Дана Арнаутова

МОСТ ЧЕТЫРЕХ ВЕТРОВ

сборник рассказов

© Дана Арнаутова, 2016

© Елена Лев, иллюстрации, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мост четырех ветров

Часть первая

Багрово-красное солнце уже почти скрылось за острыми крышами Академии, на прощание позолотив бурую от времени и мха черепицу, серые камни мостовой и окна, за которыми то тут, то там загорались огоньки. С набережной подул прохладный ветерок, и торговка, сидящая в нескольких шагах от моста, накинула на плечи пеструю шерстяную шаль. Достав из короба горсточку жареных каштанов, она придирчиво выбрала самый крупный и разгрызла, сплюнув шелуху в ладонь, а потом ссыпав в карман, чтоб не сорить на мостовую. На другой стороне дороги седой фонарщик в потертом сером сюртуке обстоятельно разложил на обочине коробку с инструментами, макнул в масло фитиль, примотанный к палке, поджег его и поднял вверх. Крючком на конце той же палки открыл фонарь, сунул внутрь горящий фитиль и аккуратно закрыл. Через несколько мгновений на мостовую лег дрожащий желтый круг света, пересеченный тенью от столба. Торговка, лениво грызущая один каштан за другим, ссыпала их обратно в короб и передвинула деревянный столик и стул, чтоб попасть в пятно света.

— Поздно вы нынче, дядюшка, — окликнула она фонарщика, собирающего коробку.

— Так ведь лето, сударыня. Это зимой мы зажигаем в шесть вечера, а летом — за три часа до полуночи, как положено. Вы, я смотрю, в городе недавно?

— Угадали, дядюшка.

— Значит, привыкли с петухами вставать и ложиться. Здесь, в столице, порядок другой. Кое-кто и встал-то недавно. Вон, сударыня, смотрите.

Высокий молодой человек в длинном камзоле черного бархата, отделанном серебряным позументом, широкими легкими шагами прошел мимо них, помахивая тросточкой и учтиво прикоснувшись пальцами к полям шляпы в ответ на почтительный поклон фонарщика. Миновав фонарь, щеголь остановился перед входом на мост и, сняв шляпу, галантно поклонился химере на постаменте с правой стороны. Затем, сделав несколько шагов, так же поприветствовал химеру левой стороны и, надев шляпу, проследовал дальше.

— Чего это он? — ахнула женщина. — Странный какой. Одет, как принц, а чудищам железным кланяется…

— Бронзовым, сударыня, бронзовым. Знаменитым мостовым стражам работы Юзефа Северного. Весьма известный был зодчий и скульптор, изволите ли знать. Издалека люди приезжают, чтобы взглянуть на его работу: мост Четырех ветров и его стражей. Достопримечательность столицы, да… Ходят легенды, что в полнолуние — да не всякое — творится на этом мосту небывальщина… хм… А сей молодой человек — тьер Мариуш Коринза, единственный сын тьера Коринзы, что в Королевском Совете на должности лейб-секретаря. Отец его лишил наследства, вот юноша и обосновался в нашем квартале. Жилье приличное и стоит недорого. Академию-то он до конца не закончил, а экзамены сдал. Очень упорный молодой человек! Встает вечером, работает ночью, а утром ложится спать. Некромант — наш молодой тьер, — добавил старик с некоторой гордостью.

— Ужас какой! — убежденно проговорила торговка. — То-то у него и лицо белое, как у покойника. А глаза чернющие, будто угли. И как вы такого соседа не боитесь, дядюшка?

— А чего бояться? — удивился фонарщик, опираясь на шест и, видимо, радуясь возможности поговорить. — Молодой тьер Коринза — юноша воспитанный, прекрасных манер и образования. Соседям от него никакого беспокойства. Бывает, приходит навеселе, ну так дело молодое, кто в его возрасте не грешен? А что некромант, то так уж ему на роду написано, благородные тьеры-то сами себе дар не выбирают. Что благие боги ребенку при рождении выделили, так тому и быть.

— Что ж его родной отец выгнал, такого распрекрасного? — поджала губы ничуть не убежденная торговка. — И видом он все равно странный: губы красные, ровно у девицы юной, брови черные… Словно крашеные!

— Крашеные и есть, — подтвердил фонарщик. — Некроманты, они все со странностями. Кто налысо голову бреет, кто в женском платье ходит, кто себе кожу дырявит и кольца в нее продевает… Тьер Коринза вот красится, словно девица… кхм… — фонарщик закашлялся, съев конец фразы, и поспешно продолжил. — Некромант тьер Майсенеш, который жил за Бровицким мостом, вообще носил сапоги из человеческой кожи. И менял их, кстати, ре-гу-лярно, да… То есть постоянно, сударыня. Тьер Коринза, дай ему боги здоровья, никому дурного не делает. Бронзовым химерам кланяется, так некроманты, говорят, разницы между живым и мертвым не видят: такое у них ремесло. Может, ему эти химеры живыми представляются. А уж что там у него с отцом вышло, так это их дело, тьерское… А не наше, сударыня, да… кхм, не наше!

Подхватив ящик, фонарщик закинул на плечо шест и поковылял вверх по улице к следующему фонарю, бурча под нос что-то о необразованных особах, судящих то, к чему касательства не имеют…

— Дядюшка! — окликнула его торговка. — А этот, что сапоги носил… Зачем ему ужас такой?

— Из суеверия, сударыня, — обернулся фонарщик. — Он, видите ли, подобно многим верил, что смерть ищет человека по следам, вот и надеялся ее запутать…

— Видать, не помогло, — равнодушно проговорила торговка вслед удаляющейся спине в сером сюртуке.

Молодой человек, послуживший предметом разговора, неторопливым прогулочным шагом прошел по знаменитому мосту, задержавшись на пару минут у парапета, полюбовался темной водой Кираны с последними закатными отблесками и, сходя с низких ступенек, обернулся назад, к паре бронзовых статуй. Великий Юзеф Северный изобразил четыре ветра, давшие название мосту, в виде фантастических существ с хищно выгнутыми, словно перед прыжком, львиными телами. Изящно вырезанные бронзовые крылья распластались по воздуху, морды с гротескно искаженными человеческими чертами оскалились в безумной полуулыбке. Миг — и химеры то ли взмоют в воздух, то ли кинутся на жертву! Снова сняв шляпу, некромант вежливо поклонился обеим статуям по отдельности, не обращая внимания на любопытные взгляды нескольких прохожих, и продолжил путь по улице к площади Семи побед.

Перед самым выходом на площадь у него снова случилась небольшая заминка. Как раз в то время, когда неновые, но начищенные до зеркального блеска ботинки тьера Коринзы ступили с тротуара на мостовую, с противоположной стороны улицы, из кустов, неспешным шагом, напоминающим походку самого тьера, вышел огромный черный кот. Совершенно черный, без единого, насколько мог разглядеть Мариуш, белого волоска на гладкой шерсти. Хмыкнув, некромант замер на месте. Кот, дойдя до середины улицы, сел на мостовую и принялся вылизывать левую переднюю лапу, надменно игнорируя окружающее. Мариуш осторожно сделал шаг вперед, другой… Кот, оживившись, прекратил мыться, встал и тоже прошел немного наперерез Мариушу. Некромант остановился — кот сел, поглядывая по сторонам. Чтобы пересечь мостовую, ему оставалось несколько шагов — чуть меньше, чем Мариушу до конца тротуара. И было совершенно ясно, что стоит человеку тронуться, как кот не преминет воспользоваться преимуществом, перейдя ему дорогу.

Пару мгновений Мариуш смотрел на кота с неподдельным интересом. Затем, вместо того, чтобы ринуться вперед, подчеркнуто неторопливо сделал шаг назад и тихонько произнес:

— Прошу вас, сударь. Я не суеверен.

Сверкнув зелеными глазищами, кот медленно прошагал перед Мариушем, скрывшись в зарослях ночной фиалки у забора.

— И вам удачного вечера, — пожелал ему вслед Мариуш, выходя из-под каменной арки на площадь.

Здесь было куда оживленнее, чем на пустынной улице. Возле фонтана, украшающего центр площади, прогуливались горожане, несколько лоточников предлагали горячие пирожки, ватрушки и пончики, у противоположного края площади раскинулся шатер бродячего цирка, где вовсю шло вечернее представление. Проходя краем площади, Мариуш ловил недоуменные и презрительные взгляды. Кое-кто торопливо отводил взгляд или смотрел мимо, старательно не узнавая того самого Коринзу. Кое-кто шептался за спиной, не подозревая, что слух у некромантов немногим хуже кошачьего. Но большинство смотрело на него равнодушно: мало ли чудаков в великой столице, где гостей со всего материка больше, чем жителей. Одни студенты магической академии чего стоят!

В любимой кофейне было, как всегда, тихо и уютно. Те, кто мог себе позволить здешние цены, обычно выбирали места попрестижнее, и завсегдатаев у мэтра Бельхимера было немного. Сегодня, например, всего двое стариков в камзолах по моде полувековой давности коротали вечер за бесконечной партией в шахматы… Мариуш снял шляпу, повесив ее на огромные оленьи рога, прибитые у двери, прошел за постоянный столик в углу, опустился в удобное кожаное кресло, прислонив к нему трость, и с удовольствием вдохнул запах выпечки и яблок с корицей. Взял меню, которое все завсегдатаи знали наизусть, поскольку менялось оно не чаще раза в месяц…

— Тьер Коринза, приятного вам вечера!

Мэтр Бельхимер лично румяным колобком подкатился к столику уважаемого и во всех смыслах слова дорогого посетителя.

— И вам приятного вечера, мэтр, — отозвался Мариуш, вытягивая ноги под стол, накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью, и оглядывая зал. — Что посоветуете?

— Пирог с курицей, — решительно отозвался Бельхимер, словно военачальник, отдающий приказ к наступлению. — Несомненно — пирог с курицей и грибами. Сливочный омлет со спаржей и сыром, а на сладкое — печеные яблоки с корицей. И кофе, разумеется?

— И кофе, — согласился Мариуш. — Мэтр Бельхимер, это ваш кот?

— Кот? — поразился хозяин кафе. — Тьер Коринза, неужели вы думаете…

Он с удивлением, переходящим в брезгливость, воззрился на черного кота, сидящего у столика Мариуша.

— Да-да, я вижу, что он явно не ваш, — рассеянно произнес некромант, разглядывая кота.

Кот в упор смотрел на некроманта. Теперь, на свету, было хорошо видно, что бока у него ввалились, а под короткой шерстью видны ребра. Роскошные густые усы оказались наполовину обломаны, а на ушах виднелись проплешины. Но это, несомненно, был тот самый кот, встреченный Мариушем совсем недавно. На идеально натертом паркете он выглядел, как чернильное пятно, совершенно не соответствуя уюту и респектабельности кофейни.

— Не извольте беспокоиться, тьер! Сейчас этого кота не будет, — уверил Мариуша хозяин, делая шаг…

— Напротив, — мягко остановил его Мариуш. — Будьте любезны добавить к моему заказу блюдечко сливок. Если уж у меня гость… И, может быть, кусочек пирога? — обратился он к коту, слегка наклонив голову. Тот заинтересованно дернул ухом, не обращая ни малейшего внимания на Бельхимера. Казалось, больше всего его заинтересовал крупный дымчатый агат в бархатном жабо некроманта.

— И пирога, мэтр Бельхимер…

Хозяин, привыкший за годы общения с тьером Коринзой ничему не удивляться, укатился на кухню.

— Вам будет достаточно удобно на полу? — спросил Мариуш. — Или поставить еще кресло?

Кот равнодушно посмотрел на него и перевел взгляд на Бельхимера, несущего заказ. Разрезая омлет, Мариуш исподволь наблюдал, как кот спокойно, выказывая прекрасные манеры, ест пирог с курятиной, оставляя грибы. Съев пирог, он приступил к сливкам и не остановился, пока не вылизал блюдечко дочиста…

— Может быть, повторить? — тихо поинтересовался Мариуш.

И тут у него по спине пронесся знакомый холодок. Кот, сверкнув глазами, злобно зашипел в сторону, не трогаясь, впрочем, с места. Мариуш медленно поднял глаза — перед ним, с другой стороны столика, стоял сухопарый старик с неприятным острым взглядом и презрительно искривленными тонкими губами. Черные с сильной проседью волосы казались присыпанными толстым слоем пепла, как и лицо пришельца, черный суконный камзол колебался в свете свечей, а чем ниже, тем сильнее темные панталоны и высокие сапоги просвечивали насквозь.

— Рановато вы, тьер Майсенеш, — едва разжимая губы, проговорил Мариуш. — До полуночи еще часа два…

— У меня мало времени, Коринза, — глухо проговорил призрак.

— Тьер Коринза, — чопорно поправил его Мариуш. — Вряд ли мы с вами стали ближе после вашей смерти. Что вам нужно, тьер Майсенеш? Только быстрее, у меня тоже мало времени.

— Собираетесь в оперу? — усмехнулся призрак.

Он, кстати, неплохо выглядел для своего нынешнего состояния. Почти не прозрачный, лишь слегка колеблющийся в свете ароматических масляных ламп, заливающих кофейню мягким теплым светом. И говорил глуховато, но не безжизненно, а собственным, родным голосом, с выражением и обертонами. Совсем не плохой призрак получился из тьера Тадеуса Майсенеша, бывшего коллеги и редкостной сволочи.

— Именно, — отозвался Мариуш, словно невзначай подвигая к себе солонку, не новомодную, с дырочками, а крошечную чашечку золотистого фарфора, доверху насыпанную белыми крупинками. — Там сегодня премьера, я давно мечтал услышать «Белую даму» в этом составе…

— Оставьте в покое соль, Коринза. Тьер Коринза, если вам угодно… — скривившись, поправился призрак. — Мне нужна ваша помощь. Я… не могу обрести покой.

— А я при чем? — процедил Мариуш, старательно отводя взгляд. Получалось плохо: Майсенеш и живым был — скотина такая — исключительно хорош, а теперь от него так и веяло ледяной силой. — Не нужно было при жизни заигрывать с кем попало…

— Не вам меня учить, Коринза, — тихо и яростно проговорил призрак. Тарелки на столе задребезжали, кот возмущенно мявкнул из-под стола. Надо же, не сбежал… — Я не милостыню прошу. Получите такую плату, о которой и не мечтали. Мои рабочие дневники — устроит?

Пальцы Мариуша, поглаживающие солонку, замерли. Он медленно, очень медленно перевел дыхание, собирая всю силу — и посмотрел призраку в глаза. На полупрозрачном, как студень, лице того, кто когда-то был Тадеусом Майсенешем, клубились два сгустка тьмы. Мариуш сглотнул, подаваясь вперед… Под столом к его ноге прижалось что-то тяжелое, горячее, и в колено впились острые когти. Даже не вздрогнув, Мариуш выдохнул, отведя взгляд. И правда — неупокоенный. Призраки, конечно, не врут, но это же Майсенеш…

— Что нужно? — выдавил он.

— Не так уж много…

Показалось, или в голосе призрака явно прозвучало разочарование? Если бы Мариуш поддался, подпал под чары, то и разговаривать с ним было бы не обязательно. Хороший некромант не теряет свою силу после смерти, он уходит в родную стихию. Не зря некромантов никогда не любили убивать. Обезвреживали, иной раз жуткими методами, держали в заключении, но не убивали… А кот заработал еще не одну порцию пирога личной работы мэтра Бельхимера…

— Я тороплюсь, — повторил Мариуш. — Ваши дневники — лакомый кусок, но я не единственный темный мастер в городе. И даже не самый сильный. Почему я?

— Потому что мы не слишком ладили, — ухмыльнулся призрак. — На вас никто не подумает, тьер Коринза. И за вами не станут следить.

— А еще меня не жалко, — бросил наудачу Мариуш.

— Вас — нет, а вот себя мне очень жалко, — оскалился Майсенеш. Лицо у него текло и расплывалось с краев, выглядело это весьма противно. — Вы будете слушать или поискать кого-то другого?

— Я выслушаю, — негромко отозвался Мариуш. — Если поклянетесь посмертием, что будете говорить правду.

Он бросил быстрый взгляд на зал. Старики в углу все так же сидели над шахматной доской, вряд ли осознавая чье-то присутствие. Бельхимер не появится без зова…

— Клянусь, — скривился призрак. — Я, Тадеус Майсенеш, клянусь Мариушу Коринзе своим посмертием, что не солгу ни в едином слове. А теперь слушайте, чтоб вам… Я заигрался, вы правы. Но если сделаете то, что скажу, мне позволят уйти. Сегодня полнолуние, седьмое в году, как раз нужный день. Вскройте могилу и отпойте мое тело по ритуалу серых братьев. Потом второй раз — через круг теней. И третий — лунной дорожкой… Надеюсь, даже такой недоучка, как вы, это умеет?

— Надейтесь, — бросил Мариуш. — Вы болван, Майсенеш. Завязать свое посмертие на три ритуала. Чем вы думали? Своими знаменитыми сапогами? А если я не успею? Или сил не хватит?

— Тогда у вас не будет моих дневников, — ухмыльнулся призрак, — а в столице появится еще одно привидение. И, клянусь своим посмертием, первым, на кого я потрачу свои бесконечные ночи, станете вы, Коринза. А вторым — ваш драгоценный батюшка, столь непредусмотрительно лишивший вас родовой защиты…

— Не смейте, — прошипел Мариуш. — Не смейте мне угрожать… Три ритуала? А в пыль прямо тут не хотите? А в лапы костяным гончим? Вы меня знаете, Майсенеш, мне терять нечего… Заберите меня в посмертие — и посмотрим, у кого оно будет веселее…

Он спокойно и аккуратно поставил солонку на стол, чтобы не рассыпать ни одной крупинки… Крепко сжал в ладони лезвие столового ножа, так что только край выглядывал из пальцев. Приложил его к запястью другой руки. Улыбнулся накрашенными губами, на которых еще должна была остаться любимая черно-бордовая помада. И посмотрел в тьму глаз призрака, раскрываясь навстречу, позволяя тому увидеть… Не все, но этого хватило, чтобы Майсенеш дрогнул зыбким студнем — и отшатнулся.

— Мне говорили, но я не верил, — прошелестел Майсенеш. — И вы называете глупцом меня? Вы безумны, Коринза…

— Тоже мне новость, — усмехнулся Мариуш. — Как мне получить дневники, если дело сложится?

— Перед ритуалом заберете с моего тела перстень, — помолчав, сказал призрак. — Он не на пальце, а в правом сапоге. И не кривитесь, уж вы должны знать, что могилы вскрывают. Я не хотел рисковать.

— Посмотрел бы я на ненормального, решившего вскрыть вашу могилу… Дальше что?

— Наденете перстень и вслух признаете себя моим наследником. Проведете ритуалы, все три. Могилу можете закопать, а можете и так бросить. Судьба оболочки мне неинтересна. Придете ко мне домой и покажете перстень тому, кто там будет. Вам отдадут дневники и остальное, что захотите. Можете выгрести все подчистую. Можете оставить себе: от особняка до последнего полугрошика. Не стесняйтесь, других наследников у меня нет. Не сложно, как видите…

— Постойте, — быстро проговорил Мариуш, видя, что призрак становится все прозрачнее. — Могила защищена? В чем подвох? Майсенеш, это слишком простая работа за такую награду. В чем подвох, душу вашу темную?

— Отпустите меня и берите, что хотите… Я устал. Коринза, я так устал…

Призрак заколебался, истаивая и уходя в горячее марево над лампами. Мариуш с трудом разжал пальцы, сжимающие лезвие ножа, позволяя ему упасть на скатерть. Из-под стола слышалось тихое заунывное урчание… Вытерев мокрый лоб, Мариуш заглянул под стол, погладил вздыбленный мех.

— Кажется, у меня срочное дело, сударь мой кот… Вам не нравятся призраки? Мне тоже. Но до полуночи чуть больше часа, и мне надо идти. Мы ведь не всегда делаем то, что нам нравится, верно?

Бросив на скатерть несколько монет, он встал, сунул в карман солонку, не заботясь, что ее содержимое рассыпалось внутри кармана, подхватил трость и, надев по пути шляпу, вышел из кофейни на стремительно пустеющую площадь, с которой расходились последние гуляющие.

Улицы, арки, площади… Ночной город, залитый прозрачным лунным серебром, стремительно плыл по сторонам, выступая из ночной тьмы прямо перед Мариушем и смыкая темноту позади спешащего некроманта. Переулок Белых голубей… площадь Кровавых роз… Коронная площадь… громада императорского дворца. Блеснула начищенная сталь. Это караул у ворот, вскинувшись и взяв протазаны наизготовку, проводил его подозрительными взглядами… Дальше! Башня Каменных слез, от крыши до основания усеянная темными потеками на древней кладке… Оперный театр…

Мариуш только вздохнул, пробегая мимо огромных, ярко освещенных окон, из которых неслись звуки увертюры к «Белой даме»… Подумалось, что стоило взять карету, хотя бы из тех, что ждут пассажиров у здания Оперы, но какой извозчик в здравом уме поедет на кладбище в полнолуние да еще с таким седоком? Пока будешь сговариваться и успокаивать — быстрее дойти пешком. Не так уж далеко осталось до старого кладбища, где хоронили Майсенеша. Это новое за городом, туда он бы ни за что не успел вовремя.

Старый мерзавец умер несколько дней назад, почему пришел только сегодня? Дожидался седьмого полнолуния? Возможно… А если бы Мариуш не согласился? Оказаться во власти одного из тех, кого при жизни презирал, кому изрядно эту жизнь попортил — на Тадеуса Майсенеша совершенно не похоже…

Слегка запыхавшись, Мариуш подошел к высоченным, в два его роста, чугунным воротам, накрепко запертым на внушительный замок, и пошел вдоль забора, отсчитывая прутья массивной решетки. Десять… двенадцать… пятнадцать… Допустим, неупокоенному в самом деле несладко, и Майсенеш в отчаянии. Кого еще он мог попросить? В городе полдюжины практикующих некромантов. У Граша и Теплевского не хватит сил, Вронец слишком осторожен и законопослушен. Вскрыть могилу без разрешения магистрата и наследников — это серьезно… Горесоль ненавидит Майсенеша так, что скорее сам вогнал бы ему осину в сердце и солью засыпал. Неплохой метод упокоения, но не то, что нужно Тадеусу. Двадцать три, двадцать четыре… Вот!

Мариуш остановился перед двадцать четвертым прутом, совершенно ничем не отличающимся от собратьев, надавил сверху, толкнул вбок — и пролез в образовавшуюся дыру. Прут он, подумав, не стал возвращать на место, лишь слегка повернув, чтоб тот прикрыл дыру, но не стал в паз. Значит, остается он, Мариуш Коринза, студент-недоучка. Достаточно сильный, чтобы суметь, достаточно молодой и глупый, чтобы рискнуть. Дневники самого тьера Майсенеша — или его посмертная месть за отказ. В одной руке подачка — непредставимо заманчивая, стоит признать — в другой кнут. Выбирайте, тьер Коринза… Дневники Майсенеша! Такая удача бывает раз в жизни, и то не у всякого… Да и что ему сделает призрак?

Луна окончательно поднялась в зенит, и на кладбище стало светлее, чем на иных бульварах. Мариуш почти бежал по центральной аллее, вспоминая, где родовой склеп старого мерзавца. Белоснежный мрамор, нежно и ровно сияющий в лунном свете, темная бронза, строгое благородство серого и темно-красного гранита… Статуи словно провожали его глазами, и вслед несся неслышный шепот, морозом пробегающий по спине, шевелящий волосы и покалывающий тело. Полночь, скоро полночь… Торопись, Мариуш-ш-ш-ш, торопись…

Вот здесь! Нет, все же дальше… Мариуш сошел с ухоженной дорожки и стал пробираться по высокой траве, поминая нерадивых служителей, вовремя не скосивших между могилами. Куда смотрит магистрат! А как драть налог за лицензию некроманта… Впрочем, все это вздор. Где же склеп? Высокий полукруглый купол кинулся в глаза, вынырнув из-за деревьев на могиле какой-то семьи, при жизни чтившей Зеленую госпожу. Невысокая кованая оградка из позеленевшей от времени меди в лунном свете выглядела черной, гранитная облицовка склепа тускло поблескивала, словно стальная. А вот дверь оказалась из тяжелого мореного дуба с массивными бронзовыми накладками. Герб Майсенешей: пронзенный стрелой орел и два скрещенных меча, увитых розами. Значит, ошибки нет.

Перепрыгнув ограду, Мариуш сорвал брошь с жабо и склонился к дверному замку. Хитроумно, но не слишком. На дверях университетской библиотеки замочек был куда мудренее… Щелк! Вот и все. Тяжелое дерево с трудом поддалось под рукой. Внутри было именно так, как и должно быть в склепе: темно, холодно и чуть сыровато. Мариуш спустился вниз по дюжине широких низеньких ступенек, сунул брошь в карман и достал вместо нее зажигалку, щелкнул кремнем. Огонек высветил покатые стены, расписанные орнаментом из тех же роз, каменные плиты пола и ряд саркофагов вдоль стен. Добротных каменных саркофагов. А ведь это проблема… Первые два ритуала можно выполнить и здесь, но лунная дорожка требует именно что луны. Яркого и чистого лунного света. Но после теневого круга от тела остается горстка летучего праха, целиком собрать который и вынести на лунный свет будет куда труднее, чем само тело.

Мариуш поморщился. Оглядевшись, нашел самый свежий по виду саркофаг, у выхода, и с трудом сдвинул тяжеленную крышку. Предусмотрительно отодвинулся — в нос ударил сладковато-гнилостный запах.

— Что от живого, что от мертвого, от вас сплошные неприятности, тьер Майсенеш.

Перчатки бы сейчас не помешали… И защитная маска… И рабочая роба… Может, еще и лаборантов позвать, как на кафедре? Сорвав плотное бархатное жабо, Мариуш разорвал его пополам и обмотал руки получившимися полосами. Вывалил тело из саркофага и, ухватившись за ноги — прикасаться к синим, покрытым трупными пятнами рукам покойника показалось еще противнее, чем к его знаменитым сапогам — без всякой почтительности вытащил из склепа наверх.

— Значит, сначала перстень, потом — ритуал.

Собственный голос показался Мариушу каким-то тусклым… Вздор, конечно, но на сердце было неспокойно. Луна светила с небывалой щедростью, и потемневшее оскаленное лицо покойника будто улыбалось. «Это всего лишь тело, — напомнил себе Мариуш. — Оболочка. В нем не больше жизни, чем в статуе над любой из могил. Даже меньше. Статуи на старом кладбище далеко не просты…»

Брезгливо сжав губы, он стянул серый сморщенный сапог — правый, как и было сказано — встряхнул над чистым участком земли и подобрал блеснувший в лунном сиянии серебряный перстень с морионом.

Поднял повыше к свету, внимательно рассмотрел. Перстень казался совершенно безобидным: ни скрытых шипов, ни знаков… Обычная печатка с изящной камеей: все та же роза Майсенешей. Сам морион — камень некромагии — конечно, опасен для дилетантов, но чего бояться темному мастеру? Только вот… Если это всего лишь украшение и знак, зачем признавать себя наследником вслух? Или ключ не перстень, а что-то иное? Что ж, время идет… Уже и полночь, верно, прошла, нужно успеть до рассвета. Кольцо пришлось совершенно впору, словно его и делали для Мариуша. Обжигающе холодное, оно охотно скользнуло на палец, и рука сразу показалась неимоверно тяжелой.

— Я, Мариуш Коринза, признаю себя наследником Тадеуса Майсенеша!

Слова упали звонко и гулко, словно вокруг было не открытое пространство, а все тот же склеп. Отзвук… эхо… или повтор? Что-то… что-то не так. Он совершенно точно сделал что-то не так!

За шиворот словно плеснули ведро ледяной воды, такая дрожь прокатилась по всему телу… Ритуал. Сначала перстень, потом ритуал. Почему Майсенеш велел надеть перстень перед ритуалом, не после него? Мариуш рассуждал со своей точки зрения, собираясь выполнить просьбу призрака, но Тадеус должен был думать иначе. Ничто не мешало Мариушу забрать перстень, а с ним и дневники, а потом воспользоваться каким-нибудь менее хлопотным методом упокоения. Да той же солью с осиной! Не так надежно, но чтобы изгнать дух и преградить ему дорогу, сгодится. Он мог бы связать призрак, принудив служить себе. Заточить его. Он мог бы сделать что угодно, получив доступ к дневникам Майсенеша и его личным вещам…

Мариуш подергал кольцо — оно не снималось… Плотно сидело на указательном пальце, не двинувшись ни на волос. Майсенеш должен был подумать об этом! Но он велел сначала надеть перстень. Значит…

— Значит, ритуал и не нужен… Все затевалось ради проклятого кольца, — вслух проговорил Мариуш, отступая от тела и поднимая трость.

— Ну, не только… — прозвучало из тени склепа, и призрак соткался из лунного света у собственного тела. — Далеко не только ради кольца, Коринза…

— Тьер Коринза, — машинально огрызнулся Мариуш, прикидывая, не стоит ли сразу рубануть по пальцу. — Что вы задумали, Тадеус?

— Плохо быть недоучкой, мой дорогой Мариуш, — оскалился призрак, незаметно придвигаясь ближе. — Некоторые разделы магии влияния совершенно выпадают из поля зрения… Например, те, в которых говорится…

— Ни с места, — ровно предупредил Мариуш, стряхивая трость со шпаги. — Пробелы в моем образовании обсудим позже. Что с кольцом?

— Всего лишь печатка, — усмехнулся призрак, послушно останавливаясь и косясь на матово светящееся лезвие шпаги. — Или печать, если угодно. Подтверждающая принятие наследства. Небесное железо? Предусмотрительно. Но… не поможет. Ты по своей воле принял наследство и связанные с ним обязательства. Какая жалость, что душа моего наследника заранее заложена в качестве выкупа за мою. Войди в мое положение, Коринза, я был уверен, что наследнику у меня взяться неоткуда. Добродетельная жизнь во славу науки…

— Назад, — прошипел Мариуш, хлестнув лезвием шпаги по протянувшейся к нему руке.

Лезвие рассекло пустоту, полосу лунного света там, где только что был призрак. Оскаленное лицо оказалось совсем рядом — и Мариуш от души сыпанул в него солью из левой горсти.

Призрак взвыл, рассыпаясь. И снова замерцал шагах в трех.

— Это я тебе еще припомню…

Майсенеш опять оскалился, в его улыбке оставалось все меньше человеческого. Мариуш подобрался, как перед прыжком, сжимая шпагу. Соли было маловато, но еще на раз хватит. А что потом? Что же он натворил, надев перстень?

— Сделка неправомерна, — со всей возможной уверенностью проговорил он. — Чужой душой вы распоряжаться не вправе.

— Договор, — напомнил Майсенеш, алчно глядя на него. — Ты принял плату. Можешь забрать ее, если успеешь!

Качнувшись в воздухе, он вдруг выгнулся, заколебался и стремительно втянулся в полуоткрытый рот трупа. В наступившей тишине с жуткой отчетливостью раздался хруст, когда покойник повернул закостеневшую шею и взглянул на Мариуша слепыми мутными глазами.

— Не… упрямься… глупец… я… не… хочу… повредить… тело…

Глухой скрипящий голос, будто продирающийся через мертвые голосовые связки, заставил Мариуша передернуться от отвращения. Тело? Вот проклятье! Кадавр! Майсенеш создал из собственного трупа кадавра — временную оболочку, средство для охоты на живого человека.

— Ну вы и тварь, Майсенеш, — проговорил он непослушными губами, нащупывая в кармане бесполезную сейчас соль. Солью кадавра не напугать, это не бестелесный призрак. Обожжет слегка, не больше. И шпага ему не слишком страшна. Завязнет, а кадавр доберется до него и выжрет душу, освобождая место своему хозяину.

Майсенеш растянул губы в улыбке, засохшая кожа лопнула, обнажая плоть. Опершись руками о землю, он начал вставать, с каждым мгновением двигаясь все увереннее. Огонь? Зажигалка и даже факел не помогут: мертвая плоть горит не лучше сырого мяса, простым огнем с ней ничего не поделать. Мариуш отступил к самой ограде… Кадавр будет преследовать намеченную жертву, убивая по пути всех, кто попытается помешать. Его нельзя выпускать в город! И практически невозможно убить во второй раз…

— Что… за…

Качающийся мертвец остановился, запнувшись. Скосив глаза, Мариуш увидел, что босую ногу Майсенеша и вторую, обутую в сапог, держат высунувшиеся из земли призрачные руки.

— Покажись… — прохрипел Майсенеш.

Руки разжались, исчезая. И через мгновение между Коринзой и кадавром соткался из воздуха силуэт человека. Длинные светлые волосы, мантия до коленей… Человек повернулся к Мариушу: одна половина лица у него была смята, вдавлена внутрь черепа, как разбитая яичная скорлупа, но другая осталась нетронутой, и Мариуш узнал…

— Томек… — беззвучно проговорил он.

— А… вот… кто, — глумливо растянул губы Майсенеш. — Одного раза… мало… показалось…

— Беги, Мариуш, — бесстрастно отозвался призрак, отворачиваясь от Коринзы. — Долго мне его не удержать.

— Томек! Нет!

— Сожру…

— Скажи мастеру, что меня вызвали на поединок и убили. У этой твари стерлись подметки…

— Сожру, — повторил кадавр, скрюченными пальцами вцепляясь в плечи Томека Сельневича, бесследно исчезнувшего год назад ученика некроманта Горесоля.

— Да беги же! Ищи мост, Коринза! На мосту он…

Кадавр вгрызся в его горло, разрывая призрачную плоть пальцами и зубами, но из земли тянулись все новые и новые полупрозрачные руки, опутывая его, оплетая, сдирая одежду вместе с лохмотьями кожи, и Мариуш успел подумать, что слишком у многих обитателей посмертия накопились счеты к тьеру Майсенешу. За те же сапоги, например, которых он явно сносил не одну пару… А потом думать Мариушу стало некогда, потому что он перепрыгнул ограду и побежал.

Часть вторая

Холодный ночной ветер ударил в лицо, наполняя ночь призрачным шепотом. Мариуш несся по залитой лунным светом аллее, а за спиной океанским приливом нарастал шум: старое кладбище пробуждалось. Круги расходились от склепа Майсенешей, как от камня, брошенного в воду, накатывали волнами, проходя сквозь Мариуша — и дальше. Статуи провожали его каменными слепыми глазами, в кустах и между склепами мелькали тени… Крупная летучая мышь, пискнув, задела его крылом — Мариуш невольно пригнулся — и тут же из под ног выскочило что-то маленькое, сгорбленное, метнулось в кусты. Ох, и прибавится работы кафедре некромантии!

Ограда… Мариуш нырнул в оставленную дырку, зацепился камзолом, ругнувшись, рванул ткань. Драгоценные секунды ушли на то, чтобы собрать застрявшие нитки и поставить прут на место. Не хватало еще, чтоб магистрат нашел виновного по такой мелочи, как пара ниток… Дорога…

Выскочив на площадку перед кладбищем, Мариуш кинулся по дороге наверх, к городу. Как нелепо и по-дурацки он попался! Кому поверил? Жадный дурак, польстился на секреты Майсенеша. А что еще оставалось? На бегу крутить кольцо было неудобно, и все же вдруг? Безнадежно. Серебряный ободок словно врос в кожу. Сельневич успел сказать про мост… Что станет с кадавром на мосту? Сдохнет? Ослабнет? Станет уязвимым? Задыхаясь на крутом подъеме, Мариуш выбежал на гору, огляделся, держа в одной руке шпагу, в другой слетевшую шляпу — не оставлять же ищейкам магистрата улику. Проклятье — трость-ножны осталась на кладбище. Впереди — город. Спящий, тихий, лишь кое-где мелькают редкие огни фонарей. Сзади… он оглянулся. У подножия горы, где начиналось кладбище, мелькнуло что-то светлое, двигаясь длинными резкими прыжками и сразу уйдя в тень.

А, плевать. Кадавр доберется до него куда раньше магистрата… Мариуш тоскливо глянул на город, вспоминая лекции. Где, кстати, ближайший мост? Бровицкий — прямо по бульвару Должников, потом налево, шагов с тысячу. Перехватив удобнее шпагу, Мариуш побежал вниз. Мелкие камешки скрипели под ботинками, блестели в лунном свете, ветер, поменяв направление, дул в спину, свистел в ушах. Во рту пересохло, но бежать под гору было легко. Время. Ему нужно выиграть время — хоть немного форы! «Кадавр… Нежить высшего статуса опасности. Быстрая, умная, злобная. Состоит из трупа, забальзамированного по особому ритуалу, и неупокоенной души. При обнаружении немедленно сообщать на кафедру некромантии и в магистрат. Держаться подальше, как можно дальше», — повторял в ушах скрипучий тихий голос профессора Граша, преподавателя Академии и замечательного теоретика. Увы, теоретика — и не больше. Как справиться с кадавром, Граш пятикурсникам не рассказывал… Это работа для мастеров. А держаться подальше — Мариуш перевел дух, сбежав с горы, и быстрым шагом пошел по бульвару — совет хороший, но не для этой ночи. Академия. Может — туда? Не успеть. Слишком далеко. Пока впустят, пока удастся найти и разбудить хоть того же Граша… Кадавр такого натворит! Мариуша передернуло. Снова оглянувшись, он посмотрел на гору, с которой только что спустился, и ускорил шаг. Значит, не Бровицкий мост. Он все равно не знает, что делать с кадавром на мосту. Томек думал, что дал хорошую подсказку. Но Томек был подмастерьем Горесоля. А Мариушу знать это неоткуда. Кошмары забери всех темных мастеров, отказавших ему в ученичестве. Все — до единого — отказались. Ну, кроме Майсенеша, конечно, которого он и не спрашивал.

Мостовая, как в тяжелом сне, уплывала из-под ног, и ему казалось, что он стоит на месте. Но улицы, пересекающие бульвар, менялись. И дома, словно глядящие ему вслед. Почти как статуи на кладбище… Взгляд! Ощущение чужого взгляда, сверлящего ему спину… Как там сказал Тадеус: за вами, Коринза, не будут следить? Тогда откуда чувство, что не только в спину, а со всех сторон смотрят на него внимательные глаза?

Не Бровицкий мост, а к Четырем ветрам — и на тот берег, в Академию. Даже если тварь сожрет его на пороге, кто-нибудь поднимет тревогу… Граш удержит кадавра хоть какое-то время. Ведь удержит, правда? Вызовут Горесоля, Вронца… Только вот ему это уже не поможет.

Мариуш снова побежал. Размеренно, экономя силы. На очередном перекрестке свернул вправо, на улицу Деревянных шпаг. Тесную, извилистую, с высоченными старыми домами в три этажа. Фонари, щедро освещавшие бульвар, остались позади, а здесь было темно и сыро, от каменных стен веяло холодом даже в летнюю ночь. Почему мост? То есть, понятно, почему. Мост — переход между мирами, на мостах человеческая магия, дарованная богами и стихиями, гаснет. На мостах устраивают поединки и божьи суды: там невозможно жульничать и колдовать… И на мосту даже проклятую душу можно проводить в посмертие. Это знает любой первокурсник. Но как сделать это с кадавром?

За спиной послышались легкие шаги — Мариуш насторожился. Обернулся. Темная тень юркнула в кусты. Кладбищенские мороки следом увязались? Или… Он крепче сжал рукоять почти бесполезной шпаги. Эх, палаш бы хороший! А шпагой шею не перерубить. И главное — тварь нельзя подпускать близко. Тадеусу нужно новое тело. Душу он вытянет и сожрет, отдавая своим хозяевам. Мариуша передернуло. Посмертие ждет любого темного мастера, но одно дело — уйти дальше, другое — стать вечно безумной тенью или развеяться без всякой надежды.

Ладно, если это морок, близко он не подойдет, побоится клинка из небесного железа. А вот если кадавр… Темные громады домов давили, воздуха не хватало. «Если выберусь живым, буду каждый вечер ходить в фехтовальный зал, — на бегу пообещал себе Мариуш. — Если выберусь…»

Шаги. Быстрые, легкие — и куда ближе. А впереди — темный переулок. Совсем темный. И узкий — можно коснуться стен руками, разведя их в стороны… Мариуш остановился, круто развернувшись. Взглянул на кадавра, скалящегося шагах в двадцати. Судорожно сжал шпагу.

То, что стояло перед ним, человеком уже не было. Тьера Майсенеша ожидали в посмертии долго и ревностно. И, не сумев сладить, покуражились… Сгорбленная фигура была не просто обнажена, на ней и кожа осталась редкими клочками, кое-где. В других местах оголенную темно-багровую плоть покрывала слизь, перемешанная с пылью. Из разодранных запястий торчали белыми шнурами оборванные сухожилия, суставы неестественно вывернуты, выломаны наружу, руки мертво болтались по бокам тела. Ноги… голова… Мариуш сморгнул. Кадавр стоял к нему спиной. Точно — спиной! Просто шея у него была свернута назад так, что белесые глаза смотрели прямо на Мариуша. И ступни — тоже. «Как он двигается? — ошеломленно подумал Мариуш. — Хотя, что нежити законы анатомии?»

