проломят. Матом покрыли с ног до головы. Соседка из соседней квартиры меня к себе позвала. Узнала.

С трудом конечно, но узнала. Чаю мне налила и рассказала, что в квартиру вселились почти сразу после моего отъезда. Оказывается, отец жилплощадь давно пропил и денег им был должен. А то, что мать ее на нас с братьями переписывала, уже никого не волновало.

Родственник кого-то из областной верхушки вселился туда. Все документы на руках имел, да и в наше время любую бумажку подделать можно. Соседка сказала, чтоб я с ними не связывалась, а то и прибить могут.

Я и не думала связываться, только хотела документы увезти и фотографии, но как оказалось, их давно уже выкинули на свалку. Оставалась только одна надежда, что Андрей все же сможет найти наших братьев. А потом стало страшно, что я их даже и не помню. Лица, голоса. Все стерлось временем, как и лицо матери. Словно вижу образы, но черт у них нет. Все смазанное и затертое годами. Домой заскочила, чтоб душ принять и переодеться. Прорыдала, уткнувшись лбом в потрескавшийся кафель. Оказывается, да, оставалась там частичка меня, и сейчас я ее болезненно хоронила вместе с квартирой, где жила моя мама, и с воспоминаниями, которые принадлежали только мне. Как ниточка с братьями оборвалась. Надежда их найти таяла на глазах. Не смогла я дома остаться. В кровать легла, а сна нет. Совсем. Обратно в больницу поехала.

* * *

Наталья Владимировна все же домой ушла, а то точно бы выгнала, так как вернулась я еще "краше" прежнего — с глазами, опухшими от слез.

Обошла палаты, вроде новеньких нет, кроме девочки детдомовской, которую утром привезли. Вроде как с дерева упала. Дикая. Никого к себе не подпускает. Ее Леонид Артемович, наш второй хирург, осмотрел с горем пополам, но никаких серьезных повреждений не нашел. Оставил на пару дней понаблюдать, чтобы сотрясения не обнаружилось — головой она ударилась сильно и на тошноту жаловалась.

Мне оставалось только проверять, как она там, и, если что, дать анальгетик. У тяжелых без изменений, а к тому мальчику тетка приехала. Дежурить осталась.

Я в ординаторскую зашла, чайник поставила, конфеты достала из сумочки. Медсестры тут же налетели: кто-то пирожки, кто-то бутерброды, яблоки.

Санитар бутылку коньяка притащил.

— Что за ночная без бухла, девочки? Пока кикиморы нет — можно разгуляться.

— Смотри, утром придет нежданно-негаданно, и будешь ты потом не санитаром, а дворником, Коля.

— Ну, конспирация, девочки. Я коньячок в бутылку из-под пепси перелью. Тащите стаканы. А ты, Воронова, опять не с нами?

— Не пью я, Коля.

— Что такое? Больная?

— Нет, здоровая. Не хочу просто.

— Или с нами брезгуешь? Слыхал, ты из столицы прикатила. Может, Наталье позвонишь, сразу заложишь? Вы там с ней вась-вась, да?

— Ты пей, Коля, пей. Не заморачивайся.

Я б выпила. Даже больше, я б нажралась сейчас до чертей, чтоб не думать ни о чем. Только не могу я. Не здесь.

Вышла на лестницу, сигареты в кармане халата нащупала — у кого-то из пацанов днем отобрала. Повертела пачку в руках.

"Ты не куришь, ты забыла?"

Медленно достала сигарету, сунула в рот, чиркнула спичкой, но не прикурила — услышала сдавленный плач. Словно кто-то в подушку рыдает. Я дунула на спичку, спрятала сигарету обратно в пачку и пошла на звук.

ГЛАВА 24. Дарина

Когда я зашла в палату, девчонка тут же перестала плакать, она вжалась в стену и притихла. Прикрыв за собой дверь, я не стала к ней подходить, а села на стул у стены. Странно. В отдельную палату поместили, и это при том, что некоторым места и в коридоре не хватает. Несколько минут я молчала, ожидая, когда она посмотрит на меня, но девочка не оборачивалась. На вид ей было не больше четырнадцати-пятнадцати. Худенькая, хрупкая, и волосы темные по спине вьются.