Кадавр то ли оскалился еще сильнее, то ли улыбнулся. Сделал шаг к нему. Мариуш попятился, складывая пальцы на левой руке в знак изгнания — без всякой надежды, лишь бы сделать хоть что-то… Кадавр сделал еще шаг. Тишину разорвал звонкий лай. Прямо между ними из какой-то подворотни на улицу вылетел белый песик и кинулся на нежить, прыгая вокруг и яростно облаивая кадавра. Мариуш не мог сделать ничего. Он не успел бы сделать ничего — если бы и смог. Неуклюжее изломанное тело на мгновение расплылось в воздухе — короткий визг захлебнулся. Сжав тельце так, что Мариуш услышал хруст ребер, кадавр медленно, напоказ оторвал болтающуюся голову, скрутил собачку, как скручивают, выжимая, мокрое белье, и отшвырнул в сторону. Глядя Мариушу в глаза и растягивая лопнувшие губы еще сильнее, сделал шаг по окровавленной мостовой. Маленький шажок — тоже напоказ. Ужас накрыл целиком, смывая мысли — и Мариуш рванул в переулок, прочь. Изо всех сил, задыхаясь, не видя ничего ни под ногами, ни вокруг — и каждое мгновение ожидая тяжелого прыжка сзади. Но прыжка не было… Переулок будто выдернули у Мариуша из-под ног. Он вылетел на едва освещенную луной улицу и помчался по ней, не разбирая дороги. Свернул куда-то, под арку, потом еще, и еще… Сзади время от времени слышались тяжелые шлепки, подгоняя, заставляя выматываться в попытке бежать еще быстрее… Загоняя… Загоняя?

Выскочив на маленькую незнакомую площадь, Мариуш огляделся, задыхаясь. В груди кололо, ноги противно дрожали. Глупо. Глупо и бессмысленно. От кадавра не убежать. И нежить давно бы поймала его, не реши Тадеус поиграть, как кошка с мышью. Сволочь.

Вокруг было тихо. Только вдалеке, за домами, окружившими площадь непроницаемой стеной, слышался бравурный марш. Мариуш прислушался. Марш гвардейцев из «Белой дамы». В той стороне, значит, Оперный театр. А марш почти в конце трехчасового представления. Началось оно в одиннадцать. А теперь — третий час. Скоро рассветет. Мариуш медленно поворачивался по кругу, пытаясь поймать признаки движения в темноте возле домов, у фонтана посреди площади, в темных кустах сирени посреди клумбы. Кадавр следовал по пятам. Гнусная тварь…

Страх дошел до высшей точки слепящего безнадежного ужаса и куда-то делся, сменившись холодной яростью. Мариуша трясло от злости. На Тадеуса Майсенеша, на коллегию мастеров, отказавших ему — лучшему студенту курса — в продолжении учебы, на самого себя! Что толку бояться нежити? А перед глазами стояла окровавленная белая шерстка, выпученные глаза и оскаленные зубы несчастной собачонки. И скоро — рассвет. Кадавр не призрак, не вурдалак, солнечный свет ему не страшен. Только с рассветом на улицах покажутся люди — и магистрат вместе с академией устроит облаву. А против всего города — Мариуш напрягся, уловив движение за фонтаном — против всего города Тадеусу не выстоять. Тело у него безмозглой нежити, но думает опытный маг. Что он сделает? Что бы я сделал на его месте?

Ответ пришел вкрадчивым шепотом: из глубины сознания, от того, кого Мариуш частенько видел в зеркале вместо себя. «Ты бы спрятался. Нашел уединенный дом — и скрылся, а ночью снова вышел на охоту. Беги, Мариуш. Можешь отрубить себе палец с перстнем, да хоть руки, которыми ты его взял — печать стоит на твоей душе. Кадавр найдет тебя где угодно. Найди самое надежное убежище, самую прочную дверь… Не поможет. Но еще поживешь… Ночь, две, три… А там и придумаешь что-нибудь…»

«А что будет делать Тадеус? — спросил Мариуш. — Что он сделает, пока я буду прятаться?» И тьма в глубине его души хмыкнула, не собираясь отвечать на глупый вопрос. И правда, разве ты сам не знаешь ответа? В том доме, где Майсенеш найдет убежище, наверняка будут люди. Он устроит бойню. И купит их душами еще несколько дней и ночей отсрочки…

«Не пойдет, — холодно и трезво подумал Мариуш. — Я эту тварь выпустил, мне по счетам и платить. Много всякого говорили про тьеров Коринза, но быть первым, про кого скажут, что он трус?»

«Шпага… соль… Что можно использовать?» «Ни-че-го, — скучающе отозвалась тьма, заползая поглубже. — По отдельности — ни-че-го…»

Вдали прогремел взрыв музыки. Скоро финал. Сейчас ария Лермианы — и все… Из оперы выйдут люди. Кто-нибудь и в эту сторону… Думай, некромант. Зря, что ли, ты назвал себя темным мастером?

За фонтаном шевельнулось — легла на мостовую, в свет фонарей, темная тень. Мариуш выпрямился, сжимая шпагу. Глянул на нее — и на кадавра, медленно выходящего из-за мраморного бассейна. Там, за Оперой, где скоро зачехлят смычки и несравненная тьесса Лаура выйдет на поклон, мост Четырех ветров. И кое-что может сделать даже недоучка. Только вот пойдет ли Майсенеш на мост? Не надоело ли ему играть? И как успеть?

Кадавр медленно подбирался к нему, боком, мелкими шажками, скользя вокруг по длинной дуге. Мариуш еще раз глубоко вздохнул, поднял перед собой шпагу и сломал клинок о колено. Сам удивился, как тоскливо стало на душе. Ему-то о чем печалиться? Это подмастерьям при посвящении клинок из небесного железа дарит учитель, а он просто купит себе еще. Посидит снова полгода на хлебе и воде — и купит. Если жив будет. Кадавр остановился, чуя неладное. Все время приходилось напоминать себе, что он только выглядит безмозглой нежитью, а внутри у него душа, с которой не тягаться ни в силе, ни в опыте. Не говоря уж о знаниях.

Теперь в правой руке остался эфес с обломком лезвия ладони в три длиной, а в левой — острие. Тяжелый кусок клинка ладони в полторы, немного расширяющийся с одной стороны. Мариуш покачал его, примеряясь. Ну, требуху у трупа вырезали при бальзамировании, иначе он бы сейчас раздулся и булькал. Магия магией, а разложение свое берет. Целиться в сердце бесполезно — его нет. В голову? Да что гадать? Скорее всего, кадавр увернется. И вообще, он же спиной стоит. Хоть бы куда-нибудь…

Сложившись немыслимым образом и пригнувшись, нежить рванулась вперед. Не так быстро, как боялся Мариуш, но стремительно и ловко. Длинными прыжками пересекла половину площади, взлетела в воздух… Преодолевая соблазн просто выставить клинок перед собой, Мариуш увернулся. Рубанул наотмашь шпагой, как палашом — наугад. Проскочил мимо. И изо всех сил метнул обломок, как нож. Кадавр захрипел, приземляясь. Скособочился. Захрустели кости. Он по-прежнему стоял на четвереньках, спиной вниз. Шея вывернулась окончательно, слепое лицо поворачивалось в стороны, ища Мариуша, и тот понял лишь сейчас, что у твари вырваны глаза. Не просто бельма, как показалось ему в переулке, а пустые глазницы. Обломок шпаги торчал у кадавра между ребер, сбоку и сверху. Легкие, разумеется, не поднимались, но тварь снова захрипела, ухватилась окровавленной и пыльной рукой за лезвие — и отдернула ладонь. Качнула головой, то ли прислушиваясь, то ли нюхая воздух.

Мариуш на цыпочках шагнул вправо. Так вот почему он гонится, как за дичью… В переулке кадавр упустил момент, а потом Мариуш бежал, петляя, как заяц. А Тадеус шел по следу. Еще шаг. Ботинки скрипнули — кадавр насторожился. Заманить бы его куда-нибудь… Снова понюхав воздух, кадавр кинулся к нему — и Мариуш побежал, расчетливо петляя. Через площадь, под арку, по улице… Оглянулся через плечо: нежить неслась за ним то по-человечески, то опускаясь на четвереньки. Ее явно заносило вправо, и бежал кадавр медленнее, но бежал. Свернуть было некуда.

Стиснув зубы, Мариуш выскочил на площадь перед оперой, молясь всем богам, которых мог припомнить, чтоб им на пути никто не попался. Справа гремела музыка — финальные аккорды — а они бежали с левой стороны площади, почти прижимаясь к ограде, за которой темнел парк. Кареты, к счастью, тоже стояли справа, ближе к Опере, и оттуда послышалось отчаянное ржание. Лошади бесились, чуя приближение нежити, били копытами, рвались из упряжи. Мариуш сам понимал, что еще немного — и выдохнется. Вбежал под арку, уходя с площади, оглянулся. Кадавр следовал за ним. Размеренно, механически двигаясь без следов усталости, приближался. И даже, кажется, бежал быстрее, чем после удара.

Коронную площадь он обогнул, вовремя свернув в переулок. Едва не забежал в тупик — вынырнул в последний момент. И даже испугаться не успел — помчался дальше. Площадь Кровавых роз — мимо… Переулок Белых голубей… Лошадь, привязанная у ограды, встала на дыбы, бешено забила по воздуху копытами. Увернувшись и оббежав по дуге, Мариуш услышал за спиной дикое протяжное ржание, исполненное боли. Проклятье, лошадь-то зачем? У нее же нет души! Улицы, переулки, арки. Он уже не помнил, куда бежать — вело чутье. Нутряное чутье загнанного зверя, да еще память о городе, пропитавшая его насквозь. И мостовая стелилась под ноги, кивали, пьяно покачиваясь, фонарные столбы, подмигивали огни за ставнями. А с неба холодно и надменно взирала огромная луна, серебря тонкой пленкой каждый камень в мостовой, каждый лист и травинку, каждый завиток меди или бронзы на оградах и скамьях. Казалось, он бежит по расплавленному серебру. В затылок Мариушу глядела смерть. И город вокруг замер, прислушиваясь, присматриваясь, оценивая и выжидая.

Вот и кофейня Бельхимера. Измотанный Мариуш всхлипнул, пробегая мимо освещенных окон. Вниз, под очередную арку, по улице… Мост совсем рядом. Шагов двести. Мариуш оглянулся. Задыхаясь, ухватился за выступающую стену дома, нырнул в переулок. Выбежал на прямой, как стрела, участок дороги. Несколько минут. Всего пару минут бы… Впереди, почти перед самым мостом, улица сужалась. Там стояли друг напротив друга две высоченные толстые липы, смыкая ветви зеленой шапкой. Мост — в нескольких шагах! А ему еще нужно мгновение перед мостом. Оглянуться… Сзади, нагоняя, выскочил из переулка кадавр. Мариуш рванул вперед. Выиграл шаг. Два шага. Проскочил под липами, едва не споткнувшись о корень, взломавший мостовую. Не успеть! Влетел на набережную, сжимая эфес в мокрой ладони, склонился перед ступенями. Спину обдало холодом ужаса. Сзади послышался дикий мяв. Обернувшись, Мариуш успел увидеть, как по липе взлетает черная тень, метнувшаяся прямо перед кадавром. И как тот неуловимо медлит, будто запнувшись.

Вскочив, Мариуш взбежал по ступеням на мост, рванул к его концу, снова обернулся. Кадавр приближался, уже не бегом, а спокойно, почти вразвалочку. Дошел до середины моста… Мариуш наклонился — неудобно, обломок короткий — и провел у второго конца моста по пыльному граниту сломанным лезвием черту, замыкая ловушку. Распрямился, поворачиваясь к замершему кадавру. На темном, измазанном кровью и грязью лице нежити влажно блестели огромные, навыкате, живые карие глаза, едва помещаясь в глазных впадинах. Вспомнив лошадиный крик, Мариуш содрогнулся. Так вот почему он увидел кота. Увидел — и суеверная душа Тадеуса по старой памяти дрогнула! На миг Мариушу стало смешно. Потом — безразлично. Страх, ярость… Только звенящая пустота на их месте, приправленная пронзительной чистой тоской. Глупо. Как глупо. Но Коринза платят по своим счетам сами. Он сдернул шляпу, чудом не слетевшую во время безумного бега по городу, и церемонно поклонился кадавру.

— Тьер Майсенеш! Вы еще здесь? Не уделите ли пару минут?

Мгновение, второе, третье… Кадавр стоял перед ним, покачиваясь на вывернутых ступнях, неестественно сгорбившись, словно его позвоночник был сломан в паре мест. Может, так оно и было. Мариуш глубоко вдохнул холодный ночной воздух, наполненный речной свежестью. Что ж, значит, все…

Нежить шагнула вперед. Голова трупа откинулась назад, безжизненно, как крышка, привязанная к сосуду — и на плечах кадавра проявилось лицо Тадеуса. Оглядевшись, он усмехнулся Мариушу.

— Неплохо, Коринза, совсем неплохо… Вы использовали реку, как естественную границу, замкнув две другие по мосту. Умно.

— Благодарю, тьер Майсенеш, — снова склонил голову Мариуш, стараясь не обращать внимания на покровительственную насмешку в голосе призрака. — Могу я задать вам напоследок вопрос?

— Хоть три, — фыркнул Тадеус. — Решили все же капитулировать?

— Нет, — честно признался Мариуш. — Просто интересно. Что вам сделал Томек Сельневич?

Призрак скривился, словно Мариуш помянул всуе весь светлый пантеон.

— Странный выбор последнего вопроса.

— Какой есть, — пожал плечами Мариуш, подставляя разгоряченное лицо ветерку с реки. — Я всегда был любопытен…

— Сельневич — подмастерье Горесоля, — презрительно бросил Тадеус. — Вдобавок, наглый тупой мальчишка меня раздражал. Считал себя равным чистокровным тьерам.

— Он и был тьером по наличию дара, — тихо заметил Мариуш. — Древность рода — это еще не все…

— Чушь! Вы молоды, Коринза. Вы не помните времен, когда в Академию принимали только тьеров в третьем поколении. А до этого — в пятом! И всякой швали было куда меньше! Я предупреждал Горесоля… Впрочем, это наши с ним дела, и вас они не касаются.

Призрак неприятно улыбнулся, делая шаг вперед. Мариуш поднял обломок шпаги — Тадеус покачал головой.

— Не смешите, Коринза. Вы не знаете, что делать, верно? Дурачок Сельневич вам подсказал, но знаний не хватает. Ведь так?

— Так, — еще тише согласился Мариуш.

Губы пересохли, и он облизал их, чувствуя, как ветер, пронзительный и резкий, дует все сильнее: в спину, в лицо, с боков… Луна, выплыв из легчайшей дымки, снова засияла во всю мощь, заливая мост, фигуры стражей и сгорбленную нежить перед Мариушем.

— Вас выгнали, как приблудного щенка, — оскалился Майсенеш. — Вас, Коринза, лучшего студента на курсе. Выгнали за то, что вы сунули нос в запрещенные книги в поисках знаний. Не дали доучиться всего два года. И вы ведь просили коллегию, верно? А потом каждого мастера — в отдельности.

— Не каждого, — ровно отозвался Мариуш. — Не каждого, Тадеус.

— А зря, — ухмыльнулся призрак, — Я вас ждал. Вам стоило прийти ко мне, мой дорогой Мариуш. Тогда мой срок еще не вышел. Вы не дурак и чистокровный тьер к тому же. Я бы взял вас в подмастерья… Испугались?

— Нет. Просто вы мне не нравитесь, Тадеус. И не подходите ближе.

Мариуш улыбнулся, глядя мимо кадавра на темный берег Кираны. Там светился огнями ночной город. Там была жизнь. А здесь лишь тьма, холодный ветер и существо напротив.

— Понимаете, — сказал он спокойно. — Я действительно не знаю, что делать с кадавром на мосту. Обидно. И все же вам отсюда не уйти. Река и мои границы не выпустят вашу душу, тьер Майсенеш. А без нее кадавр — просто труп.

— Зато у меня есть вы, Коринза, — оскалился призрак. — Я уйду отсюда в вашем теле. Героем и победителем страшной нежити… Пусть вас это утешит.

— Не думаю.

Далекие огни мигали весело и приветливо. Мариуш почувствовал, как на глаза от ветра наворачиваются слезы. Сморгнул радужную пленку. За спиной Майсенеша, у конца моста, что-то шевельнулось в лунном свете — или ему просто показалось?

— Не думаю, — повторил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вам ведь нужно живое тело, тьер Майсенеш.

Обломок шпаги холодно блеснул — кадавр, шагнув вперед, остановился. Лицо Майсенеша поплыло в лунном свете, искаженное страхом и яростью. Не отводя сломанного, но все же острого лезвия от горла, Мариуш улыбнулся, понимая, что выиграл. Рассчитал правильно — и выиграл.

— Не дурите, Коринза, — прошипел призрак. — Ваша душа заложена, не забыли? Мы можем договориться. Вытащите меня сейчас, а потом я найду другое тело. Вы доживете свою жизнь — а там видно будет! Всегда есть выход.

— Не думаю…

Мариуш сглотнул вязкую слюну, посмотрел в лицо Тадеуса Майсенеша, прямо в темные провалы на месте глаз, уже без всякой опаски. Неупокоенному не сладить с тем, кто одной ногой ступил за грань. А для этого нужно только выбрать по-настоящему. Слегка повернул обломок так, чтоб острый край уперся в кожу. Подумал, что это должно быть быстро — артерия же. И что Тадеусу никак не успеть. Вот только что там шевелится на границе света и тьмы буквально в нескольких шагах?

— Глупец. Вы не понимаете…

Кадавр качнулся вперед, не двигаясь, впрочем, с места. И кусок тьмы у него за спиной тоже качнулся, оказавшись немного ближе. Резким порывом ударил в лицо ветер.

— Это вы не понимаете, — устало проговорил Мариуш, понимая, что пора. Дальше тянуть нельзя, раз уж решился. — Я не отдам вам город. Его строили мои предки. Мне здесь нравилось. Не хочу, чтоб вы его поганили своим присутствием — в любом теле и виде. А впрочем, это все слова. Я не хочу, чтобы вы ушли отсюда победителем, тьер Майсенеш, вот и все…

Он почти успел. Острие кольнуло кожу, рука напряглась — кадавр прыгнул вперед — и вместе с ним рванулась тьма. Ветер вдруг стал тяжелым, плотным и упругим. Он толкнул Мариуша в грудь, сбивая с ног, отшвырнул назад и в сторону, к парапету. Бронзовое крыло хлопнуло в воздухе, выбивая шпагу из рук. Тьма, оскалившись, мелькнула в сторону кадавра, но тот увернулся — и химеру, тяжелую бронзовую химеру пронесло мимо. Со стороны берега уже взмывала в воздух еще одна темная тень, широко распахнув крылья. Кадавр оказался рядом, ухватил за рукав — Мариуш дернулся, оставил клок ткани в скрюченных пальцах — химера обернулась, быстро, но не успевая.

Отпрыгнув, Мариуш вскочил на парапет, понимая, что лучше в воду. Разбиться о темную зеркальную гладь, утонуть — все лучше. Ветер ударил откуда-то сбоку, едва не сбив с парапета. Пригнувшись, Мариуш удержался на полусогнутых коленях, но следующий порыв толкнул в спину, потом в грудь, в другой бок. Холодный, горячий, упругий и падающий вихрем со всех сторон… Ветра играли с ним, не давая слететь с моста, поддерживая, кружа и толкая. А на мосту четыре химеры играли с кадавром, словно четыре кошки с загнанной мышью. Прыгали вокруг, мелькали и кружились, толкали друг к другу тяжелыми лапами. Кадавр, оскалясь и хрипя, пытался отбиваться, рвал воздух пальцами, но по бронзе его руки лишь скользили. И Мариуш, задыхаясь от бьющего в лицо ветра, смотрел, как небрежно и жестоко выхватывают клыкастые пасти куски плоти, не давая нежити упасть.

— Хватит, — услышал он свой голос будто со стороны и снова крикнул, пронзительно и жалко. — Хватит, прошу!

Одна из химер, оказавшаяся ближе, подняла голову, обернула к нему искаженное получеловеческое лицо. И кадавр, на мгновение покинутый мучительницами, тоже обернулся и глянул. Холодея, Мариуш дернулся, чтобы спрыгнуть на мост. Химера зарычала, басовито и гулко. Парапет под ногами Мариуша отозвался дрожью.

— Хватит, — повторил Мариуш, не обращая внимания, что ветер зло и жадно рвет развевающиеся полы камзола, треплет волосы, грубо толкает во все стороны.

Жертва и охотники смотрели на него, и ни у кого из них во взгляде не было ничего человеческого, лишь тьма и лунный свет играли тенями. Потом химера тряхнула мордой — и прыгнула. Сбив кадавра на плиты моста, приземлилась сверху, ломая кости, рванула шею и затылок, отскочила. Ее место тут же заняла другая. Окружив распластанное тело, бронзовые твари рвали его на куски, прижимая лапами и мотая мордами, как живые кошки. Через пару минут все было кончено. От посмертной оболочки тьера Майсенеша остались лишь несколько пятен на полированном граните — и четыре фигуры, лениво складывающие крылья.

Ветер, затихая, в последний раз упругой лапищей толкнул Мариуша в спину — некромант слетел с парапета, приземлившись на четвереньки, торопливо встал. Сзади холод реки — темный смертельный холод. Впереди — бронзовые стражи. И рассвет — еле виден розовеющей полоской. Сглотнув, Мариуш заставил себя шагнуть вперед, на середину моста. Химеры смотрели на него равнодушно и даже — если не показалось — с некоторым любопытством. Одна мягко — струей ртути — перелилась поближе, села на задние лапы, склонив голову и заглядывая ему в лицо. Мариуш замер. Присмотревшись, химера тряхнула ушами, разведя их в стороны и немного назад, оскалилась, обнажив кинжалы бронзовых клыков.

— Благодарю за помощь, — немеющими от усталости и напряжения губами проговорил Мариуш.

Поднял валяющуюся тут же рядом шляпу, стряхнул пыль, поклонился. Надел шляпу, подумав, что косметика наверняка размазалась и похож он сейчас в лучшем случае на паяца, а в худшем выглядит страшнее кадавра. Вот не зря даже химеры приглядываются… Нервно хихикнул. Химера опять встряхнула ушами, легонько толкнула его мордой, едва не впечатав в парапет, и бесшумно отошла, волоча по плитам длинный хвост с кисточкой.

— Мне же никто не поверит, — сказал Мариуш, присаживаясь на парапет и вытирая лицо платком. — Ни за что и никогда…

— А вы так хотите, чтобы поверили, сударь?

Голос был смутно знаком и совсем не страшен. Мариуш неторопливо обернулся. В двух шагах стоял седой старик в сером сюртуке. Одной рукой странный прохожий держал недлинный шест с обгоревшей паклей на конце, а другой рассеянно и ласково почесывал за ухом химеру. Бронзовая тварь осторожно подставляла голову, прикрыв глаза, расплывалась в жуткой улыбке и едва не мурлыкала. Вторая ожидала своей очереди, уткнувшись мордой в колени старика. Еще две подошли, встав по бокам и ревниво глядя на Мариуша.

— Фонарщик?

— К вашим услугам, тьер Коринза, — слегка поклонился старик.

— А-а-а-а… Э-э-э-э… — начал Мариуш, сбился и замолчал.

Посмотрел на старика, ответившего ему лукавым и слегка насмешливым взглядом. На химер, отталкивающих друг друга мордами от фонарщика. Перевел зачем-то взгляд на опустевшие постаменты, ярко освещенные луной. И на фонарщика опять: седого сутуловатого старика в блекло-сером сюртуке, такого неприметного и невзрачного, что не сразу и разглядишь некоторые мелочи. Например, отсутствие тени…

— Тьер Юзеф? — наконец вымолвил Мариуш.

— Просто Юзеф, — улыбнулся старик. — В противоположность слухам, я никогда не был тьером. Происхождение — это еще не все, как вы недавно изволили заметить, мой юный мастер.

Встав, Мариуш низко поклонился, сдернув шляпу и отведя ее на вытянутой руке — как перед старшим по титулу или наставником. Старик снова с достоинством склонил голову, и Мариушу показалось, что его глаза блеснули удовольствием.

— Прекрасная ночь, не так ли? — промолвил он, подхватывая с мостовой деревянный ящик с инструментами.

— Подождите, — жалобно попросил Мариуш. — Прошу вас. У меня столько вопросов!

— Не на все вопросы следует отвечать, — мягко улыбнулся призрак великого архитектора. — Но… на некоторые…

— Почему они мне помогли? — выпалил Мариуш.

Юзеф слегка пожал плечами, вглядываясь куда-то мимо Мариуша, в ночь над рекой и городом.

— Разве вы не считали их живыми, мастер Коринза? Разве не приветствовали изо дня в день, ощущая искру жизни, которой я их нечаянно наделил?

— Я… они мне просто нравились, — признался Мариуш. — Они красивые. И это было забавно.

— Понимаю, — спрятал Юзеф улыбку в седые усы. — Но вежливость, даже из шалости, приятна всем. Вы приглянулись этому городу. А вот с Тадеусом Майсенешем они в свое время взаимно не поладили. Город терпел, разумеется. Камни, стены, мостовые и фонтаны. Они молчали и ждали. У города редко есть выбор. Но он все видит и ничего не забывает. Учтите это, мой юный мастер.

— Я непременно учту, — пообещал Мариуш, чувствуя, как бежит по спине озноб. Четыреста лет… Юзеф жил четыреста лет назад! И до сих пор блуждает призраком по столичным улицам…

— Мэтр Юзеф…

Мариуш замялся, чувствуя себя дураком. Но все же снова заговорил под внимательным взглядом серебристо-серых глаз.

— Мэтр Юзеф, у вас неоконченное дело? Или вас держит что-то иное? Могу я что-нибудь сделать для вас?

— Не думаю…

Старый фонарщик покачал головой, совсем как Мариуш недавно, и его слова прозвучали эхом сказанного некромантом.

— Я остался, потому что любил этот город больше жизни и больше собственной души. Он и стал моей душой, видите ли. Так бывает. Благодарю за предложение, мастер, но я счастлив и не хочу иной судьбы.

— Понимаю, — отозвался Мариуш, глубоко вдыхая предутреннюю свежесть, наполненную запахом ночных фиалок и речной сырости. Похоже, ветер, дующий сейчас на мосту, смешал ароматы чьего-то сада и Кираны. — А что мне теперь делать?

— Вам? — удивился призрак, поправляя на плече ремни ящика. — Продолжать образование, полагаю.

— Я заложил собственную душу за дневники Майсенеша, — горько обронил Мариуш.

— Жалеете?

— Не знаю, — пожал плечами некромант. — Его, конечно, надо было остановить. Но отдавать душу я не хочу.

— Ну и не отдавайте, — неожиданно развеселился призрак. — Кто вас заставляет? Вы еще даже в наследство не вступили!

Он подмигнул ошарашенному Мариушу и продолжил:

— Тьеру Майсенешу будет чрезвычайно затруднительно предъявить на вас права оттуда, где он сейчас…

Бронзовые твари, окружившие Юзефа плотным кольцом, как по команде облизнулись.

— Что до остальных сторон, то время у вас еще есть. Используйте его с толком, юный мастер. И главное — продолжите образование… А теперь простите, но рассвет уже близко. Время гасить фонари…

Мариуш молча сидел на парапете и смотрел в спину удаляющемуся призраку. Фонарщик, надо же. Выходит в сумерках и уходит в них же… Химеры, окружив создателя, проводили его до границ моста. Две, возвращаясь, прошествовали мимо Мариуша: под бронзовыми шкурами переливались мышцы, толстые лапы бесшумно и мягко ступали по граниту, длинные хвосты волочились по плитам. Одновременно вспрыгнув на пустые пьедесталы, химеры совершенно по-кошачьи потянулись, выгибая спины — и застыли, отливая темной бронзой, как и положено.

Обернувшись, Мариуш посмотрел туда, где из-за острых крыш по небу плыли розовые полосы. Усталость навалилась внезапно вязкой тяжестью, залившей ноги, плечи, голову… Заныл ушибленный где-то локоть, ему отозвалось колено… Он медленно сполз с парапета, поднял обломок шпаги, когда-то — сто лет назад, не меньше — брошенный в кадавра. Видимо, небесное железо пришлось мостовым стражам не по вкусу. Несколькими шагами дальше подобрал и эфес с частью клинка. Пригодится — можно перековать… Подергал перстень Майсенеша — тот сидел, как влитой. Значит, придется что-то решать с наследством. Прошел по мосту до самого конца, еле передвигая ноги. Сошел на мостовую. Остановился. Перед ним, прямо посреди улицы, сидел кот. Тот самый, безусловно оставшийся на той стороне Кираны. А впрочем — что странного? Уж после всего, случившегося этой ночью…

— Доброго утра, сударь мой кот, — едва ворочая языком, проговорил Мариуш. — Я бы с радостью пригласил вас к мэтру Бельхимеру, отметить победу, но сами видите…

Кот, склонив голову набок, немигающими глазами рассматривал Мариуша. Некромант вздохнул.

— Впрочем, если вас устроит мое скромное жилище, сочту за честь. Там неплохой диван, а в очаге живет настоящая саламандра, так что он никогда не гаснет. И можно договориться с молочницей насчет сливок.

Двинув ухом, кот встал, потянулся, совсем как химера, и, повернувшись, пошел рядом с Мариушем по мостовой, розово-серой от лучей встающего солнца.

Клубника для кошки

Она пришла в марте, вместе с первыми настоящими солнечными лучами, кошачьими концертами и анемичными букетиками первоцветов. Позвонила в дверь, терпеливо дождавшись, пока откроют, замерла на пороге, сверкая наглыми глазищами цвета морской волны. Штормовой волны, серо-зеленой. Высокая, тонкая, золотисто-рыжеватая: от растрепанной мальчишеской стрижки до облупленного носа, усеянного брызгами веснушек. Маечка. Джинсы… Улыбнулась слегка растерянно.

— Здравствуйте, а я из агентства. Можно?

— Проходите, — сказал он, отъезжая на коляске в сторону. Прикрыл за ней дверь, покатил следом.

Она шла бродячей кошкой: настороженно принюхиваясь к воздуху, робко заглядывая в щели дверей.

— Студия прямо по коридору, — негромко подсказал он.

— Ага, спасибо.

— Сколько вам лет?

— Семнадцать.

Обернулась, глянула тревожно.

— У меня разрешение есть, вы не думайте. Родители подписали.

Родители, разрешившие несовершеннолетней дочери работу модели ню? Он поморщился. Впрочем, с ним-то как раз безопасно, в агентстве отнюдь не дураки. Она тихонько толкнула дверь студии, осторожно переступила через порог.

— Ух ты… Красиво.

Студию заливал свет. Он долго мечтал о стеклянной крыше, чтобы солнце падало само: настоящее, живое, — но панельный дом… Пришлось ставить зеркала, сложную систему зеркал: пойманные лучи собирались в фокус или рассеивались — смотря чего он хотел. Эффектно, да. Особенно таким днем, когда в воздухе звенит и дрожит нежное весеннее золото, обливая ее кожу и волосы. Подняв тонкую руку, она полюбовалась игрой света.

— Чаю? — ровно предложил он. — Или будем сразу работать, а чаю потом?

— Не знаю. Как вам удобно.

На него она не смотрела, завороженная игрой отблесков. Молодая любопытная кошка, еще чуть — и стукнет лапой по солнечному зайчику… Он вздохнул.

— Тогда работать. Раздевайтесь.

Поставил уже загрунтованный холст, приготовил краски. Она торопливо разделась за ширмой, вышла уже готовая, в тоненьких плавках. Огляделась. Вопросительно глянула на него.

— На диван ложитесь.

— А как?

— Как удобно.

В кошкиных глазах мелькнуло удивление, к такому она явно не привыкла. Безразлично глядя на ничуть не смущенное лицо, тонкую шею и маленькую высокую грудь с розовыми сосками, он объяснил:

— У меня свой метод. Я пишу естественные позы. Так что ложитесь, как хотите. Можете двигаться.

— А разговаривать?

— Можно. А если надо будет молчать — я скажу.

Просияв, она запрыгнула на диван, подобрала ноги, улеглась набок. Подперла голову рукой, легко уронив другую на точеное бедро.

— А вы мне потом картину покажете?

— Нет.

— Вот и в агентстве так сказали, — расстроенно сообщила она. — Ладно, я просто спросила. Рисуйте.

И, как ни странно, замолчала. Минут на пять, рассматривая в это время студию, зеркальные пластины и светильники, трубки холстов и рамы, расставленные вдоль стен. Все работы — лицом к стене. Даже не шевелилась. Потом кошке стало скучно.

— А кем вы работаете?

— Разве не видно?

Краски ложились на холст ярко и точно, он увлекся, и вопрос пришелся некстати. Но раздражение в голосе ее ничуть не смутило.

— Если вы никому картины не показываете, значит, не продаете.

Покосившись из-под полуприкрытых ресниц, легла на спину, согнула ногу в колене, нахально закинув руки за голову. Он сглотнул, прежде чем ответить.

— Я продаю пейзажи, натюрморты.

— И за это платят столько, что можно жить?

Даже голову приподняла от любопытства, ожидая его ответа. Он вздохнул.

— Нет. Еще я работаю диспетчером. По телефону. Для меня — самое то. Еще вопросы есть? Про коляску? Личную жизнь? Планы на будущее? Давайте уж сразу.

— Нет, — буркнула она. — Никаких вопросов. — И с потрясающей последовательностью добавила: — А как вы моделей выбираете? По каталогу?

— По знакомству с директором агентства.

Она замолчала. И в этот раз молчала почти весь сеанс, нежась под лучами солнца, подставляя ему то круглое плечико и бедро, плавно переходящее в идеальную линию ног, то, перевернувшись на живот, гибкую спину и холмики ягодиц. Наверное, представляла себя в солярии или на пляже. А он работал, как давно уже не получалось: в полную силу, яростно, забыв обо всем, даже о времени. Хорошо, что заранее выставил таймер — знал за собой такую беду.

По звонку она поднялась, молча оделась. Поскучневшая, даже словно усталая. Отказалась от чая, тихонько выскользнула за дверь. Он подкатил к окну, посмотрел, как она выходит из подъезда все той же безразлично-уверенной охотничьей походкой, как удаляется спина в зеленом топике с белой надписью и едва касаются асфальта, упруго отталкиваясь, светлые кроссовки. Было тоскливо. От того, что в этот раз сети, наугад заброшенные, принесли настоящую золотую рыбку. И от того, что все начинается снова: горячка ночных бдений у холста, ожидание звонка в дверь, сухость во рту и темнота в глазах, когда последний мазок ляжет на холст — и она уйдет.

На следующий день пошел дождь. Солнечные зайчики попрятались, больше не прыгая по лакированному деревянному полу, мокрые ветки шелестели за окном. Рыжая кошка пришла снова — и была грустна. Нет, она улыбалась, но как-то сухо, из вежливости. Раздевшись, забралась с ногами на диван, легла в стандартной позе, на боку, — и замерла, отрабатывая время. Смотрела куда-то вдаль, сквозь стену за его спиной, потом попросила разрешения включить плеер. Он разрешил. И честно вытерпел минут десять. Потом отстраненный взгляд и проводки на голой груди сделали свое дело: он бросил кисти и поехал ставить чайник.

На кухне она вытащила наушники, с явной неохотой присела на краешек стула, нервно теребя край длинной майки, прикрывающей бедра: джинсы ради экономии времени натягивать не стала. Но чай пила с удовольствием, щурясь, глядя в чашку; брала длинными тонкими пальцами конфеты из коробки, осторожно надкусывала, катая во рту.

— Что ты слушаешь?

Вместо ответа — нажатая кнопка.

«Он был старше ее, она была хороша, в ее маленьком теле гостила душа, они ходили вдвоем, они не ссорились по мелочам…»

Кнопка нажата на полуслове. Хмурый взгляд. Девочка, солнечный зайчик, кошка рыжая…

— Неожиданно. Я думал, сейчас это уже не в моде.

— Мне нравится, — вежливо сообщила она.

— Мне тоже. Хочешь еще чаю?

Нет, она не хотела. Но наушники, вернувшись в студию, убрала, и хрипловатый, из-за дешевенького плеера, голос пел теперь для них двоих. И холодное море в ее глазах потеплело, а напряженные линии спины расслабились, потекли привычной ленивой грацией. И он смог, наконец, взяться за кисть по-настоящему.

Как и договорились, она стала приходить каждый день. Уже не стесняясь и не заходя за ширму, стягивала майку и джинсы, пинала сброшенные кроссовки. Ложилась и замирала. Он писал, как ошалелый, часа полтора, потом заставлял себя сделать перерыв, иначе усталость не давала выкладываться так, как хотелось.

Сначала кошка дичилась. Скромничала. Ходить по студии в одной лишь узенькой полосочке ткани на бедрах ей было в самый раз, а вот взять еще одну конфету — стыдно. Он никак не мог понять, раздражает это или забавляет. Она избегала называть его по имени, обходясь вежливым «вы», заворожено любовалась плавающими чаинками, грела, непременно щурясь, ладони о тонкий фарфор и таскала с тарелки ломтики сыра, выбирая момент, когда он смотрел в другую сторону. Потом они снова шли в студию — и на него накатывало.

Когда кошка уходила, он делал гимнастику, выматываясь до зубовного скрежета и холодного пота. Принимал ванну — слава богу, научился без посторонней помощи — и снова писал. Кошка стояла пред глазами — и закрывать их не надо: теплая, настоящая. Готовил что-нибудь на скорую руку или заказывал в кафе, ел, работал — и снова делал гимнастику. Казалось, что с каждым днем тело повинуется все лучше, и он ломал боль, а она ломала его, скручивала, выбивая временами дыхание и злые слезы. Но врач сказал, что так и надо, иначе процесс пойдет дальше. А при усердной работе — может повернуть вспять.

Ложась спать, он думал, что завтра придет кошка. Будет лежать на диване, лениво разглядывая потолок, а потом пить чай и — хорошо-то как — не предложит заварить его сама, чтоб облегчить ему жизнь. Жалости в круглых глазищах он не видел. Никогда. А еще она ни о чем его не спрашивала. Это было неправильно: он привык к любопытству, умел отвечать на вопросы и не стеснялся коляски. Кошке было все равно. И тогда он начал спрашивать сам.

— Ты живешь с родителями?

— Угу. С мамой.

— Учишься?

— Неа. Бросила.

— А где училась?

Короткие ответы, обмолвки… Он выуживал из нее крохи информации, крупинки, постепенно входя в азарт. Приручал ее исподволь, неторопливо. Иногда она рассказывала сама. О ласточках, свивших гнездо на карнизе ее дома. О бродячих собаках, которых они с соседями подкармливали всем двором. О книгах, найденных возле мусорного бака и утянутых домой. Морщилась, вспоминая, возмущенно распахивала глаза. Говорила о том, как сегодня она забыла деньги на маршрутку и пришлось пройти чуть ли не полгорода. И как ее парень скоро уйдет в армию. Да, у нее был парень. Кто-то, оказывается, имел полное право гладить короткие рыже-золотые волосы, класть ладони на ее грудь, прижимать к себе, танцуя. Дарить ей цветы и книги, чтоб не приходилось тащить с помойки.

— А как он относится к твоей работе?

— Нормально. Я же моделью работаю, а не проституткой, — буркнула, разом поскучнев, кошка.

Человеческое имя — Настя — ей совершенно не шло. И про себя он звал ее, как хочется, наслаждаясь этой маленькой тайной властью. Закончив одно полотно, начал другое. И это тоже была власть. Сладкая, упоительная, греховная — словно краски протягивали мириады незримых нитей, привязывающих их друг к другу. Иногда кошка пропускала сеанс, но на следующий день прилетала, еще у порога скидывая кроссовки, оправдывалась и торопливо стягивала майку. Солнце золотило полупрозрачную белую кожу, обласкивало тонкие руки и изящные лодыжки. На кухне, сидя напротив, он дышал запахом волос, кожи — кошка не пользовалась парфюмом — и думал, что убьет того, кто подарит ей духи.

— Ты какой шоколад любишь: черный или белый?

— Никакой. Я клубнику люблю. Со сливками.

Она виновато покосилась на коробку с конфетами, рука, как раз тянувшая очередную шоколадную розочку, замерла над скатертью.

— Тогда ты неплохо справляешься.

— Ага, — сказала она и фыркнула.

Они рассмеялись вместе — в первый раз.

А потом, примерно через месяц, издевательски быстро пролетевший, мучительно-сладкий месяц, она пришла взбудораженная, нервная. Зло замотала головой на предложение начать с чая. Рванула пуговицу на джинсах так, что та едва не отлетела.

Он молчал, тщательно и спокойно выписывая мелкие детали, потом негромко поинтересовался.

— Что-то случилось? Дома?

— Нет.

— Поссорилась с Костиком?

— Нет!

Помолчала, пряча глаза. Села на диван, уже не принимая никаких заученных поз, тряхнула рыжими прядками, лезущими в глаза.

— Почему мужчины такие идиоты?

— А конкретный пример можно? — поинтересовался он.

— Я ему сто раз говорила, что пока не поженимся, ничего не будет. А он говорит, что я дура старомодная. И что если он в армию уйдет — я ему обязательно изменю, если он моим первым не станет. А я не хочу — так! Я ждать его буду! Я что, правда, дура?

Насупившись, обхватила колени руками. Смешная, несчастная, обиженно-злая. А Костику хорошо бы по морде — для просветления. Организовать, что ли? Ей же еще восемнадцати нет, девчонке глупенькой, солнышку рыжему. И неужели ей больше не с кем поделиться: с мамой, подругой…

— Не хочешь — и не надо, — ровно посоветовал он. — Ничего с твоим Костиком не случится. Это он дурак, если тебе не верит.

— Он в армию идти не хочет… Говорит, туда только те идут, у кого денег нет, чтобы отмазаться. А если мы поженимся и я забеременею, то его не возьмут.

Точно, по морде. И не раз. Непременно надо озаботиться. Только вот если сказать, за что, Костик же на кошке оторвется. Такие всегда находят виноватых. Проблема… И он-то ей, что самое поганое, никто. Случайный собеседник. Вот сейчас поймет, что разоткровенничалась, и снова замкнется.

— Глупости. Вот если бы двое детей, тогда — да. И кто вас поженит, если тебе нет восемнадцати?

— Точно?

— Честное слово человека, служившего в армии. И не вздумай своему Костику потакать.

Вид у рыжей кошки был такой, словно ей только что отменили смертный приговор. Глянула на мольберт, на диван, на котором сидела… Потом — на него.

— Я… мне позвонить надо!

Вылетела из квартиры, не завязав шнурки. Он продолжал четко и мягко класть краски. Мазок. Еще мазок. Она вернулась только через час, когда он уже думал, что не придет. Плюхнулась на диван, уставившись в одну точку. Взъерошенная, с дрожащими губами. Он молча положил кисти, выкатился на коляске в коридор и на кухню. Заварил ее любимый чай с бергамотом, насыпал свежего печенья. Подумал, что надо заказать клубники. Это у него аллергия, а ей-то можно.

— Настя! Чай иди пить!

Ответа не было. Ни ответа, ни легких шлепков босых ног по коридору. Он тронул коляску. Распахнул дверь в мастерскую, торопясь. Она стояла перед холстом. Тем, над которым он сейчас работал. Который, второпях, не накрыл, как обычно это делал. Обернулась, глядя непонимающе полными слез глазами.

— Это что?

— Это ты, — ответил он честно.

На холсте разлетелась охапка мокрых полевых цветов. Васильки, ромашки, колокольчики, пижма, гвоздика… Россыпь стеблей, бутонов и цветов в алмазных каплях росы. Буйное, дух перехватывающее великолепие, озаренное и пронизанное ликующим, дурманно-счастливым солнцем.

— Это же цветы, — сказала она ломким голосом обиженного ребенка. — А зачем раздеваться? Зачем вы… просили…

— Настя…

Вскрикнув, она схватила в охапку джинсы и кроссовки, вылетела, как была, в коридор, подальше от него — торопливо натянула одежду, шурша и бормоча что-то. Хлопнула дверью.

Он так и остался сидеть в коляске, до боли вцепившись пальцами в подлокотники. Кошка, кошка… Да, я не рисую портретов. И натурщицы мне нужны только для того, чтобы рядом, когда я пишу, была прекрасная обнаженная женщина: юная или не очень, изысканно-строгая или дерзко-шальная. Моя женщина! Пусть и принадлежащая мне только в те короткие пару часов, за которые заплачено агентству, но она не знает об этом. Я пишу не тела, а души. Ворую ваши улыбки и смех, ленивые позы на диване под солнечными лучами, скрытую грусть в глазах, когда идет дождь. Вон там, у стены, черные бархатные ирисы, утонченные и ядовито-инфернальные. Это Марина. А дальше — море, пропитанное медовым светом — Лика. Краткий роман, о котором вы даже не знаете. Моя страсть, мое краденое счастье, моя боль — и все это я выливаю на полотно, потому что рисовать — единственное, что мне осталось.

Больше она не пришла. В агентстве недоумевали, мобильник не отвечал… Он снова закурил: появилось оправдание постоянному желанию подойти к окну. Почти дописал картину. Первое кошкино полотно — «Солнце в соснах» — уже уехало в Европу, на маленькую, но очень престижную выставку. «Полевым цветам в росе» чего-то не хватало. Двух красавиц-моделей, присланных из агентства, он вежливо выпроводил — скулы сводило от зевоты. Переслушал заново всего Макаревича, сделал ремонт на кухне, понял, что сошел с ума, бросил курить — и подходить к окну. Не курить, кстати, оказалось легче. И бессонницу можно было тоже списать на абстинентный синдром…

Лето уходило зря, сыпалось песком сквозь пальцы, текло сумасшедшим золотом — то ли мимо, то ли сквозь. Где-то в начале эпохи июльской жары в дверь позвонили: единственным протяжным звонком, захлебнувшимся в ночной духоте. Он не спал — и рванулся, даже не посмотрев в глазок.

Она сидела прямо на кафеле площадки, уткнувшись подбородком в колени, обхватив их руками.

— Настя…

— Можно я у вас переночую? Мне… некуда больше. Извините.

Только в коридоре он рассмотрел, что майка у нее порвана и в грязи, мокрые джинсы в травяной зелени, а на скуле расплывается свежий синяк. И глаз она не поднимала, топталась неловко посреди коридора, вот-вот — и рванет обратно в ночь.

В ушах шумело, как тогда, после взрыва, и он испугался, что снова оглох — такая вязкая тишина их обоих накрыла.

— Чай будешь?

— Да-а-а…

Тихонький, еле заметный вздох.

— Тогда умывайся. Я тебе рубашку свою дам, переоденешься. А вещи там брось. Вот с джинсами проблема. Ничего, рубашки у меня длинные…

Кошка, кошка… Если это то, что я думаю — убью. Найду и убью тварь.

Она отмывалась чуть ли не час, вышла из ванной горячая, с взъерошенными мокрыми волосами — и все еще бледная. Выбрала рубашку — теплую, фланелевую. Молча взяла полную чашку чая и забилась в угол, пряча глаза.

— Знаешь, у меня есть отличный врач, — сказал он негромко. — Он приедет прямо сюда и не будет спрашивать лишнего. Нужно?

Она помотала головой.

— Это Костик?

Она молчала — и давить он не стал. Дождался, пока выпьет чай, постелил в гостиной — задержался у двери. Она сидела на самом краешке тахты, понурая, взъерошенная… Хотелось… Он сам не знал, чего хочется. Убить того, кто ее обидел — это само собой. А вот еще?

— Я буду в студии. Захочешь — приходи.

— А можно сейчас?

— Можно все, что захочешь. Бери покрывало.

И вот только там, на диване в студии, ее немного отпустило. Задышала глубже, губы порозовели. Свернувшись клубком в складках огромного покрывала, кошка смотрела, как он кладет мазки на холст, не подозревая, что в одном из зеркал ее отлично видно. Закончив, он подкатил к маленькому шкафчику в углу, достал бутылку коньяка и низкий бокал-снифтер.

— Пить будем по очереди. Смотри, как надо.

Он подержал бокал в ладони, согревая его теплом рук, покрутил, так что темный янтарь омыл стенки, вдохнул аромат — и протянул кошке.

— Грей в ладонях и дыши им. Потом пей.

Она послушно и осторожно втянула воздух из бокала, смешно сморщила нос. Глотнула, стараясь не кривиться — и еще раз, уже увереннее…

— А я думала…, — кошка осеклась, глядя, как он встает с коляски и с трудом делает шаг, чтобы присесть рядом.

— Нет, могу, — усмехнулся он. — Вот так вот, два-три шага. Ерунда, бывает хуже.

Он принял горячий от ее ладошек снифтер, сам пригубил. Налил еще.

— Точно ничего рассказать не хочешь? Никто тебя больше не обидит, обещаю.

Вместо ответа она уткнулась ему в плечо, всхлипнула, прижалась под рукой, что сама легла ей на плечи.

— Простите. Я-то, дура, думала, это у меня проблемы… Просто… просто…

— Расскажи, — тихо сказал он.

— Я… У меня вчера день рожденья был. Восемнадцать. А сегодня ребята позвали на дачу, купальскую ночь отмечать. Костик сказал, что хватит ломаться. У всех нормальная жизнь, только я, как дура фригидная… Ну, я и согласилась. Весело было. Мы выпили немного, в лес пошли. А потом… потом…

Она всхлипнула опять, громче и отчаянней, он терпеливо ждал.

— Мне не больно было, совсем. И крови не было. Костик сказал, что я шалава. Что врала ему, динамила, а сама… Сама… А я же ни с кем! Никогда!

— Так бывает, — сказал он немеющими от ярости губами. — Редко, но бывает. Гимнастика, велосипед. Упасть можно в детстве неудачно. Даже просто так родиться. Девочка моя бедная…

— Он не поверил, — прошептала она. — Ударил меня, повалил. Сказал, что сейчас ребята придут — и они меня по кругу, за вранье. Я… убежала. Там трасса недалеко. Спасибо, водитель нормальный попался. А дома… нельзя мне домой!

— Нельзя — и не надо, — спокойно сказал он. — Ничего страшного, у меня места хватит.

И вот тут она расплакалась. Горько, как обиженный ребенок, прижимаясь все теснее, втискивая мокрое лицо ему в рубашку, прячась от всего мира. Он гладил ее по голове, ерошил короткие, уже высохшие волосы. Обнимал, нежно лаская кончиками пальцев спину. И когда она подняла лицо, подставляя ему губы, неуверенно касаясь ими — сама! — его губ, сухих и жестких, только горячая волна прокатилась по телу: от горла — к поясу. Он целовал ее, как первый и последний раз, как никого и никогда не думал целовать. Гладил плечи, перебирая мягкую фланель, касался губами век, мокрых ресниц, золотистых тонких бровей и кончика носа. Снова приникал к губам, зацеловывая ее, тающую, пьяную — и с ума сходил от безнадежности и непоправимости того, что делает.

— Девочка моя, милая, солнышко…

Отстранившись, кошка глянула на него сумасшедшими круглыми глазами. Облизала губы беспомощно и бесстыдно — и потянула рубашку, забыв про пуговицы. Он перехватил нежные длинные пальчики, зацеловал и их по дороге, расстегнул верхнюю пуговицу. Одну — давая кошке время одуматься, каждый миг ожидая, что нечаянное чудо кончится. Ключицы, шея… Едва заметными касаниями — не сильнее. Она запрокинула голову, подставляя шею под его губы — и вторая пуговица расстегнулась сама.

Маленькая тугая грудь, розовые жемчужины сосков. Он видел их столько раз — и впервые. Ласкал губами, теребил языком, потом, осмелев, чуть прижал зубами. В голову бил горячий и сладкий запах ее тела. Руки — да что же их только две? — сжали талию и стройные бедра, гладя их в разрезах рубашки. Кошкины ладони неуверенно легли ему на плечи, заставив задохнуться. Моя! Хоть на ночь, хоть на час — только моя… Едва не до крови прикусив губу, он оторвался от сладкого нежного чуда ее кожи, от бьющейся тонкой жилочки — глянул в пьяные уже не от коньяка глаза.

— Настя. Настенька…

— Пожалуйста…

Она чуть не плакала — и он замер.

— Пожалуйста… Да… Да…

— Точно? — хватило его еще на дурацкий, но необходимый вопрос. — Можно, девочка?

— Да, — выдохнула она прямо ему в губы.

— Девочка моя, красавица…

Он еще что-то шептал, для нее — а сам пытался не сорваться: от глухой тоски, боли и отчаянья, всплывших на волне горячего бессилия. Но и это было неважно. Мир вокруг кружился, плавился и таял. Краски мешались с запахом миндаля, тонким, еле ощутимым. То ли от ее кожи пахло миндальным чем-то там, то ли память услужливо подсовывала: вот он ступает в проем снятой двери, и все в порядке, только в воздухе что-то непонятное, неправильное — запах миндаля, крик напарника — кулак сжатого до предела ветра бьет его в грудь, отшвыривая… Нет, нет, это не С4 — откуда ей здесь взяться? — это просто миндальное мыло. Кошка, милая моя, солнышко, что же я творю?

Она-то не возражала. Выгибалась, ластилась, подставляя лицо и шею под поцелуи, металась в его руках, то прижимаясь, то отталкивая. И он уговаривал себя, что ей это нужно, что ни за что не сделает больно, не обидит. А пальцы уже знали, что под рубашкой на ней вообще ничего. И что внизу, между откровенно раздвинутых ног, она шелковистая, влажная, пушистая и скользкая — все сразу же — как это пережить, если голову срывает от запаха и нежности ее тела, если под ладонями вздрагивает и напрягается?

Шалея от восторга и страха, он уложил ее на диван, слегка раздвинул бедра и чуть приподнял колени. Прикоснулся нежно и уверенно, готовый отдернуть руки. Погладил, вырисовывая подушечками пальцев круги и спирали. Поднялся выше, к влажной обжигающей тесноте, — кошка постанывала, вцепившись в покрывало, закусив нижнюю губку. И, уверившись, он прижался губами к горячему и гладкому животику, целуя, вылизывая и прикусывая дорожку вниз. Раскрыл пальцами пахнущий горьким миндалем тугой бутон, оперся на локоть… Она глухо ахнула, почувствовав его губы там, — и подалась навстречу.

Потом она лежала рядом — обессиленная, растаявшая, обмякшая, — сопела носом ему в плечо так умиротворенно, будто не ее коготочки оставили на этом плече несколько глубоких царапин. Кошка же… Терлась лицом, целовала красные полоски. Разве что не мурлыкала.

— Оставь, заживет, — усмехнулся он.

Тело ныло, голова кружилась. Вспоминалось, как на прямой вопрос доктор помрачнел, опустил глаза. Он все понимает, правда же? Если удастся вернуть чувствительность — это уже будет чудо. И то — работать и работать. А уж половая функция… Но вот она — рядом — довольная и удовлетворенная женщина. Его женщина. Его кошка рыжая, ненаглядная девочка. Под его губами и пальцами она выгибалась, истекая пьяным горьким медом, скуля и захлебываясь волнами удовольствия. Он поднял руку, провел пальцами по ее щеке — и остановил их, наткнувшись на припухлость. Посмотрел на спящую кошку. Распухшие губы, ресницы чуть подрагивают во сне.

Морщась, он слез с дивана, едва не упав. Взобрался на коляску, радуясь, что кошка не видит его слабости. Уже трезво и спокойно подумал, что она непременно уйдет, не завтра, так через неделю, месяц, год. Но пока он ей нужен — он будет рядом.

Кошка тихонько посапывала, подложив ладонь под щеку. Он бы не стал ложиться рядом — зачем ее будить, но она, словно почувствовав взгляд, открыла сонные глаза, придвинулась ближе к краю дивана, потянула его руку.

— Спи, — сказал он, губы сами собой тянулись в глупой счастливой улыбке.

— Не хочу спать, есть хочу, — виновато сказала она.

— Тогда пойдем есть. Кстати, там, в холодильнике, клубника. Со сливками.

— Угу… А откуда клубника? Ты что, знал, что я приду?

— Нет, я просто ждал, — сказал он.

Свадьба со смертью

(В соавторстве с Мариной Комаровой)

Часть первая

— Ай, под горою, под зеленой,

Серебром ручей течет,

А на той горе зеленой

Золотой сундук стоит.

То не серебро звенит,

Это Агнешка смеется,

То не золото течет,

То коса ее плетется!

Ай, дари-дари-да!

Лари-дари-лари-да!

И впрямь, россыпью серебряных монет рассыпался девичий смех: подружки невесты продавали ленту из ее косы друзьям жениха. Рассыпался, взлетал, звенел под потемневшими балками, и от него, казалось, в большой комнате трактира светлее, чем от пылающего очага и дюжины толстых свечей белого воска, что хозяин выставил ради праздника. Подкручивая усы и подбоченясь, парни в ярко вышитых свитках сыпали на блюдо конфеты и медную мелочь горстями, потом, подначенные возмущенными криками девчат, начали кидать серебро…

Марджелату усмехнулся, принимая тяжеленную глиняную кружку, расписанную алыми и голубыми цветами, отхлебнул ракии. Раду, сосредоточенно терзающий зубами ломоть жесткой ветчины, только хмыкнул уважительно, глядя, как поднимается вверх темное дно кружки.

— А наша лента! Наша! — заорали нестройным хором парни, поднимая вверх блеснувшую алым полоску шелка. — А чья лента — того и коса. А чья коса — того и девица-краса!

— Ваша лента! — согласились коварные девицы не менее громким хором. — Лента ваша — коса наша. Купил повод, а телушку не бери!

Визг, смех, суматоха… Не дождавшись честного исхода торга, парни перешли к решительным мерам, расцеловывая торговок, чтоб заставить их забыть и о предмете спора, и о самой невесте, которую прямо сейчас самые устойчивые к женским чарам друзья жениха потихоньку выводят в сени. Девицы охотно забыли обо всем, визжа тем сильнее, чем громче стучали кружками по столам уже изрядно подвыпившие сельчане.

Допив, Марджелату поставил кружку на стол, потянулся за кольцом колбасы. Рядом, в общем зале, вовсю разгоралось веселье. Расчехлялись скрипки, наливали скрипачам, чтоб играли с огоньком, сдвигали к стенам еще не отброшенные молодежью стулья и лавки.

— И танцевать, небось, пойдешь? — усмехнулся Раду.

— А что, и пойду, — отозвался рассеянно Марджелату. — Я пойду танцевать, а ты, друже, останешься по сторонам поглядывать.

— Что так? — мгновенно насторожился Раду, окидывая зал быстрым осторожным взглядом. — Ушли ведь вроде. Ни жандармов на хвосте, ни еще кого другого. Или не ушли?

Вместо ответа Марджелату досадливо повел плечами, словно сбрасывая надоевшую ношу. Что именно его беспокоит, он и сам не понимал, но что-то витало в продымленном, пахнущем крепкой выпивкой, хорошей едой и разгоряченными телами воздухе. Что-то такое, что будило в нем ту часть, которая, как сытый волк, дремала до поры, но стоит ветру принести запах пороха и ружейного масла — волк встрепенется, поведет чутким носом, поднимет уши…

Решительно отодвинувшись от стола, он снова повел плечами, подмигнул Раду, принимая беззаботный вид обычного гуляки, которого шальной, но добрый ветер занес на чужую свадьбу. Эге-гей! Разве может свадьба быть чужой у добрых людей? Разве не все добрые люди друг другу братья?

Уже подпоенные, но в меру — им целый вечер играть — скрипачи отчаянно драли струны, вилась по просторному залу цепочка танцующих, в которую легко и красиво влился, будто век там плясал, Марджелату. И снова Раду только хмыкнул восхищенно, покачивая головой. Умеет же! И местные, и цыгане, которых в зале оказалось полно, орали, подбадривая круг, в центр которого выкатывался то один, то другой танцор, но, не выдержав бешеного напора, заданного лихой скрипкой, снова скрывался за спинами кричащих, хлопающих в ладони, поднимающих кружки. Вот очередная волна выбросила Марджелату. Хищно оскалившись, он тряхнул головой, рассыпая отросшие почти до плеч волосы, подбоченился…

Вскрикнула, как живой раненый зверь, скрипка! Раду, которого уже несколько минут преследовало ощущение чужого недоброго взгляда, закрутил головой, не зная, куда смотреть: то ли на Марджелату, выделывающего такие коленца, что и привычные ко всему трактирные завсегдатаи лишь крякали одобрительно, то ли по сторонам. Показалось на миг, что из углов зала пополз сумрак, обволакивая столы, стулья, сидящих людей, подбираясь к кругу. Раду потряс головой, сбрасывая наваждение, и подумал, что вторая кружка ракии была, пожалуй, лишней. Или, может, вторая и не была, а вот третья… Хоть он и не пил такими бадьями, как Марджелату, но после дороги, уставший… А Марджелату… Вот ведь кому все нипочем!

В круге уже орали восторженно, размахивая кружками и выплескивая ракию, так что пол потемнел, и от него шел дурманный парок. Кто-то распахнул дверь, и вся эта толпа, как была, кругом танцующих и пьющих, вывалилась наверх, в теплую летнюю полночь, под бархатное синее небо с россыпью огромных остро-искристых звезд и сливочно-желтым кругом луны.

Вылетели следом скрипачи, подавальщицы закружились вихрем цветастых юбок в дверном проеме — на них напирали оставшиеся, хлопая взвизгивающих бабенок пониже спины и выталкивая во двор. А Раду не мог двинуться — и по спине полз дикий ледяной ужас, морозя все внутри. Опомнившись, он сорвался с места, перепрыгнув широкий стол, чтоб не обходить, рванул к двери, выскочил, замер на крыльце.

Недобро, истошно и тоскливо запела такая веселая поначалу скрипка. Зарыдала, как по покойнику, застонала холодным зимним ветром среди жаркого лета. Круг растянулся по всему немалому двору, хлопая в ладони, отплясывая, кто во что горазд, а в середине стоял Марджелату, обнимая высокую тоненькую девчонку, смуглую, чернявую и горбоносую, по-цыгански пестро разряженную. Запрокинув голову и обхватив его за шею, она бесстыдно выгнулась, прижалась к широкой груди, приникла, как ядовитый плющ к могучему стволу.

Не в силах ни крикнуть, ни пошевелиться, Раду стоял на крыльце, видя, как двое в кругу целуются, как цыганка, привставшая на цыпочки, чтобы дотянуться до губ Марджелату, снова отпрыгивает от него, взметываются тяжелые косы, перевитые нитями блестящих монисто… И как беснуется толпа, мечется, словно табун лошадей в грозу, но не переступает невидимой черты круга, в середине которого высокий широкоплечий чужак в кожаном плаще и хрупкая дивная птица с черными косами. Такая хрупкая, что даже не отбрасывает тени.

И тут же скрипка смолкла. Девчонка, обернувшись, недобро глянула на Раду. Не такая она оказалась и смуглая. Для цыганки — так и вовсе бледная. Красивая — да. И быстрая, как гадюка. Метнулась в сторону, исчезла среди людей, шарахающихся в стороны, будто от взбесившейся собаки. И скрипка затихла, захлебнувшись ужасом, разливающимся в воздухе, как гарь пожара, холодный запах гнилого болота, сладковатая вонь мертвечины.

Слетев с крыльца, Раду бросился к Марджелату, бессмысленно кляня себя за что-то и беспомощно надеясь, что все ему кажется, что еще можно что-то сделать, исправить, отменить… И от него люди тоже шарахались, словно и он, и Марджелату, медленно, с удивленной беспомощной улыбкой оседающий на землю — то ли чудовища, то ли прокаженные.

Он не успел совсем чуть-чуть. Нескольких мгновений недостало, чтобы подхватить упавшего Марджелату. Разметавшийся в пыли плащ, белое лицо с закушенной губой… Придерживая на коленях голову бессильно обмякшего друга, Раду орал, срывая голос, надсаживаясь грязной бранью и умоляя. Но люди бежали со двора, не оглядываясь. Хлопнула тяжеленная дверь, потом снова открылась лишь для того, чтоб кто-то выбросил их с Марджелату вещи подальше от крыльца.

Оскалившись, Раду потянулся ладонью к пустому поясу, уже чувствуя успокоительный холод рукояти пистолета, но только застонал от глухого бессилия, видя, как закрываются изнутри прочные ставни на окнах гостиницы. Выбить дверь? А толку? Во что же они такое вляпались на этой треклятой развеселой свадьбе? И что делать? Марджелату лежал так тихо, что дыхания не было слышно. Сорвав непослушными пальцами пояс с начищенной пряжкой, Раду поднес ее к губам друга, поймал в свете брошенной кем-то керосиновой лампы еле заметное помутнение на полированном металле. Или показалось, что поймал? Боясь и поверить, и не поверить, нащупал жилу на шее. Пульс бился ровно, но медленно.

Ругаясь сквозь зубы так, что всем предкам трактирщика и покойникам с местного погоста должно было стать тошно, он закинул руку Марджелату себе на шею, обхватил его и с трудом дотащил до пустого сарая на заднем дворе трактира, мрачно пообещав себе, что если кто-то попытается силой выставить их отсюда, поплатится дырой в брюхе.

Марджелату лежал, как мертвец, запрокинув голову, прикрыв глаза — в лице ни кровинки. Потом пошевелился. Радостно вскинувшийся Раду бросился к нему, но вместо того, чтобы очнуться, Марджелату, не приходя в себя, застонал, начал хватать открытым ртом воздух. Рванул рубашку, словно она душила его, заметался. Его корежило, ломало, скручивало волнами тяжелых судорог. Перепуганный Раду, вспомнив, как при нем лекарь помогал припадочному, обмотал платок вокруг щепки, сунул ее Марджелату между зубов и, навалившись на него всем телом, ждал мучительно долгие минуты, пока приступ не закончился так же внезапно, как и начался, а Марджелату не уснул, задышав неожиданно ровно и спокойно.

Скатившись с него, Раду затравленно посмотрел на друга, понимая, что вряд ли на этом все и закончится. Поколебавшись, устроил Марджелату так, чтобы ему было некуда свалиться и не обо что разбить голову, вздумай повториться приступ. Вышел во двор, вытащил из седельной сумы так некстати оставленный там револьвер. Трактирщик, видите ли, косился на господ путешественников, а потом прямо сказал, что ракия у них в заведении крепкая, горячих парней у самих хватает, а потому с оружием на свадьбе делать нечего. Ну, ничего… «Вот с трактирщика выяснение местных странностей и начнем, — зло усмехнулся Раду, прикидывая, как пробраться в эту проклятую крепость на большой дороге, минуя главное крыльцо. — Всю деревню перетрясу, если нужно будет. И тварь эту цыганскую найду — не будь я Раду Заячья Губа. Ты там только держись, Марджелату…»

Часть вторая

Звон падающих стаканов вместе с грохотом рухнувшей полки заглушили стон трактирщика. После гуляний ещё не всё прибрали, да вдобавок пришлось показать, что шутить тут никто не будет.

Раду присел рядом с хозяином трактира и сгрёб его за грудки. Тот вжался спиной в стену, со страхом глядя на ночного гостя.

— Что здесь происходит? Отвечай! Или проделать несколько дырок в голове, чтобы ветер освежил мысли?

Появившийся перед носом трактирщика револьвер убедил того окончательно.

— Хорошо, — выдохнул хозяин. — Сядем.

Раду отпустил его и встал, делая шаг назад. Стоило только терять время.

Едва поднявшись, трактирщик крякнул, ухватился за бок и медленно потащился к ближайшему столику — полуразломанному, зато с недопитой бутылкой ракии и глиняными чарками. Раду последовал за ним.

— Спиридуши вас принесли, не иначе, — буркнул тот, помянув нечистых духов, и снова крякнул, покосившись на Раду. — Значит, давно дело было. Тёмное очень…

Раду нахмурился — не успели выпутаться из одного дела, тут же вляпались в другое. Впрочем, им не привыкать.

Трактирщик, решив, что молчание — прямое указание не останавливаться, продолжил:

— Временами появлялся у нас тут табор. Только не этот, что свадьбу гулял, а другой. Нечастыми гостями были, но…

Взяв бутылку, звякнул горлышком о чарку, быстро налил и опрокинул в себя. Раду приподнял бровь, но мешать не стал.

— Среди них цыганка была, Азой звали. Красавица, а пела уж — заслушаться, а она и рада стараться. И так приезжали они к нам несколько лет, а потом пропали. Пошли слухи, что случилось нехорошее, многие положили головы, в таборе драка была, а за Азой и вовсе морой пришёл.

Раду не поверил своим ушам:

— Кто?

— Морой, — повторил трактирщик так просто, словно речь шла о жандармах, а не о сказочном кровососе. — Говорили, будто влюбилась она в одного парня, да только родня была против. Убили его, а Аза взяла, да и прокляла всех. А потом случилась драка. Азу больше никто не видел, ну и табор тут уже не появлялся. Я лишь раз видел Иоску и Нику, но и те сквозь зубы поздоровались и бегом со двора, будто им плохое собирались сделать. Даже сразу и не признал их, потом сообразил. А позже пришла из церкви жена и рассказала, как ночью у нас тут видели Азу. Бледная-бледная, идёт, будто плывёт, а смотрит — мороз по коже.

Раду похолодел. Вроде и сказку рассказывает, а на правду похоже. Сам чувствовал недобрый взгляд, сам видел целовавшую Марджелату девушку.

— Кто увидел?

— Да сейчас и не упомню, — рука хозяина снова потянулась к ракии, но Раду перехватил её. Не хватало ещё пьяных россказней. Трактирщик хмыкнул и положил руку на стол, продолжил таинственным шепотом: — С тех пор она появляется здесь, если свадьбу играют. Приходит ближе к ночи, выбирает себе паренька поудалее и…

Сумасшедший порыв ветра ударил в окно, послышался звон битого стекла, осколки упали на пол. На миг Раду показалось, что не ночь заглядывала в оконный проём, а полные адской тьмы глаза молодой цыганки попытались утянуть его к себе.

Трактирщик побледнел, перекрестился и глянул на Раду.

— Матерь Божья. С батюшкой Илие надо поговорить. Или… — нахмурился, выдохнул. — Лучше ступай к Станке, знахарке нашей. Уж даст совет получше других. Только не удивляйся, странная она. Дом её на окраине стоит — деревянный да покосившийся, а напротив церковь.

Тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, Раду кивнул трактирщику, встал и направился к двери, говорить было не о чем. Но перед выходом обернулся:

— С путниками надо быть повежливее, — бросил и быстрыми шагами покинул трактир.

Ночная прохлада окутала сразу, стоило оказаться на улице. Луна и россыпь звёзд с ночного покрова небес освещали дорогу и темные дома. Будто и не гуляли свадьбу — покой и безмолвие. Раду передёрнул плечами и быстрым шагом двинулся вперёд. Заглянуть бы к Марджи, но нельзя время терять. Ночь на дворе, а ну как знахарка спит? И должна бы спать.

Жилище знахарки оказалось точь-в-точь таким, как описали. Едва Радуступил за калитку, как раздался заливистый лай собаки. Но, оглядевшись, он не увидел ни будки, ни собаки. Лай стих так же неожиданно, как и начался. Свет в окнах горел, значит, поздний визит не разбудит. Взбежав на крыльцо, поднял руку, чтобы постучать, но с тихим скрипом дверь сама отворилась, приглашая в тёмный проём. Раду замер в нерешительности.

— Ты заходи, заходи, — раздался смешок. — Не выпускай тепло-то!

Войдя внутрь, Раду замер. Небольшая комнатушка, деревянный стол со свечами и рассыпанными по цветастой скатерти бобами — верно, для гаданий. Над очагом висел закопченный котелок, в воздухе витал дурманящий запах сушеных трав, развешанных пучками под потолком.

— Да что ж ты стоишь? — спросили за спиной низким, но приятным голосом.

Раду чуть не подпрыгнул от неожиданности, резко обернулся и встретился с пронзительным взглядом чёрных глаз. Правая бровь приподнята, сеточка морщин-лучиков разбежалась в уголках век, нос с едва заметной горбинкой, губы пухлые улыбаются, как родному. Из-под бордовой косынки с нашитыми монетами выглядывают сизо-седые пряди. Шея открыта, белую рубаху с богатой вышивкой прикрывают монисто и нити красных и белых бус.

— Проходи, коль пришёл к доброй женщине.

Подтолкнув его к столу, Станка мелкими быстрыми шажками засеменила к очагу, взяла деревянную ложку, попробовала варево из котелка, кивнула и вернулась к гостю.

— Рассказывай, — велела она, садясь напротив, доставая потертую трубку и набивая её.

Повинуясь околдовывавшему взгляду знахарки, Раду сам не понял, как выложил всё, что знал. Про свадьбу, цыганку, Марджелату и трактирщика. Станка не перебивала, только хмурилась и выпускала кольца ароматного дыма.

— Вот что, — произнесла она, когда Раду закончил. — Схлестнулись вы с тёмной силой. Придётся потрудиться, чтобы друг твой снова собой стал.

Полноватые пальцы знахарки принялись перебирать разложенные на столе бобы. Раду невольно отметил, что руки у неё вовсе не старые. Как и глаза. Вроде не юная девица, но что-то не так. Может, об этих странностях и толковал трактирщик?

Во дворе завыла собака, Раду глянул в окно. Но тут же Станка коснулась скулы и повернула его лицо к себе. Глаза горели чёрными солнцами, прожигали насквозь. По телу пробежала дрожь.

— Слушай меня, — низкий голос зачаровывал, изгонял из головы все мысли, не давал сопротивляться. — Азу с её мороями успокоить надо. Чтобы вернуть твоего Марджелату к жизни, нужно, чтоб он станцевал с ней под луной танец невесты и жениха. И поцеловался, да так, чтобы не было сомнений, что она единственная и желанная. Тогда призрак цыганки и уйдёт, упокоится она с миром. Но вам будут мешать морои, придётся с ними драться. Один не управишься, возьми кого-то из деревни. И из простого револьвера мороя не положить, серебряные пули нужны.

— Но где… где их взять?

Станка чуть отодвинулась:

— Пойдёшь в церковь, там есть серебряный крест, понял?

Раду нахмурился. Есть-то он есть. Только кто ж даст? Ладно, придётся брать без разрешения.

— Смотри только на батюшку Илие не наткнись, а то будешь лежать в сарае рядышком со своим дружком.

Раду кивнул:

— Понял, спасибо. Что я должен за… совет?

Станка расхохоталась — не смех, а звон цыганских монет.

— Сначала смертушку-невесту успокойте, а там сочтёмся. — Чёрные глаза вдруг нехорошо блеснули. — Должна она мне кое-что, ох, должна…

Стены церкви белели в ночной тьме, в окнах ничего не разглядеть — батюшка Илие, видать, спит сладким сном. Не будить же доброго человека! Пришлось обойти вокруг церквушки, присмотреться. Удача улыбнулась — одно из окон оказалось не закрытым. Заглянув и не увидев нигде спящего батюшки, Раду ухватился за деревянную покосившуюся раму и влез внутрь.

Темно, тихо — поди-разбери, что тут — только звёзды светят за спиной. Но должно хватить и их. Раду осторожно ступил на скрипнувшие половицы и поморщился. Не хватало ещё разбудить священника. А крест-то вот он, не надо и искать даже. Стоит лишь подойти и протянуть руку через свечи к иконе. Перед нею как раз и лежит — серебряный, прямой, с распятием. Не то чтобы мастер делал, но для деревенской церкви в самый раз. На мгновение стало совестно — коль тут по деревне и впрямь морои ходят, то дела плохи, нельзя жителям без защиты оставаться. Но Марджи… Раду протянул руку к кресту, но ухватить так и не успел.

— Ах ты, окаянный!

Заячья Губа метнулся в сторону, как настоящий заяц, что-то тяжёлое бухнулось на подставку перед иконой, свечи разлетелись в разные стороны.

— Ну, я тебя сейчас!

Батюшка Илие, едва ему по плечо ростом, снова замахнулся палкой и кинулся вперёд. Раду отпрыгнул, но тот не растерялся и вновь кинулся на него. Чудом успев перехватить палку, Раду дёрнул на себя и уронил батюшку на пол. Ухнув вниз, божий человек выразился. Не веря своим ушам, Раду ухватил его за руку и помог подняться. Видимо, Илие не всегда был батюшкой.

— Знаю, что плохо поступаю, но на доброе дело нужно, — произнёс Раду.

Батюшка глянул на него, покачал головой, отряхнул одеяние, поправил висящий на шее крестик и съехавшую на затылок шапочку.

— А что ж как вор влез да берёшь без спросу?

Перед священниками оправдываться ещё не приходилось, поэтому Раду не знал, что говорить. Кроме правды.

— Друга моего околдовал призрак. Цыганкой ходит по свадьбам вашим и жизнь забирает. Не знаю, сколько у меня времени, ваша знахарка…

— Станка, что ли? — батюшка Илие нахмурился, вмиг стал серьёзным.

Заячья Губа кивнул:

— Да, она самая.

Илие пригладил седую бороду:

— Ну, раз так… Она дело знает, хоть и в бога не верует.

Он вдохнул, глянул на Раду:

— Давно с твоим другом беда приключилась?

— Сегодня ночью. — Раду проследил взглядом за батюшкой — тот подошел к иконе, взял крест, вздохнул.

— Господи, прости, — шепнул Илие и перекрестился, глядя на икону. — Надобно изгнать моройку из нашего селения, души неповинные губит.

Развернувшись к Раду, кивнул на свечи:

— Подбери, я с тобой пойду, без помощи не обойдёшься.

Часть третья

В трактир Раду вернулся уже под утро. Скрипнул зубами, увидев мечущегося во сне Марджелату. Под глазами друга залегли черные тени, по лбу катились капли пота. Смахнув их, Раду понял, что пот ледяной, а сам лоб горит, как в лихорадке. Куда Марджелату еще и танцевать? Илие скорбно покачал головой, глядя на страждущего, погладил бороду и отправился в трактир. Через несколько минут оттуда примчался запыхавшийся хозяин с ворохом одеял, горячим медовым питьем, крепкой ракией для растирки — батюшка Илие велел растирать, а не внутрь! — и даже пуховой подушкой. Деньги? Да что вы, господа проезжающие! Разве все люди друг другу не братья, чтоб не помочь в такой беде? Вот и батюшка Илие говорит, что братья. Святой человек! Вы уж не серчайте, если что…

Подушку Раду, хмурясь, положил Марджелату под голову, одеяла тоже нашел куда приспособить, а с питьем ничего не вышло: зубы Марджелату, даром, что беспамятный, стиснул так, что хоть ножом разжимай. Воровато оглянувшись, Раду поднес к его губам фляжку с растирочной ракией… Остатки — капель пять-шесть — честно вылил на широкую грудь больного, прямо под рубашку, растер… Вздрогнул, когда за спиной послышались торопливые шаги священника.

— Помогло ли? — тревожно вопросил батюшка Илие.

— Помогло, отче! Особенно растирка! — честно ответил Раду.

И впрямь, Марджелату задышал ровнее, метаться перестал. Недоверчиво потянув носом, Илие хмыкнул, но ничего не сказал.

— Отче, — просительно сказал Раду, — вы с ним не посидите? Мне ведь еще музыкантов искать. А я и не знаю, кто на такое дело согласится…

— Простой человек не согласится, это верно, — помолчав, отозвался Илие, садясь рядом с Марджелату. — А ты, сын мой, поезжай в Копарицу, что верстах в тридцати отсюда. Живет там старый слепой скрипач Миру. Он уже не играет давно, но ради такого дела… Скажи, Илие просит. Надо, мол, сыграть, как в последний раз, и никто больше так не сыграет. Успеешь? До полуночи надо, сынок… Если согласится — сажай его на вторую лошадь и сюда. Миру в юности знатным лошадником был, с коня и мертвый не свалится, не то что слепой. А если не согласится…

— У меня согласится, — ровно пообещал Раду.

Вышел, боясь оглянуться, словно опасался сглазить беспомощного Марджелату. Торопясь, оседлал обеих лошадей, чтоб менять на ходу хотя бы по дороге туда. Глянул на небо, где вовсю сияло веселое, умытое утренней росой солнышко…

До Копарицы он добрался даже раньше обеда. Влетел на единственную улицу то ли села, то ли большого хутора, остановил взмыленную лошадь, удержал вторую в поводу. Окликнул ребятишек, игравших в пыли у колодца, показал монетку. Дом скрипача Миру, как оказалось, знали все. Проводили Раду гурьбой до староватой, но все еще крепкой постройки за плетеным забором. Глянув на сушившиеся на кольях крынки да несколько золотых подсолнухов, Раду почувствовал, как сжалось сердце. Как там Марджелату? Выглянувшая на детские крики молодуха в полосатом переднике сурово сдвинула брови, но скрипача позвала. На крыльцо вышел худой старый цыган в заплатанной красной рубахе и выцветших потертых шароварах, зато опоясанный щегольским поясом из наборных серебряных звеньев — любому таборному барону впору. Глаза Миру-скрипача и впрямь затянули плотные бельма, но лицо было таким, что Раду вздохнул, невольно робея.

— Что мнешься, добрый человек? Или не знал, к кому ехал? Или мне назад уйти, пока ты проснешься да подумаешь?

— Не надо назад, — буркнул Раду, соскакивая с коня и решив сразу зайти с козырей. — Господин Миру, батюшка Илие вас просит. Очень просит! Сыграть надо. Так сыграть, как только вы можете.

— Сыгра-а-а-ать… — протянул старый цыган. — А неужто Илие не помнит, как я клялся скрипку больше в руки не брать? Ему и клялся. Забыл? Или думает, я душой не дорожу?

Раду скрипнул зубами, жалея, что нельзя старого упрямого осла просто бросить в седло и увезти, как девку. Такого увезешь, гляди-ка.

— В чем вы клялись — того не знаю. А только сыграть надо, как в последний раз. Да пойми ты, старик, у меня друг умирает! Высосет его нечисть проклятая! Будь ты человеком, помоги! Денег надо? Говори, сколько — украду, ограблю, а тебе найду…

Раду выплевывал слова вместе с запекшейся от долгой скачки слюной, задыхался, чувствуя, как текут по лицу злые бессильные слезы.

— Нечисть, говоришь? — прервал его Миру, наклоняя голову набок, как ворон. — Ты что же, парень, про…

— Про Азу проклятую! — выпалил Раду.

— Прокля-ятую… — непонятным тоном протянул Миру. — Ай, ладно. Поеду я с тобой. Лошадей-то две? Выводи их, да напои, только не вволю. Даруца, гей! Помоги парню!