— Страшно? — тихо спросила я и сердце сжалось. На меня саму похожа. Словно вижу себя со стороны.

Она не ответила, только одеяло натянула на голову.

— Знаешь, страхи — это нормально. Все люди боятся. У каждого есть свои чудовища. И они растут вместе с нами. Говорят, что взрослые не испытывают ужаса перед демонами из темноты, но это ложь. Ведь чем старше становишься, тем взрослее и страшнее сами демоны, тем они более реалистичны.

Она не отвечала, но слушала меня. Я видела, как постепенно выравнивается ее дыхание.

— Но я точно знаю, когда рассказываешь о своих страхах, они перестают быть настолько ужасными. Потому что ты ими делишься с кем-то другим, и он забирает половину себе. Ты можешь поделиться со мной.

— Иногда они убивают… — прошептала она очень тихо, но я услышала.

— Если боишься — да, убивают, — ответила ей шепотом.

— Нет… они убивают тех, кто рассказывает.

Я почувствовала, как по коже поползли мурашки.

— Если ты расскажешь о них, то мы можем бороться с ними вместе.

Она усмехнулась… Это было жутко — услышать этот смешок в темноте. Так смеются не тогда, когда весело. Так смеются, когда уже ни во что не верят.

— Думаете, вы самая умная? Придете, пожалеете, скажете идиотские слова о страхах, и вам все расскажут, а вы поставите где-то галочку, что утешили несчастного ребенка? Вам плевать. Всем плевать. Не притворяйтесь.

Она повернула ко мне бледное лицо, наполовину закрытое растрепанными темными волосами.

— Что вы знаете о страхе? Убирайтесь отсюда. Оставьте меня в покое, — она не кричала, шипела, как перепуганный зверек, который отчаянно пытается защищаться, нападая.

— Тебя кто-то обидел? — увидела на ее плече кровоподтек, и она тут же поправила ночнушку.

И снова этот смех, вместе со сдавленными рыданиями. Надо будет поговорить с Натальей Владимировной и отправить девочку к психологу.

— Расскажи мне. Может быть, я смогу защитить тебя. Если молчать, то ничего и никогда не изменится.

— И так ничего не изменится. Они будут приходить и рвать на части, а потом дарить конфеты и пирожные, ленты и заколки, иногда кукол и деньги. Ничего не изменится. Убирайтесь вон.

Я судорожно сглотнула, а сердце забилось быстрее. Куклы… заколки… Девочки иногда получали такие подарки. После того, как…

Я встала со стула и сделала пару шагов к ней.

— А иногда они дарят новые платья, обещают, что это больше никогда не повторится, и если ты никому не расскажешь, то у тебя будет много новых платьев и вкусной еды… — все так же тихо, но она перестала всхлипывать и теперь смотрела на меня расширенными глазами, полными слез.

— Откуда вы знаете?

— А еще они всегда приходят ночью. Ты лежишь в своей кровати, укрытая с головой и слышишь шаги по коридору, думаешь: "Пусть это не за мной. Пусть сегодня кого-то другого." А утром… утром ненавидишь себя, когда одна из вас приходит с пустыми глазами, в которых отражается желание умереть. Иногда ты прячешься под кроватью, сжимая пальцами вилку или нож и прикидываешь, как сильно сможешь ударить, когда тебя схватят… И иногда ты думаешь, насколько сильно ты ударишь саму себя, чтобы больше не мучиться.

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и я видела, как дрожит ее подбородок.

— Они увели тебя, да? Пришли ночью и увели, а все молчали и так же трусливо прятались, делали вид, что спят.

— Уходите, — прошептала она, и я видела, как в полумраке блестят ее мокрые от слез щеки.

— Они били тебя. Он бил. По голове… или головой о стену, когда…

— Уходите. Немедленно уходите.

Но я не ушла, я села рядом с ней на кровати и резко прижала ее к себе. Очень сильно и грубо, к своему плечу, поглаживая по голове, она вырывалась, а я держала, пока она не затихла.

— Я была там… Я слышала, как они приходят… Я считала тех, кто не вернулся. Мы больше не будем молчать. Слышишь? Мы должны рассказать и уничтожить их всех. Я могу помочь тебе. Сейчас уже могу. Ты только не бойся больше. Главное — не молчи.

Она не вырывалась, только сильно вцепилась в мои плечи, до боли. А мне казалось, я уже и не с ней говорю, а сама с собой.

— Мы заставим их пожалеть об этом. Посадим каждую мразь за решетку. Каждую, кто считает себя в праве нас калечить, а потом дарить кукол и конфеты. Ты только не молчи больше. Я утром расскажу Наталье Владимировне, и мы придумаем, что делать дальше. Никто не позволит тебя обидеть. Ты мне веришь?

Я гладила ее по голове и смотрела в темноту, думала о том, что и сама трусливо молчала годами, что за все это время ничего не сделала и ничего не изменила. Сбежала от этих страхов и решила, что больше никогда не столкнусь с ними лицом к лицу. Я обрекла остальных на тот же Ад, но уже после меня.

Уложила ее на подушки, укрыла одеялом и сидела рядом, пока она не уснула, а потом пошла в ординаторскую. Утром поговорю с Натальей. Пусть с девочкой поработает психолог, пусть осмотрит гинеколог. Если все правильно записать, то я смогу начать свою войну с этими тварями, которые испаршивели нам детство.

От усталости кружилась голова и невыносимо хотелось спать. Сама не заметила, как уснула на узкой кровати под разговоры медсестер, которые все еще сидели за маленьким столом у окна.

Меня разбудили крики и суета, едва я провалилась в сон.

— Воронова, вставай. Артемова повесилась в палате. Сейчас кикимора приедет. Со сна я не поняла, о чем она. Я подскочила на кровати.

Еще даже не расцвело. Бросила взгляд на часы — всего лишь полночь.

— Кто? — ничего не поняла, протерла глаза, морщась от яркого света.

— Девчонка детдомовская. С травмой головы. Верка к ней зашла, анальгин принесла — ты спала, мы не стали будить, а та в петле болтается. Простынь к батарее привязала и… Она уже час там висела, когда Верка нашла ее. Верещала на всю больницу, как резаная. Вставай, Воронова. Убрать все надо. Кикимора сюда едет, нас всех уволит нахрен.

Я смотрела в лицо медсестры и чувствовала, как немеют кончики пальцев, как становится трудно дышать.

— Где она? Где девочка?

— В морг уже увезли. Ну что ты стоишь? Давай двигайся. Не о ней сейчас думать надо, ей уже все равно, а о том, что нам тут устроят завтра.

— Нельзя в морг, — запинаясь, сказала я, — там следы.

— Что ты несешь, Воронова? Какие следы? Приведи себя в порядок. Колян, вынеси пакеты с мусором и бутылкой.

— Следы на ней, — упрямо повторяла я.

— Ты дура, да? Менты приедут скоро. Зафиксируют суицид и все дела. Конечно, следы есть. Она ж в петле час болталась. Что ты стала, как исукан? Ты же будущий врач. Ты и не такое увидишь и услышишь.

— Следы насилия, — заорала я и тряхнула ее за плечи, сильно тряхнула, с нее аж шапочка свалилась на пол. — Девчонку насиловали и били там в детдоме. Вот какие следы.

— Отпусти меня. Ты что совсем офонарела?

А я продолжала ее трясти, сама не понимая, что делаю… у меня перед глазами девчонка эта в углу кровати.

— Ее насиловали, понимаешь?

— Что здесь происходит?

Мы обе обернулись к двери и увидели Наталью Владимировну. Она смотрела на нас исподлобья. Бледная, как смерть. Видно, что ее тоже с постели выдернули.

— Кто к ней заходил последним?

— Я.

— Пошли со мной, Воронова, а вы марш по местам. Палату Артемовой не трогать, ничего там не убирать. Я с вами со всеми позже поговорю. И окна пооткрывайте — спиртякой прет аж на улицу. Вы понимаете, что тут завтра начнется? Сколько голов полетит нахрен? Проверки начнутся. Развели тут.

Меня трясло, как в лихорадке, когда она завела меня к себе в кабинет и закрыла плотно дверь.

— Я заходила к ней. Мы разговаривали, мы… я успокоила ее, я пообещала, что, — не могу разговаривать зуб на зуб не попадает.