— Не успеем, — безнадежно проговорил Раду, глядя на солнце, уже стоящее прямо над головой. — Эх…

— Не дашь лошадям отдыху — точно не успеем, — сурово сказал старый цыган. — Я отсюда слышу, как они дышат. Не торопись, парень, к смерти, сама придет.

Повернувшись, он скрылся в доме. Выбежавшая Даруца ловко перехватила повод второй лошади, повела по двору. Обтирала коней травой, вываживала и наливала в колоду воду, а Раду усердно пытался не думать, что теряет драгоценное время. Но не думать не выходило. И час во дворе Миру показался ему вечностью. Сбегавшая в дом молодуха вынесла ему горячих лепешек и холодной простокваши. Раду поел, не ощущая вкуса. И лишь когда на том же крыльце показался Миру с покоробившимся и облезлым скрипичным футляром, Раду почувствовал, что оживает.

Обратную скачку он запомнил на всю жизнь. Солнце светило им в спину, и тени удлинялись, казалось, прямо на глазах, подгоняя. Бешено колотилось сердце в одном ритме со стуком копыт. Рядом несся, привстав в седле и подгоняя лошадей то гиканьем, то волчьим воем, старый скрипач Миру, и Раду готов был поклясться, что в молодости цыган зарабатывал не только игрой на свадьбах. Честные люди так не скачут! Привязав повод своей лошади к луке седла Раду, Миру слился с конем воедино, подставляя лицо ветру, и из его белых глаз на лицо беспрерывно текли слезы. От ветра, конечно, как и у самого Раду. И казалось, что наперегонки с ними скачет сама смерть. У нее были черные цыганские глаза и злая улыбка длиннокосой девчонки в цветастых юбках.

Ко двору трактира они подлетели на закате. Уходящее за виднокрай солнце заливало землю последними лучами, а казалось, что красило кровью. И с другого края темнеющего неба вставала такая же кровавая круглая луна. Скатившись с седла, Раду придержал коня Миру. Тот легко, птицей, спрыгнул на землю и тут же потерял всю свободу, замер неуверенно, даже сгорбился.

— Миру… — подбежавший батюшка Илие торопливо перекрестил цыгана, не заботясь, разумеется, что тот его не видит, а потом обнял. — Миру, спаси тебя Господь и Пречистая дева!

— Она снова здесь, Илие? — прошептал цыган, цепляясь за рясу священника скрюченными пальцами. — Она здесь, я чую. Помоги нам бог, Илие, остановить ее сегодня и навсегда.

— Поможет, — твердо проговорил Илие. — Обязательно поможет. — И, оглянувшись на Раду, добавил. — Аза — дочь Миру. На ее свадьбе он играл, когда убили молодого Бахти, жениха Азы. И больше поклялся не играть никогда в жизни.

Часть четвертая

Да, луна вставала над потемневшими улицами и домами красная, как кровь, Раду таких еще не видывал. Хозяин трактира со всеми домочадцами еще два часа назад ушли к родне, накинув на главную дверь здоровенный замок. Поковыряв этот дурной кусок железа проволокой под неодобрительным взглядом батюшки Илие, Раду скинул замок, сходил в трактир и принес бутылку ракии с нехитрой закуской. Разлил по глиняным стаканам на троих. Себе, Миру и Илие. Выпили молча, не чокаясь, как на похоронах, закусили холодным мясом. Цыган жевал медленно, словно прислушиваясь к чему-то, но вокруг стояли только обычные для летней ночи звуки. Фыркали лошади, привязанные в другом конце двора, трещал кузнечик, несколько раз ухнул сыч.

— Когда-то я мог сыграть ночь, — сказал вдруг слепой цыган. — Я мог сыграть даже женское сердце и мужскую страсть. А теперь только смерть подпевает моему смычку. Я нарушил свою клятву, Илие. Я каждую ночь брал скрипку и играл на ней. Правда, во сне. Бог простит меня? Отпустишь мне этот грех?

— Отпускаю, сын мой, во имя Отца, Сына и Святого духа, — сказал священник тому, кто был едва ли не старше него.

Прежде чем открыть рот, Раду глубоко вздохнул:

— Отче, я грешен. Я убивал, воровал и грабил. Я блудил с девицами и женами. Я лгал. Еще что-то делал такое, чего нельзя. И постов не соблюдал. А в церкви был за двадцать лет один раз — и то сами знаете зачем. Я великий грешник, святой отец. Вы мне грехи не отпускайте, а лучше отпустите их Марджелату. Если можно. Он если и грешил, то все-таки человек хороший. А мне толку от покаяния? Если жив останусь, завтра опять нагрешу вдвое.

— Ну, нагрешишь, так что ж поделать, — грустно улыбнулся батюшка Илие. — Отпустить грехи я тебе могу только самому, а за твоего друга молился и молюсь непрестанно. Во имя Отца, Сына и Святого Духа…

Перекрестив Раду, у которого на глаза снова навернулись слезы — не иначе, от дыма крошечного костерка — он вытащил из кармана горсть тускло блеснувших горошин. Протянул их Раду.

— Вот, сын мой. Ты уж прости, я калибр твоего ствола приметил. А кузнец местный вылил, пока вы ездили. Ты-то забыл, наверное…

— Спасибо, отче, — просипел Раду вдруг перехваченным горлом. — Я… верну. Как-нибудь…

— На благое дело не жалко, — вздохнул Илие, глядя, как Раду перезаряжает револьвер. — Миру, твои слепые глаза видят больше наших зрячих. Далеко ли она?

— Близко, — уронил цыган, подняв лицо к луне. — Совсем близко. Ее монисто звенит у ворот, ее косы треплет ветер.

— Марджелату! — вскинулся Раду, но неожиданно сильные руки придавили его с двух сторон к земле.

— Сиди, рано еще, — тихо сказал священник. — Или в засаде никогда бывал?

— Вы-то… — едва не огрызнулся Раду и осекся. Показалось, что и впрямь где-то рядом звякнули девичьи бусы.

— Миру, ну как? — спросил священник.

— Близко, — эхом ответил цыган, поглаживая лежащую на коленях скрипку. — Еще ближе. Ее босые ноги топчут траву этого двора, ее глаза смотрят на нас.

За спиной томительно медленно скрипнула дверь сарая. Раду, закусив губу, повернулся, глянул в темноту. Показалось, или кто-то стоит там, рядом с постелью Марджелату? Проклятье! Он же оставил больного друга, как приманку.

— Миру! — опять окликнул скрипача Илие молодым и чистым голосом, словно скинув лет двадцать.

— Я вижу улыбку на ее лице, — прохрипел цыган. — Я вижу блеск в ее глазах. Господи, помоги нам, я слышу, как растет трава, но ее сердце молчит…

— Я. Слышу. Его… Ее сердце. Оно зовет меня…

Вскочив, Раду с ужасом глянул на бледного Марджелату, с трудом бредущего к ним. Какой танец! Он на ногах еле стоит!

— Оставь его! — рявкнул цыган. — Он принадлежит ей. У него своя битва, а у нас — своя.

— Не битва, а свадьба, отец, — поправил его нежный девичий голос. — Я пришла на свадьбу, которую мне задолжали. Вы убили моего жениха, так отдайте мне другого.

— Несчастная, — прошептал Миру. — Твой жених вернулся за тобой мороем. Да, тяжкий грех лежит на твоих братьях, но и наказание было тяжким. Господи, спаси ее несчастную душу.

Лицо Азы исказилось, потекло, как вода, при упоминании бога, но тут же она топнула ногой, зло взглянув на людей.

— Где был ваш бог, когда убивали Бахти? Спал? Пусть и дальше спит. Иди ко мне, жених мой!

— Иду, красавица, — усмехнулся Марджелату, с усилием выпрямляясь. — А вы что стали? Священник есть, скрипач есть, и даже гость в наличии. Эй, Раду! Рано меня хоронишь! Вон, и выпить не налил!

— Иди ко мне, — слегка неуверенно повторила Аза, встряхивая косами, а в сердце Раду хлынуло ликование. Марджелату не сдавался проклятой моройке. Не сдавался!

— Погоди, лапушка, — снова усмехнулся Марджелату, встав и покачиваясь на половине пути от цыганки к людям. — Чтоб я не выпил на собственной свадьбе? Да еще со своим другом? Раду! Заснул ты там? Или морои унесли? Наливай!

Подхватившись, Раду торопливо набулькал доверху два стакана, не глядя, что ракия течет через край. Шагнул навстречу Марджелату. Протянул ему холодную гладкую тяжесть, вздрогнул, коснувшись раскаленных пальцев. Глядя друг другу в глаза, они молча чокнулись, молча, как воду, опрокинули ракию.

— Удачи, друже, — беззвучно, одними губами сказал Марджелату, делая шаг дальше, к моройке.

— Удачи… — еле слышно отозвался Раду, вытаскивая из-за пояса револьвер.

И тут всхлипнула и зарыдала скрипка.

Да, он действительно мог сыграть ночь, женское сердце и мужскую страсть. И смерть мог сыграть тоже. Слепой Миру, конокрад и скрипач, отец Азы-проклятой, Азы-проклявшей. Скрипка под его смычком плакала, стонала, молила о любви и заходилась в безумном хохоте. Сколько лет он не играл? Столько же, сколько безумная невеста-моройка бродила по чужим свадьбам. И сейчас он играл в последний раз. А Раду сквозь бешеный напев чудилось почему-то:

— Ай, под горою, под зеленой,

Серебром ручей течет…

Двое сошлись посреди двора. Ворон и райская птица. Высокий, плечистый, чернявый чужак и длиннокосая улыбчивая девчонка с мертвыми глазами. Он положил руки ей на пояс, она обхватила его за плечи. Пляши, жених! Кружи невесту!

Вскинув пистолет, Раду почти наугад выстрелил в оскаленную клыкастую пасть нелюдя, возникшего вдруг рядом с кружащейся парой. Попал. Взвизгнув, морой покатился по земле, и Раду выстрелил в него снова, прямо между черных провалов глаз. Зашипев, как вода на раскаленной сковороде, тварь рассыпалась прахом.

— Да воскреснет бог, и да расточатся врази его!

Батюшка Илие поднял на вытянутой руке зажженную свечу, и та вспыхнула добрым факелом, озаряя двор и подбирающихся из темных углов тварей.

— Вот спасибо, отче, — ухмыльнулся Раду, снова вскидывая револьвер.

А скрипка пела, ликовала над замершей в ужасе землей. Словно вот-вот — и сама пустится в пляс в кровавом лунном свете. Взметались в воздух цветастые пышные юбки, запрокинула головку красавица-невеста, и косы летели по ветру, блестело в лунных струях золотом монисто. Ветер мешался со звуками скрипки, не заглушая их, а подхватывая, ветер нес древний танец жениха и невесты над дрожащим селением…

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь я зла! — прогремел над двором голос Илие, и морои, выползшие из мрака на свет, зашипели и попятились.

Раду крутился вокруг себя, метался, стреляя вдохновенно, как еще ни разу в жизни. И только отмечал где-то внутри спокойно: третий, четвертый… Еще один, седьмой… Сколько же ты их высосала, тварь? И Марджелату хотела? Врешь, не получишь его! Двенадцатый…

— Господь — Пастырь мой…

Взмыла вверх, к самой луне, ликующая и бешеная нота скрипки. Затихла, оборвалась. И Раду услышал, как щелкает пустой барабан револьвера. И увидел, как оседает на пожухлую, словно от мороза, траву слепой скрипач, схватившись за сердце, сжимая скрипку. Но свеча в руках Илие все еще горела, и в этом невозможном сиянии, побеждающем свет луны, Раду видел подбирающихся мороев и Марджелату, впившегося губами в губы цыганки.

Как он ее целовал… Так же, как и всё в эту ночь — как в последний раз. Нежно, упоенно, отчаянно, словно в мире не было больше ничего, кроме ее губ. Прижимал к себе стройное гибкое тело, запускал пальцы в косы… И мир вокруг замер, а морои, припадая к земле, бессильно и тоскливо шипели, поднимая морды к луне. Шипели — и рассыпались темным прахом.

Оторвавшись от губ Марджелату, Аза отшатнулась, глянула ему в лицо беззащитно, непонимающе. Словно рассеялась вокруг нее темная пелена — и осталась вместо всесильной моройки юная красавица-невеста, первый раз в жизни целующая мужчину. Раду видел, как текут по ее лицу крупные слезы, и Марджелату пальцами вытирает мокрые щеки цыганки, не выпуская ее из объятий.

— Простите, — проговорила Аза дрожащим звонким голосом. — Отец, братья, Бахти… Простите меня. Простите все! Люди! Батюшка Илие! Про… сти…

Не договорив, она обмякла в руках Марджелату, и он опустился на одно колено, укладывая девушку на траву, размыкая объятья.

— Раду… — позвал хрипло.

Раду подошел. Они лежали рядом: старый слепой скрипач, прижимающий к себе скрипку, и тоненькая красивая девушка в свадебном наряде, разметав руки-крылья и длинные толстые косы. Два счастливых умиротворенных человека.

— Как она целовалась, друже, — прошептал Марджелату. — Как в первый и последний раз.

— Да, — помолчав, отозвался Раду. — В первый и последний. Господи, спаси ее душу.

— Господи, спаси и помилуй, — тихим эхом откликнулся подошедший сзади Илие. — Вот и все, дети мои. Благодарю вас. За Азу, Миру и всех, кого вы спасли. Господь да будет милостив к душам несчастных.

Опустившись на колени, он зашептал молитву, часто-часто крестясь и кланяясь.

Постояв рядом, Раду и Марджелату зашагали к дрожащим взмыленным лошадям, рвущимся с привязи в дальнем конце двора. Успокоили животных, засыпали овса, не жалея трактирных припасов. Раду собрал в сумку нехитрую снедь, Марджелату крутил в руках бутылку с самогоном и «пепербокс», потом, поморщившись, все же убрал револьвер в кобуру. Видимо, простая ракия вместо излюбленной анисовой для промывки драгоценного ствола не годилась. А из-за забора постоялого двора и небольшой рощи на горизонте уже розовело первыми солнечными лучами. Ведь летом ночи короткие…

— С рассветом выедем? — спросил Раду.

— Уже рассвет, — усмехнулся Марджелату. — Пора.

Под волчьим солнышком

— А если они поедут иной дорогой?

Вглядываясь в заснеженное поле, человек в куртке с гербом князей Боревских раздраженно дернул плечом. Ледяной круг луны сиял ровно и ясно, как начищенная серебряная тарелка, голые стволы деревьев за спиной пяти всадников отбрасывали на склон холма темно-синие тени.

— Нету здесь иной дороги, господа наемники. Сами изволите видеть.

— Как же нету? — упорствовал самый молодой из компании, широкоплечий парень с едва пробивающимися усами на простоватом круглом лице. В седле он держался крепко, но как-то мешковато, без присущей остальным легкости опытных всадников, и откровенно маялся ожиданием. — Если я сам видел, как от города ехали. Мы прямо махнули, а развилка-то влево повела.

— То тропа старая с другой стороны холма идет, — буркнул собеседник. — По такому снегу там делать нечего. Проезжая дорога только мимо этой горки и к переправе. На старых картах ее то Логовом Забытых величают, то Забытым Логовом. А вам, сударь, не все ли равно?

— Мне вот не все равно, — вмешался еще один, тряхнув поводом так, что его гнедой переступил ближе. — Извольте и правда объяснить, почему мы торчим в этой рощице на холме, где нас разве что слепой не разглядит, если другой дороги нет? Не проще ли спуститься и подождать внизу?

— Ни слепому, ни зрячему здесь взяться неоткуда, — отозвался проводник. — Зимой да в ночь обозы не ходят. А коли случайный кто проедет, в лесок заглядывать точно не станет. Лишь бы на дороге не увидали.

— Несерьезно. Если уж переправу не миновать, то там и ждать стоило.

Говоривший снял с пояса чеканную фляжку, глотнул. От конских морд шел пар, застывая прямо в воздухе невесомой ледяной изморозью и оседая на плащи всадников, подбитые рысьим мехом. Проводник нехотя ответил:

— У переправы как раз народу поболе будет. К Логову, кроме нашей, две дороги еще выворачивают. То купец запоздает, а то охотники из леса вернутся. У городища то же самое. Нет, здесь, посередине, самое глухое место. Не сомневайтесь, господин капитан, мимо им точно не проехать. Я свое дело знаю, вы не оплошали бы.

— Нам не за оплошки платят, любезный, — надменно бросил названный капитаном и, пристегнув фляжку, снова тронул коня, возвращаясь назад, под прикрытие мелколесья. За ним последовали двое, молчавшие до этого. Отъехав шагов на двадцать, капитан развернулся спиной к проводнику и что-то вполголоса нудящему парню, дождался спутников и тихо поинтересовался:

— Что скажете, господа?

— Гнилое дело, — сплюнул сквозь зубы чернявый южанин, похлопывая руками в перчатках друг о друга, чтобы отогреть озябшие пальцы. — Темнит человечек. Как бы после работы и по нашу душу кто не явился.

— Вот и у меня такое чувство, что уважаемый проводник вкупе с уважаемым нанимателем определенно что-то недоговаривают, — задумчиво отозвался капитан. — Знатная дама, одна, только со служанкой, зимней дорогой и даже без возницы? Странные у них здесь нравы. А тебе что чуется, друг мой Гуннар?

Второй, темно-русый и сероглазый, неопределенно повел плечами, вглядываясь в спины оставшихся у края рощи. Поправил пару пистолетов у пояса, помолчал еще, обернулся к капитану.

— Мне это все с самого начала не по нутру было.

— Знаю, — легко согласился капитан. — Ты у нас рыцарь, с дамами не воюешь. Но принципы, дружище, на хлеб не положишь и в стакан не нальешь. Если уж князю Боревскому заблагорассудилось остаться без единокровной сестры — так тому и быть. Не нас — других найдет.

— Я от компании не отбиваюсь, — мрачно уронил Гуннар. — Но зря мы за это дело взялись.

— Не боись, Гуня, — ухмыльнулся чернявый. — Княгиня тебя не укусит. А если ручки марать не хочется, так и за долей не тянись потом.

— Не потянусь, — брезгливо скривился Гуннар. — Договорились.

— Рановато вы взялись доли распределять, господа, — холодно улыбнулся капитан. — Сначала заработайте и унесите. Марвин, за новеньким присмотри. Силы у него, как у быка, и ума примерно столько же. Пусть в крови попачкается, ему полезно. Гуннар, на тебе проводник и наши спины. К саням не суйся, мы там и втроем управимся.

— Спасибо, Конрад, — ровно отозвался Гуннар, подчеркнуто не замечая ухмылку чернявого.

— В пекле угольками сочтемся, — отозвался капитан. — И посматривайте по сторонам, господа. Места глухие, а работа за такие деньги что-то слишком проста. Кстати, местный люд поэтично зовет полную луну волчьим солнышком. Забавное совпадение: у Боревского в гербе как раз волк…

Он не договорил, встрепенувшись. Проводник, обернувшись, помахал рукой, указывая вдаль, на пустую еще дорогу.

* * *

Редкие крупные снежинки взлетали с легкой поземкой вверх, кружились в воздухе и падали на лошадиные спины и гривы, спинку легких двухместных саней, огромную медвежью полость, укрывающую седоков. По накатанному снегу сани шли быстро, пара крепких вороных меринов тянула их без малейшей натуги, играючи. Но возница, полная сутуловатая тетка в овчинном тулупе и платке, то и дело тревожно поглядывала то на небо, то, обернувшись, на дорогу. Встряхивала поводьями, заставляя лошадей прибавить и без того быстрой рыси, шептала что-то под нос и, наконец, не выдержала:

— Матушка княжна, вернуться бы! Ночь-то, ночь какова! Самая лиходейская. Коли нагонят?

— Нагонят — отобьемся, — глухо ответила укутанная в полость до самых глаз женщина, сидящая рядом. Сдвинула мех, открыв лицо, и добавила:

— Вернуться — смерти не миновать. Зря коней не гони, раньше времени устанут. А вот если погоню услышим, не жалей.

Снова прикрыла рот и нос от морозного воздуха и смолкла, глядя вперед: там уже ясно вырисовывался Тряшский холм, темнея пятном рощи на макушке. А немного ближе дорога, до этого ровная, словно запнулась, вильнув влево и тут же выпрямившись. Один из вороных, фыркнув, сбился с рыси, сани качнуло, и сразу же ночную тишину резанул короткий вой. Ему ответили, так же отрывисто и хрипловато, сразу два или три зверя. Княжна, откинув с лица мех, прислушалась, глянула на растущий холм.

— Влево бери, на тропу.

— Да как же! — ахнула возница, от неожиданности натягивая вожжи. — Волки же там, Надея Гремиславовна!

— Значит, людей нет, — бросила княжна, грузно и неуклюже переваливаясь под полостью набок. — Если кто и ждет, так здесь, возле Тряшского. Чтоб нам назад не успеть повернуть. Людей бояться надо. А с той стороны только волки, — криво улыбаясь, добавила молодая женщина, опять откидываясь на спинку саней.

— Не поверну, — затрясла головой возница. — Воля ваша, княжна — а не поверну! Волки же! А у холма, может, и нету никого!

— Может. Но братец меня клялся живой не выпустить, — все так же криво улыбаясь, проговорила Надея. — А наш род клятвы держит. Сворачивай влево, говорю, а то одна поеду.

Зло покосившись на княжну, ее спутница потянула вожжи. Лошади послушно свернули, все так же всхрапывая и мотая мордами.

Здесь снег, хоть и слежавшийся, был заметно глубже, ход саней замедлился. Но вороные шли ровно и мерно, будто и не замечая, что полозья зарываются в снег и снова выныривают из него на невысоких буграх. Только иногда встряска от попавшего под полоз камушка заставляла сани дрогнуть на ходу, и каждый раз княжна слегка морщилась. Тряшский холм закрыл дорогу, оставшуюся справа от него, а слева и уже сзади опять послышался вой.

— Успокойся, — продолжила княжна. — Видишь, луна какая. Не до нас им, свадьбу серые играют. Волчица гон ведет.

— Откуда мне знать? — тихо огрызнулась возница, свободной рукой поправляя сползший платок. — Я их разговору не обучена.

И тут же, словно испугавшись собственной дерзости, виновато добавила:

— О вас пекусь, не растрясло бы такой дорогой.

— Ничего, скоро доберемся… За рекой уже никто не тронет — побоятся.

Помолчав, княжна заворочалась, устроившись поудобнее, а потом спокойно проговорила:

— Ну, а вот и те, что похуже волков будут. Гони, Меланья. Теперь — гони. Объедем Тряшский — до Логова рукой подать.

Проследив за ее взглядом, возница глянула на холм, с верхушки которого быстро спускались пять всадников, ахнула и едва успела перехватить вожжи, как сзади, совсем близко, поплыл, поднимаясь к ледяному диску луны, переливчатый вой. Заржав, кони рванули — и понесли, не разбирая дороги.

— Ой матушка моя, ой батюшка мой, — всхлипывая, причитала Меланья, едва удерживая вожжи. — Ой светлые владыки небесные, помогите… И зачем же я только согласила-а-а-ась…

— Замолчи, — через стиснутые зубы процедила княжна, бледнея прямо на глазах. — Замолчи, дура! Вожжи не урони!

Потянувшись, она достала со дна саней охотничье ружье. Неловко повернувшись, пристроила на спинке, но сани прыгали — не прицелиться. Закусив губу и вскинув тяжелый приклад, уперла его в плечо, повела дулом. За санями, шагах в двадцати, размашисто бежала светло-серая волчица, заметно мельче остальных. А с пологого склона холма, взбивая искрящийся снег, летели всадники. Вот один выдвинулся вперед, поднял руку с пистолетом. Проведя дуло мимо волков, княжна прищурилась, нажала спусковой крючок. И почти сразу — второй. Сани, подскочив на ухабе, дернулись. Два выстрела — но только один из преследователей упал.

Меланья уже в голос выла, растирая по лицу слезы. Развернувшись, княжна отвесила ей тяжелую пощечину, но женщина лишь мотнула головой и, натягивая вожжи, заорала:

— Не хочу! Ой лишенько, не хочу! Смилуйтесь, господа хорошие! Не своей волей пошла…

Она еще что-то вопила, но княжна расчетливо двинула ее прикладом в белую от мороза щеку, с натугой толкнула плечом отяжелевшее тело вперед и в сторону, через низкий бортик вываливая из саней. Не глядя выкинула вслед бесполезное тяжелое ружье и подхватила вожжи. Охнула, прижимая под мехом ладонь к животу, тут же выпрямилась, только на лбу выступили бисеринки пота. Высвободив руку, крепко стиснула вожжи, оглянулась…

* * *

— Ну, что? Едут?

Снег в лунном свете сиял так, что слепил глаза, и капитан прикрыл их ладонью в кожаной кавалерийской перчатке. Теперь сани было хорошо видно: вороная пара и легкий короб на широких полозьях — как и было сказано.

— Они. Больше некому. Сейчас к холму подъедут — на дороге возьмем.

Проводник облизал губы, потянулся за ружьем, висящим у луки, стянул чехол. Капитан поморщился.

— Оставьте, любезный. Стрелять мы и сами умеем. А про ваше участие договора не было.

— Да я помочь только…

Сани, приближаясь, скрылись за подножьем холма, где роща выдавалась вперед клином, пряча дорогу. Издалека донеслась тягучая волчья перекличка.

— Обойдемся, — бросил капитан. — Вы вот лучше наверху покараульте, а Гуннар с вами побудет, чтоб не заскучали. Ну, где там они?

Но саней, что уже должны были вывернуть на обозримую сторону дороги, не было. Подъехал Марвин, загодя расчехливший тяжелую двустволку. Крепыш Сташек, новичок в компании, азартно вертел головой, выглядывая добычу и едва не повизгивая, как молодой пес на первой травле. А саней не было. Только с другой стороны холма опять провыли волки.

— Ну-ка, — нехорошо прищурившись, молвил капитан. — Марвин, слетай на ту сторону — глянь.

Чернявый хлестнул коня, скрылся в узенькой полосе рощицы, и через пару минут оттуда донесся резкий свист.

— Одна дорога, значит? — ощерился капитан. — Никак не проехать? За мной, быстро!

Проскочив рощу, всадники замерли над высоким склоном, куда круче, чем со стороны дороги. Внизу, по широкой полосе, едва угадываемой под слежавшимся настом, мчались сани. Возница, пригнувшись, нахлестывала лошадей. А между холмом и санями растянувшейся цепочкой шел волчий гон: десяток серых теней пластался по искристому снегу.

— Чтоб тебя, все наперекосяк! — зло рявкнул капитан. — Эй, ты, спуститься здесь можно?

— Правее. За мной!

Проводник, отчаянно спеша, выскочил вперед. За ним рванули остальные. И правда, немного правее склон оказался пологим и ровным. Кони пошли вниз быстро и спокойно. Однако перехватывать сани было поздно. Выбрав другую дорогу, добыча выиграла время, проскочив перед носом у охотников — и им осталось только догонять.

И они догоняли. Только вот волки, гнавшие сани, до одури пугали непривычных к зверью строевых лошадей, не боящихся пальбы и огня. Стая упорно держалась между санями и отрядом, не давая подобраться ближе. Пришпорив коня, Сташек выскочил вперед, поднял руку с пистолетом — из саней грянул выстрел. Парня вынесло из седла, конь без седока бестолково заметался под ногами.

— Пригнуться! — крикнул капитан, подавая пример.

Второй выстрел прошел рядом — пуля свистнула над ухом Гуннара. Волки, следуя за вожаком, и ухом не повели. «Непуганые, похоже, — подумал Гуннар. — Местным ружья не по карману, они все по старинке с луками. Плохо. Не распугать. Только стрелять, а зарядов мало — на стаю никто не рассчитывал.»

Держась рядом с капитаном, Гуннар увидел, как из саней кто-то вылетел, упал в снег, перекатываясь, замер. Волки, не остановившись, пробежали мимо — человек не шевельнулся.

— Марвин, проверь! — крикнул капитан. — Потом догонишь!

Чернявый, кивнув, развернул коня. А сани, скинув часть груза, добавили хода, отрываясь. Проводник зацепил уздечку за седло, поднял ружье. Выстрел — ничего. А вот от второго жалобно заржала лошадь. Сзади выскочил Марвин, крикнул:

— Служанка!

В руке он держал окровавленный палаш, капитан кивнул, вытягивая коня хлыстом. Сани, наконец-то, сбавили ход. Гуннар стиснул зубы, понимая, что жертве не уйти. Вместо привычного азарта внутри поднималась глухая тоска, щедро разбавленная стыдом. Рявкнул пистолет Марвина, потом второй — два передних волка покатились в снег, расчищая дорогу к саням.

— Зачем? Ума лишились? — истошно завопил проводник. — Вы же волчицу убили, дурни!

Понял, похоже, один Гуннар. Капитан, бывший студиозус, только глянул недоуменно, а выкормыш городских трущоб Марвин и вовсе не обратил внимания. Он-то видел впереди только сани — ставшие! — раненый вороной медленно валился на снег, отчаянно ржал и пытался подняться, но колени подламывались. И Марвин рвался к этим саням, когда серая тень развернулась и молчаливым броском вцепилась в горло его коня. Сзади налетели еще двое и сбили жеребца на снег, заливая кровью из вырванного конского горла поляну. Краем глаза Гуннар успел увидеть, как Марвин, чудом соскочив, отбивается палашом. Первый волк упал с рассеченным черепом, второго палаш достал по морде, но третий, подобравшись, прыгнул — и покатился от выстрела капитана, заваливая Марвина вместе с собой на снег, даже в смерти не разжав мощных челюстей на горле врага. Еще двое, выскочив из-за спины, кинулись на коня самого Гуннара. Подоспевший проводник двинул одного по голове прикладом ружья, в оскаленную морду второго воткнул длинный охотничий нож сам Гуннар. А третий — откуда он взялся? — повис на шее серого, и Гуннар рухнул вместе с конем, не успев вытащить ноги из стремени. Земля рванулась навстречу, снег вокруг стал черным, и Гуннар провалился в эту тьму.

* * *

Метались вокруг саней оскаленные серые тени, хрипло ржали кони, падая один за одним на кровавый снег. Встав на колени и упираясь огромным животом в пол саней, Надея лихорадочно резала постромки мертвого вороного. Тянула плотную мерзлую кожу, распутывала ремни — по лицу текли слезы, тут же замерзая ледяной корочкой на щеках и подбородке. Тяжелая ноющая боль скручивала поясницу, пилила низ живота. Выстрел! И еще! Последний волк, скуля, пополз по снегу с перебитым хребтом. Лопнул ремень — Надея оглянулась, вытирая мокрое лицо о предплечье в шерстяной свитке. Их осталось двое: высокий, в рысьем плаще и кавалерийских сапогах, сжимал тяжелый окровавленный палаш, а второй… Княжна Боревская едва не зарычала от ненависти. Дернулась под скрестившимися на ней взглядами, села, привалившись к бортику, потянула на себя полость.

— Гуннар! — хрипло позвал кавалерист, оборачиваясь. — Эй, Гуннар, дружище!

Не глядя больше на нее, шагнул туда, где из-за туши серого коня виднелось тело в таком же плаще. Шаг, другой… Присел, пытаясь сдвинуть конскую голову. Второй поднял двустволку. Надея, задыхаясь от судороги, хватала ртом ледяной воздух. Выстрел. Высокий упал, подломившись в коленях, на спине расплылось кровавое пятно.

— Так-то оно лучше будет, ваша светлость, — растянул в улыбке губы последний оставшийся в живых, главный ловчий князя Боревского, повернувшись к саням.

— Яцек, тварь… — с трудом ворочая языком, проговорила Надея.

— Это уж как вам угодно, — издевательски поклонился мужчина. — А только князь велел, чтоб лишних не осталось. Дело-то семейное, тонкое.

Он с сожалением глянул на разряженное ружье, бережно опустил его на снег, потянул из ножен на поясе изогнутый легкий клинок.

— Извиняйте, ваша светлость, сабелькой придется. Да я ж не живодер, быстро все сделаю. Князь велел долго не мучить…

Под холодным деловитым взглядом Надея снова дернулась, сжимая и комкая в ладони густой мех. Глянула за спину убийцы: там ползком выбирался из-за конской спины, подтягиваясь на окровавленных руках, тот, к кому шел кавалерист.

— Надо же, живой, — коротко обернувшись, удивился Яцек. — Погодите-ка, ваша светлость…

В руке ползущего что-то блеснуло. Нож. Княжна, закусив губу, выгнулась под мехом, сползая на пол саней.

— Дурак, — хмыкнул ловчий. — Говорил я князю, не надо чужаков. Сам бы справился.

Наемник, повернувшись набок, закашлялся, хрипя, сплюнул кровь. Посмотрел на Яцека мутными ненавидящими глазами. Потом на княжну. Отвел равнодушный взгляд. Перехватил нож за острие — медленно, напоказ…

Сухой негромкий выстрел — куда там небольшому дамскому пистолету до охотничьего ружья — хлопнул, как пробка от шампанского. Еще несколько мгновений Яцек покачивался, ровно на полдороге от саней к наемнику, потом его повело вбок, сабля, выпав из руки, воткнулась острием в снег.

— Волчья кровь… — почти беззвучно прошептал княжий ловчий, заваливаясь на снег. Надея, тяжело дыша, уронила разряженный пистолет. Поудобнее перехватила за рукоять второй, в упор глядя на наемника. В пальцах того все так же виднелся нож. И глаза были такими же равнодушными, как минуту назад, когда он смотрел на нее, вынимающую из-под меха руки с пистолетами за спиной Яцека. Надея сглотнула. Боль, притихшая было, багровой волной поднялась снизу, раздирая чрево. Палец на спусковом крючке дрогнул. Все так же спокойно глядя на нее, наемник разжал пальцы, роняя нож в мокрый красный снег, показал пустые руки.

— Никогда не трогал женщину, — проговорил хрипло. — А уж в тягости…

Раскаленные клещи тянули и рвали, но, хватая воздух ртом, она смотрела в безразличное лицо, понимая, что не справится, не выдержит, если только… Понимал и он. Не шевелясь, ждал, пока судорога отпустит. Смотрел странно, будто… жалея?

— Не трогал? Сюда посмотреть шел?

Хотелось сказать зло, а вышло измученно. Ненавидя саму себя за эту слабость, за желание сдаться, упасть и корчиться от боли, Надея всхлипнула и едва расслышала ответ.

— С капитаном своим пришел. Думал ему спину поберечь, да оплошал. Я, госпожа, вины с себя не снимаю. Сами решайте. Но, может, пригожусь?

Всхлипнув от очередной судороги, она рассмеялась, и этот смех сам собой перешел в плач. Ледяная, полупрозрачная от мороза луна заливала ядовитым ртутным расплавом темные тела убитых и волчью шерсть. Уронив так и не выстреливший пистолет, княжна выгнулась, сбросила душащий мех, гортанно зарычала, впиваясь скрюченными пальцами в бортик саней. Давно промокшее внизу платье холодило ноги, мокрой тряпкой путалось между коленями. Задыхаясь от боли, накатившей беспомощности и животного страха, переполнившего все ее существо, Надея тихонько заскулила, чувствуя, как ее бережно поднимают, вытаскивают из ловушки саней и укладывают на расстеленную полость. Мороз отступил под жгучими приливами боли, текущими сквозь все тело. Она лежала на спине, глядя на идеально круглый диск луны, раздвинув согнутые в коленях ноги, а человек, пришедший ее убить, что-то кричал и хлопал ее по щекам, не позволяя соскользнуть в беспамятство.

* * *

Тяжелым дурным сном обернулась эта ночь. Вместо непыльной-то работенки. Эх, Конрад, как же ты так…

Княжна Боревская молча смотрела в небо, только грудь под шерстяной свиткой вздымалась и опадала, как после быстрого бега. Она так и не крикнула ни разу, только рычала по-звериному, выдирая пальцами клочья меха из подстеленной медвежьей полости, да закусывала окровавленные губы. Гуннару приходилось слышать, что иные рожают и сутками, не в силах выпустить дитя на свет без опытных повитух и лекарей. Бог миловал. Сколько прошло времени, Гуннар не сказал бы и под страхом виселицы, но еще не рассвело, как у него на руках оказался мокрый, покрытый слизью, кровью и какой-то синий младенец. Сорвав плащ — не у мертвецов же холодное брать — Гуннар полой вытер ребенка, закутал так, что только сморщенная мордочка торчала из опушки воротника. Подумав, прикрыл и ее. Глянул на женщину. Что-то не то с ней творилось. Не может у роженицы, с которой все обошлось, быть такого дикого взгляда. Ощенившаяся сука и то смотрит куда благостнее, если не боится за щенят. Неужели она думает…

Присев рядом на мех, он протянул ей ребенка — и едва успел снова выхватить из скрюченных пальцев.

— Отдай! — взвыла княжна. — Сама убью выродка! Отда-ай…

Гуннар молча покачал головой, вставая. Из свертка слышалось тихое попискивание.

— Отдай, — повторила она тихо, сев на подстилке и уставившись в одну точку. — Думаешь, сладко ему будет жить ублюдком? Вон, сколько народу легло, чтобы мой позор прикрыть. А ведь брат на этом не успокоится, из-под земли достанет и меня, и ребенка этого. Да и тебя, наемник…

— Достанет, — согласился Гуннар, видя, что несчастная начинает приходить в себя. — Если получится. Придется успеть раньше… Отец-то его знает?

Он кивнул на сверток.

— Отец? Отец!

Княжна безумно расхохоталась, смех перешел во всхлипывания. Гуннар терпеливо ждал.

— Оте-ец… — прошептала она измученно. — Ты что же думаешь, я, княжна Боревская, до свадьбы под кого-то гулящей девкой легла? Князь Боревский его отец. Родной мой брат по отцу. Что смотришь? Силой взял. Спьяну да со злости. Потому и хотел… Знает, что не спущу. Ну, теперь уже все равно… А мне на этого ребенка всю жизнь смотреть? Да дай ты его сюда! Не бойся, не трону…

Зло глянув на Гуннара, она забрала сверток, откинула мех с личика, глянула. Обхватив двумя руками, прижала к груди.

— Не виноват он, сама знаю. Только лучше бы ему не родиться…

— То, ваша светлость, не нам решать, — вымолвил Гуннар.

Ожидаемо накатила усталость, кости разом заныли, словно с коня он свалился только что. А ведь до этого не чуял. Поднявшись с полости, Гуннар поднял свой нож, которым обрезал пуповину, закончил то, что княжна начала с постромками мертвого коня. Обрезав лишнюю упряжь, связал ремни и кое-как перепряг успевшего успокоиться мерина.

Боревская следила за ним, прижимая ребенка к груди так, что и не отнять, пожалуй. Руки ее, словно сами по себе, гладили ткань плаща, темные косы, выбившись из-под меховой шапочки, змеились по плечам. Краем глаза Гуннар заметил, как княжна расстегивает свитку, прикладывает ребенка к груди, прикрывая его сверху полой. Отвернулся, заметив возмущенный взгляд, спрятал улыбку. Несдобровать князю. Такая волчицей загрызет. За позор ли, за ребенка… А он, Гуннар, поможет.

Стало темнее — луну заволокла свинцово-серая туча. С неба, плавно кружась, полетели крупные снежинки, не тая на мертвых лицах, конской и волчьей шерсти. Гуннар постоял над Конрадом Кригсом, бывшим студиозусом, капитаном наемников, бродягой и верным товарищем. Закрыл слепо глядящие в ночное небо глаза. Снял на память с пояса капитана чеканную фляжку. Прикрыл глаза и Марвину-чернявому. Сташек, для которого первое дело у капитана Конрада оказалось последним, остался где-то там, на склоне холма, как и служанка княжны. Ловчего Яцека не стал даже переворачивать. Сзади подошла княжна, глянула вопросительно, прижимая к груди серый сверток, и Гуннару подумалось, что славно было бы ребенку пойти в мать: даже измученная, Боревская была хороша красотой сильного хищного зверя.

— До Логова вас довезу, — помолчав, сказал Гуннар. — А там, как знаете. Возьмете с собой — пойду. Нет — сам до князя доберусь.

— Он тебя ждать будет, — глухо ответила княжна. — Не так надо. Со мной пойдешь. И вернешься потом тоже со мной. Я от Логова людей пришлю, чтоб тела подобрали. А нам исчезнуть придется. Надолго исчезнуть. Пойдешь со мной, наемник?

— Сорс. Меня зовут Гуннар Сорс, ваша светлость.

Глядя в глаза, она протянула ему руку, и Гуннар, склонившись, коснулся губами холодной бледной кожи. Усадил в сани, накрыл до шеи все той же полостью, подоткнул. Привалившись к бортику, она смотрела вдаль невидящими глазами, а где-то в глубине меховых складок посапывал новорожденный княжич Боревский.

— В полнолуние родился, — негромко сказал Гуннар, садясь рядом и берясь за вожжи. — Счастливым будет.

— У нас говорят — под волчьим солнышком, — отозвалась княжна. Глянула назад, на тела и кровавые пятна на снегу, усмехнулась. — Да, счастливым…

Когда сани скрылись за холмом, в мешанине тел что-то зашевелилось. Крупный волк поднял лобастую голову и заскулил. Ему никто не ответил, но волк выл все громче, пока, наконец, вдалеке, у леса, ему не ответил голос собрата. Словно солдат, выполнивший последний долг, волк уронил морду в снег и закрыл глаза. А вой, подхваченный, несся все дальше и дальше, все новые волчьи голоса вплетались в него. В маленькой хижине у лесного озерца старуха подняла седую голову от пряжи, прислушалась. Встала, отложив работу, открыла дверь на улицу и замерла на пороге, между светом очага и зимней тьмой. Вой плыл над лесом, отражаясь от полной луны.

— Вот и дождалась, — проговорила старуха, вглядываясь во тьму. — А думала, уже не будет на моей памяти такого. Не помиловали светлые боги.

— Что там, бабушка?

Белобрысая девчонка лет пяти, простоволосая, в длинной шерстяной рубашке, подошла сзади, растирая руками заспанные глаза. Старуха опустила на ее головку морщинистую руку.

— Волчий князь родился.

— Это волк, что ли?

— Не волк. Человек. Но любой волк его признает за вожака. Под волчьим солнышком, на кровавой дороге, от греха сестры и брата рождаются такие, как он. И раз пришел волчий князь в этот мир, быть бедам. Войне, или голоду, или мору. Ну, иди в дом, не студись…

Заперев дверь, она опустилась на колени перед девчушкой, прижала к себе, поцеловала макушку.

— Не бойся, дитятко, это еще не скоро будет. Когда ты совсем большая станешь.

— Бабушка, а нельзя этого князя убить?

— Можно, детка, — скупо улыбнулась старуха. — Только он-то не виноват. Ему судьбой назначено людей вести, как вожаку волков. А к добру или худу его дорога вывернет — то никому не ведомо.

— Вот я вырасту и выйду за него замуж, — пообещала девочка, зевая. — Он будет меня слушаться и станет хорошим. Расскажи мне сказку, бабушка.

— Спи, детка, не время для сказок. Под волчьим солнышком сказки страшные складываются… Спи, родная.

Уложив девочку на лавку, под меховое одеяло, старуха подбросила в огонь пару толстых поленьев, опустилась на колени у очага. Девочка спала. Ей снились сани, летящие по снегу, и луна, освещающая им путь.

Колечко

Наливайте, что ли, бабоньки… Да не чокаясь. Поминки и есть, они самые. Нет, я пить не буду. Сказала, значит, не буду! А вот сейчас услышите, почему…

Ну да, аккурат под Троицу это и случилось. На русальной неделе… Принес мне мой благоверный колечко. Простое совсем. Ободок тоненький, серебряный, и камушек махонький, светлый. Будто водяная капелька застыла, вот. «На, — говорит, — носи». Я ему: «Зачем деньги тратил, не по размеру оно мне, да и вида никакого, не девчоночка, чай, уже». А он смеется: «Ни копейки не стоило, у омута на Купавинке подобрал». Ну, тут я успокоилась. Знамо дело: кто по дороге летом ни едет, точно остановится да окунется. Место там тихое, привольное, трава — мягкий шелк, а вода — чище не бывает. Ни барин не побрезгует, ни простой человек… Вот и обронил кто-то с руки да уехал. Мне-то чужого не надо, знать бы кому — отдала бы. Да где ж теперь сыщешь… Покрутила я его в руках, а что делать — ума не приложу. Самой маловато, дочки бог не дал, да и по родне все мужики… Сунула в укладку, так и забыла. Васенька мой денек дома погостевал и снова улетел, сокол ясный. Повез молодого барина аж в саму Москву. Проводила по чести, хозяйство управила, спать легла… А ночью будто толк меня! Вскочила — и аж обмерла…

В горнице-то у нас в окна стекла вставлены, сами знаете. Вася расстарался, чтоб не хуже, чем у людей, было. Вот и видно все ясненько, будто днем, под луной полной. Стоит она под самым окном на дворе, в горницу ко мне смотрит. Глазищи, как омуты темные, на пол-лица. Сама худющая, бледная, простоволосая, патлы ниже пояса. И луна сквозь нее светит. Не в полный свет, а легонько так, по краям просвечивает… Увидала, что я подскочила, и говорит тихонько вроде, но мне каждое слово слышно:

— Отдай… Не твое… Отдай…

У меня сердце чуть не стало, я и позабыла-то про кольцо. Руки онемели: креста не положить. А она все свое:

— Тошно мне без него, худо… Пропаду… Пожалей, отдай…

Тут-то я смекнула, за чем она пришла. Да как отдать-то? Через стекло не выкинешь, а на крыльцо выйти — боже упаси. Может, и не тронет, конечно… А ну как…

— Убирайся, — говорю, — нечисть окаянная. Нет тут ничего твоего, и не было.

А у самой сердце дрожит, как овечий хвост. И вижу, повело ее, зубы щучьи ощерила, руки ко мне тянет… И стекло под этими пальцами кривыми, словно воск, плавится. Ох, и завизжала я! Кинулась с кровати, сорвала икону большую, что Вася с Северу привез, да щитом к окну и выставила. Тут уж она завыла… Только не в голос, а как-то молча, но так, что мороз по коже, а по всей деревне собачий перелай пошел. Пятится, глаза руками прикрыла, лицо трет, точно обожгло ее, и скулит тихонько так… Меня аж тоска взяла. Хотела я ей крикнуть, чтоб вернулась да забрала свое кольцо, только тут и петухи первый раз пропели.

Видали, как сосульки на солнце тают? Вот так и было, только быстро — я ахнуть не успела! Забилась в красный угол под иконы, сижу, дрожу… Так до самой зорьки зубами и простучала, пока доить время не пришло. Тут уж хочешь не хочешь, а из дома выходи… Смотрю, на месте, где она стояла, трава посохла, выгорела, а сверху только тина болотная, зеленая, мокрыми комьями. Пожалела я тогда, что ненароком загубила неприкаянную, только сделанного не воротишь…

На другую-то ночь я долго не спала, все с иконой в обнимку сидела, но не пришел никто. И потом не пришел. Успокоилась я… А через неделю настал Васе моему срок из извоза ворочаться. Я избу чисто-начисто перемыла, опару на блины поставила — любит он их — и полезла в укладку за новьем, приодеться. Заждалась, соскучилась… Али я не мужняя жена? А там оно и лежит, колечко… Да раньше вроде мутное было, тускловато глядело, а сейчас повеселело, будто его песком оттерли, и камушек, хоть маленький, а ярче звездочки в мороз горит. Вот и не утерпела — попутал нечистый. На левый мизинец оно мне как раз пришлось, левый-то маленько тоньше правого оказался… Надела, полюбовалась, да и вышла на крыльцо — косогор глянуть: не едет ли мой…

Дверь открыла, мир божий увидала, и чуть сердце не разорвалось. Все такое яркое и свежее, как после грозы доброй бывает. Каждую травинку, каждую мошку в воздухе вижу… Мураши зерна в муравейник свой тянут, а я их лапки на зернышке различаю. Дым из труб стоит над деревней, и чую я, бабоньки, что в каждом доме в печи стоит, варится. Дальше — больше… Слышу — ударил колокол в часовне. И плывет тот звон, лучами, как от солнышка, людей греет, а у меня в каждой косточке ломотой отдается. Испугалась, сорвала колечко с пальца и в избу бегом. Приутихло все чуток, но совсем не прошло… И началась у меня тут нелегкая…

Вечером, как стемнело уже, вернулся мой Васенька. Сам рад-радешенек, подарки мне дарит, деньги на стол кладет… А у меня душа так и ноет, так и болит. Взяла деньги, что муж привез, да насилу до укладки донесла. Которая бумажка кровью пахнет, которая потом человеческим разит — не продохнуть, которая слезами залита… Погуляли денежки по миру, повидали людей, и каждые руки на них след оставили.

Вот поужинали, спать легли, он ко мне под бочок, а меня дрожь так и бьет, губы кусаю, чтоб не закричать. Насилу нездоровьем отговорилась. Назавтра — та же беда… Хожу смурная, перед глазами все плывет, то увижу, то услышу, то учую что-то… Терпел мой муженек, терпел, да и не вытерпел, поучил вожжами маленечко. Думал, небось, как прежде бывало, зареву да покаюсь. А у меня в горле ком — не продохнуть, обмерла вся.

Тут уж и Вася испугался. По голове гладит, гостинцы городские мне сует… Платок цветастый, богатый, с кистями. Накинула на плечи, чтоб Васю не обижать, а перед глазами наяву встало, как на фабрике молодые бабы, девки и ребятишки платки эти красят, вонючие чаны ворочают, кашляют да задыхаются… Еле вечера дождалась, чтоб платок сложить и спрятать. От конфет городских и вовсе из избы кинулась, весь ужин под забор в бузину снесла. Увидела, как в речке, где воду для конфет берут, в бочаге дитенок утопленный лежит, уж распух весь. А люди и не знают, черпают…

Ну, погостевал Вася дома и уехал опять с извозом. Не подобру простились в этот раз, не ласково. Я бы и рада ему в ножки пасть, повиниться, но как вспомню харю эту за стеклом, губы немеют и язык не ворочается. Осталась я одна. Из дома почти не выхожу, в церковь идти и вовсе мочи нет. Ступлю за ограду, а земля под ногами огнем горит, кости наизнанку выворачиваются… Да вы наливайте, бабоньки, не жалейте… Я уж и не буду вам говорить, что мне от нее, проклятой, чудится… Кольцо? Нет его. Давно уж нет. Как Вася уехал, я тем же вечером до Купавинки добежала. Долго под омутом выкликала, звала… То ли она там одна была, то ли не захотели ко мне выйти… Размахнулась — и с берега его в самую глубь! Страшно ли было? Ой, жутко. Только страшнее, когда на человека смотришь и чуешь, как у него все нутро сгнило и жизни ему на птичий нос отпущено. Или на ручей выйдешь белье пополоскать, а вода бурлит, белым ключом бьет, и каждая струйка ко мне так и тянется.

Не выдержу я долго, бабоньки. Каждую ночь омут на Купавинке снится, зовет. Вода там чистая-чистая, песочек на дне белый, мягкий, водоросли колышутся, рыбки серебряные играют… И так там спокойно да привольно, что сердце сладкими слезами плачет. Погубила меня нечисть окаянная, бездушная, да и то ведь, правду сказать, я ее первая не помиловала. Ладно, подружки, наливайте по последней. А то ведь потом вам меня и помянуть нельзя будет. Уж лучше сейчас. Ну, чего вы разнюнились, дуры? Я же сирота, плакать по мне никто не станет. И детишек нам с Васей бог не дал, за подол удержать некому. Только вот Васенька мой, соколик, один останется. Смотрите же, чтоб ни одна ему не проболталась, а то и с того света за длинный язык не помилую. Моя вина — мой и ответ. Помоги ему Владычица небесная, чтоб нашел себе бабу добрую да работящую вместо меня, порченой… И чтоб забыл меня накрепко. А то ведь пропадет, сердешный…

Два лика Мецтли

Мексика, которая выглядела такой яркой на картинках в книжке, на деле оказалась сплошной пылью. Утром Анна первым делом выбегала на веранду в смутной надежде, что за ночь что-то изменилось, но все та же буровато-желтая равнина тянулась вдаль, и на ней виднелись горчичные росчерки травы и кустов. Кое-где проглядывали угловатые лоскуты темной земли. Мама говорила, что это поля и скоро они зазеленеют всходами кукурузы, но в это верилось смутно. Не похоже было, что здесь вообще что-то может зазеленеть. Лиза выходила из спальни, зевая и шлепая босыми ногами по еще прохладным доскам веранды, таращила глупые глаза, и в Анне поднималась тяжелая тихая злость на пыль, солнце, дурацкую пустыню вокруг и радостную улыбку сестры.

Прижимая к груди их единственную куклу, Лиза брела искать маму, а Анна, наскоро обувшись, соскакивала с веранды во двор, пытаясь найти хоть что-то интересное. Жесткие голые ветви какого-то колючего куста, бурая глинистая земля, редкая мошкара в воздухе — эта земля словно спала, разморенная жарой, и Анне хотелось кричать, плакать и бить кулачками по стволу единственного дерева на несколько миль вокруг — изогнутого, с шершавой корой и корявыми ветками. Потом во двор выходила Лиза и увлеченно рассматривала какую-нибудь букашку с блестящими жесткими крыльями или маленькую переливчатую ящерку, лениво заползающую в щель между пыльными камнями. Обняв колени руками, Анна сидела на краю веранды, смотрела на бродящую по двору сестру и молчала, пока не приходила дневная жара, заставляя укрыться в доме с книгой или рукоделием. Вечером жара спадала — и все повторялось.

Так продолжалось до того дня, когда Анна впервые увидела ее. Чудовищно морщинистая, коричневая, как спитая кофейная гуща, мексиканка стояла по другую сторону забора и неотрывно смотрела на Анну удивительно яркими, молодыми глазами. Потом она протянула руку, словно подзывая, и Анна зачарованно двинулась ближе, не в силах оторвать взгляда от лица что-то беззвучно шепчущей старухи. Сзади тонко взвизгнули — и наваждение рассеялось. Подобрав длинные юбки, старуха, сгорбившись, отвернулась и медленно пошла прочь, а Анна, развернувшись, уставилась в перепуганные глаза Лизы, словно видела в первый раз — с ее облупленным на солнце носом, торчащими косичками и глупым телячьим взглядом. Неужели и она, Анна, выглядит так же? Быть того не может! Но помутневшее зеркало трюмо упрямо отразило точно такую же девчонку: темноволосую, смугловатую и довольно высокую для семи лет, только глаза у Анны были темнее и упрямее.

Вечером за чаем Лиза рассказала про старую ведьму, и мать фальшиво улыбалась, а Анна сидела ровно, вытянувшись на скрипучем расшатанном стуле так, что он впервые не издал ни звука, пока она пила слабый «детский» кофе. Лиза, успокоившись, опять забралась на свой стул с ногами — она-то всегда выбирала тот, что не скрипит. Что ж, зато Анне досталась кровать у окна.

Потом дом затих. Прокравшись к двери гостиной, Анна притаилась, кутаясь в складки великоватой ночной рубашки, и вслушалась. Слова терялись и таяли в душном ночном воздухе. Кажется, мать была недовольна. Кажется, отец ее успокаивал. А потом сказал с брезгливым раздражением, что обращать внимание на глупые суеверия — позор для просвещенной женщины, христианки, жены врача. Да, местные действительно считают близнецов особенными, воплощением… Тут он слегка понизил голос, и Анна снова ничего не поняла, но тихое шипящее слово змеей заползло внутрь и уютно свернулось где-то между животом и горлом, изредка шевелясь смутной тревогой.

Старуха больше не появлялась. Но по воскресеньям, чинно следуя за матерью в церковь, Анна ловила быстрые скрытые взгляды прихожан: испуганные, странно и противно жадные. Лиза то и дело ревела, жаловалась на кошмары, головную боль и тошноту, выходя во двор только рано утром и поздно вечером. А солнце с каждым днем палило ярче, так что земля за ночь не успевала остыть. Бурые пятна земли упорно не покрывались зеленью всходов, отец возвращался из визитов к больным все мрачнее, и Анна выучила новое слово, короткое и такое же шипящее — сушь. Сушь пришла уже третий раз подряд за три года, кукуруза спала в земле, и трава, едва пробившись через глинистую корку, желтела и вяла. В ночь, когда Лиза, всхлипывая, металась во сне, кто-то шепнул на ухо Анне, лежащей с открытыми глазами, потерянное ею слово. Мецтли.

Слово пахло невозможной для этих душных ночей сыростью, ртутно-ледяным лунным светом, растертой в пальцах молодой травой и чем-то еще, непонятным, заставляющим рот наполняться слюной, а ноздри — резким солоноватым запахом. Мецтли-и-и… Ночь шептала нежно и тревожно, гладила Анну лунными лучами сквозь тонкую сетку на окне, обволакивала холодной влагой росы — но утром все было по-прежнему: мертвая желтизна до самого горизонта.

Следующей ночью Анна выскользнула из спальни, пробежала темным двором туда, где белели редкие доски забора, и посмотрела в глаза неподвижно стоящей сгорбленной старухи. «Мецтли», — шепнула та. И что-то еще, неслышное, торопливо жадное, умоляющее. А потом протянула руку — и Анна, холодея, просунула свою между досками забора, вложив ладонь в лихорадочно горячие руки старухи. «Мецтли…» — снова шепнула та, прижимая ее пальцы к губам — и Анна проснулась. Узкий серпик старой луны робко заглядывал в окно спальни, и, глядя на него, Анна снова провалилась в сон, как проваливались беззвучно и бесследно камни и куски земли в расщелину за домом, к которой им запрещали ходить одним.

Пыльные голые ветви деревьев тянули к ней руки, она брела по твердой, как кость, земле, в которой изнывали зерна, умоляя о капле влаги. Высохшие женские груди и плоские дряблые животы мелькали перед глазами, заунывно выли вдали койоты. А утром все так же равнодушно давила сверху раскаленная плита тускло-голубого неба, и отец за утренним чаем обронил, намазывая тост маслом, что если на новолуние не пойдет дождь — урожая можно больше не ждать. Сушь… слово преследовало Анну вкусом и запахом пыли, голодными взглядами играющих за забором смуглых ребятишек, желтизной травы и почти пересохшим колодцем на заднем дворе. А ночью Анна задыхалась, продираясь сквозь колючие заросли, и на нее смотрели мутные глаза дохлой коровы, обсиженные мухами так, что остались только проблески в шевелящейся темной массе.

На третью ночь она проснулась, словно кто-то толкнул. Нет, шепнул на ухо — ласково и умоляюще. Мецтли? Мец-ц-цтли-и-и… И все стало ясно, словно что-то осветило ее изнутри, как вспышка молнии освещает ночное небо. Встав и торопливо одевшись, Анна растолкала сонную, глупо таращащую глаза Лизу. Заставила ее накинуть что-то и повела, хнычущую и трущую лицо, через задний двор, к оврагу, где уходила в переплетение ветвей и травы глубокая трещина в земле. Дрожа, Лиза встала над самой трещиной, оглянулась на Анну, попыталась что-то сказать. Но небо было темно — и такая же тьма внутри Анны не хотела и не могла говорить.

Покачав головой, Анна шагнула вперед, толкнула изо всех сил теплые мягкие плечи — и прислушалась к тут же стихнувшему вскрику. Постояла над темным провалом: жадным, слепым, безмолвным. В горячем воздухе вокруг и в самом существе Анны разливалось тихое торжественное спокойствие. Вернувшись в спальню, она нырнула под одеяло и впервые за долгие недели уснула спокойно.

Кажется, утром был переполох. Что-то кричала сквозь рыдания мать, бегали вокруг люди, отец тряс Анну за плечи, заглядывая в глаза, а потом с коротким сухим всхлипом прижимал к себе. Анна молчала, плотно сжав губы, глядя мимо него в окно — туда, где набухало темное чрево неба.

Ночью небесная плита раскололась, извергая нескончаемые потоки воды, заливая, размачивая и пропитывая. Анна лежала на спине, молча улыбаясь ревущей темноте за окном. Кипели и бурлили струи воды, несущиеся по каменистой земле, и в стремительно влажнеющей толще просыпались зерна. Анна видела каждое из них: сморщенное и твердое зерно мягчело, проклевывалось острым ростком, пробивало мокрую землю и тянулось к солнцу жесткими шершавыми листиками, выбрасывая пушистую метелку, а затем и тугой светло-золотой початок…

Потом она закрыла глаза, спокойная и умиротворенная, бережно вдыхая каждый глоток упоительно сырого воздуха. Тоненький серпик новорожденной луны, не видный за тучами, готовился расти, как плод во чреве, чтоб потом просиять бессмертной и неутолимой жаждой перед тем, как снова усохнуть. И от этого серпика к Анне тянулась невидимая нить, на другом конце которой дрожало теперь нечто внутри нее.

Она проспала до позднего утра. Встала, оделась, задумчиво глядя по сторонам на свежий, ярко влажный мир, словно видела его впервые. С удивлением посмотрела на кровать у окна, в которой спала, и на пустую соседнюю. Взяла, прижав к себе, их с сестрой единственную куклу и пошла искать маму. Улыбнулась ей радостно и сонно в ответ на изможденный взгляд, забралась с ногами на стул — тот, что не скрипит.

— Анна? — неуверенно окликнула ее мать.

— Я не Анна, — отозвалась она обиженно. — Я Лиза. Хватит уже нас путать, мама. А где Анна? Какое хорошее утро, правда?

«Лиза? — еле слышно отозвалось где-то в неизмеримой глубине внутри. — Лиза… Хорошо, пусть пока будет Лиза. Луна еще молода… Анна подождет».

Черный карнелен принцессы Кельтари

Часть первая

Кельтари ар-Каэльгард, её императорское высочество, третья драгоценность короны, повелительница Даро, светлейший протектор колоний Амонтагладо, Дилья и Хоразон.

Карты шлепнулись о полированное дерево столешницы, рассыпались, насмешливо шелестя. Три дракона и шут. Человечек в ярком колпаке подмигнул с тщательно прорисованной картинки. Старинная колода, дорогая… И вино ей под стать. То-то в голове уже слегка шумит. Пожимаю плечами, открывая свою комбинацию. Император и три единорога. Хорошая карта. Не дотянула совсем чуть-чуть. Вокруг плеснуло вздохами, глубокомысленными комментариями, поздравлениями наместнику и фальшивыми сочувствиями мне, словно на кону стояла, по меньшей мере, императорская корона.

— Похоже, вам удивительно везет в любви, ваше высочество.

— Кому в чем. Ставка ваша, признаю.

Надо держать лицо. Слегка склонить голову, чтобы пряди рассыпались, обрамляя лицо, ловя блики от свечей черной шелковой гладью, и сразу вскинуть, улыбнувшись ясно и дерзко. Радуйся, выиграл… Любое желание, исполнимое здесь и сейчас. Без нарушения законов. Без посторонней помощи или участия. Ну, и что же ты придумаешь? Что осмелишься потребовать от принцессы императорского дома? То-то приглушенные голоса вокруг моментально стихли, слышно, как свечи потрескивают в тяжелом резном подсвечнике рядом с игральным столом.

— Так что желаете, сир Ленар?

— Дайте минуту, моя принцесса. Такой случай…

Как будто не придумал заранее. Еще тогда, когда навязал это приглашение — не сам, конечно, через кузена — и затеял игру для развлечения дорогих гостей. О нет, конечно, не один на один. Просто так получилось, что за несколько кругов отсеялись все, кроме нас двоих. Само собой вышло! Ну, разумеется! И единственный момент, когда можно было отказаться, проплыл мимо под заинтересованным взглядом серых глаз Мэла, мерцающих в свете канделябров серебром. Ради него, чтобы развлечь и показать что-то новенькое, я и согласилась.

— Думайте, Ленар, думайте. А я пока выпью, что ли. Для храбрости.

То ли пятый бокал за вечер, то ли седьмой… Начала еще дома, собираясь сюда. Зря, конечно. Совершенно зря. Темно-красная жидкость пахнет дурманно-резко. Кружево манжеты мелькает мимо глаз так быстро, что успеваешь только удивиться внезапному исчезновению вина. А Мэл уже присаживается на подлокотник одним змеиным движением, свободной рукой по-хозяйски обнимая меня за плечи и небрежно салютуя захваченной добычей моему партнеру. Спешите видеть: главный скандал сезона — нечисть из варварского мира в роли официального фаворита принцессы крови. Метрополия новость уже с восторгом переварила, а здесь возмущенные шепотки и косые взгляды забавляют несказанно. Жуткая глушь эта Дилья. И быть здесь наместницей — почетная опала. А прислать меня инспектировать строительство шахт к бывшему любовнику — изысканная шутка папеньки. Что ж, я тоже люблю пошутить. Тот, кто сидит на подлокотнике — тому живой пример.

— У вас отличное вино, сир Ленар. Этого сорта я еще не пробовал. Поделишься, сердце мое?

А это уже мне. Очень вовремя. И вправду — хватит. Вздыхаю облегченно и с благодарностью.

— Для тебя хоть луну с неба. Ну, так что?

Ленар, откинувшись на спинку кресла, прищуривает тигриное золото глаз. Тишину уже можно резать ножом, а этот мерзавец все тянет и тянет паузу, наслаждаясь. Наконец, вкрадчиво роняет:

— Говорят, что некогда наша высокородная принцесса, третья драгоценность короны, да хранят её светлые силы, увлекалась танцами…

— Говорят, — подтверждаю я.

— И говорят также, что успехи были столь велики, что наставники пророчили ей славу лучшей танцовщицы столетия…

— И это говорят, — мило улыбаюсь я. — Но людям свойственно преувеличивать.

Рука на плече тихонько перебирает атлас моей рубашки, тонкие пальцы гладят, скользят кругами. Сказать, что это отвлекает — ничего не сказать. Но вряд ли хоть один взмах ресницами того, кто сидит напротив, ускользает от существа, примостившегося на подлокотнике. Тех, кто хочет меня обидеть, Мэл не любит. А когда Мэл кого-то не любит, бывает всякое.

— Говорят еще, что некоторые танцы, из тех, что не принято смотреть в свете солнца, удавались нашей принцессе так, что даже её наставницы из Радужного дворца с радостью признали себя побежденными…

Не нравится мне, к чему все идет. Да, то, что танцуют в Радужном дворце, не принято показывать днем. И на публике, кстати, тоже, если не носишь гильдейский знак мастера наслаждений. А публики здесь человек тридцать. Вечер затевался для узкого круга, только соотечественники да несколько человек местной элиты в качестве огромной чести. И все ловят каждое слово жадно, словно Ленар бросает алмазы умирающим от голода. Почувствовав напряжение, пальцы на плече мгновенно прижимают мышцы и начинают растирать сильнее. Если бы не разговор, я бы уже мурлыкала от нетерпения, а так удается только чуть расслабиться.

— Кто-то слишком много говорит, как я погляжу. К делу, Ленар. Иначе вашим гостям вот-вот станет скучно. Такой умелый хозяин не может этого допустить. Давайте желание.

— Желание очень простое, — чеканит он, подаваясь вперед и впиваясь торжествующим взглядом в мое лицо. — Я хочу танец. Здесь и сейчас. Черный карнелен.

— И, разумеется, при всех? — тихо интересуюсь я.

Горло перехватывает. Пальцы Мэла на миг замирают, сминая рубашку, и снова продолжают гладить. Я держусь за его спокойствие и уверенную нежность, не позволяя себе соскользнуть в ярость. Ярость — глупо. Я не могу себе позволить глупости. Не сейчас.

— Разумеется, — по-тигриному мурлычет Ленар, зрачки янтарно-желтых глаз сужаются то ли хищно, то ли удовлетворенно. — Вы совершенно правы. Моя принцесса.

— Согласно традиции я могу попросить о замене, — напоминаю так ровно, как могу. — Карнелен меня не устраивает. Есть еще варианты?

— Ваше высочество не желает осчастливить нас своим искусством? Что же, как вам будет угодно. Тогда, взамен, я попрошу вас на одну ночь расстаться с вашим спутником. Признаться, меня всегда интересовали некоторые аспекты бытия их расы. И если он согласится удовлетворить… мое любопытство, мы забудем о карнелене.

За одну эту паузу мне хочется влепить ему даже не пощечину, а совсем не аристократическую оплеуху. Расквасить красивые резко очерченные губы в кровь. Только за это. Если же добавить все остальное… Тогда, боюсь, Ленару так дешево не отделаться. А стервятники вокруг ждут, упоенно готовясь завтра пересказывать во всех подробностях…

— Сердце мое, — шепчут мне в ухо, едва не касаясь губами мочки, опаляя горячим дыханием, так что жар течет по всему телу от шеи куда-то в пятки. — Я все правильно понял? А то у вас такие… ммм… увлекательные обычаи…

— Правильнее просто некуда, — цежу сквозь зубы, приняв решение. И стоит это сделать, как напряжение отпускает. Играть так играть… Здесь и у меня найдутся свои козыри, кроме тех, что есть в колоде. В голове сразу становится легко и пусто, мораль и этикет под руку идут в Бездну, а меня несет восхитительная, раскаленная добела слепящая ярость, застилающая все вокруг.

— Так это совсем не сложно устроить, — с неподдельным энтузиазмом раздается над моей макушкой.

Дорого бы я дала, чтобы увидеть сейчас взгляд Мэла. Он умеет гладить им, как соболиной опушкой, а может и напугать до дрожи в коленях. Ленар смотрит заинтересованно, что значит — Мэл очарователен. На мгновение меня так и тянет позволить. Не убьет же он этого мерзавца! Так, развлечется… Но остатки рассудка намертво перекрывают дорогу этой идее.

— Сир Ленар кое-что забыл, — негромко отвечаю я, следя, чтобы голос не дрожал. — Например, что ты мой Хранитель Ложа, а не моя собственность. И распоряжаться тобой я права не имею. А еще он, как ни печально, забыл, что в моей семье не принято перекладывать на других свои долги.

Наши взгляды скрещиваются, едва не лязгая. Значит, решил меня унизить? Принцессу крови перед своими прихлебателями? Да будь я хоть тысячу раз твоей когда-то, те времена прошли. Губы сами искривляются в ледяной улыбке.

— Пусть будет карнелен. Музыку, надеюсь, вы мне обеспечите? Потому что Радужный дворец далековато, согласитесь… Вряд ли здесь найдутся достойные музыканты. Или вы и это предусмотрели?

Я поднимаю взгляд к потолку. Крюк, на котором висит хрустальная люстра, просто идеален. Сбить бы ее к демонам, да чтобы осколки по всему залу! Великолепно, Кельтари… Настроение как раз для карнелена… Ласково усмехаясь, щелкаю пальцами, добавляя чуточку семейной магии — сверкающее чудо само аккуратно снимается с крюка и планирует на ближайший диван. Кто сказал, что я нервничаю? Я просто в бешенстве, а это делу не мешает. Совсем наоборот!

Народу в комнате резко уменьшилось. Ну да, одно дело — неофициальный прием с картами, другое — подобный скандал. Нам с Ленаром плевать, а им о карьере думать надо. Это не метрополия, где много чего происходит за высокими глухими дверями дворцов, здесь, в колонии, слухи разлетаются мгновенно. И уже завтра имперский наблюдатель будет слать донесения: кто, где и как.

— Тари…

Ни вопроса, ни требования. Простое напоминание, что он здесь, рядом. Знаю. И ценю. Накрываю ладонью узкую кисть, ненавязчиво замершую на моем плече, поворачиваюсь, прижимаюсь — да плевать мне на зрителей — губами.

— Когда это все кончится, отведешь меня домой. А пока садись и смотри. Тебе понравится…

Теперь мне уже не терпится, азарт, смешанный со злостью, трезвит и опьяняет одновременно. Лицо Ленара неуловимо заостряется, на скулах перекатываются желваки. В глазах странная, едва уловимая беспомощность. Нет, он серьезно думал, что я отдам ему Мэла, лишь бы не позориться. Прелесть какая… И что бы он с ним делал, интересно? Никогда не слышала, чтобы Ленар интересовался мужчинами. Впрочем, для такого случая придумал бы что-нибудь мерзкое.

— Музыка, — напоминаю я.

На поверхность стола, прямо на рассыпанные карты, падает плоский прозрачный кристалл в пол-ладони размером, накрывая карту шута. Гротескно искаженное лицо просвечивает сквозь камень, и я невольно задерживаю на нем взгляд. Если это предзнаменование, то оно в точку. Очнувшись, медленно встаю с кресла. Три шага назад — прямо под освободившийся крюк. Кто-то торопливо — словно пожар на корабле — тушит свечи, оставляя пару высоких канделябров как раз по бокам от моей импровизированной сцены. Умницы. Так же медленно, задерживаясь на каждой пуговице, расстегиваю рубашку. Вытаскиваю ее из-за брючного ремня и оставляю распахнутой. Сегодня, ради вечера в узком кругу, я надела любимый мужской костюм, и это тоже удачно.

Темно-синий атлас полурасстегнутой рубашки ложится на плечи идеальными складками, кожа кажется еще белее. Все, как учили. Провожу языком по нижней губе, слегка склоняю голову набок, оглядывая зал. Полумрак затушевывает темную парадную одежду, оставляя светлые пятна лиц, блеск глаз. Лица, лица, лица… Испуганные, нетерпеливые, азартные, вожделеющие, злорадные, смущенные… Человек двадцать здесь осталось. Вокруг Ленара пустота в несколько шагов. Ох, и аукнется ему этот танец неприятностями… Пустяк, а радует. Мэл непринужденно развалился в моем бывшем кресле, скрестив вытянутые ноги. Улыбаюсь глазами, с подчеркнутой ленцой потянувшись, выскальзываю из рубашки, под которой только черный лиф без бретелек. Узкий, кружевной, на белой коже он подчеркивает больше, чем скрывает, но карнелен не танцуют в рубашке или платье — эффект совсем не тот.

Шелестящий комок рубашки летит с вытянутой вперед руки на пол, я наклоняюсь, снимаю сандалии, оставшись в облегающих штанах, лифе и босиком. Потом все так же лениво поднимаю руки к затылку и щелкаю заколкой. В прошлый раз, когда я танцевала карнелен, волосы были куда длиннее, сейчас они едва до плеч, но рассыпаются как надо. Улыбаюсь. Это не отработанная улыбка танцовщицы из Радужного Дворца, хоть и она тоже хороша. Сейчас я улыбаюсь изнутри, всем существом, как Мэл в спальне. Для него? Для зрителей? Для Ленара? Кто-то отводит взгляд. Кто-то облизывает губы. Кто-то — уже — начинает чаще дышать. Пряжка ремня расходится под пальцами, толстая кожа жестковата. Бедные мои запястья… Поднявшись на цыпочки, я захлестываю ремень на крюке, сжимаю концы в кулаках и наматываю на запястья, привязывая себя к крюку. Вроде должен выдержать. Еще виток, повыше, и встаю почти на носочки, напряженная, как струна, выгибаясь навстречу жадным взглядам всем телом… Ты этого хотел? Так получай. Куда больше, чем рассчитывал.

— Музыку!

Кто-то поспешно сует кристалл в гнездо проигрывателя. Тишина. Абсолютная, давящая, до удушья и рези в горле. А потом тихонько стукает барабан.

Мэл. Просто Мэл. Хранитель Ложа её императорского высочества, третьей драгоценности короны, Кельтари ар-Каэльгард.

В первый раз барабан стукнул еле слышно. Потом чуть громче, словно привыкая, пробуя тишину на вкус. И тут же тихонечко заныла флейта, жалобно, тонко… Музыка не в моем вкусе. Но зрелище искупает. Когда я увидел Тари первый раз, она тоже танцевала. Кельтари, Кель… Мне больше нравится звать ее Тари.

Уменьшительными именами здесь почти не пользуются. Только очень близкие, только один на один. Пришлось запомнить, иначе, как объяснила моя принцесса, можно и вызов на дуэль схлопотать. Да и наедине она еще долго вздрагивала, словно я говорю что-то совсем непотребное. Забавная… Эмоции через край, как бы она ни пыталась прикрыть их этикетом. Но с тем, первым разом, не сравнить. Полуголая девчонка в грязной таверне, отплясывающая на столе такое, что краснели даже прожженные шлюхи. И стая вокруг рычала, свистела, хлопала в ладони, ожидая, когда же она свалится от усталости. А в глазах — боль! Так же через край, как и все у неё. Боль, тоска, смерть… Такие, как я, это чувствуют издалека. Это как запах крови для хищника.

Так что я просто прошел через толпу, как нож сквозь масло, сдернул её со стола и увел с собой. Кто-то что-то кричал, но за нами никто не увязался. Иногда люди бывают на диво здравомыслящими. Особенно, если думают не головой, а тем, что умнее — внутренним чутьем, знающим, кто хищник, а кто добыча. В темном вонючем переулке я прижал её к стене и поцеловал на пробу. Долго, жестоко, до крови прикусив губы. А она, переведя дух, прижалась ко мне всем телом и спросила: «Ты меня убьешь?» И в этих словах было столько надежды, что я всмотрелся в лицо девчонки гораздо внимательней, прежде чем ответить: «Непременно». Она очень хотела умереть. А я был уверен, что убью.

Барабан стучит уже в ритме сердца. Громко, но глухо, не затеняя всхлипывающую флейту. И только теперь, замерев под крюком, она шевелится, не сходя с места. Просто по телу проходит, от привязанных запястий до ступней, длинная тягучая волна. Такое я видел у девушек, танцующих на Востоке. На ней, рожденной во дворце, смотрится ничуть не хуже. Так смотрится, что слюна пересыхает — не сглотнуть. Раз, другой, третий… В такт ударам она словно плывет в воздухе, по-прежнему не отрывая ступней, качаясь на волнах, пропуская их через себя. А потом щелкает кнут. Громко, вспарывая загустевший воздух резким звуком. И Кельтари выгибается, словно её и в самом деле полоснули по спине. Иллюзия… Музыкальное сопровождение, чтоб его! И снова волны по телу…

Я ставлю бокал, который чуть не раздавил, прямо на пол, с трудом разжимая пальцы. Вокруг цветастыми, ароматными, звучащими на все лады вихрями клубятся эмоции. Еще щелчок. На этот раз — по бедру. Я как будто вижу кнут, летящий к телу, и алый укус на коже. Но нет. Это просто движение. Ритм становится медленнее. Удобнее перехватив ремни, Тари облизывает губы, чуть шире ставит носки, разворачивает плечи. Обводит темный зал шальными, пьяными не от вина глазами, скользя по лицам. Вдыхает полной грудью запах желания, которым уже наполнена комната. И улыбается. Так мог бы улыбнуться зверь внутри меня. Тем, кто в зале, повезло. Когда так улыбаюсь я, об этом уже никто не рассказывает.

А потом взвизгивает флейта, и барабан срывается в тяжелый густой рокот. Свистит и щелкает кнут. Плечи. Бедра. Грудь. Ягодицы. Удары, которых нет, летят слева, справа, сзади и спереди. Гибкое тело уклоняется, то резко дергаясь, то плавно уходя. Но какой-то щелчок достигает цели, и тело на мгновение повисает на вытянутых руках, бесстыдно разведя колени… То ли стон, то ли вздох прокатывается по залу. Кто-то почти бежит к выходу. Его даже не замечают, заставляя протискиваться сквозь толпу. А я нахожу взглядом наместника, Ленара. Золотые волосы, намокнув, прилипли ко лбу. Лицо искажено. Больно? Втягиваю воздух. О да, еще как. Сильный. Такого можно пить несколько ночей, возвращаясь, играя, как кошка с мышкой, выматывая, вылизывая жизнь по капельке… Даже сейчас, когда льющиеся потоки чувств давно меня насытили, не отказался бы. Но это не моя добыча. У меня другие планы на эту ночь…

Ритм барабана снова стихает, давая передышку. Кельтари легко встает, отбрасывая волосы на спину. Черные пряди впереди приклеились к лицу так же, как у большинства в зале, хоть здесь и не жарко. Она убирает их, потеревшись щекой о предплечье, откидывает голову назад. И снова отдается нарастающему ритму, как нетерпеливому любовнику, подчиняясь, открываясь полностью, выворачиваясь наружу до боли в стянутых запястьях. Облегающие штаны из черного атласа обтягивают ее бедра, как перчатка, ничего не скрывая, не стесняя движений, лишь лицемерно прикрывая, а черное кружево узкого лифа не делает и этого, сквозь него белизна кожи бьет по глазам.

А флейта стонет и подвывает, тянет невыносимо болезненную ноту, заставляя задыхаться. Удар! И еще! И еще! И плевать, что кнута на самом деле нет. Он рвет воздух, обжигает тело, выбивая из него дыхание. Уворачиваться от быстрых резких ударов все труднее, и все чаще Тари пропускает их, нарываясь на встречный тугой свист, выгибаясь под ним, дрожа крупной тягучей дрожью. Я вижу, как закушена потемневшая на белом лице нижняя губа. Как течет мелкими каплями пот по плечам, груди, бокам. Как натянута кожа на горле… В зале кто-то вскрикивает в унисон очередному щелчку кнута. Потом еще. И еще. С энергией творится что-то невообразимое. Она застилает реальность слоями, как на храмовом празднике или долгой публичной казни. Я закрываю все каналы, чтобы не опьянеть, не потерять контроль, и зверь внутри громко и довольно урчит от сытости…

Удар! Если свести руки вместе, длина ремней чуть увеличивается, и тогда она бросает тело в стороны так, что лишь привязь удерживает от падения. А в следующий момент почти повисает на запястьях, подаваясь бедрами вперед, вкручиваясь в пространство знакомыми движениями… Разводит колени, крупно вздрагивая, задыхается и всхлипывает. Флейта воет громко и пронзительно. Барабан сходит с ума, и сердце, давно подчинившееся его ритму, стучит отчаянно, громко, вырываясь из груди. Ладно, я. Но как люди это терпят? С трудом отрываю взгляд, осматриваясь по сторонам. Искаженные, застывшие лица, замершие взгляды скрестились в одной точке. Тари — в фокусе. Принимает, усиливает и возвращает им снова. Удар! И еще! Свист безумного кнута распарывает реальность, и то, что его нет, уже давно ничего не значит. У каждого в зале рукоять этого кнута в потной ладони.