— Прекратить истерику. О чем разговаривали?

— Ее там… ее насиловали. Били ее. Она боялась, — я вздохнула, а дышать нечем и слова сами обрываются.

— Где насиловали?.. Что ты несешь, Воронова? Ты что пила?

Она понюхала меня, привстав на носочки, а я даже не пошевелилась.

— Нет… не пила… Там… в этом, — у меня действительно началась истерика и Наталья насильно усадила меня за стол. Налила в стакан спирт. — они ее и других… а потом кукол дарили… О, Господи. Я ей пообещала.

— Пей. Залпом. Вдохни поглубже и давай, пять больших глотков, потом выдохнешь.

Когда я наконец-то смогла дышать, Наталья открыла форточку, поставила стул напротив меня и грузно на него села, закуривая прямо в кабинете.

— Рассказывай.

* * *

Не помню, как пришла домой, после спирта в голове слегка шумело, но меня больше не лихорадило. Я словно впала в какое-то оцепенение.

Наталья заставила уйти, сказала, что пока рано кому-то и что-то рассказывать. С полицией она сама разберется. А может, там все прикормлены. Такие вещи не могут происходить незамеченными, и так долго. Значит, их всех там покрывают.

Наталья что-то еще говорила, а я молчала… думала о том, что это я… это я довела ее. Она испугалась, что рассказала мне. Не поверила.

Я смотрела, как крупные капли дождя стекают по стеклу, как вдалеке начинает светлеть полоска горизонта, а у меня внутри так пусто, словно это я вместе с ней там в петле болталась, и это меня больше нет. Самое страшное — это чувство вины. Оно грызет изнутри, обгладывает и обсасывает нервы, заставляя себя презирать… а еще больше — заставляя сожалеть о том, что уже ничего не можешь исправить, и понимать, что вот это самое чувство останется с тобой навсегда. Вина перед ней и всеми остальными, за то, что и я молчала.

Все еще пребывая в оцепенении, я увидела, как к дому подъехала машина и замерла, перестав водить пальцем по стеклу.

В горле пересохло. Я смотрела на автомобиль с горящими фарами и слышала, как учащается собственное дыхание. Из машины вышел мужчина, и я его узнала. Оцепенение мгновенно мутировало в лихорадку, и пустота разлетелась на осколки.

Медленно отошла от окна и направилась к двери. Протянула дрожащие пальцы и повернула ручку, резко распахнув дверь.

Порыв ветра дернул волосы, оросил лицо холодными каплями. Сверкнула молния. Ярко, на весь небосвод.

Он там, стоит возле машины, промокший до нитки. Время замерло, повисло, как на лезвии опасной бритвы, и каждая капля, казалось, падает так медленно, что я вижу в воздухе влажный след, который она за собой оставляет… только падает не на землю, а куда-то внутрь меня. Очень громко и сильно. До боли. А потом стекает, словно воском под кожей.

Я не могла пошевелиться, мне хотелось закричать, побежать, но тело отказывалось слушаться. Я как будто отделилась от него, и моя душа уже обвивалась вокруг Максима, льнула, стонала, бесновалась от дикой радости, а тело вросло в землю. Мне вдруг стало страшно, невыносимо жутко, что сейчас он исчезнет. Что он выточен из этой стены воды, как скульптура, и растает, словно мираж, как только прекратится дождь.

Оттолкнувшись руками от капота машины, Макс медленно пошел ко мне. Он делает шаг, а у меня в висках резонансом отдает, и по телу волна дрожи проходит.

Ручейки воды стекают за воротник белого халата, который я так и не сняла. Он прилип к телу, покрытому мурашками, но не от холода, а от безумного восторга, который ворвался в мою пустоту так отчаянно, что мне стало больно сделать вздох.

Сердце то билось очень тихо, то орало, как ненормальное, бешеным стуком о ребра, и снова замирало.