А потом игра меняется. Вместо того чтобы уворачиваться, она вдруг подается навстречу, подчиняясь, принимая боль и взлетая над ней. И тогда боль оборачивается наслаждением. Раз за разом Тари швыряет себя не от тягучего свиста, а к нему. Ловит его блестящей от пота кожей, сияющим изнутри лицом, душой. Принимая эту игру, кнут свистит то реже, то чаще, то ли уязвляя, то ли лаская кожу, на которой — все так же! — ни следа. Барабан ведет все быстрее, флейта срывается в сумасшедшие судорожные всхлипывания. И на высшей точке, на излете, в слиянии с безумным крещендо, Тари выгибается, отрываясь от пола так, что еще миг — и то ли ремень порвется, то ли не выдержат запястья! И повисает всем телом на ремнях, содрогаясь на перекрестье взглядов от мучительно-сладких судорог… Кто-то рядом всхлипывает в ответ. Кто-то дышит тяжело и громко. Еще кто-то коротко стонет. А это, кстати, Ленар.

Я несколько секунд борюсь с желанием допить оставленное вино. А потом аккуратно отбить закругленный край бокала, подойти к многоуважаемому наместнику и вовлечь его в беседу о нравственности, ревности и чувстве чести. Совместив этот разговор с росписью кровью по смугло-золотистой коже. Но это не моя ночь. Я сам так решил. И потому я просто встаю и скольжу вперед так быстро, как могу. Быстро выпутываю безвольно разжавшиеся ладони, набрасываю на мокрые плечи рубашку, всей своей сутью воспринимая, как мучительна для моей девочки сейчас обнаженность. Поддерживаю, прижимая к себе, пряча её лицо на плече.

— Идти сможешь, сердце мое?

— Д-да… — шепчет она спустя несколько секунд, пошатываясь, но все же стоя на ногах. — Уведи меня.

— Как скажешь. Давай помогу обуться.

Опускаюсь на колени и быстро натягиваю сандалии, застегивая ремешки, пока Тари опирается на мои плечи. Встаю как раз вовремя, чтобы оказаться между ней и Ленаром. От того бьет столь тугая струя ненависти, что хочется облизнуться. А потом шагнуть к нему и выпить ее до дна. Обернувшись, я молча улыбаюсь наместнику. Совсем не так, как тогда, сразу после партии. И он замирает, едва не отшатнувшись.

— Кельтари…

— Что вам еще, Ленар? — устало, но на диво спокойно отзывается моя принцесса. — Я рассчиталась?

— Да… Кельтари… Ваше высочество, — поправляется он, наконец обратив внимание на зрителей. Почти всем хватило ума исчезнуть тихо и незаметно, когда все закончилось, но несколько человек все еще толчется поблизости. — Я…

— Вы получили то, что пожелали, — прерывает его Тари, плюнув на этикет. — Теперь я иду к себе. Доброй ночи, сир Ленар. Благодарю за интересный вечер. Ваше умение устраивать приемы, как всегда выше всяких похвал. До завтра.

Золото светлеет прямо на глазах. Ленар из тех, кто от чувств бледнеет. Темно-янтарные глаза мечут искры, но он молчит. И правильно делает. Мое терпение тоже не бесконечно. Я ведь могу и поменять планы, особенно, если у него не хватит чутья последовать им. До чего же трудно удержаться и не выпить его сейчас. Разъяренного, обескураженного, растерявшего все самообладание… Но вместо этого я незаметно, с величайшей аккуратностью, делаю с Ленаром кое-что другое, куда более сложное и опасное.

— Идем, Мэл. Доброй ночи, господа.

Этикет все-таки робко выползает оттуда, где прятался все это время. Нам желают доброй ночи. Нас провожают до дверей. А потом — хвала богам — оставляют в покое, удостоверившись, что их высочество со спутником вполне способны пройти шагов триста до гостевого домика. Эти триста с чем-то шагов Кельтари идет молча, лишь слегка опираясь на мою руку. И только на пороге изящного одноэтажного строения из резного белого камня едва не падает. Подхватив, доношу её до кровати, кутаю в шелковое покрывало. Обнимаю, прижав к себе, и молча сижу рядом, пока дрожь не проходит.

— Все, — тихо говорит она через несколько минут. От хмеля не осталось и следа, но возбуждение никуда не делось. Оно гуляет в крови, которая — мне-то слышно — упругими толчками бьется в стенках вен и артерий. Блестит лихорадкой в глазах. Тянет мышцы. Горит под кожей — только прикоснись!

— Уверена? — уточняю я. — Тогда пойду, прогуляюсь. Веселые у вас тут вечеринки. Не скучай, солнце мое…

Быстро выхожу, «не замечая» попыток что-то сказать, прикоснуться, удержать. Да, ночь еще не кончилась. И мне это известно лучше, чем кому другому.

Ленар ар-Дайверен, наместник колонии Дилья под протекторатом Кельтари ар-Каэльгард, её императорского высочества, третьей драгоценности короны.

Тварь в человеческом обличье выскользнула из двери всего через пару минут после того, как я подошел. Постояла несколько мгновений на пороге, подняв лицо к огромной луне, спрыгнула с высоких ступенек и скрылась в темноте сада. Наглый ублюдок! Что бы я сделал, если бы он не ушел? Не убивать же. А хочется. С первого взгляда — хочется. Демоны с ним… За спиной стремительно разбегающиеся с приема гости: шепот, пересуды, осуждающие и испуганные взгляды. Что ж, их никто не заставлял оставаться в зале. Те, кто вовремя ушел, совершенно ничем не рискуют: Империя справедлива! И предусмотрительна так, что хочется выть от омерзения.

Дверь не заперта. Я закрываю ее за собой, активируя замок личным ключ-кодом, прохожу в спальню. По этикету Кельтари полагалось бы жить в моем дворце, только она всегда плевала на этикет. Вот и хорошо. Здесь нам точно не помешают. В спальне полумрак и резкий запах вина, свечи в канделябре бросают резкие тени на кровать, оставляя стены и углы в темноте.

— Мэл… Ах, это ты… — тянет она, не шевелясь, только открывая глаза. — Шли бы вы, наместник ар-Дайверен… По известному нам обоим адресу.

— Надо поговорить.

Я и сам не знаю, зачем пришел. Попросить прощения? Рассказать все, объяснить? Кого ты обманываешь, Ленар? В висках стучит так, что голова кружится, в паху горит, и все приемы самоконтроля вот-вот пойдут к демонам.

— Тебе надо, ты и разговаривай. Сегодня любой в колонии будет счастлив поболтать. А у меня настроения нет, знаешь ли, — снова тянет она, закидывая руки за голову и внимательно разглядывая барельеф на потолке. Покрывало, прикрывающее бедра, скомкано, соски торчат сквозь кружево лифа, и видно, что настроение у её высочества и впрямь не для разговоров. — Ты там Мэла не видел?

— Кельтари, — тихо повторяю я, сдерживаясь из последних сил. — Перестань. Мне действительно жаль…

— Пошел в Бездну со своими сожалениями, — ровно отзывается она, не отрывая взгляда от потолка. — Мне что, охрану вызывать? Вот смеху будет…

Наконец-то она переводит взгляд на меня. Садится на постели, сдергивая мешающее покрывало, облизывает припухшие губы. Проклятье, раньше я по одному взгляду читал её, как книгу. А сейчас ни в бездонно-черных глазах, ни на лице — ни-че-го.

— О, я поняла, — произносит Тари размеренно-безмятежно. — Ты пришел сказать, что сожалеешь, да? Что раскаялся, осознал, проникся…

Не переставая говорить, она слетает с кровати и оказывается совсем рядом — только руку протяни.

— И я тебя прощу, разумеется. Как же иначе? Мы вернемся в метрополию и будем счастливы. На радостях, что я бросил Мэла, отец простит тебе что угодно и даст должность в Малом Совете. Долги спишутся, скандалы забудутся, днем ты будешь старательно делать карьеру на работе, а ночью — в моей постели…

Пощечина обрывает её на полуслове. Вскользь, по скуле, и даже не в полную силу — но на несколько мгновений Кель плывет, больше от неожиданности. Я швыряю её на постель и оглядываюсь вокруг. Ага, платки какие-то, полотенце… И какие у этой кровати столбики удобные — будто нарочно делали!

— Ах ты сволочь!

— Раньше тебе нравилось, — улыбаюсь я непослушными от злости и желания губами.

— Раньше ты спрашивал разрешения, — огрызается она, отчаянно дергая связанными запястьями. — Отпусти. Ленар, я не шучу!

— Я тоже. Какие уж тут шутки, ваше высокородное высочество, — мурлычу я, наклоняясь над ней и расстегивая рубашку до конца. — Шутки кончились… Лучше вспоминай, как получать от этого удовольствие.

— Ты!

— Будешь кричать — заткну рот, — предупреждаю, стаскивая проклятые узкие штаны с бешено извивающегося тела вместе с трусиками. Накрываю ладонью треугольник мягкого пушка внизу живота, глажу, спускаясь пальцами вниз, к началу влажной горячей щелочки. — Помнится, тебе и это нравилось…

— Так ты вечер воспоминаний устраивать пришел? — язвит Кель. — В этом захолустье даже наместнику никто не дает?

Вместо ответа я наваливаюсь на неё всем телом, не позволяя двинуться, и впиваюсь в губы: жадно, грубо, жестоко. Каторга, изгнание — плевать. Да пусть хоть казнят. Только ты ведь никому не скажешь, правда? Разве что сама убьешь — и это будет правильно. Так же правильно, как то, что происходит сейчас.

— Защита где? — отрываюсь на мгновение от еще больше распухшего рта.

— Да пошел ты!

Где-то она должна быть. У них же медовый месяц, мать твою… Принцесса империи и жизнесосущая тварь. И ведь права! Даже насчет Малого Совета — права. Только вот стоило мне увидеть их — вместе — как все планы полетели к демонам. О, вот! Под подушкой блестящие мягкие квадратики…

— Ноги раздвинь.

— Сука! Убью!

— Не хочешь — не надо, — соглашаюсь я, стаскивая рубашку и расстегивая пояс. — Я сам. А ты можешь закрыть глаза и представить, что это твой красавчик-нечисть.

— Не получится представить, — выплевывает она мне в лицо. — Тебе до Мэла…

В блестящих расширенных зрачках я вижу свое отражение: гротескное, искаженное. Только бы не ударить. Не связанную. Не сейчас. Если сорвусь — искалечу ведь. Или ты на это и рассчитывала? Багровый туман медленно отступает, оставляя жар и сладкую боль.

— Как скажешь, — хриплю я, сгибая её ноги в коленях. — Сладкая моя… Как… скажешь…

Узко, горячо, влажно. Она ахает, пытаясь отодвинуться от моих рук, невольно всхлипывает. Да расслабься уже… Мучительно долгую минуту я глажу, ласкаю кончиками пальцев знакомую до мельчайшей складочки нежную плоть. И целую, целую губы, как последний раз в жизни. Может, и правда последний… Второй раз она ахает, когда вхожу — медленно, неторопливо, едва сдерживаясь. И все на свете пропадает, кроме бьющегося подо мной тела, раскаленных губ, текущих по лицу слез… Я едва не пропускаю момент, когда она начинает отвечать. Всхлипывая, подается навстречу, выгибается и раздвигает колени. Да, маленькая, вот так! Пра-а-авильно! Единый ритм накрывает нас, соединяет стуком крови в висках, вдавливает друг в друга… А потом мир распадается на части и собирается вновь — идеально-правильный, невыносимо-сладкий и безмятежно-спокойный. И я, наконец, понимаю, что натворил.

Часть вторая

Кельтари ар-Каэльгард, её императорское высочество и так далее…

Сволочь. Скотина… Убью… Впрочем, кому я вру? Убивать Ленара мне совсем не хочется, по крайней мере, сейчас. Повернув голову, я натыкаюсь на совершенно потерянный взгляд и демонстративно отворачиваюсь. Твою Бездну, как же запястья саднят. И кровоточат, похоже. Если бы не они, все было бы… Замечательно? Сладкие волны до сих пор прокатываются по телу, медленно затухая, каждая клеточка поет в унисон. Мэл, зараза, бросил меня на взводе… Сейчас бы вытянуться, лечь поудобнее. Перекатиться на бок, прижаться к этой сволочи, как раньше, привычно уткнуться в плечо. И чтобы кончиками пальцев — по ложбинке между лопаток и вниз…. Проклятье. Тело помнит все, безупречно подсказывая, как — нужно. Нет уж, пусть лучше запястья болят.

— Кель, — тихо шепчет Ленар. — Келле…

А вот не отвечу. Во-первых, языком шевелить лень, а во-вторых… Даже когда я его доводила, не думала, что он так сорвется. Расчетливый, на тридцать три хода вперед все продумывающий Ленар… Сорвётся, подставится по полной… Приятно-то как!

— Кель, — повторяет он звонким от отчаянья голосом. Сообразив, торопливо отвязывает мне ноги, потом руки и охает, увидев, во что они превратились. Правильно, я еще в карнелене их не пожалела, да и потом выдиралась на совесть. А кожа у меня нежная до неприличия… Когда связывал — под манжетами не видно было…

— Где у тебя аптечка?

Сев, сдираю платки с щиколоток, комкаю штаны с бельем, зашвырнув их в угол, и опять падаю на постель, глядя в потолок. Я уже этот дурацкий барельеф, изображающий взятие какого-то города, по памяти могу нарисовать.

— Не скажешь, где аптечка, позову целителя.

— Насилие — двадцать лет каторги, — разлепляю я губы. — А над членом императорской семьи — даже не знаю. Прецедентов не было.

— Плевать, — отзывается он, снова беря мои распухшие окровавленные запястья в ладони. — Я как-то и не думал, что обойдется. Ну, так что?

А ведь и правда, не думал. И пойдет за целителем, зная, что мои вылеченные на полчаса раньше ссадины будут стоить ему смертного приговора? Ох, Ленар… То ли ты изменился, то ли я чего-то не разглядела в тебе тогда. То ли ты опять со мной играешь, что вернее.

— Шкатулка в ванной, — ровно отзываюсь я.

От липкого зеленого желе боль моментально уходит, сменяясь приятным освежающим покалываньем. Заодно Ленар проходит зельем по царапине на ноющей скуле и пытается тронуть мазью губы.

— Не смей, — шиплю, отдергивая голову. Всю расслабленность как волной смывает при одном воспоминании. Ясно, почему он меня поимел — сама нарвалась, чего скрывать. Но целовать при этом! — Все, успокоил совесть? Теперь пошел вон! Дальше я сама. И можешь не переживать насчет последствий: спишем на то, что я тебя спровоцировала. Еще и удовольствие получила. Как ты и хотел.

— Кель…

Ну чего тебе еще? Ведь понимаешь, что ничего я тебе не сделаю. Тогда не сделала! А ведь с ума по тебе сходила. Добивалась, стелилась, едва в ногах не валялась. Тебе нужна была карьера, службе безопасности — рычаг управления взбалмошной девицей, оппозиции — фигура для игры. Да вы все играли — и только я ходила пьяная от счастья и ела у тебя из рук любую ложь. Узнав — не убила. Разве что сама немного умерла… И сейчас прощу.

— Уйди, Ленар. Ты можешь просто уйти?!

Голос срывается. Меня начинает трясти. От злости на него и на себя, от унижения и стыда за непрошеное наслаждение — да от всего, что мы устроили этой ночью. Вместо ответа меня сгребают в охапку, закутывают в покрывало — сговорились они, что ли? — прижимают к широченной уютной груди. И шепчут, шепчут сквозь странные всхлипы. Не знай я Ленара, приняла бы эти всхлипы… А знаю ли я его?

— Кель, девочка моя. Прости… Милая моя, ненаглядная… Я скотина, знаю. Очень больно? Я не хотел — так. Клянусь, не хотел. Кель… Ты же не знаешь… Ты ничего не знаешь… Я хотел тебе рассказать, правда…

— Что тебе обещали, Лен? — тихо спрашиваю я.

Он замолкает. Потом отвечает, так же тихо, словно кто-то может нас услышать.

— Как ты и сказала. Место в Малом Совете. И все остальное по списку. Даже подробные инструкции дали. С учетом твоего психотипа и всего… остального.

— Куда целовать, как иметь и что при этом говорить? — лениво любопытствую я. Лежать у Ленара в объятиях приятно. Тепло и странно надежно. — А черный карнелен эти инструкции тоже включали?

— Нет.

— Это ты зря… Наши аналитики плохого не посоветуют. Они же меня наизусть знают. Я бы наверняка повелась. Дурак ты, Лен.

— Вот с этим не поспоришь, — невесело усмехается Ленар. Его дыхание греет мне макушку, а пальцы тихонько гладят спину — в точности, как я хотела, только этого уже… маловато, что ли? Ох… Не хочу. Нет, нам с ним всегда было мало одного раза, но… Не хочу! Он меня предал. Дважды предал, согласившись на эту мерзость второй раз. И хочу я не его, а просто тело, разгоряченное танцем и первым разом, требует свое.

— Кель… Хочешь, уеду с тобой в метрополию? Брошу службу, вернусь в семейное дело…

У меня даже дыхание перехватывает. Кто из нас сошел с ума? Поднимаю голову и заглядываю в совершенно непроницаемые глаза. Смотрю, как шевелятся его губы:

— Мне плевать, с кем ты спишь. Я даже с этим… твоим постараюсь смириться. Нет, погоди! Ладно, он тебе дорог. А у меня нет права… У меня ни на что нет права. Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Хотя бы иногда. Чтобы ты была, понимаешь?

— Лен, тебя же по стенке размажут. Ты соображаешь, что говоришь? После всего сегодняшнего да такой выкрутас.

Он пожимает плечами.

— Ну, размажут, так размажут. Хотя вряд ли. В долгосрочной перспективе рядом с тобой я им выгоден.

— Это если я тебя не убью после сегодняшнего, — сообщаю задумчиво.

— Само собой, — соглашается Ленар. — А ты собираешься?

— Не знаю. Ночь еще не кончилась. Смотря как будешь вину заглаживать.

Он бережно выпутывает из покрывала мои руки, разглядывает. Медицина империи сбоев не знает: все уже затянулось и высохшая пленочка мази отшелушивается, оставляя гладкую розовую кожу. Скула поднывает да губы горят. А так — легко отделалась. Наклонившись, Ленар осторожно касается заживших ссадин губами.

— Хочешь — убивай, — тихо соглашается он. — Что хочешь — делай. Ты мне больше никогда не поверишь, да?

— Я больше никому не поверю, — поправляю его я. — И никогда, ты прав.

Его плечи вздрагивают. Еще несколько мгновений он греет мне запястья дыханием, потом поднимает голову.

— Давай все-таки губы смажу. Больно же. Или сама…

— Да ерунда, — улыбаюсь я. — Не бери в голову. Подумаешь…

Он хорошо меня знает. И этот тон — тоже. Настораживается, плечи мгновенно каменеют. А ты думал, я сейчас растаю, растекусь лужицей, все прощу, забуду? Кинусь в твои объятия, разрыдавшись от умиления, и позову в метрополию?

— Мне жаль, — говорит он еле слышно.

— Мне тоже. Но дело прошлое. В конце концов, оказалось даже полезно. Стоит сказать спасибо за науку.

Сползаю чуть ниже и откидываюсь на его руку. Растрепанные волосы Ленара касаются моего лица. Дома он их носил длиннее, но и сейчас расплавленное золото стекает почти до нижнего края лопаток. Спереди, конечно, короче. Поймав прядь, я наматываю ее на пальцы, пока не заставляю Ленара пригнуться к самому моему лицу. Как же тебе объяснить? Как рассказать, что ты сделал со мной, наивной, первый раз влюбленной девчонкой? Это ведь потом было много чего и уже совсем по другому поводу, а первый раз я сбежала из пределов империи, задыхаясь от боли и ненависти, из-за тебя. Сбежала, чтобы не сделать чего-нибудь совершенно непоправимого, туда, где меня никто не знает, где никто и слышать не мог ни про какую империю и всем было решительно наплевать, кто я такая и откуда.

— А губы все равно сейчас опять распухнут, — объясняю ему серьезно. — Ты же знаешь…

Целую его легко и спокойно, давая возможность отстраниться, если захочет. Заглядываю в непонимающие глаза, улыбаюсь.

— Кель, — шепчет он растерянно. — Ты…

— М-м-м?

— Уверена?

— Лен, если ты сейчас заставишь меня просить, то я попрошу, конечно… А потом вызову тебя на дуэль при полусотне свидетелей. Я сдала фехтование на высший балл, если помнишь, и дуэльный кодекс мне позволит.

А на этой дуэли мне, наверное, придется очень неудачно споткнуться. Так, чтобы никакой целитель не успел вытащить. Потому что убить тебя я не смогу, да и просто это слишком — убить. Но и дальше так совершенно невозможно.

— Кель…

Когда он начинает покрывать быстрыми дрожащими поцелуями мое лицо, я закрываю глаза.

Ленар ар-Дайверен, наместник колонии Дилья и так далее…

Сегодня ночью все не так. Но это уже слишком. Я ждал проклятий, истерики, даже попытки набить мне морду или врезать ниже пояса — Кель еще и не такое творила, когда злилась. Да я бы и сопротивляться не стал — заслужил, еще как. Я даже к официальному обвинению был готов, хоть и не верил, что Кельтари на это пойдет. И все мои извинения — я же видел — уходили, как вода в песок. Она мне не верила, ни единому слову! Это было понятно, закономерно и так безнадежно, что слова стыли на языке.

Все начиналось как игра. Какой-то фехтовальный турнир, кубок победителя. И улыбка богини удачи, сверкнувшая из восторженных глаз хорошенькой брюнетки в мужском костюме черно-золотых гербовых цветов. Я только тогда вспомнил, что приз турнира принадлежит императорскому дому и вручать его должен кто-то из принцесс. Думал, это будет Ларисса или Тамиэлла, а младшая вроде бы еще не закончила Академию. Или закончила? Вы не откажетесь потренировать меня в фехтовании, сир Ленар? Разумеется. Кто же откажет её высочеству? Тренировки, затем чашечка дамии или бокал вина… После академии юной принцессе так сложно освоиться в свете, ей нужен опытный надежный спутник на приемах и балах: не согласитесь ли помочь, сир Ленар?

Все было ясно, легко и весело. Знакомая игра на знакомом поле. И по насквозь знакомым правилам чувства были почти ни при чем. Ну, разве для того, чтобы добавить остроты и повысить ставки. Девочка оказалась милой и пугающе искренней, совсем не в традициях высшего света. И я расслабился. Слил партию. Кельтари сбежала из империи, потом вернулась, меня уже загнали в Дилью… И осталось только сожаление об упущенных возможностях. Да еще сладкие воспоминания о том, что почти успело стать настоящим.

А сегодня все было неправильным. Я должен был играть по партитуре, тщательно расписанной психологами службы безопасности. Но вот стоило увидеть эту шальную улыбку — другому, не мне! И влюбленный взгляд. И чужую руку, лениво, уверенно обнимающую плечи Кель. Моей Кель! Мне признававшейся в демоны знают каких глупостях, у меня собиравшей поцелуями капельки пота…

Я действительно думал, что она отдаст мне эту тварь. Тому ведь ничего не стоит, эти существа не знают ни чести, ни стыда. А я помню, какой скандал был, когда пронесся слух — только слух — что одна из принцесс империи танцует черный карнелен. Не для кого-то, просто на тренировках. Танец наложниц и шлюх. И мне она, выполнявшая любую мою прихоть, его так ни разу и не показала.

Но когда это успело стать таким болезненным, таким пугающе-глубоким, таким… настоящим? Когда я успел сойти с ума?

У тебя мокрые, слипшиеся от слез ресницы. Длинные, еще длиннее, чем я помню. Я дразнил тебя, утверждая, что они слишком пушистые, и просил адрес мастера красоты для моих сестер. Не хочешь меня видеть? Понимаю… Ничего, я умею просить прощения. Просто раньше не приходилось. Сухая бархатистость губ, еле заметный след от моего удара… Я обцеловываю каждую линию и черточку, словно стирая следы от своей грубости. Так ведь не больно? Шея, плечи… Одежда давно полетела к демонам, и это к лучшему. Кожа солоноватая. Я успел забыть, как одуряюще ты пахнешь, когда пахнешь только собой и желанием. По очереди обвожу языком соски. Помню, что ореолы совсем не чувствительны, на них и время тратить не стоит — зато сам сосок… Нет, сейчас прикусывать не буду. А вот чу-у-уть позже…

Наконец, дыхание учащается. И сразу же я возвращаюсь вверх, к лицу, продолжая по пути вычерчивать языком всю рунную азбуку на твоей коже. Плечи, шея, губы… Убедившись, что продолжения не предвидится, ты все-таки открываешь глаза. Молчишь. Легонько провожу пальцем по контуру губ, очерчиваю скулу.

— Точно не больно?

Молча покачивает головой, подается мне навстречу, выпутываясь из покрывала, кладет руки мне на плечи. Волосы падают ей на лицо, челка рассыпалась, скрывая глаза, но я и так знаю, что они закрыты. С кем ты сейчас, хорошая моя? Со мной или все-таки с ним? Легонько нажав, я укладываю Кельтари на спину, раздвигаю колени. Приникаю губами к сокровенному местечку и чувствую, как Кель протестующе дергается.

— Лен… Не надо…

Ну, вот зачем меня отвлекать? А ты думала, что я позволю себя использовать, как игрушку из Радужного дворца? Нет, сладкая моя, играть мы будем по моим правилам.

— Не надо, — повторяет она, вцепившись мне в плечи. Приходится прерваться.

— Ваше высочество, вам никогда не говорили, что неучтиво и опасно мешать в подобных случаях? — интересуюсь чопорно и сдержанно. — А если я зубами неудачно щелкну?

Неуверенный полувсхлип-полусмешок, пальцы разжимаются.

— Так-то лучше, — соглашаюсь я, вдумчиво проводя языком по скользкому горячему атласу внутренних губок. — Лежи спокойно, будь послушной девочкой.

Вверх-вниз, мой язык рисует круги и спирали, доставая до самых укромных уголков. Тихие беспомощные всхлипы заводят сильнее, чем… Чем что угодно! Обета целомудрия я не давал, и постель наместника редко пустует. Но никогда, ни с кем у меня не было такого пьянящего чувства обладания. Я вбираю губами упругую скользкую горошинку, стараясь не прикусить нежную кожицу, ласкаю языком. Кель дрожит всем телом, стонет, стараясь сдержаться, ерзает, сминая простыни. Сладкая моя… Хо-ро-шая…

— Ленар!

Вот, чуть не упустил момент! Она уже выгибается, тяжело дыша… Рано, сладкая, ра-но… Прижимаю здесь, поглаживаю там… Это на людях ты высокородная принцесса и третья драгоценность короны. А в постели решаю я. И никакой сверхъестественный хранитель ложа — демоны его забери! — не помешает мне об этом напомнить моей девочке.

— Ленар, — скулит она, всхлипывая.

Продолжая поглаживать горячую шелковистую кожу живота и бедер, я поднимаюсь наверх, по-хозяйски целую покорно подставленные губы. Так-то лучше! Она нетерпеливо извивается, обнимая меня за плечи и гладя спину. Сама разводит колени.

— Так что ты там говорила насчет просьб и дуэлей? — мурлычу в горячее ухо.

— Н-не помню… Пожалуйста, Лен!

— М-м-м… Не слышу.

— Ох, ну хватит! Пожалуйста! Я прошу! Ле-е-ен…

— Сладкая… моя! — выдыхаю, входя в неё.

Долго мы оба не продержимся, это понятно. Но я все-таки тяну, как могу, двигаясь мучительно медленно, и при каждом толчке она еще сильнее впивается мне в плечи не по-девичьи жесткими пальцами. Время останавливается. Предложи мне сейчас боги престол Императора — я бы и не посмотрел в их сторону. Есть только Кель. Рваное резкое дыхание, сводящий с ума запах, капли слез на щеках, откинутая назад голова… Короткий гортанный вскрик, как от смертельного удара, и напрягающееся струной тело… Мне хватает одного толчка, чтобы догнать её. И рассыпающийся на части мир соединяет нас вместе — два осколка, спаянных воедино.

Потом мы лежим рядом, обнаженные, как в день творения, не только телами, но и душами.

— Знаешь, — шепчу я то ли ей, то ли в пустоту. — В одном я все-таки не врал. Никогда не врал, клянусь. В постели мне всегда было все равно, чья ты дочь.

— Спасибо, — помолчав, отвечает она.

Спустя вечность я встаю и одеваюсь, застегивая пуговицы непослушными пальцами. Приглаживаю волосы, перевязываю их очередным мятым платком с её запахом. Кель лежит на боку, не сводя с меня взгляда. Одевшись, присаживаюсь на край кровати, легонько глажу мокрые волосы своей принцессы.

— А ты изменилась. Повзрослела. Если бы я встретил тебя сейчас, сошел бы с ума на всю жизнь. Не говори ничего. Я жалею, что причинил тебе боль. Но я никогда не пожалею ни о чем другом, что между нами было.

— Лен…

— Я же сказал, помолчи. И уезжай завтра, хорошо? Кому они нужны, эти гребаные шахты? Все равно они в порядке. Я паршивый возлюбленный, а вот наместник неплохой.

— Я знаю, — отзывается она. — Я же их осмотрела. И бумаги проверила.

Дочь своего отца, ничего не скажешь. И это радует. Интересно, можно ли меня загнать дальше Дильи? И когда наступит момент, ради которого все затевалось? И решит ли тогда третья драгоценность короны, что я ей все еще нужен? И соглашусь ли я на это? Вопросы, вопросы, вопросы… Интересно-то как!

Улыбаясь, я наклоняюсь и легонько целую её в губы.

— Говорят, — сообщаю небрежно, — боги даруют каждому три шанса. Будем считать, что еще одна попытка за мной. Извини, что не приду провожать.

Не дожидаясь ответа, выхожу, почти бегом. Меня колотит. Изнутри поднимается что-то отвратительное, незнакомое: то ли невыносимая горечь, то ли беспомощность пополам с виной, то ли ярость… Я не хочу, чтобы она уезжала! Не хочу, чтоб она смотрела на эту проклятую нечисть, как должна смотреть на меня, чтоб улыбалась — так улыбалась! — кому-то еще. Меня разрывает на части при одной мысли, что завтра кто-то другой будет обнимать то, что мое! Мое! И плевать, сколько поколений предков Кель сидели на троне. Я все равно добьюсь своего… Просто придется подождать. Ждать я тоже умею.

Мэл. Просто Мэл. Хранитель Ложа и всякое такое…

Наместник вылетает из гостевого домика так, словно за ним пчелиный рой гонится. Уходит по дороге, высоко вскинув голову, решительно размахивая руками. Ну да, как же иначе? Вот почему эти смертные всегда понимают слово «иметь» самым примитивным образом? Впрочем, пусть помечтает. К моменту их следующей встречи — если я правильно понял последние слова Ленара — я успею научить свою принцессу, что тело необязательно отдавать вместе с душой и сердцем. А то многовато стервятников крутится вокруг, как я посмотрю. Этот еще из приличных. Не глуп, не претендует на все и сразу, да и в постели хорош. Тари может сколько угодно бунтовать и выставлять нашу связь напоказ всей этой её империи, но я-то понимаю: она ее плоть и кровь. А я… Понятно, кто я. Ленар ей подходит намного больше, нужно просто дотянуть девочку до этого уровня игроков. А тогда можно будет и в сторонку отойти…

Тари выходит минут через двадцать, когда я уже собираюсь идти внутрь. Садится рядом на скамейку, оплетенную чем-то цветущим и приятно пахнущим, обхватывает плечи ладонями. Я молчу. Звезды в этом мире изумительные. Луна куда-то делась — никогда не был силен в астрономии — и небо усыпано коллекцией драгоценных камней. Вот в камнях я как раз разбираюсь. Там — опал, дальше — рубиновая звездочка, а прямо над нашей скамейкой — россыпь колко сияющих изумрудов…

— И давно ты здесь сидишь?

— Здесь — недавно.

Проследив за моим взглядом, она видит еще одну легкую скамейку, как раз под окном спальни. Да туда можно было и царский паланкин поставить — они бы ничего не услышали. А стоять, как на часах, и ждать, пока они натешатся — ищите кого другого.

— Ясно, — констатирует она. — Все слышал?

Я не отвечаю на дурацкие вопросы. А все риторические вопросы по определению дурацкие. Слух у меня идеальный, и ей это прекрасно известно.

— Мэл…

Ох, девочка, девочка… Вас учат магии, этикету, бесчисленным способам убийства и такой куче ненужных вещей, что я не стал бы ими обременять даже свою бесконечно долгую жизнь. Но почему вас не учат тому, что действительно нужно? Например, пониманию желаний: своих и чужих. И осознанию того, что свои желания — важнее, а исполнять чужие нужно далеко не всегда. Вместо долгих философских тирад я придвигаюсь поближе, обнимаю её за плечи.

— Сердце мое, он никогда тебя не забудет. Это, знаешь ли, невозможно. В принципе. И естественно, вы еще встретитесь. Твой сир Ленар такой очаровательный самовлюбленный ублюдок, что судьба непременно еще столкнет его с тобой. Просто в целях воспитания. А ты что, сомневаешься?

— Не-а…

Она улыбается, легко и успокоено, словно я и есть глас судьбы собственной персоной. В каком-то смысле так и есть, конечно… Смотря для кого. Но вот этот очаровательная девочка, слепленная из непостижимого могущества, комплексов и обаяния, настолько полна энергии, что позволяет мне быть гласом судьбы куда реже, чем раньше. Вообще не быть им, пока я рядом с ней. А при моей лени это важный фактор. Да и забавно…

Она забрасывает ноги на скамейку, укладывается мне на колени и смотрит снизу вверх глазами обожравшейся сливок кошки.

— Я его так ненавидела. С ума сходила, думая, как встретимся, что я ему скажу… А встретиться хотела! И всего остального — тоже хотела, еще как…

Пусть выговорится, ей нужно. Я легонько перебираю темные волосы, рассыпавшиеся по моим коленям, глажу плечи. Вот и хорошо. Теперь будет куда меньше истерик и выносящей мозг дряни, что здесь по недоразумению зовут вином. От неё одуряюще пахнет: смесью удовлетворенного желания, любовного пота и прорвавшихся наружу чувств. Люди не слышат и половины этих запахов, бедные. А услышав, сходят с ума, не зная, как реагировать. Хотя вот Ленар все понял правильно, я лишь чуть-чуть раскачал его восприятие, набросив свою картину мира, когда проходил мимо в том зале. К утру выветрится.

— Мэл, — меняет она тон, — почему ты ушел? Нет, я понимаю, почему, но зачем это тебе?

Какое-то время я решаю, относится ли вопрос к разряду риторических. Потом осознаю, что думать мне лень и проще ответить.

— Нарывы надо вскрывать, сердце мое. А этот как раз созрел.

— Целитель, чтоб тебя, — фыркает она, млея под прикосновениями.

— Не всем же рождаться принцами, — поддразниваю её легонько. — Ты уверена, что хочешь завтра уехать?

Перед ответом она долго думает.

— Да. Нам здесь нечего делать. Отчет я могу написать и дома. А ты считаешь…

— Я ничего не считаю. Но развлечения, по-моему, закончились. Значит, пора убираться. Кстати, ты великолепно танцуешь. Даже меня всерьез пробрало.

— Спасибо, — блаженно улыбается она. — Я рада, что тебе понравилось.

Глупая. Да большая часть тех, кто был в зале, сейчас показывают чудеса темперамента в чьей-то постели, представляя в ней тебя. Если не все. Ну, разве у кого-то совсем большие проблемы…

— Надо будет повторить, — лениво сообщаю я. — Хочу быть единственным зрителем и оценить по достоинству.

Думаю, этот танец нам еще припомнят. Может, девочке действительно следовало согласиться на замену? Она же знает, что мне плевать на остальных. Только второй такой случай, чтобы… вскрыть нарыв, мог и не представиться. Да и приятно, признаться. Люблю рыцарские глупости в свою честь. Дыхание рядом становится все тише и мягче, рука соскальзывает со скамейки… Ну, наконец-то! Вот же бездна энергии. Я уж думал, придется успокаивать своими методами.

Осторожно сдвинувшись, подхватываю Кельтари на руки. Я не намного сильнее обычного человека, но дотащить могу любое тело и практически куда угодно. Совершенно необходимое качество для моего образа жизни. Это тело тихонько посапывает у меня на руках, вырубившись намертво. Прихожая, спальня, постель… Запахи сносят голову, застилают рассудок. И это я еще сыт до неприличия. Ох, что они здесь творили. Опустив Тари на кресло, сдергиваю белье, застилаю свежим. Нужный шкаф мне еще в первый день горничная показала, очаровательно алея щечками и ушками от объяснений, зачем господину это знать. А что делать. Раз уж взялся быть официальным фаворитом и наложником… Хранителем ложа, вот!

Бережно переложенная на постель, она на мгновение приходит в себя. Мычит что-то нечленораздельно, прижимается, обвивая меня руками и ногами. Потом успокаивается. Что ж, приглашая нас на вечер в дружеском кругу, Ленар обещал, что будет нескучно. Выполнил обещание с лихвой, надо признать. Я задуваю последнюю еще не догоревшую свечу, устраиваюсь поудобнее и соскальзываю в томную дрему на границе сна и яви, как положено моей расе вместо сна. Так намного удобнее думать. А вам сладких снов, моя принцесса, способная уснуть рядом со смертью.

Часть третья

Кельтари… Для него просто Тари, конечно.

Вечером он появляется в моем кабинете бесшумно и незаметно, возникая из теней и сумерек. Присаживается на подлокотник, легонько проводит ладонью по моей макушке. Молча ждет, пока я поставлю точку и откинусь назад, прижавшись к нему, запускает пальцы мне в волосы, перебирая пряди, лениво и равнодушно заглядывает в документы на столе. Я никогда не знаю, насколько притворно это равнодушие: он похож на кота, который ничем не интересуется, но всегда знает все, что происходит вокруг. От него тонко и нежно пахнет горьким миндалем, сейчас он любит именно этот запах. Пару недель назад был мускус, до этого вербена…

— Хватит работать, солнышко, — шепчет в самое ухо, обжигая дыханием. И, не дожидаясь ответа, обхватывает сзади руками, кладет голову мне на плечо. — Постель ждет.

— Минуту, ладно?

Я дописываю документ, пытаясь не обращать внимания на горячие ладони, гладящие грудь и плечи. Почти получается. Строки все такие же ровные и четкие. Но мир вокруг пахнет миндалем, и я сдаюсь. Бросаю последнюю фразу, поворачиваюсь и забрасываю руки ему на шею, встречаю прохладные губы. А пальцы — просто раскаленные. Вот что он со мной делает? Если спросить, фыркнет и отзовется: «Что хочу — то и делаю, солнышко мое». С некоторых пор я солнышко, лапушка, малышка… Спасибо, не на людях. Меня лет двести уже никто так не называл. Вообще-то, меня так действительно никто и никогда не называл, но хочется думать, что я этого просто не помню.

— Я тебе ванну налью пока.

— В ванну не пойду, — вздыхаю я. — А то там и усну.

Голова болит, а в глаза словно песка насыпали. В следующий раз прихвачу из метрополии современную технику, и плевать на традиции. Вручную писать сотню страниц — маразм.

— Разбужу, — обещает он с улыбкой и снова целует, бережно и неторопливо, будто пробуя на вкус. — Бросай бумажки, а то завалю прямо на них.

Соскакивает с подлокотника и исчезает, словно привиделся мне, только горечь миндаля держится в воздухе еще несколько мгновений. Через несколько минут, отложив бумаги, я плетусь в ванную, залезаю в теплую воду с хвойной пеной, в голове проясняется настолько, что раздел, над которым я сидела последний час, оказывается легким и понятным. Вернуться, что ли? Дописать… Но ведь выполнит, что обещал, а заниматься любовью на годовом финансовом отчете протектората — почти кощунство. Даже странно, что мы до сих пор это не устроили, кстати.

В спальне тихо, темно и замечательно спокойно. А еще там нет никого, кроме Мэла. Ни лорда-канцлера, ни главы счетной палаты, ни клерков, архивариусов, правоведов. Хорошо-то как. Только мой личный монстр. Ждет, развалившись на разобранной постели, потягивая что-то из бокала, глаза мягко мерцают серебром. Хищник. Сокровище мое.

Остановившись в дверях, молча любуюсь, и он подыгрывает, чуть сильнее вытянувшись, едва заметно шевельнувшись. Красуется, зная, что невыносимо хорош. Потом садится на постели, отставляет бокал:

— Опять волосы не высушила.

— Тебе же нравится, — улыбаюсь я.

— Нравится, — соглашается он и дотягивается до лежащего в ногах полотенца таким движением, что у меня дыхание перехватывает. — Иди сюда, сушить буду.

Сушить, ага. Сначала мне вытирают волосы, попутно сдергивая халат, потом вытирают всю от ушей до пяток, потом, уже не прикрываясь благими намерениями, просто заваливают на постель. Узкие горячие ладони гуляют по всему телу, заставляют лечь на живот и принимаются за спину.

— Усну, — честно предупреждаю я.

— Ну, попробуй, — слышится смешок над головой.

То, что он делает, это не массаж, а чистое издевательство. Через несколько минут, задыхаясь и поскуливая, я раздвигаю ноги, но чудовище, снова хмыкнув, небрежно переворачивает меня на спину, немедленно укладываясь сверху. Когда он раздеться успел? Колено раздвигает мне бедра, руки ложатся на плечи, и я сдавленно охаю от прикосновения, когда горячий член прижимается к моему животу.

— Изверг. Давай уже, — выдыхаю в склонившееся надо мной лицо.

— Думай об отчете, — фыркает он. — Годовом. Финансовом…

О да, самое время. Отчет, ага. Вытянувшись под горячей нежной тяжестью, я утыкаюсь в ложбинку между шеей и плечом, вдыхаю изменившийся запах, прихватываю губами кожу на ключице. Провожу языком от шеи к плечу и обратно.

— Отчет, — хрипло требует он. — Немедленно. Сколько в нем разделов?

— М-м-м-м… Семь. Или восемь. Мэл, зараза… Хватит издеваться.

— Двенадцать, — поправляет он. — Я видел. Будем вспоминать по пунктам?

С него станется. Новую игру придумал? Вместо ответа я выгибаюсь, прижимаясь к нему еще сильнее, обхватываю его колено бедрами и трусь всем телом.

— Хорошая девочка, — улыбается Мэл. — Убедительно. Что, к демонам отчет?

— К демонам, — то ли соглашаюсь, то ли прошу я.

И он начинает меня целовать так, как умеет только он, как будто ждал этого всю жизнь, а теперь собирается делать это вечность. Его рот пахнет вином, в перерывах между поцелуями я облизываю губы, слизывая с них его вкус, бездумно и расслабленно глажу его спину и плечи. Резкое возбуждение стихает, но не уходит, а тягучими длинными волнами накатывает и снова отпускает, давая передышку. Сладко. Горячо. Нежно. Чувствую себя хрупкой драгоценностью, так он бережен и мягок, так осторожны и уверенны ласкающие меня губы. Почти невыносимо… Но мне и самой хочется именно так.

Ненадолго оторвавшись, он приподнимается на локте, улыбается, всматриваясь мне в глаза, снова опускается сверху, прижимая меня бедрами. Наконец-то чувствую и его возбуждение. Я-то уже пьяна, как будто сама пила густое вино цвета венозной крови, рдеющее в бокале. Мэл от вина не пьянеет, только от чужого удовольствия или смерти. Сейчас я сделаю все, чтобы он опьянел от меня. Но у нас выбор ограничен удовольствием. В мерцающем серебре его глаз не прочтешь ничего, только губы улыбаются, и он тоже их облизывает, медленно проводя узким кончиком языка — напоказ.

— Хочу тебя, — выдыхаю, пользуясь передышкой. — Пожалуйста.

Он любит, когда я прошу. А мне нравится просить. Мы идеальная пара, не так ли? Тонкие пальцы ерошат мне все еще чуть влажные волосы. Я видел, как эти пальцы быстро и небрежно ломают шею жертвы, а губы не перестают улыбаться — прямо как сейчас. Но это неважно. Я и сама умею не хуже. Он веками убивал таких, как я. А я не раз охотилась на таких, как он. Идеальная пара, я же говорила.

Пальцы в моих волосах, вкус его губ, запах тела и жар кожи… Я снова раздвигаю бедра, широко развожу колени, опираясь ступнями на кровать. Давай же. Бери. Его плоть немного больше, чем мне нравится и подходит, но это неважно: Мэл делает мне больно только тогда, когда сам хочет этого. Или когда хочу я. Если разница между нашими желаниями и есть, я ее не замечаю. И если будет больно — готова терпеть, лишь бы ему понравилось.

Но боли нет. Жар его тела врывается внутрь меня, обжигая, клеймя изнутри. Задыхаясь, я плавлюсь от его ласк, небрежных, необязательных, почти нечаянных. Все равно главное — там, внутри меня. Вязкие долгие удары, медленные, такие медленные, что я успеваю простонать, задохнуться, выгнуться навстречу и снова вдохнуть, прежде чем удар достигает цели. Как можно так невыносимо медлить? Каждый раз, когда он движется назад, я всхлипываю и прикусываю губу, а потом снова тянусь к нему, навстречу, насаживаясь, приподнимаясь…

— Тари…

Больше он не говорит ничего — но и этого хватает. Очередная волна захлестывает меня целиком и не отпускает. Вцепившись пальцами в его спину, привычно утыкаюсь лицом в горячее мокрое плечо, чтобы не орать. Изнутри меня скручивает в мучительно-сладкой судороге, сжимает в тисках его объятий, которые я скорее угадываю, чем чувствую — и выбрасывает в звонкую пустоту. Задыхающуюся, мокрую, обессиленную. Сил нет даже на то, чтобы разжимать пальцы — их, похоже, свело судорогой. Я просто молча смотрю ему в глаза, ловя в них тень беспокойства. Потом все-таки с трудом отвожу ладони, растекаюсь на скомканных простынях. Он опускается сверху, прижимая меня всем телом, приникает губами к моим губам. Мы не целуемся — просто лежим, прижавшись друг к другу, дыша вместе, в унисон. Время качается вокруг нас, скользит мимо, не задевая, не трогая.

Потом он все-таки сползает с меня набок. Протягивает руку к столику, не глядя, нащупывает бокал с остатками вина и протягивает в тот самый момент, как я облизываю губы, чтобы попросить. И это тоже, да. Всегда, всю жизнь меня дико бесило, когда кто-то пытался угадывать мои желания. Угадывать, исполнять, а потом еще и в глаза заглядывать, ожидая благодарности. С Мэлом это просто перестало иметь значение. Он делает то, что хочет — и когда хочет. Чужие желания для него прозрачны по определению, будь это жажда, голод или похоть — и не замечать их ему куда труднее, чем замечать. Забавно. Единственное существо, что знает меня лучше, чем я сама — чудовище, нечисть. Монстр. Единственный, кому приходит в голову звать меня малышкой и вытирать мне мокрые волосы. И, кстати, полотенце уже лежало в спальне, когда я пришла — просто потому, что я всегда плохо вытираю волосы.

Повернувшись, я прижимаюсь к нему всем телом, прилипаю, обвиваю руками и ногами. Кладу голову ему на плечо и слушаю ровное, уже успокоившееся дыхание. Дышит он куда реже, чем люди, и очень тихо, если не лечь вот так, в обнимку, то и не поймешь, что грудь все же поднимается. Сначала меня это пугало, потом раздражало. Теперь просто ловлю момент — и слушаю. Заметила, что когда я слушаю — он дышит немного чаще и глубже — это ведь что-то значит? Хочется думать, что да. Наверное, просто рефлекс на чужое присутствие — хищнику положено реагировать на жертву.

— Мэл, — окликаю его тихонько.

— Что, солнышко?

— Хочешь, завтра проведем весь день вместе? Покажу тебе что-нибудь, здесь есть красивые места.

— Вдвоем? — спрашивает он, по голосу слышу, что улыбается.

— Угу. Даже от охраны смоемся.

— Хочу. Если обещаешь весь день не думать об отчете. Кстати, что там за письмо?

Я могла бы спросить, какое письмо: у меня на столе их навалом, хоть и не с сегодняшней датой. Могла бы отговориться, сказать, что это обычная весточка или служебная записка. Но ему и правда не все равно. Он смотрел на мой стол всего пару секунд, а потом пошел наливать мне ванну, хотя с этим вполне справилась бы горничная. И приготовил полотенце.

— Это из дома, — отвечаю я. — От отца. Благодарит за инспекцию Дильи.

Мэл молчит. Он замечательно умеет молчать — и слов не надо.

— Да, и про карнелен тоже. Ерунда. Все, как и ожидалось.

— Ты третью неделю занимаешься работой с утра до поздней ночи, — тихо роняет Мэл. — Кстати, у тебя под глазами круги, видела?

Я ухитряюсь пожать плечами, хотя сделать это, прижавшись к нему, нелегко.

— Меня не было в метрополии несколько лет, накопилась прорва срочных дел. Никто ведь не виноват, что я решила устроить такие долгие каникулы.

— И на этих каникулах немножко умерла, — иронично дополняет Мэл. — Но это, конечно, не слишком уважительная причина, чтоб забросить дела.

— Это совершенно не уважительная причина, — подтверждаю я. — И я все-таки не умерла. Технически. Хотя это твоя заслуга.

— Это моя неосторожность, — фыркает он, и мы смеемся вдвоем.

Потом он снова наливает вино. Мы пьем из одного бокала по очереди, в голове у меня легкая приятная пустота, тело наполнено истомой и хочется то ли смеяться, то ли плакать, то ли напиться вдрызг. Да, в письме не было ровным счетом ничего неожиданного, но и ожидала-то я мало хорошего.

— Тебя надо учить безответственности, — насмешливо бросает Мэл, когда я тянусь к столику с бумагами, чтоб записать внезапно возникшее соображение о паре бюджетных статей.

— Это я умею и так.

— Ошибаешься. Тебе только кажется, что умеешь. У вас жуткая система воспитания, солнышко.

Он сидит на кровати, скрестив ноги, идеально прямой и совершенно расслабленный. Смотрит, как я голышом строчу в блокноте. Улыбается. Ну да, не буду же одеваться, чтоб написать пару строк. Да и кого стесняться? Мэла? Настолько дикая идея меня давно не посещала. За одной мыслью приходит другая, за ней — следующая. Через полчаса я едва успеваю бросить в безопасное место блокнот, как меня молча сгребают в охапку, швыряют на постель и наваливаются сверху. Покоряясь, я подставляю губы и между поцелуями интересуюсь:

— А причем тут система воспитания? Она отлично работает.

— Отлично — не то слово. Стоит посмотреть на тебя.

Мэл говорит сухо и раздраженно. Он так редко злится, что это можно приравнять к чрезвычайному происшествию. И он никогда не злится на меня. Неужели из-за отчета? Нет, быть не может. Наверное… Я заглядываю ему в глаза, по спине бежит неприятный холодок.

— Ты обиделся? Ну, прости. Я приторможу с работой, обещаю. Побудем вместе.

— Солнышко, — вздыхает он, мгновенно меняя тон и обнимая меня за плечи. — Ты прелесть, но именно это и подтверждает мои слова. Послушай себя и ужаснись. Ты и правда думаешь, что я могу обидеться на тебя? За то, что ты выворачиваешься наизнанку ради никому не нужных бумаг? Ваша система лепит из недолюбленных девочек и мальчиков несчастных взрослых, искренне думающих, что их можно любить, только пока они хорошие и послушные. Ты сбежала в самый далекий от вашей империи мир, фактически умерла и воскресла другим существом. Как ты выразилась, технически. Но твою семью и империю всерьез волнуют только не написанные отчеты и пристойность поведения? Никому не интересно, что с тобой было все эти годы и какой ты вернулась?

Это удар по незажившей ране. В особенности, после того, что было чуть раньше. Я бы отодвинулась, но он держит меня крепко, не позволяя даже дернуться. И я знаю, что он прав — да, от этого особенно больно.

— Не надо, — прошу я глухо. — Они не знают. Они не знают, почему я ушла и что было потом.

— Если бы они хотели знать, тебе бы не пришлось уходить.

Горячие ладони гладят меня по плечам, спине, голове. Губы, все еще пахнущие вином, осторожно прикасаются к моим, потом целуют скулы, щеки, закрытые глаза. Рядом со мной — третьей принцессой Империи, наследницей тысячелетней династии — нечисть, из тех, кого мои предки мечом и огнем истребляли в собственном мире. И эта нечисть сделала из меня свое подобие, спасая мою в клочья разорванную душу и почти убитое тело. Для этого, правда, пришлось поработать и с телом, и с душой.

К счастью, вряд ли кому-то придет в голову заставить принцессу империи пройти тест на генотип. А то бы семью ожидал неприятный сюрприз. До полной идентичности с Мэлом мне далеко, все же гены императорского правящего дома невероятно устойчивы, но и внесенных мутацией изменений хватит, чтобы быть признанной неполноценной. Несоответствие идеалу позволительно лишь до определенных пределов. И я без того давным-давно колебалась у самых этих пределов. Только вот как быть с тем, что единственный, кому тогда оказалось до меня дело, и кто не осудил меня ни за что, сотворенное в долгой мути безумия — был чудовищем? Нечистью. Существом, питающимся чужой энергией, да еще таким непристойным способом — через секс.

Под его поцелуями я тихонько вздыхаю, обнимаю свое неправильное счастье, прижимаюсь тесней. Когда-то я просила смерти — у него — но пришлось жить дальше. Я была дурой, да. И сейчас, кстати, не слишком поумнела. Но мне ли осуждать Мэла за то, что он в свое время тоже выбрал жизнь? Пусть и такую, ценой чужих смертей. Мы с ним оба монстры.

— Солнышко, — зовут меня тихо. — Не знаю, о чем ты думаешь, но ход этих мыслей мне не нравится.

— Мне тоже, — честно признаюсь я. — Мэл, ты сказал, что уйдешь, когда не будешь мне нужен. Что, если этого не случится? Я должна была стать твоим подобием, но ты хищник, а я по-прежнему жертва. И, похоже, хищником мне не бывать. Ты уйдешь, если поймешь это?

Перед тем, как ответить, он обнимает меня еще крепче, тянет на себя так, что я оказываюсь сверху. Так ему удобнее оглаживать меня ладонями со всех сторон, ласкать спину, ягодицы, ложбинку между ними. От прикосновений между бедрами чувствую, как все тело заливает горячая сладость. Что, опять? Но это не ответ, а я хочу знать. И потому приподнимаю голову, упрямо глядя ему в лицо, пусть для этого и приходится прикусить губу, чтоб в голове прояснилось.

— Не хищником, солнышко мое, — тихо поправляет он, вглядываясь мне в глаза. — Ты не хищник, ты охотница. А охотник может быть и тем, и другим: это его право и преимущество. Успокойся. Все правильно. Все своевременно, поверь. Я буду с тобой, пока буду тебе нужен. Потом уйду. Но это случится еще не скоро, маленькая моя. Расслабься…

Я закрываю глаза, повинуясь тихому спокойному голосу. Мое чудовище. Мой убийца. Моя любовь. Кому еще я могу довериться, если не тебе? Я и жива-то лишь потому, что ты так решил. Еще несколько минут, еще немного ласковых касаний, царапаний — и начинаю ловить воздух ртом, задыхаясь и скуля что-то бессвязное, чего и сама не могу разобрать. Отчетливо получается только его имя:

— Мэл… Мэл… Ох, Мэ-э-л…

И я готова все сделать сама: отдаться, растаять воском в его руках, — я в нетерпении трусь о его тело, прижимаясь и пытаясь то вдавиться сильнее, то отодвинуться и сесть, наконец, сверху, но смеющиеся губы закрывают мне рот, не позволяя говорить, потом приказывают повернуться. После первого раза я все еще мокрая и горячая, и теперь — знаю — все будет куда быстрее и жестче. Руки за голову, подбородком на подушку, вторую подушку под живот. Я только ерзаю в предвкушении, трусь грудью о шелковую простыню. Терпеть не могу это дурацкое скользкое белье, но сейчас — то, что надо. Слышу сзади тихий смешок. Раздвигаю ноги, упираясь коленями и поднимая зад — сама. Невозможно же терпеть. Что же ты делаешь, чудовище мое невыносимое.

— Значит, жертва? — горячо мурлыкают мне в ухо. — А разве плохо побыть жертвой, маленькая моя? Для разнообразия. Хочешь? Я бы не отказался от такой сладкой добычи…

— Да, — выстанываю в подушку. — Да скорее же!

— Не так, — обжигает дыханием поймавший меня хищник. — Скажи правильно. Так не просят.

— Возьми, — прошу хрипло и беспомощно. — Я твоя. Твоя добыча. Бери. Делай, что хочешь. Только возьми. Прошу…

Руки на бедрах, жесткие пальцы сжимают, тянут. От толчка — резкого, сильного, жестокого — захлебываюсь вдохом и вскриком. Вот для чего подушка — вцепиться зубами и только всхлипывать, стонать и мычать. Боль мешается с удовольствием, и непонятно, что слаще: не будь ее — и наслаждение не заливало бы меня так сильно, полно и резко. Руки соскальзывают с затылка, я стискиваю подушку, обнимаю ее, прижимаясь — и опять подаюсь назад, к своему мучителю. Навязанный ритм ловится быстро, тело само подсказывает, как надо, чтобы смешать боль и наслаждение в правильной пропорции. Зато когда получается, голову сносит совершенно.

— Да, маленькая, — шепчет мне в ухо его голос, ловя промежутки между моими же криками. — Вот так, правильно. Хорошая добыча, послушная. Ты же этого хотела? Моя. Никому не отдам. Моя… моя… моя…

Прижимаясь всем телом и снова отталкиваясь, он берет меня так, что в глазах темнеет, и я думаю только о том, как не потерять сознание, не соскользнуть в черную бездну невыносимого экстаза. Всхлипываю, потому что на крики уже нет сил, лицо заливают слезы, тут же впитывающиеся в подушку. И на пике, когда уже только и могу, что беспомощно хныкать, чувствуя себя одним комком оголенных нервов и удовольствия, сквозь шум в ушах снова слышу тихо и четко:

— Никогда. Во мне. Не сомневайся. Ты моя. Навсегда. Моя…

После этого ничего уже нет — и быть не может. Сознание все-таки не выдерживает. Но черная бездна, куда я лечу, оказывается горячей, пронизанной сладостью, горечью, запахом миндаля, вина и его кожи — и совсем не страшной. В нее хочется падать вечно, задыхаясь от счастья.

Конечно, не получается. В себя я прихожу, лежа головой на его коленях. Открываю глаза медленно и с опаской, с трудом понимая, на каком я свете. Он смотрит на меня спокойно и внимательно, все так же мерцает серебро глаз. Слова ни к чему. Что тут можно сказать? Что тут можно сделать? Удостоверившись, что пришла в себя, он осторожно снимает мою голову с колен, поднимается и уходит. Я жду — молча. Вернувшись, он ложится рядом, но не касаясь меня. И это правильно. Я сама чувствую, что сейчас прикоснуться друг к другу было бы невыносимо больно. И еще какое-то время мы просто лежим рядом, пока я незаметно не проваливаюсь теперь уже в обычный сон, где кружатся листы отчета и лорд-канцлер танцует на столе в библиотеке с главным архивариусом. Какие дни — такие сны, понятное дело.

А утром мы просыпаемся, как и всегда, в обнимку. Он осведомляется, помню ли я об обещании послать отчет к демонам на денек. Я помню. И мы на весь день едем к Фаргальским водопадам на пикник, пьем вино, едим жареное на углях мясо и смеемся. Все, как обычно. Все правильно. Все… своевременно.

Двери

Этим вечером город сияет огнями фонарей, праздничными гирляндами и транспарантами. Здесь, в центре, даже глубокой ночью не замирает жизнь. Но сегодня веселье нарочитое, вымученное, как лихорадочный румянец на скулах смертельно больного. Со стен домов, витрин и вывесок смотрит плакат — худощавый человек с холодными глазами фанатика, одетый в черный военный мундир. Я иду по влажной от недавнего дождя улице. Плакаты сверлят мне спину буравчиками зрачков. Он взял власть позавчера, и за эти двое суток, днем и ночью, были арестованы почти все мои друзья. Мне же удалось покинуть дом чудом, случайно ускользнув от ищеек. Но я не обманываюсь. Это ненадолго. Я устал. Я иду по испуганному, покорно веселящемуся городу, уже чувствуя их за спиной. Я прощаюсь с его улицами и площадями, зная, что уже завтра, возможно, буду мертв. Мимо проплывают светящиеся витрины, слепые, аккуратно прикрытые плотными шторами окна домов, настороженно-окаменевшие лица. Вот одна из вывесок — кондитерская. За излучающей теплый золотистый свет стеклянной дверью — нарядный магазинчик, и я захожу туда погреться. Не все ли равно, где меня возьмут?

Проходя в дверь, вдруг вспоминаю нечто из далекого, уютного времени — бредовую философию моего друга Иржи. Худой, с точеным профилем и музыкальными пальцами, вечно встрепанный, Иржи сидел на продавленном диване в своей набитой книгами гостиной и, прихлебывая из огромной керамической чашки кофе, возбужденно излагал очередную безумную теорию. На этот раз — о множественности миров. Все они пронизаны, по его словам, незримой связью и доступны для проникновения. «Беда в том, — говорил Иржи, — что люди не знают, где и как открыть нужную дверь. Дверь, за которой может оказаться все, что угодно», — добавлял он.

За этой дверью всего лишь кондитерская, но это, скорее всего, одно из моих последних воспоминаний, и, заходя, я чувствую щемящее, тревожное чувство, словно совершается нечто непонятное, но очень важное. Иржи взяли одним из первых. Он писал слишком хорошие стихи и статьи. Он никогда не знал ни страха, ни подлости. Бедный Иржи. Я хорошо понимаю, что даже если он еще жив, тюрьма быстро убьет его. Подхожу к витрине с пирожными и снова вспоминаю: «Никто не знает, что и как может оказаться ключом, но дверь откроется для любого, угадавшего секрет». Ох, сумасшедший Иржи…

В магазинчике тепло и уютно. Я бездумно разглядываю кружевные скатерти на низких круглых столиках у окна, горшочки с фиалками на подоконнике, матовое стекло плафонов. На витрине, кроме масляно блестящих корзиночек и эклеров, странные пирожные: на вафельной пластинке маленькая избушка, искусно сложенная из брусочков песочного печенья, покрытых кремом и сухарной крошкой. Перед избушкой — лужица зеленого крема, через которую переброшен мостик, тоже из печенья. Очень необычные пирожные, штучной работы, и мое внимание невольно задерживается на них. А подняв голову, я холодею, встречая взгляд продавщицы, немолодой женщины в белоснежных, туго накрахмаленных чепце и переднике. Эти глаза не могут принадлежать человеку: они бездонно-темные и затягивают, как омут. Я едва не теряю сознание, глядя в них.

Сухим, абсолютно безжизненным голосом она произносит:

— Вам, кажется, понравилась наша избушка.

И тут я с пугающей ясностью понимаю: вот же она, дверь… Это знание приходит само по себе, абсурдное, но не подлежащее сомнению, и я точно знаю, что делать дальше, ничего, впрочем, не понимая. Мои губы сами по себе произносят:

— В пруду не хватает лягушек.

— Они есть, — тем же мертвым голосом возражает продавщица. — Купите и взгляните сами.

Я лезу в карман и выгребаю все, что там лежало — семь одинаковых блестящих монеток. Так. Эклер стоит две… На ценнике перед избушкой — цифра пять. И мне больше не нужны деньги.

— Один эклер и избушку, пожалуйста, — шевелятся мои губы.

В этот момент меня трогают за плечо. Воздух вокруг сгущается, как сироп, и я медленно поворачиваюсь. Передо мной Альберт — я помню его у по сходкам у Иржи — яркий, шумный бородач с глубоким баритоном. Журналист, кажется… Бледен, глаза испуганные.

— Они уже здесь, — шепчет он. — Беги. Пришли за тобой.

Я с трудом понимаю, что он говорит, потом улыбаюсь ему так же механически, как мне — продавщица.

— Именно это я и делаю. Сейчас меня здесь не будет.

В глазах Альберта немой вопрос. Я вдруг обнаруживаю, что держу пирожное в руках и совершенно не управляю тем, что делаю. Мертвенно улыбаюсь продавщице, и она оскаливается в ответ.

— Посмотри, какая прелесть, — говорю я еще сильнее побледневшему Альберту чужим скрипучим голосом. — Попробуй. И ты тоже уйдешь отсюда.

Альберт отшатывается. Я подношу избушку к глазам и вглядываюсь в тусклые леденцовые окна. Они, как глаза продавщицы, начинают расти, затягивать меня. Все вокруг темнеет, сливается в неясные пятна и кружится, кружится, кружится…

А потом я вижу ветхую, покосившуюся избу с провалами черных слепых окон, перекошенной дверью и потрескавшимися бревнами, заросшими противным серо-зеленым мхом. Оборачиваюсь. За моей спиной топкое даже на вид болото, покрытое липкой ряской. Через него перекинут полуразвалившийся мостик из гнилых, позеленевших, скользких бревен, с покоробленными, когда-то резными перилами. Я делаю шаг от избы. Передо мной, прямо из травы, вырастает тропинка, и я иду по ней. Иду, как я откуда-то знаю, к городу, оставляя за спиной громкое ехидное кваканье лягушек.

Какой этот город? Странный. Узкие извилистые улицы, старинные и просто старые дома. Кружевные кованые фонари на высоких ножках бросают на каменную мостовую тусклые желтые пятна. По ночам никто не выходит из домов наружу — боятся монстров. Я их еще не видел. Так же, как и раньше, я просто знаю. Знаю, что монстры живут за рекой, а сюда наведываются по ночам. Знаю, что появились они недавно, почти неуязвимы и убивают, почему-то, не всех. Говорят, что жертва сама идет им навстречу, как завороженная.

Бреду по улице без направления и цели. Сейчас ночь, но я почему-то нисколько не боюсь. Местные, те сидят дома. Вскоре меня догоняют, шагая по выщербленной мостовой уверенной тяжелой поступью, трое. Кожаные куртки с металлическими накладками, тяжелые алебарды, холодные глаза. Городская стража. Знаю, что кому-то из стражи, дежурящей по ночам, удалось убить монстра. Может быть, именно этим. Глядя на них, я бы в это поверил. Проходят, подозрительно глянув на меня. Я не знаю здесь никого. Иржи, Альберт, другие — все остались далеко. Я просто иду, сам не зная куда, пока впереди, где-то в лабиринте тесных темных улочек, не раздается крик.

Я не ускоряю шага, зная, что не успею, но и не опоздаю. Странно, но бывает и так. Из темноты на меня вылетает огромная тень и, едва не сбив с ног, скрывается за поворотом гибкими длинными прыжками. Зато с ног меня сбивают двое из стражи, бегущие за тенью, и я только тогда понимаю, что это было. Поднимаясь на ноги, делаю еще шаг. Под фонарем, в зыбкой лужице света, лежат двое, и то, что я принимаю за черную тень, расползается все дальше. Один — в кожаной куртке стражника, кровь еще хлещет из разорванного горла. Другой… Белое лицо, короткая черная борода, странно знакомые черты — Альберт! Я наклоняюсь, и он шепчет:

— Возвращайся…

Пытаться помочь бесполезно, жизни в нем — на несколько слов. И он шепчет, сам все понимая:

— Иржи, помнишь, говорил… Все связано… Монстры здесь, а там он, в мундире… Убей… Монстры…

Я слушаю, холодно и отрешенно, а он говорит все тише, и при каждом слове кровь толчками выплескивается из черной раны на животе, а в просвете распоротой куртки — клубок сизых внутренностей.

— Я за тобой. Ты должен убить. Не здесь, там… Может, Иржи еще жив, тогда…

Он не договаривает, сползая по стене. Я ухожу, не оглядываясь.

Возле избы так же сыро, и во всю глотку вопят лягушки. Мха как будто прибавилось, а мост почти рухнул. Я подхожу и бездумно разглядываю омерзительную ряску на поверхности пруда, потом оборачиваюсь на шорох за спиной. Там, почесывая голую волосатую грудь, стоит нечто, весьма похожее на человека, но с короткими, в ладонь длиной, потрескавшимися рожками, острыми ушами и, от уха до уха, пастью, из углов которой торчат желтые тупые клыки. Молча смотрю на существо: ни любопытства, ни страха. Оно презрительно меряет меня взглядом желтых глаз с вертикальными зрачками, а потом тычет указательным пальцем с толстым обломанным когтем в сторону избушки и, сплюнув на траву, уходит за угол, сутулясь и волоча ноги.

Я поднимаюсь по крыльцу, едва не провалившись на гнилых досках, и тянусь к позеленевшей дверной ручке. Тут же меня охватывает знакомое чувство липкой замедленности происходящего. С трудом открываю скрипучую, едва держащуюся на петлях дверь. За ней — вязкая, черная, мерно колышущаяся, плотная пустота, в которую меня и затягивает, как в воронку.

Открываю глаза я в знакомом магазинчике, у ярко освещенного прилавка с пирожными. Но избушек из печенья уже нет. Поворачиваюсь к продавщице и натыкаюсь на тупой сонный взгляд, похожий на взгляд мороженой рыбы. Пожалуй, спрашивать ее бесполезно. Все. Дверь закрылась. С чувством спокойной обреченности я иду к двери, мимолетно завидуя оставшемуся на узкой улочке странного города Альберту, для которого все уже закончилось.

На этой улице, сразу за стеклянными дверями, на чисто вымытых низеньких мраморных ступеньках меня уже ждут. Их двое. Цепкие внимательные взгляды. Одинаковые короткие стрижки. Длинные темные плащи военного покроя. Они профессионально вежливы. Чувствую твердые пальцы на локте и вдруг замечаю что-то у себя в руке. Эклер… Эклер за пару блестящих монет, названия которых я то ли не знаю, то ли не помню. Двое тоже смотрят на пирожное и даже улыбаются одинаково. А за их спинами очередной плакат, блестящий полоской еще не высохшего клея. И тогда я срываюсь.

Я вижу тонкий изящный профиль Иржи, запускающего пальцы в растрепанные вихры, читающего свои новые стихи, размахивая пустой чашкой, и хохочущего над очередным выступлением черных мундиров. И представляю это лицо окровавленным, разбитым, бессмысленно мертвым. Я думаю об Альберте, бежавшем отсюда и нашедшем смерть под уличным фонарем неизвестного города. О других: взятых на улице и ставших смертельной ловушкой квартирах; о расстрелянных и растоптанных; о тех, кто еще только ждет, сидя в своих холодных, потерявших уют домах, ждет вежливого спокойного стука в дверь.

И меня охватывает такая ледяная безудержная ярость, что, будь на месте этих двоих человек с плаката, я, наверное, вцепился бы ему в глотку не хуже монстра, убившего Альберта и неизвестного стражника.

И тот, что держал меня за локоть, почуяв неладное, дергается, его свободная рука странно медленно ползет под плащ. Но я уже размазываю по его исказившемуся лицу эклер и, оттолкнув второго, прыгаю за угол. И я бегу, чувствуя, как неумолимая сила выдирает меня из этого бытия. И борюсь, не желая этого, изо всех сил. Зная, что должен остаться ради Иржи, ради испуганного города и человека в мундире, которого ненавижу всем существом. И зная, что погибну, растворюсь, исчезну, как только проснусь…

Он открыл глаза, бездумно уставившись в белоснежную лепнину потолка, и еще несколько минут лежал неподвижно, с трудом осознавая реальность. Снова этот сон. Такой яркий, наполненный красками, звуками, запахами… Пропитанный насквозь чужим страхом и отчаянием, потому что человек, который ему снился, которым он был во сне — это совершенно точно был кто-то другой. Дядюшка Якоб, склонный к мистицизму, наверняка сказал бы что-то о родстве душ и прошлых жизнях. Но какая прошлая жизнь, если это его город? Родные улицы, кофейня госпожи Марты… Что за бред. Если сон, то почему он возвращается снова и снова?

Он встал, с раздражением вытер ладонью влажный от пота лоб. Нервы лечить надо — только и всего. Экзамены вас вымотали, друг мой. Экзамены и до сих пор не сделанный выбор.

Как был, полуголый, в одних тонких кальсонах, он шагнул к столику, посмотрел на два конверта. Нераспечатанных: ему не нужно было вскрывать плотную бумагу, чтобы узнать содержимое. Зато почему-то казалось, что если он вскроет какой-то конверт первым, то тем самым сделает выбор. Чушь какая, суеверие… Но он медлил. Один — светло-зеленый, с ярким, отлично пропечатанным гербом Университета. Книга, глобус, колба… Второй — такой же светлый, но серый, со скрещенными мечами, увитыми серебристым лавром. Высшая военная академия.

Он положил ладонь на конверты, замерев, глубоко вдохнув и осторожно выдохнув душистый от букета сирени на столике воздух. Надо решать. Все равно придется. Кем же он был в этом глупом сне — вот интересно. Хруст под пальцами — лень идти в кабинет за ножом для бумаги. Он вскрыл оба конверта, не глядя на них, по-детски прячась от самого себя и глупого, детского же страха. Бросил на столик два листа бумаги — попробуй угадай, какой был первым. «Никто не знает, что может оказаться ключом», — неслышно отозвалось внутри. Глупость! Бред! Если есть дверь — ее можно открыть и без ключа. Выбить, взломать — хватило бы решимости. Только слабые ждут, пока им откроют, а жизнь любит сильных, тех, кто сам открывает запертые кем-то двери.

Он взял оба листа, уже зная, что сделал выбор. Сам, без дурацких примет и суеверий. Стало легко и радостно. Какая разница, кем был этот человек во сне? Загнанный зверь за минуту до выстрела охотника. Неудачник. Главное, что теперь он вспомнил лицо на плакате. Просто оно постарело, заострилось, в углах глаз и рта легли глубокие морщины, но это совершенно точно было то самое лицо, что смотрело на него из зеркала прямо сейчас.

Мелкая

— Мы же просто пошутили… Пошутили! Пашка вечно таскался с мистической дрянью: то ловцы снов, то руны, то бубны шаманские. В этот раз притащил книгу. Даже не старинную, дешевку в мягкой обложке. И весь вечер, пока ребята пиво хлестали, нес хрень про ритуалы, древних богов, чудовищ, которых порождает сон разума. Достал всех, в общем. А мелкая, сеструха его, таскалась за нами хвостом, под ногами путалась. Потом и Пашка напился. И кто-то предложил провести ритуал. Вот прямо тут и сейчас! А чего? Море, дача, пива — залейся. И девственница есть, ага. Да что мы, уроды, проверять? Ей же тринадцать! Было. Уложили на стол в беседке, сделали рожи постные, а Пашка прочел из книги какую-то галиматью, что и на трезвую не выговоришь. И все! Потом поперлись купаться. Ночь, луна, прикольно. Не знаю я, кто заметил, что мелкой нет. Да не знаю! Нет, не Пашка. Он после ритуала отрубился. А она потащилась. И все время на глазах была, мы же не сволочи, никто бы ее не тронул. Это же Пашкина сестра. Я бы сам за нее любому башку оторвал. Потом смотрим — нет ее. И началось…

Спасатели приехали, следом менты, Пашкины родители. Судорога в воде. Да не кричала она! А может, и не слышали. Орали, песни пели. Как Пашкина мать на нас смотрела — не дай бог такой взгляд увидеть. Через две недели, уже в городе, я узнал про Пашку. Что он на той даче повесился. На девятый день, после поминок. Урод, хоть бы родаков пожалел. Хотя, может, и правильно. Потому что погиб Серега. Поскользнулся в ванне и разбил голову. А Витьку током долбануло, он розетку чинил. Сто раз чинил — и ничего. Олег консервным ножом порезался. Врачи только руками развели — стремительный сепсис. Несчастные случаи, да. Хотя Толян вот с балкона кинулся. На глазах у всего двора. И ведь не пил в тот день.

А теперь моя очередь. Точно моя. Она приходит каждую ночь. Просто стоит и смотрит. Дачные шмотки, феньки бисерные… А за ней клубится такое! И ждет… Мелкая, прости нас. Мы же просто пошутили. Мелкая…

— Сестра, возьмите карточку. Да, в одиночную…

Золотой лист

Огонь в камине пылает жарко и весело, рассыпая золото искр, хрустя сухими ветками, словно пес косточками. Языки пламени облизывают каменные стенки, пробуя их то ли на прочность, то ли просто на вкус, выглядывают в комнату, тянутся к сложенным на полу у камина дровам. Но не достают их и прячутся обратно, в уютную тесноту раскаленных, пышущих жаром стенок. А за высоким узким окном вот уже который час льет дождь. От этого в комнате особенно уютно, хочется кинуть на диван плед, налить вина, взять толстую старинную книгу и медленно, лениво перелистывать страницы с чуть поблекшими миниатюрами, пробегая взглядом давно знакомые стихи.

Был бы с той стороны рамы, непременно так бы и поступил… Но люди — невыносимо хлопотные существа. Из-за них и я не могу попасть домой, к собственному очагу, в котором огонь уж точно не хуже, а может, и получше. Лежи теперь на мокрой скользкой ветке, распластавшись, повторяя все ее изгибы и изо всех сил сливаясь чешуей с пестрыми осенними листьями… И сколько еще так мокнуть — совершенно неизвестно!

* * *

Человек у камина зябко повел плечами. Нервно размял пальцы, повертел залетевший в окно с порывом холодного ветра сухой листик. Сунул его в огонь и несколько мгновений мрачно смотрел, как вспыхивает золотой комочек, рассыпаясь крупинками пепла. Встал с низенькой скамеечки и успел сделать только пару шагов к столу, когда дверь, словно от порыва ветра, резко открылась. И сразу же напряжение покинуло закаменевшие плечи, так что следующий шаг, навстречу вошедшему, получился плавным, хищным…

— Ну, здравствуй.

Тот лишь молча склоняет голову. Снимает потертую шляпу, с которой течет ручьем, скидывает на скамью у стены мокрую тряпку плаща. Он выглядит на несколько лет моложе хозяина дома, только-только пробиваются усы, такие же рыжие, как встрепанные короткие вихры, а голубые глаза из-под золотистых загнутых на концах ресниц глядят яростно, ненавидяще. Шагнув к столу, он опирается на него ладонями и замирает.

— Так и будешь молчать?

— Не буду, — нехорошо усмехается рыжий. Его сшитая не по моде и изрядно поношенная куртка, промокнув, выглядит совсем жалко. — Поговорим?

— Поговорим, — откликается хозяин дома. — Иди к огню, обсохни.

— Может, еще и спиной к тебе повернуться?

— Не глупи, — раздосадованно отзывается тот, первый. — Что я тебе сделаю?

— Ничего, — неожиданно соглашается рыжий. — Пока бумаги у меня — ничего не сделаешь. Кстати, показать? Или на слово поверишь?

— Отчего же нет? — улыбается первый, улыбка словно освещает красивое лицо изнутри, делая его поразительно искренним. — Тебе — поверю. Всё принес?

— Половину, — злорадно сообщает рыжий. — А другая у надежного человека. На случай, если я не вернусь…

На мгновение в комнате становится совсем тихо, только камин продолжает трещать, но хруст веток не веселый, а тревожный. Потом тот, что немного старше, качает головой, делает шаг назад от разделяющего их стола и снова садится на скамейку у камина, удобно вытянув ноги. Длинные темные пряди падают по обе стороны лица, обрамляя высокие скулы. У него породистый нос с горбинкой и красивой лепки подбородок с обаятельной ямочкой. На вишневом бархатном камзоле тускло поблескивают золотые пуговицы с герцогской короной.

— Зачем ты так? Мы ведь когда-то дружили. Я пришел договориться.

— Мы дружили, пока ты не соблазнил мою невесту, — выплевывает слова рыжий. — Неужели тебе не хватало девушек? Ты же знал, что она дала клятву мне! Почему? Почему именно та, которую любил я?

— Долго ждал, чтобы пожаловаться? А тебе никогда не приходило в голову, что твоя персона отнюдь не центр мироздания? — интересуется щеголь совершенно спокойно, и только пальцы, унизанные дорогими перстнями, нервно теребят золотой галун на поле камзола. — И что именно эта девушка не только якобы твоя невеста, но и наследница королевства. Пусть королевство и невелико, но даже такие на дороге не валяются, знаешь ли. Не все умеют жить как птицы, кормясь песнями и мечтами.

— Какая же ты мразь! — беспомощно выдыхает рыжий. — Она тебе даже не нужна? Только ее корона? Так соблазнял бы сразу королеву — зачем ждать?

— Отличная мысль! И как она мне самому в голову не пришла?

Теперь в голосе хозяина дома слышится издевка.

— Одна беда, королева для этого слишком умна. Оказаться в ее постели — еще куда ни шло, но на большее и рассчитывать не стоит. Дочка — совсем другое дело. А вообще, только поэт мог всерьез рассчитывать на то, что детские клятвы что-то значат.

— Я тебе не позволю, — тихо, но твердо говорит рыжий. — Если королева узнает, что ты торгуешь ее секретами, тебе плаха милостью покажется.

— Свет небесный! А как ты думаешь, почему я здесь? Повидаться со старым приятелем? Не знаю, как ты раскопал эту помойку — удача дураков любит — но давай уже договариваться, мой старый друг. Только не говори, что тебе ничего не нужно. Иначе ты пришел бы не сюда, а к нашей венценосной крёстной.

— Хорошо, — тускло соглашается рыжий. — Вот мое условие. Ты немедленно уезжаешь. А я молчу про бумаги. Пока я жив, их никто не найдет. Но если ты уедешь, а меня завтра прирежут в подворотне, бумаги окажутся у королевы куда раньше, чем ты на городской заставе.

И снова в комнате наступает тишина. Хозяин дома берет пару поленьев и, повернувшись к камину, кладет их в огонь, потом ворошит уже прогоревшие угли. Золотой перстень с крупным сапфиром блестит и переливается в отблесках огня.

— Так что? — первым не выдерживает рыжий.

— Не пойдет, — спокойно откликается собеседник. — А если завтра тебя прирежут без моего участия? У крестной руки длинные, она меня издалека достанет. Предлагаю другой выход. Ты отдаешь мне бумаги и больше никогда в жизни ни в чем не нуждаешься. Хочешь — пой песни здесь, хочешь — поезжай к императорскому двору. Я же знаю, ты всегда об этом мечтал. Ну сам подумай, кто тебе позволит жениться на принцессе? Вы уже не дети, чтобы играть в жениха и невесту. Я — другое дело. У меня титул, земли, родня…

— Ты же ее не любишь…

Хозяин дома снисходительно усмехается.