Теперь он стоял совсем близко. Я даже видела, как капли дождя дрожат на его ресницах. Они стекают по его скулам, а плачу я. Или это дождь такой солено-горький и печет глаза. Позади него сверкает молния, на доли секунд освещая мокрое лицо, и я вижу каждую черту, резкую, заостренную. Запах свежести и мокрой травы забивается в легкие вместе с его запахом, и я сама не понимаю, как закрываю глаза и вдыхаю. Очень глубоко… задерживая в себе, а потом медленно выдыхаю, снова открыв глаза. Мне до боли захотелось прикоснуться к нему, а я не могла. У меня пальцы свело, и я только смотрю, сквозь стену воды и остановившееся время. На него. Потому что настоящий. Потому что нашел и приехал… Да. Приехал ко мне.

Встретилась с его горящим взглядом и физически ощутила, как он впитывается мне в кожу, в каждую пору. Макс наклонился и прижался лбом к моему лбу, а я всхлипнула от прикосновения. Закрыла глаза снова, чувствуя, как он трется колючей щекой о мою щеку, размазывая воду и слезы. Скольжение его кожи по моей. И ни одного слова и прикосновения, кроме этого какого-то безумного трения лиц. Когда губы не целуют, а скользят по губам, по щекам, и глазам. Мои волосы лезут нам в рот, спутываются, липнут к его скулам, а ему все равно… Я чувствую, как у меня по венам растекается счастье. Обжигающее, ядовитое. Это, оказывается, больно. По-настоящему больно. Как будто я долго замерзала, до окоченения, а потом холод отходит и дух захватывает от того мучения, которое приносит неожиданное тепло. Мучительно хорошо, изощренно и ошеломляюще хорошо. Я обхватила его лицо ладонями, касаясь кончиками пальцев скул, линии бровей, носа. Словно рисуя его лицо прикосновениями, размазывая дождь, оставляя влажные следы. От бешеной жажды прикосновений сердце готово разорваться.

Адреналин после потрясения плавит вены, обжигает, как раскаленным железом. И я чувствую, как он сам дрожит, тяжело дыша. Резко схватил за волосы на затылке и рванул к себе, жадно впиваясь в мои губы. Мы застонали оба. Громко. И этот стон, словно выстрел в полной тишине, от которого оба дернулись, и я сама стиснула его волосы, сжимая в кулаки мокрые пряди, притягивая Макса к себе с надрывным рыданием, кусая за нижнюю губу. Дождь полил сильнее, а я ничего не чувствовала, меня колотило от сумасшествия, меня разрывало на части, и я даже не понимала, что продолжаю плакать и всхлипывать. Макс приподнял меня за талию и до хруста прижал к себе, хаотично целуя мое лицо, скулы, шею, руки и снова губы. В яростной лихорадке. И ни одного слова, а мне кажется, тишина вокруг нас орет и воет, как провода, раздираемые напряжением в тысячу вольт. Они вот-вот лопнут, и все вокруг задрожит от мощного удара током.

Мне казалось, я задохнусь, но я дышала его рваным дыханием. Макс сильно сжал мою грудь, скользя губами по шее, кусая воспаленную кожу, слизывая капли дождя.

Я дико хотела его здесь, немедленно, на улице под этим ливнем. Я хотела, чтобы он взял меня сейчас, под дождем. Под ярким, жгучим и холодным дождем, чтобы наполнил меня собой. Мою пустоту. Заполнил так, чтобы я кричала от этой наполненности. Его во мне. И я не о сексе… а о нем и о нас.

Я бы не вынесла расставания ни на секунду, даже для того, чтобы просто войти в дом. Макс шумно выдохнул, пожирая взглядом мою кожу и бешено вздымающуюся грудь под его пальцами. Такая темная рука, с сильным запястьем, контрастом на мокром белом халате и выпуклости плоти под жадными пальцами. И снова к моим губам, как в голодном исступлении, приподнимая меня под руки, прижимая к стене. Слишком торопливо, нетерпеливо. Дверь с грохотом захлопнулась от сквозняка, а мне плевать, пусть хоть стены рухнут.

Прижимает к себе, опускаясь на мокрое крыльцо, задирая халат, отрывая пуговки на груди. Усаживая на себя. Я не чувствую ничего, только его, такого каменного под моими пальцами. Все еще впиваюсь в его волосы, не давая оторваться от своих губ, потому что не умею сейчас дышать еще чем-то, кроме его дыхания.

Вспышка молнии осветила его лицо, блестящую кожу, горящие глаза, раздался оглушительный раскат грома. Моргнули фары машины и погасли. А я лихорадочно продираюсь сквозь мокрую рубашку, к коже, чтобы обжигать пальцы прикосновениями и чувствовать, как он отодвигает мои трусики в сторону и обнажая мою грудь, резко насаживает меня на себя, удерживая за талию. Дернулась навстречу, прогибаясь в пояснице, шумно дыша носом и закатывая глаза. Один толчок, и он сильно сдавил меня руками, кусая за сосок, зарываясь лицом между грудями, замер на секунду и глухо застонал. Я смотрела на дождь, запрокинув голову и улыбалась. Не сдержался. Так быстро. Так надорванно. Как будто подыхал от голода. По мне. Это был не секс. Это было утоление голода. Жадной необходимостью. Как несколько глотков воды, после того как ползешь по пустыне.

Макс все еще сжимал меня до боли, обжигая мою кожу горячим дыханием.

— Дышать не мог, — прохрипел, целуя мою шею, и у меня заболело в груди, я зарылась пальцами в его мокрые волосы. Есть признания, которые звучат иначе. Которые предназначены только для того, кто поймет. И если бы Макс сказал, что любит меня, это прозвучало бы фальшиво. Это было бы похоже на кого угодно, но не на него.

— Дыши мной.

— Дышу. Мне мало. Еще.

* * *

Да. Он дышал мной. Он меня жрал безжалостно и беспощадно. Он отбирал у меня саму себя, отдирал с мясом и с кожей. Обнажал до костей. Он ласкал мои нервы, он касался моего сердца через грудную клетку и дразнил даже его до безумного возбуждения, и оно судорожно сжималось от собственного экстаза и истекало кровью, как влагой после оргазма.

Он дышал мной, прислонив к окну, содрав мокрый, грязный халат и прижав к холодному стеклу, жадно целовал мой позвоночник, а я тряслась от сумасшедшей похоти, когда он поставил мою ногу коленом на подоконник и медленно глубоко вошел в меня пальцами сзади, обжигая дыханием мой затылок.

— Хочу дышать криками… кричи для меня, малыш. Сильно кричи, пока я буду дышать тобой глубоко, — толчок пальцами, и я закусила губы, — резко и больно дышать тобой, жадно и беспощадно, до полусмерти, маленькая, я хочу отдышать тебя за все то время, что подыхал без моего воздуха, а ты кричи… — прорычал мне в ухо, — кричи, пока я буду выдирать из тебя мое дыхание губами и языком, — опустился на колени позади меня.

И я кричала под раскаты грома. Захлебывалась, когда его язык погружался в мою плоть, то выскальзывал наружу, чтобы яростно и быстро ласкать набухший клитор и снова врываться внутрь дерзко и глубоко, вылизывая горящую промежность, сжимая мои ягодицы до синяков, не давая отстраниться. Я закатывала глаза, скользя пальцами по подоконнику, царапая ногтями, прижимаясь торчащими, болезненно напряженными сосками, к ледяному стеклу, и кричала, всхлипывала, стонала, как обезумевшее от похоти животное, пока все тело не пронзило наслаждением, и я не услышала свой собственный гортанный вопль, сотрясаясь всем телом, ломая ногти о подоконник, ударяясь головой о стекло, прогибаясь и инстинктивно двигаясь навстречу его языку, все еще ласкающему сжимающуюся в судорогах оргазма плоть.

Пока не почувствовала, как он сильным толчком вошел в меня сзади, наматывая на руку мои мокрые волосы, дергая к себе, заставляя прогнуться, принять всего целиком, причиняя легкую боль, проникая так глубоко, что я прикусила губы до крови, сходя с ума от страсти. Сжимает грудь, играет сосками и рычит мне в ухо.

— Мало. Кричи еще. Давай. Маленькая… громко. Я все еще задыхаюсь — кричи. Дай мне дышать.

Я вгрызалась зубами в свое запястье, а он двигался быстро и беспощадно. Совсем не так, как в те первые разы, а теперь как-то по-настоящему… По-зверному. Он впивался в мои бедра, тянул к себе, прогибая меня назад, сжимая мое горло, погружая большой палец мне в рот, а я его исступленно сосала, закрывая глаза и сходя с ума от возбуждения. От этой прекрасной пошлости, которая слышна в шлепках тела друг о друга, в его стонах и моих. Поглаживает шершавыми пальцами твердый сосок, перекатывая, сжимая и вырывая из меня вопли агонии, растирает меня между ног, обрушивая дикие ласки шквалом, ураганом. Чувствительная, как оголенный нерв, болезненная после экстаза, и невыносимо каждое прикосновение… но он не останавливается, не дает увернуться, мучает, истязает, пока я снова не вою от оргазма, выгибаясь к нему назад, уворачиваясь от его рук, а он не выпускает… Это не кончается. Он берет меня везде — на полу, на постели. Вертит, как тряпичной куклой. То опрокидывая навзничь, то врывается сзади, уложив меня на бок, приподняв ногу под коленом и, закрывая мне рот ладонью, чтобы не орала громче бушующей за окном стихии… Я уже не знаю… сколько раз кончила, и бывает ли так? Да и что я вообще знала до него? Мне было больно от наслаждения, и каждый оргазм похож на острую и изощренную пытку. Истекаю потом и влагой, обессиленная, дрожащая… полумервая, в синяках и засосах, со спутанными волосами и саднящей промежностью, с искусанными сосками и опухшими губами. Он снова трогает кончиками пальцев, а меня подбрасывает, как от ударов тока. Кажется, я даже умоляла остановиться… кажется, я ругалась матом и слышала его хриплый мат в ответ… Грязно и так прекрасно. Кажется, я разодрала ему спину и рвала его волосы… а ему было плевать… он знал, чего я хочу лучше меня самой… он чувствовал это в конвульсиях моего тела от каждого оргазма, и он трахал меня, как взбесившееся животное, пока мы оба не уснули голые поперек постели… Я просто отключилась.

* * *

Проснулась от того, что снова стало пусто. Физически почувствовала, что его нет рядом. Вскочила в какой-то дикой панике, шатаясь и тяжело дыша. Ушел? Снова?

Это был всплеск истерики, до дрожи, до непроизвольного стона отчаяния, оседая на пол и обводя комнату затуманенным взглядом.

А потом увидела, как влез в окно. Ругаясь, сжимая в зубах несколько садовых ромашек. А я истерически рассмеялась, а потом заплакала в голос, бросилась к нему на шею.

Сильно прижал к себе, зарываясь мне в волосы.

— Ты что, маленькая? Испугалась одна? Снова страшно?

И целует хаотично, быстро, гладит голую спину, волосы.

— Не уходи. Никогда больше… — с рыданием, ударяя его кулаками по груди, — вот так не уходи. Я же тоже задыхаюсь. Я же так сильно задыхаюсь, Макс. Ты не видишь, как я задыхаюсь по тебе?

Обхватил мое лицо за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза:

— Тшшш. Тихо, малыш. Вижу… все вижу. Хватит задыхаться. Будем дышать вместе. Я обещаю. Одевайся. Нам пора.

— Куда? — чувствуя, как шатает от слабости и счастья… пусть только смотрит вот так… с этой ядовитой нежностью, от которой сердце сжимается до боли.

— Туда, откуда не возвращаются, — сказал очень серьезно. Возможно, для кого-то это бы прозвучало мрачно, но не для меня… я видела свое отражение в его зрачках, я чувствовала, как он вытирает мои слезы пальцами.

— Идем, — ответила я, не отрывая от него взгляд.

— Не боишься?

— Нет. Я же с тобой.

— Больше нет права выбора. Вот с этой минуты, — все еще сжимает мой подбородок.

— У меня его и не было никогда.

Прижал к себе снова. До хруста.

— Не было. Потому что Моя.

* * *

Макс привел меня туда, где я ожидала оказаться с ним меньше всего — в местную покосившуюся церковь. С выцветшими стенами, потрескавшимися иконами и с одним единственным колоколом. А мне это место вдруг показалось нереально прекрасным. Сказочно красивым. Как в Раю или в той самой сказке, в которую он заставлял меня не верить.

Когда я увидела там Андрея, Карину, Фаину, улыбающихся, с букетами цветов, и еще несколько наших друзей, которые заулюлюкали, увидев нас.

— Зверь, брачная ночь обычно бывает после венчания, а не до. Мы заждались, — крикнул кто-то из них, а у меня щеки вспыхнули.

Я сильно сжала руку Макса и почувствовала, как снова болит в груди, как хочется зарыдать в голос. Я просто только сейчас поняла значение каждого слова, сказанного Максом перед тем, как мы пришли сюда.

От счастья я не могла выдавить ни звука. Я сдерживала слезы, глотала их. То улыбалась, то чувствовала, как дрожит подбородок, как трясутся руки.

Перед тем, как Макс надел мне на палец кольцо, я задала ему один единственный вопрос:

— Мой? Правда мой?

— Весь… маленькая. Больше, чем свой.

— Я люблю тебя… — вырвалось само, и почему-то над головами зазвенел колокол, пугая голубей, которые с шелестом вспорхнули с окон.

— Этого мало… Дыши мной, — шепнул на ухо.

ЭПИЛОГ

— Брааат, — Ахмед крепко обнял худощавого мужчину с бородатым лицом и расцеловал в обе щеки. — Долго ехал, дорогой. Я заждался, Бакир.

— Не заливай, — мужчина потрепал Ахмеда по волосам, оглянулся по сторонам, словно осматривая шикарные хоромы брата, — не плохо устроился, Ахмед. Кто скучает в таких хоромах, тот полный идиот.

Смотрели друг другу в глаза и снова крепко обнялись.

— Ну что? Все готово?

— Когда птички будут? Покупатели заждались. — спросил Бакир, удерживая брата за затылок.

— Уже есть. Десятки птичек. Разношерстных, с яркими перышками… и одна золотая, брат. С ней не все так просто. Но она нам больше всех нужна. Ждем удобного случая. Силки уже расставлены.

— А когда бывало просто? Чем изящнее и красивее птичка, и чем сложнее она достается, тем больше за нее заплатят… — Бакир криво усмехнулся. — Давно поставок не было, люди недовольны.

— Времена такие, брат. Все возместим. Давай-давай, в дом. Лекса моя приехала. Ждет тебя уже несколько дней.

— Подожди, — Бакир положил руку на плечо Ахмеду, — уверен, что стоит эту птичку трогать? Я думал об этом…

— Стоит… — перебил Ахмед. — Когда она будет сидеть в нашей клетке, ставки станут настолько высоки, что ты сам охренеешь, брат. А уж кого мы схватим за яйца, тебе такое и не снилось.

— Золотая, значит?

— Бриллиантовая, поверь, — усмехнулся Ахмед.

— Дядя.

Они оба обернулись к белокурой девушке, которая вихрем влетела в комнату и повисла на шее у Бакира.

— Приехал. Приехал, — и бородатый мужчина расплылся в улыбке, поглаживая светлую головку пальцами, унизанными перстнями.

— Приехал и подарки привез для принцессы. Сам от семьи отбился и дочь не по-нашему воспитываешь, — ворчит, а все же гладит волосы и прижимает девушку к себе.

КОНЕЦ 2 КНИГИ

Content

Соболева Ульяна Лабиринт

Ульяна Соболева и Ульяна Лысак Лабиринт. Черные вороны. Книга 2

ГЛАВА 1. Макс

ГЛАВА 2. Карина

ГЛАВА 3. Дарина

ГЛАВА 4. Андрей

ГЛАВА 5. Карина

ГЛАВА 6. Макс

ГЛАВА 7. Андрей

ГЛАВА 8. Макс

ГЛАВА 9. Макс

ГЛАВА 10. Андрей

ГЛАВА 11. Карина

ГЛАВА 12. Дарина

ГЛАВА 13. Дарина

ГЛАВА 14. Дарина

ГЛАВА 15. Андрей

ГЛАВА 16. Макс

ГЛАВА 17. Дарина

ГЛАВА 18. Андрей

ГЛАВА 19 Макс

ГЛАВА 20. Андрей

ГЛАВА 21. Андрей

ГЛАВА 22. Андрей

ГЛАВА 23. Дарина

ГЛАВА 24. Дарина

ЭПИЛОГ