— Позволь открыть тебе страшную тайну. Чтобы стать королем, вовсе не обязательно любить свою будущую жену. Вполне достаточно, чтобы она меня любила. Я женюсь на нашей подружке по детским играм, буду холить ее и лелеять, исполнять все ее сокровенные желания и некоторые капризы. А потом она родит мне детей и будет счастлива, став королевой по титулу и привилегиям, но не по обязанностям. А что можешь дать ей ты? Несколько сладких ночей и позор на всю жизнь, если это откроется? Или будешь мучить девочку своей так называемой любовью?

— Хорошо же ты обо мне думаешь, — горько отзывается рыжий. — Поэт, значит, дурак? Я об этом думал куда больше тебя. Пусть она не будет моей. Но и твоей — тоже. У тебя же сердце змеиное, ты и любить-то не умеешь. А она когда-нибудь найдет хорошего мужа и будет счастлива.

— Так мы не договоримся. Я никуда не поеду, пока бумаги могут в любой момент попасть к королеве. Или прикажешь охрану к тебе приставить? А заодно лекарей. И священников, чтобы молились за твое здоровье. Вдруг ты отравишься тухлой колбасой, а твой человек решит, что это моя работа?

— Колбасой — не отравлюсь, — глядя сопернику в глаза отвечает рыжий. — Но насчет яда ты верно догадался… Не хочешь уезжать — дело твое! У тебя тут вино есть?

— Ты что задумал? — слегка растерянно интересуется щеголь. — Есть, конечно…

— Неси. И пару бокалов. А еще перо, чернила и бумагу. Ну, давай!

Глаза рыжего лихорадочно блестят. Отойдя от стола, он присаживается на лавку, где лежит мокрый скомканный плащ, и сцепляет на коленях побелевшие пальцы. Пожав плечами, хозяин дома выходит из комнаты…

* * *

Я осторожно меняю позу — тело совсем затекло — и снова приникаю к ветке. Так и прирасти к этому дереву можно… Дождь из ливня превратился в мелкую нудную морось, капли стекают по чешуе, перепонкам лап, сложенным крыльям. Я шевелю ушами и хвостом, чтобы хоть немного их согреть… Ну, сколько можно? Было бы на улице тепло, я бы здесь хоть весь день лежал. Хочу домой. К очагу, подогретому вину и пледу, свернутому в удобное гнездо. И чтобы за ухом чесали… Кстати, о вине. А вот и оно! Я снова превращаюсь в сплошные глаза и уши, забывая про мерзкий дождь…

* * *

— Вот! Теперь, будь любезен, объясни, что родилось в твоем поэтическом воображении.

Он ставит на стол пузатую бутылочку с длинным узким горлышком, пару хрустальных бокалов, письменный прибор. Быстро откупоривает бутылку. По комнате плывет густой аромат. Вино пахнет горьковатой летней листвой, яблоками и цветами. Этим запахом хочется дышать, он зовет смеяться и петь, кружиться в танце и целовать сладкие от земляничного сока губы, заглядывая в шальные от смущения и счастья глаза…

— «Золотой лист» в охотничьем домике? Неплохо живешь…

— Ты мог бы не хуже, — парирует собеседник. — Долго ждать прикажешь?

— Недолго, — кривит губы рыжий. — Наливай в бокалы. А потом в один брось это.

Маленький стеклянный флакон падает на стол. Несколько мгновений хозяин дома смотрит на него, потом пожимает плечами.

— Ладно, поиграем. Считай, что мне любопытно.

Несколько прозрачных крупинок, похожих на крупную соль, растворяются в вине мгновенно, не меняя ни цвета, ни запаха. Рыжий, подавшись вперед, смотрит на это, и в голубых глазах стынет ледяная тоска.

— Дальше что?

— Дальше?

Рыжий вздрагивает от оклика.

— Дальше — вот!

Расстегнув облезлые позолоченные крючки куртки, он достает несколько сложенных вместе мятых листов бумаги.

— Это моя ставка. Все, что у меня есть. Никаких копий, никакого человека… Клянусь. Богом, честью и ее жизнью. А ты сейчас напишешь ей письмо. Что ты ее не любишь, что ты хотел жениться на ней ради короны… Сам сообразишь, как и что написать, чтобы она больше слышать о тебе не хотела…

— Интересно… — тянет щеголь. — Значит, обычная дуэль на ядах тебя не устраивает? Решил подстраховаться? Хорошо, допустим, я тебе поверю, что бумаг больше нигде нет. С тебя как раз станется. Только вот незадача, играть, даже с таким ставками, я не буду. Один шанс из двух — для меня маловато…

— Будешь, — уверенно говорит рыжий. Запустив руку в мокрую груду плаща, он достает оттуда нарядный, отделанный перламутром пистолет и направляет на собеседника. Глаза того расширяются.

— Либо ты будешь играть по моим правилам, либо я тебя просто пристрелю. Королева меня простит. А она… Тоже простит когда-нибудь… Ей только кажется, что она тебя любит. Ядовитых гадин любить нельзя.

— Надо же, — с тихой злостью говорит хозяин дома. — Зубки прорезались? А я ведь хотел приказать, чтобы тебя у дома встретили. Болван! Вспомнил старое, размяк, пожалел дуралея… Тебя же просто используют, как ты не понимаешь? Думаешь, я поверю, что ты сам нашел мои письма, раздобыл яд и эту игрушку?

— Пиши, — напоминает рыжий.

Помедлив, щеголь садится к столу. Перо раздраженно скрипит по бумаге, оставляя брызги чернил. Палец рыжего на курке белеет, но тяжелый пистолет не дрожит. Дождавшись, пока на листе появится размашистая подпись, рыжий встает и шагает к столу, встав напротив сидящего.

— Вот интересно, — цедит сквозь зубы тот, швыряя перо на стол. — Что тебе мешает меня теперь попросту пристрелить? Кишка тонка?

— Ты в судьбу веришь?

— Я в себя верю! — огрызается щеголь, откидываясь на спинку стула. — И избавь меня от патетики.

— Ладно, избавлю, — неожиданно грустно улыбается рыжий. — А я вот верю. И правила у нас будут простые. Ты отвернешься, я поменяю бокалы. Ты выберешь первый. И мы выпьем за старую дружбу. Или за нее. Как захочешь! И если тебе повезет — значит, судьба. А вот если нет, мне пригодится это письмо, чтобы она о тебе не плакала.

Первые начальные ноты запаха улеглись, растворившись в дождливой свежести, веющей из окна, и теперь аромат вина раскрывает ноты сердца. В комнате пахнет ягодами, полынью, чуть-чуть дымом. Хотя последнее — скорее от камина. Дождь совсем перестал; сквозь тугую, хоть и пожелтевшую, листву пробиваются лучи заката. Закусив губу, хозяин дома резко отворачивается. Тут же левая рука гостя ныряет под манжет правой, держащей пистолет. Рыжий что-то торопливо бросает в оба бокала, а потом чуть-чуть сдвигает их с места. Мгновенная муть за тонкой радужной оболочкой, и сразу же золото вина опять светлеет, мягко переливаясь в лучах, падающих из окна.

— Все. Выбирай.

Человек в вишневом камзоле медленно поворачивается, не глядя берет ближайший. Пальцы плотно обхватывают тонкое стекло, кисть едва заметно подрагивает.

— Шаг назад, — спокойно предупреждает рыжий. — И не вздумай бросить — с такого расстояния даже я не промахнусь.

Взяв второй бокал, он медленно подносит его к губам, следя за противником. Тот отвечает тем же. Губы их прикасаются к стеклу одновременно. В три больших глотка щеголь глотает вино и яростно швыряет бокал об пол. Под тонкий жалобный звон осколки разлетаются по всей комнате. Рыжий цедит медленно, потом бережно ставит хрусталь обратно на стол. Двое замирают.

— Забавно, — говорит вдруг рыжий, устало опуская пистолет. — Третий раз в жизни пью «Золотой лист». И опять с тобой. А говорил, что не любишь его.

— А я и не люблю, — отзывается щеголь. — Как по мне, так он своей цены не стоит. Не поверишь, для тебя купил. Думал позвать в гости да поговорить начистоту. Поговорили…

— Поговорили… — эхом отзывается рыжий.

Пальцы в перстнях судорожно вцепляются в край стола. Хозяин дома поднимает выпученные в ужасе глаза, пытаясь что-то сказать, беззвучно, рыбой на суше, открывает рот и тяжело валится на пол. Тело выгибает судорога, и, коротко всхрипнув, он затихает. Уронив пистолет, рыжий опускается рядом на колени. По веснушчатому, словно сбрызнутому золотой краской лицу текут слезы.

— Прости. Прости. Прости… — навзрыд повторяет он, раскачиваясь над телом, слепо смотрящим в потолок.

Полено в камине громко трещит. Вздрогнув, рыжий вскакивает, старательно отводя глаза от лежащего, сгребает со стола бумаги и высохшее письмо, засовывает их обратно под куртку и, не взяв плащ, идет к двери. Едва перешагнув порог, он падает и бьется в судорогах, не видя, как стремительная тень прыгает с ветки в комнату через распахнутое окно. Того, как его бесцеремонно обшаривают длинные цепкие пальцы с острыми когтями, он тем более уже не чувствует. Голубые глаза на молниеносно бледнеющем лице так же бессмысленно и безнадежно смотрят вверх, как и глаза оставшегося в комнате первого. А в воздухе медленно плывет последний шлейф запаха: мед, палые листья, мох и драконья кровь.

* * *

Очаг горит именно так, как надо: ровное тепло идет во все стороны, не опаляя, а согревая до самых костей промерзшее тело. Я разворачиваю крылья, подставляя их потоку горячего воздуха, поворачиваюсь то одной, то другой стороной. Потом, согревшись окончательно, просто перекатываюсь на живот, сворачиваясь клубком в складках огромного пледа из мягкой козьей шерсти. Пустой кубок из-под вина стоит рядом, от него резко и дурманно пахнет. Рука с ухоженными ноготками рассеянно чешет меня за ухом.

— Зачем? — лениво интересуюсь я, когда блаженство тепла, хмеля и ласки проникает в каждый уголок тела. — Герцога — понятно, а поэта — зачем? Он вам верил. Яд выпил, думая, что это как раз противоядие… Не жалко?

Вторая рука бросает последнюю бумагу в очаг, где уже догорает мятый комок. На низеньком лакированном столике лежит только письмо первого.

— Жалко. И того, и другого. Я же их крестная. Но свою дочь я жалею больше, малыш. Один разбил бы ей сердце, второй едва не украл корону. Если выбирать между наивным дурачком и умным негодяем, то лучше и не выбирать вовсе.

— И что теперь? Отдадите ей письмо?

— Посмотрим, по кому она будет больше тосковать. Уж лучше пусть плачет по этому бедному мальчику, чем по своему паршивцу-кузену. А весной приедет посольство, мою девочку ждут при императорском дворе. Все уже сговорено…

— Ваше величество…

— Что, малыш?

— А можно мне «Золотого листа»? Там, в охотничьем домике, я так и не попробовал…

— Можно, малыш… Прямо сейчас?

Оглянувшись на пустой кубок, я облизываюсь и решаю не жадничать. Не все людские привычки стоит перенимать.

— Завтра… Спать хочу…

— Спи, — соглашается мягкий голос, и руки подвигают мне под морду плед именно так, как я люблю. Сон приходит мягким ласковым теплом, разливающимся по всему телу: от ушей до самых кончиков крыльев и хвоста. А потом все крутится, проваливается, и я парю в бездонном синем небе, пахнущем солнцем, счастьем, руками королевы и «Золотым листом»…

Свет луны в твоих глазах

Плыл в теплом вечернем воздухе вкусный запах от жаровни, на которой вертел шампуры с крупными кусками ягнятины босоногий мальчишка, одетый только в потрепанные штаны. Рядом, на другой жаровне, шипели на плоских сковородах куски курицы, кипел в медной кастрюльке острый перцовый соус, доходя до готовности и заставляя морщиться от наворачивающихся слез тех, кто оказался слишком близко. Стучали о деревянные столы донышки кувшинов и глиняных стаканов, звенела медь, переходя из рук в руки и падая на стол, всплесками поднимался и опадал шум голосов, смеха, окликов. Харуза гуляла. В полнолуние харчевни всегда полнее обычного: лунный свет поможет добрести до дома даже тому, кто изрядно нагрузился дешевым фарсийским, дорогим суранским или крепчайшим, независимо от ценности лозы, арубийским. Желтое чинское, алое рушское, светло-зеленое ханумайское — в харчевнях Харузы подают вино со всех концов шахства, а шахство раскинулось на весь континент, от моря до моря, и встретить здесь, в столице, тоже можно кого угодно.

Этого, в темно-зеленом плаще, Фархад заметил сразу. Среди завсегдатаев недорогой харчевни юноша выделялся, как дорогой перстень, случайно попавший среди дешевых побрякушек рыночного разносчика: статью, легкой походкой, жестом ухоженной руки, откинувшей капюшон длинного просторного плаща. Правда, почти сразу парнишка накинул его снова, но Фархад успел заметить и блестящую прядь, выбившуюся из искусно заплетенных волос, и тонкий изящный профиль, и то, как неловко пришелец прячет кошелек, положив перед хозяином харчевни вызывающе блеснувшую желтым монету. Кто же показывает золото в таких местах? Да, на поясе кинжал, но издалека видно, что красавчик не из тех, кто переплавляет звон стали в звон золота, как изволил выразиться ир-Джайши в поэме «О мечах и розах». Проще говоря, он отнюдь не из тех, кто может защитить себя сам. И если на улице не ждет охрана…

Хозяин харчевни покачал головой, неуловимо быстро сгребая золото, сказал что-то — и юноша вскинул голову, дернул плечом, стиснул ладонями ворот плаща, кутаясь в него, словно повеяло холодом, а потом опустил голову и шагнул от стойки, даже не взглянув на харчевника. Побрел к выходу, глядя под ноги. Лучше бы смотрел по сторонам — туда, где из угла его провожали взгляды тройки оборванцев, уже час сидящих за одним-единственным кувшином.

Фархад вздохнул. Что ему за дело до богатого дурачка, которому не судьба добраться до дома, не расставшись с золотом? Явно не последнее отберут. Но хорошо, если просто сорвут кошелек и серьги, блеснувшие из-под капюшона. Вздумает закричать, сопротивляться — и лезвие войдет под сердце: мертвого обобрать проще.

Хлопнула дверь, за которой скрылся темно-зеленый плащ, а несколько мгновений спустя из шумной харчевни выскользнули те трое… Фархад еще раз вздохнул, смиряясь с тем, что вечер выдался неспокойный. Бросил на стол монетку за так и не съеденный плов, поправил перевязь ножей под легкой курткой. Да, обычно он в такие дела не вмешивался, но тут отчего-то стало жаль паренька.

На улице было тихо. Только огромная луна заливала мостовую и притихшие дома мягким светом, и от него ложились под ноги длинные тени, словно узоры в огромной чародейской книге. На перекрестке Фархад огляделся, ругая себя, что вышел слишком поздно — и тут же слева, в узком проулке, послышался крик.

Они, конечно, были там. И нужен им был не кошелек, потому что обычные грабители не ходят на охоту с прочной шелковой сетью: тонкой, незаметной под плащом или под курткой, мгновенно разворачивающейся в броске. Одного красавчик успел полоснуть: худой плешивый сангарец зажимал ладонью набухший кровью рукав. Молодец мальчишка! Но теперь он, опутанный сетью, бился на земле, а еще двое деловито стягивали веревки, пеленая парня по рукам и ногам.

Тот, кто баюкал раненую руку, успел поднять голову и удивленно глянуть, когда Фархад вышел из тени стены. А больше он ничего не успел — осел на мостовую с ножом в горле. И второй — тоже, ведь ножа у Фархада было два. А вот для третьего пришлось достать ятаган. Третий оказался хорош! Едва обернувшись, отпрыгнул в сторону, выдернул из ножен кривой клинок, хищно блеснувший в свете луны. Кто бы ни платил этому ловцу людей, деньги он отдавал не зря. Удар! Выпад! Обвод… И снова удар! Он был левшой, этот третий, умелым и опытным бойцом, а Фархад вовремя подумал, что надо бы взять живым, чтобы спросить… Но луна сегодня не благоволила третьему. Выпад — и сандалия на мягкой бесшумной подошве скользнула в луже крови. Фархад не успел отдернуть клинок — острие вошло в плоть с тихим хрустом — и сразу стало понятно, что на вопросы третий не ответит.

Хмыкнув, Фархад пожал плечами, подобрал ножи, вытер их и ятаган о плащ того, кто первым поймал горлом его нож. Подошел к притихшему пленнику и, примерившись, полоснул ятаганом от верха до низа кокона. Убрал оружие в ножны, чтоб не напугать, и сдернул обрезки веревок, услышав тихое ругательство. Освобожденный дернулся, сидя на мостовой, посмотрел ему в глаза снизу вверх, зло и недоуменно — и Фархад понял, что не зря испачкал клинки.

У неё и в самом деле было тонкое лицо с чеканными чертами урожденной харузки. Чистая, золотисто-смуглая кожа. Длинные ресницы — погибель сердец, брови, словно выписанные кистью, чуть припухшие губы. Глаза то ли синие, то ли зеленые — в темноте не разобрать. Пряди растрепавшихся волос вились смоляным шелком… Фархад усмехнулся, глядя прямо в настороженные глаза.

— Разве можно ходить без сопровождения мужчины в этой части города, да еще и золото показывать? Благодарите богов, что я успел вовремя.

— Благодарю богов и вас, достойный господин…

Не закончив, девушка закашлялась, вздохнула судорожно. Сплюнула на землю что-то темное. Фархад пригляделся: слюна окрашена то ли кровью, то ли чем-то темным. Неужели…

— Вы ранены?

Он шагнул вперед, опускаясь рядом на колено, но так, чтобы видеть обе стороны переулка. Девушка помотала головой.

— Нет… Они… что-то кинули мне в лицо — я вдохнула и…

— Пыльца синего лотоса, — отозвался Фархад, получше разглядев слизистый комочек. — Ничего страшного. Хотели затуманить вам рассудок, чтоб меньше сопротивлялись. Ее действие быстро проходит.

Про себя подумалось, что троица была не простыми грабителями. Синий лотос недешев. Но и такая красавица на рынке рабов будет стоить целое состояние. Или рассчитывали на выкуп от родных?

Осмотрев мостовую, Фархад подобрал отличной выделки кинжал, оброненный спасенной, подал девушке рукоятью вперед.

— Голова не кружится?

— Н-нет, — неуверенно сказала спасенная, на удивление привычным движением сунув кинжал в ножны и пытаясь подняться на ноги.

Получалось у нее это с трудом, но Фархад, разумеется, помог, с удовольствием вдохнув незнакомые дорогие благовония. Плащ остался на земле, и теперь было видно, что отбитая у разбойников добыча одета в рубашку и штаны из тонкого хлопка, новые, отлично сшитые. Забавно… Явно ребятки знали, за кем шли.

— Не знаю, как и благодарить вас, доблестный воин, — пробормотала девушка, делая шаг.

И, конечно, наступила в лужу крови, в которой уже виднелся один след. Отдернула ногу, вцепилась в плечо Фархада — замерла, странно всхлипнув. Почти сразу же качнулась в сторону, старательно отводя взгляд от тел на мостовой.

— Прости-ите, — шепнула, опустив голову.

Фархад, все еще не понимая, глянул вниз. Тела… Трое… Знает она их, что ли? Или только сейчас поняла, в какую переделку угодила? Бывает и такое…

— Простите, — чуть громче повторила спасенная. — Я… не могу… кровь…

Фархад, наконец-то сообразив, хмыкнул, протянул ладонь, за которую девчонка с явным облегчением уцепилась, и вывел из кровавых разводов на мостовой. Вот ведь… ножом владеет, но нежная. Такой ли гулять по трущобам с полными карманами — вон, как тянет вниз кошелек на поясе — и без охраны.

— Да благословит вас небо, — выдохнула она, оказавшись на чистом булыжнике.

Фархад остановился там, где лунные лучи падали свободно и ярко, бесцеремонно заглянул в лицо спасенной, оценил стремительно бледнеющую кожу и губы. То ли вдохнула лотоса больше, чем показалось, то ли ударилась, пока билась в сетях, но на ногах держится еле-еле. Кликнуть паланкин? Где его взять в таком месте?

— И что же мне с тобой делать? — подумал вслух Фархад, уже зная ответ.

— Мне так жаль… — пробормотала девушка. — Я живу на восточной стороне. Если вы мне поможете…

Точно, из высокородных: кто еще может позволить себе жилье в Восточной Харузе? Но добираться туда сейчас…

— Вряд ли я найду паланкин, — мягко сказал Фархад. — Только не здесь, да еще ночью. И пешком вы не дойдете.

Помолчал немного, чтобы высокородная глупышка все осознала, и продолжил спокойно и насколько мог равнодушно:

— В харчевне есть комнаты. Если вы мне доверяете, давайте вернемся туда. Переночуете, а утром я найду паланкин, если вам не станет лучше.

— Кажется, мне послали вас светлые боги, уважаемый, — попыталась улыбнуться девушка. — Доверяю ли я? Вы уже спасли мне жизнь…

В другое время Фархад непременно сказал бы, что это еще ничего не значит. Можно спасти жизнь, а через несколько минут сделать так, что спасенный проклянет спасителя… Но сейчас вести лишние разговоры не было времени. Так что он просто приобнял опирающуюся на него девушку за плечи и повел в харчевню, стараясь попадать в такт неровным шагам.

Хозяин, тот еще пройдоха, завидев их вместе, сделал удивленные глаза, но ключ от комнаты выдал сразу, почуяв, что можно поживиться если не от Фархада, то уж точно от высокородной госпожи. Лично проводил их до двери и осведомился, подать ли достойный ужин, а еще ему привезли совершенно особенное ханумайское, прекрасное, как первый поцелуй юности…

— Таз подай, чистую ветошь и кувшин теплой воды, — бесцеремонно прервал его Фархад. — А ужин и вино через пол-стражи.

Захлопнув перед толстым носом хозяина дверь, он помог девушке сесть на постель, осторожно стянул плащ. Тронул пальцем рукав тонкой рубашки, на глазах пропитывающийся кровью. Второе красное пятно расплывалось на боку. Значит, там, в переулке, Фархаду не показалось.

— Давайте-ка посмотрим, что тут у вас, — мягко сказал Фархад, гадая, не хлопнется ли высокородное чудо в беспамятство от вида крови. Но девчонка только покосилась на испачканную рубашку и решительно закатала рукав. Когда Фархад, забрав у слуги таз и кувшин, вернулся от двери обратно в комнату, оказалось, что все не так уж страшно. Тонкую смуглую кожу на предплечье пересекала пара глубоких царапин, и Фархад, намочив чистый мягкий лоскут, осторожно стер кровь. Глянул на упрямо сжатые губы и бледноватое все же лицо, ободряюще улыбнулся.

— Ничего страшного, — сказал негромко, смочив еще один лоскут и садясь рядом. — Вот, вытрите лицо. Как ваше имя, госпожа?

— Наргис, — отозвалась спасенная, без всякого жеманства вытирая мокрой тканью сначала лицо, а потом, приподняв край рубашки, и бок. — Наргис ир… — и запнулась.

Одернув рубашку, глянула смущенно, и Фархад усмехнулся:

— Не хотите — и не надо. Имени вполне достаточно. А я Фархад. Просто Фархад.

Склонив голову набок, Наргис рассматривала его удивительно яркими зелеными глазами, на смуглом лице сиявшими, куда там изумрудам. Улыбнулась, показав дивные ямочки на щеках, глаза еще ярче просияли изнутри, так что сердце Фархада стукнуло с перебоем, и он с удивлением понял, что затаил дыхание.

Нет, это все луна виновата. Подумаешь — красивая холеная девочка. Да, девочка, хотя на вид лет восемнадцать-двадцать. Потому что явно жизнь её только баловала и нежила: те, к кому она неласкова, не улыбаются незнакомцам так искренно, словно ничего плохого случиться просто не может.

— Представляю, что вы обо мне думаете, господин Фархад, — сказала вдруг Наргис с неожиданной серьезной простотой. — Богатая дурочка сунулась в опасное место, не понимая, чем все может обернуться. А теперь вот…

Она вздохнула, комкая в красивых длинных пальцах мокрый лоскут, и Фархад мельком заметил след от перстня на указательном пальце. Значит, наследница. И явно род из знатных, если побоялась, что родовую тамгу узнают даже в обычной харчевне. И даже не совсем дурочка, если хватило соображения снять перстень.

— Ничего я не думаю, — пожал плечами Фархад, забирая лоскут и тоже вытирая кровавый след на пальцах. — Мало ли что вам нужно было. Не везде можно послать слуг.

— Я искала… одного человека, — выдохнула Наргис, запрокидывая голову и очень внимательно глядя на трещины плохо мазаного потолка. — И вы правы, господин Фархад, слуг за ним посылать было нельзя. Да и самой пойти…

Она беспомощно пожала плечами, показавшись моложе и совершенно беззащитной. Фархад вздохнул. Что за мерзавец заставил девчонку гоняться за ним по таким местам? Интересно, родичи высокородного чуда знают, где её носит? Что ж ты такая глупышка, девочка?

— Вовсе не обязательно звать меня господином, — сказал он вместо этого вслух. — Я обычный наемник и бродяга, кормлюсь клинком. А этот человек хотя бы знает, что вы его ищете?

— Хороший вопрос, — сказала Наргис с усталой отстраненностью. — Знает, наверное. Он про меня все знает, только… Ладно, неважно. Его очень долго не было в городе, а расстались мы не слишком хорошо. И вот мне говорят, что он вернулся… Понимаете?

— Понимаю, — кивнул Фархад, вставая и открывая дверь хозяину, мнущемуся на пороге с подносом. — И вы, значит, кинулись его искать? Он живет неподалеку?

Наргис неопределенно пожала плечами, мельком глянув на поднос и снова принявшись изучать потолок. Потом будто нехотя разомкнула губы:

— Живет он в Старом городе, в гостинице. А здесь иногда бывает, именно в этой харчевне. Уж и не знаю, зачем. Вообще-то, он целитель. И маг.

Фархад невольно скривился, ставя поднос на стол у окна. Маги — подлейшие из людей. Точнее, беда в том, что обычных людей они считают за говорящий скот, а настоящими людьми — только себя. Похоже, красавица Наргис, несмотря на высокий род и звенящее в карманах золото, влипла куда сильнее, чем может представить. Интересно, кто ей этот маг? Неужели любовник?

Большинство магов, которых он встречал, были стариками, уродами или тем и другим вместе. Зачем красавцу идти в маги, у него и более приятные дела найдутся. Представить Наргис рядом со старым горбуном никак не выходило, хотя если колдун приворожил девчонку… Но зачем Фархаду чужие хлопоты?

Он тоже пожал плечами, спокойно сообщив:

— Не люблю магов, уж простите. Подлый они народ, все как один.

Повернулся, испытующе глянув на Наргис, ответившей вдруг лукавой усмешкой:

— Вот и он так говорит. Что магам верить нельзя, а ему — меньше всех.

И улыбнулась с такой щемящей нежностью, что даже до Фархада докатился всплеск тихой, уже привычной тоски пополам с не желающей сдаваться надеждой.

— Наргис, — сказал Фархад дрогнувшим от внезапной жалости голосом, — стоит ли он того? Если оставил тебя одну, если не желает показываться на глаза и заставляет бегать за собой, как…

— Собачонку, — спокойно закончила она, двигаясь от края кровати так, чтоб опереться спиной на стену. — Все я понимаю, господин Фархад. Только это неважно. Правда — неважно. Простите, что слишком много болтаю, устала что-то…

Странный у них разговор получался. Высокородная девушка звала его, якобы простого наемника, господином, а у Фархада вежливое обращение уже никак не хотело слетать с языка. Наргис… На местном языке — светлячок. И вправду светлячок: вон как глаза лучатся. И кожа золотистая, как драгоценное стекло лампы, наполненной изнутри сиянием чистейшего пламени. Ох, Наргис, свет очей моих, откуда же ты взялась такая, что и отпускать не хочется. А хочется поймать это пламя в ласковые ладони, да проверить — обожжет ли?

Словно догадавшись о его мыслях, девушка посмурнела, накинула на плечи тонкое покрывало с постели, кутаясь, будто озябла. Посмотрела в глаза Фархаду потухшим взглядом, потом и вовсе опустила глаза.

— Ты бы поела, — негромко сказал Фархад. — И глоток вина не помешает. Хозяин для такого случая нашел что-то получше обычной отравы.

Наргис старательно улыбнулась шутке, растягивая бледные губы, неуверенно кивнула. Пояснила тихо, по-прежнему не поднимая взгляд:

— Благодарю, я не голодна. Вот разве что вина… Немного.

— А много и не стоит, — согласился Фархад, придирчиво осматривая бутылку. Вроде сургуч на горлышке родной, печать не смазана. Хотя местные умельцы заправляют вино сонным зельем или еще какой дрянью с таким искусством, что нипочем не распознаешь, пока не отравишься. Ладно, придется проверить по-своему.

Он ножом вскрыл бутылку, плеснул вина в пару глиняных, на удивление чистых стаканов, пригубил, покатав на языке и прислушавшись к тому, что говорило чутье. Никакой опасностью вино не пахло и на вкус не отдавало. И неплохое, кстати.

Шагнув от стола и сев на кровать от Наргис на вполне приличном расстоянии, подал стакан, и девушка без тени сомнения поднесла его к губам. Вот ведь и вправду дитя наивное. А будь Фархад в сговоре с хозяином таверны? Внутри снова плеснуло злостью на неизвестного мага, из-за которого этот светлячок зеленоглазый того и гляди вляпается в какое-нибудь дерьмо по-настоящему.

— Вкусно, — отстраненно проговорила Наргис, делая еще глоток с трудом, будто у неё ком в горле стоит. — Благодарю, господин Фархад. Мне очень неловко пользоваться вашим великодушием и причинять хлопоты.

Допив, она так и осталась сидеть со стаканом в руках, глядя в пустоту, и Фархад подумал, что девчонка в самом деле вымоталась. Только сейчас, похоже, поняла, что в переулке избежала не лучшей судьбы. Вот, кстати, переулок и ловцы людей…

— Наргис, — окликнул он зябко кутающуюся в одеяло девушку. — В переулке ведь были не простые грабители, а кто-то иной. Они тебя похитить хотели, а не просто ограбить, понимаешь?

— Понимаю, — спокойно отозвалась она, глядя мимо. — Не совсем же я дура, господин Фархад. Грабители… они другие. Не беспокойтесь, мне бы только до дому завтра добраться, а там уж найдется, кому Харузу перевернуть. И если вы позволите мне выразить благодарность более весомо, чем обычные слова…

Она все-таки подняла глаза, глядя вопросительно, и Фархад покачал головой.

— Не позволю, — отозвался с ленивой усмешкой. — Я это делал не за золото. И от такого пустяка точно не разорюсь.

— Как скажете, — кивнула Наргис. — Тогда пусть хранят вас все благодатные боги, великодушные к странникам.

Голос прервался, и Фархад понял, что девчонка изо всех сил сдерживает слезы. Ох, чтоб тебя… Он неловко протянул руку, сам удивляясь, что прямо сейчас не хочет ничего, кроме как просто утешить. Прикоснулся к плечу под грубой шерстью одеяла, уронил ладонь на спину.

Наргис качнулась к нему, как тонкое деревце от яростного порыва ветра, задержала дыхание, а потом резко и сильно выдохнула. В глаза Фархаду она так и не смотрела, и оттого было странно стыдно и неловко сделать хоть что-то из того, мысли о чем роились теперь вовсю.

Поэтому Фархад просто обнял оказавшиеся так томительно близко плечи, прижал к себе, чувствуя легкий запах вина в горячем дыхании девушки. Запустил пальцы в смоляной гладкий шелк, млея от возбужденного предчувствия. И тут же одернул себя: стоит ли? Оказаться заменой на одну ночь, а потом девочка сама будет стыдиться того, что случилось, и, чего доброго, возненавидит того, кто воспользовался её слабостью.

— Что со мной не так? — прошептала Наргис ему в плечо с горьким недоумением. — Он говорит, что я прекрасна. Он защищал меня, рискуя собой, от смерти спас… Почему тогда? Я же ничего не требую, совсем ничего. Придет — хорошо, не придет…

Голос её оборвался, и Фархад вздохнул, гладя растрепавшийся, все еще душистый шелк волос с невольной нежностью. Прошептал, не зная, как объяснить бедняге, что не всегда складывается так, как хочется:

— Ты и вправду прекрасна. Золотая, теплая, желанная… Может, просто время не пришло. Или он не тот, кто тебе предназначен. Или он просто недостоин тебя.

— Или я — его, — тоскливо отозвалась Наргис. — Ох, Фархад…

И еще один едва заметный всхлип:

— Прости…

— За что? — улыбнулся Фархад, чувствуя, как к нему прижимаются все сильнее, как одеяло сползает с плеч и распахивается рубашка, обнажая горячее тело.

— За то, что все не по-настоящему, — спокойно сказала Наргис, поднимая голову и глядя ему прямо в глаза. — Ты чудесный, знаешь?

— Знаю, — усмехнулся Фархад, помогая одеялу окончательно упасть. — Ничего, девочка, это все луна виновата. Не думай ни о чем. Просто забудь. На одну ночь…

Он склонился навстречу поднятому к губам тонкому запястью, поцеловал алую царапину, скользнув языком рядом с ней по чувствительному местечку на сгибе. Услышал прерывистый вздох, улыбнулся про себя. Глянул мельком в окно: абрикосово-желтая луна уже добралась до ската соседней крыши и теперь нагло заглядывала в окно, выдавая себя потоками яркого, совсем не серебристого, как обычно, света. Встав, сел позади Наргис и так же языком провел вдоль длинной царапины от плеча до поясницы, то ли зализывая, то ли лаская. И еще — по другой: от шеи и вокруг трогательно торчащей лопатки к нежному боку.

— Фархад… — прошептала его случайная добыча тающим голосом. — Прошу…

Скользнула мысль, что это ведь и вправду всего на одну ночь. Завтра Наргис вернется в богатый безопасный дом, где она наследница и наверняка любимое балованное дитя. Завтра начнут искать тех, кто её похищал. Завтра Фархад уедет из города, где и так задержался в поисках неуловимого существа, по следу которого идет так давно. Все это будет завтра…

Он мягко, но настойчиво повернул к себе податливое тело, скользнул ладонями по обнаженной коже, показавшейся раскаленной, и Наргис глухо простонала что-то невразумительное. Девочка моя золотая. Склонившись и целуя гладкие горячие плечи, Фархад дышал запахом юного тела, легкими благовониями и, почему-то, ароматом абрикосов. Но сливалось все это в одно невыносимое ощущение горячего, млеющего и зовущего. Подавшись навстречу и окончательно покоряясь, Наргис обняла его, вплетя пальцы одной руки в волосы, второй обхватила за пояс.

— Хорошая моя, — шепнул Фархад, — желанная… Не пожалеешь потом?

Девчонка с отчаянным видом замотала головой, ничего не говоря. Да и что тут можно было сказать? Только постараться, чтоб и вправду не пожалела.

Как они оказались лежащими рядом, Фархад и сам не заметил. Все вокруг и внутри него слилось в единый поток расплавленного лунного золота: вкус вина на мягких упругих губах, разметавшиеся по подушке черные пряди, яростное изумрудное сияние полуприкрытых ресницами глаз.

Наргис плавилась и текла, обжигая и нежа этим жаром. Склонившись, Фархад целовал томно выгибающееся тело, ласкал кончиком языка, дразня напрягшиеся ягоды сосков, нежную кожу на ключицах и ямочку у основания шеи. Потом спустился ниже, ласково, но чувствительно помечая зубами по животу дорожку вниз. Тут же зализал розоватые следы, выгладил пальцами и губами нежное местечко под ребрами, бедра снаружи и изнутри. Приподнялся, глянув на мечущееся в его руках и под жадным ртом тело. Проговорил, сдерживая рвущийся изнутри рык:

— Моя. Сегодня — только моя. Слышишь? Нар-р-р-ргис…

Все-таки не удержался, проурчал горлом, перекатывая горячее сладкое имя на языке, как ломтик абрикоса. Лег сверху, накрывая собой, пряча от всего мира, прижался ртом, целуя требовательно и беспощадно. Из-под ресниц, бросающих тень на смуглые щеки, Наргис глянула томно и жадно, прильнула к нему, бесстыдно раскрывая навстречу бедра, приглашая.

Запах абрикоса окончательно потерялся в солоновато-резком аромате возбужденных тел, и это тоже было правильно. Фархад оторвался от распухших под его поцелуями губ, скользнул горячим влажным ртом по шее, приласкал мочку уха, медленно и сильно толкнулся внутрь. Остановился, переждав короткий всхлип, но тут же Наргис сама подалась к нему, обхватывая за бедра.

— Ещё-ё-ё… — простонала, запрокидывая голову. — Ну же!

Луна окончательно сошла с ума, и, сплетаясь горячими мокрыми телами, всхлипывая и выстанывая что-то непонятное даже им самим, двое тонули в расплавленном лунном золоте, захлебываясь им и друг другом. Потом Фархад смутно вспоминал, что был и второй раз — когда Наргис, повернувшись, встала на колени, раздвинув бедра и прогнувшись гибкой, покрытой каплями пота спиной. И третий — когда, окончательно ошалев, они с упоением мылись из кувшина над тазом, поливая друг другу и превратив омовение в игру, от которой покраснела бы иная блудница. А потом, немыслимо изогнувшись на постели, мучительно долго ласкали друг друга же ртом, достигнув вершины блаженства одновременно… И была сладкая боль истомленного тела, и сытая счастливая усталость, и губы — неизвестно чьи — шепчущие благодарные глупости, потому что нельзя же принимать всерьез все эти клятвы никогда не забыть, никогда, никогда…

Утром Фархад проснулся первым. Долго смотрел на бесстыдно разметавшуюся по постели девушку, любуясь и давя щемящее сожаление. Прекрасная. Желанная. Чужая. И, словно почуяв этот взгляд и примешавшиеся к нему чувства, Наргис медленно подняла ресницы, посмотрела сначала сонно, потом на глазах пробуждаясь и осознавая.

— Пусть день твой будет прекрасным, радость моя, — мягко сказал Фархад, ожидая чего угодно: брошенных в лицо слов, обвинений, злости…

— И твой, — шепотом отозвалась девушка, не отрывая от Фархада удивленных глаз, будто впервые увидев его. — И твой тоже…

Молча она следила, как Фархад одевается и проводит гребнем по растрепавшимся волосам, связывает их в длинный хвост. Потом, словно спохватившись, потянула свою одежду. Не пряча взгляда, но и не встречаясь им с Фархадом, быстро натянула штаны и обулась, растерянно взглянула на окровавленную рубашку и, встав, накинула плащ, благо тот был с глубоким запахом. Шагнула к окну, отвернувшись от Фархада, и замерла там, глубоко и часто дыша.

Фархад подошел сзади, обнял, прижавшись сильно, до боли. Замер тоже. Так они стояли, пока боль — непонятно чья, разделенная на двоих — не начала отпускать, утекая из напряженных тел.

— Прости, — шепнул Фархад. — Ты чудо. А он дурак.

— Спасибо, — откликнулась она. — Мы еще увидимся? Когда-нибудь.

— Кто знает…

Фархад пожал плечами, не желая лгать. Возвращаться в этот странный город он не собирался, но кто может сказать, куда заведет странника петляющая дорога. Да и зачем обижать?

— Если вернешься, знай, что в Харузе у тебя есть друг, — со спокойным достоинством сказала девушка. — На восточной стороне города любой покажет тебе усадьбу ир-Даудов. Приходи днем или ночью. Если меня не будет, скажи, что ты гость госпожи Наргис, и все, что у меня есть — твое.

— Я запомню, — пообещал Фархад, легко и ласково приникая губами к горячей и почему-то соленой щеке. — Я обязательно запомню, моя золотая лунная девочка. А если я встречу его… которого ты ждешь… как его узнать, чтобы дать пинка?

— Арвейд, — сказала Наргис, и по голосу Фархад понял, что она улыбается насмешливо и грустно. — Он зовет себя Арвейд Раэн. Целитель, маг, хранитель равновесия. Его ни с кем не перепутать — просто не получится. Если встретишь… Скажи, что Наргис ждет. Он все поймет, конечно, про нас. Но это неважно. Скажи, что… А впрочем, не говори ничего. Он вернется сам, когда захочет. Я просто буду ждать.

Нет, ну никакой ответственности!

Двое молча стояли на пороге и рассматривали нечто, лежащее на крыльце. Нечто таращилось круглыми молочно-голубыми глазенками и изредка тихонько, неуверенно попискивало.

— Нет, ну это свинство! — возмущенно сказала она. — Заводят, а потом подбрасывают куда попало. Никакой ответственности! И что мы теперь делать будем?

— Не знаю, — растерянно сказал он. — Совсем еще маленький. Может… оставим?

— С ума сошел? Ты представляешь, сколько от него будет грязи и вони? А потом подрастет — и прощай, обои! И занавески тоже… И заниматься с ним надо постоянно. Играть, выгуливать, учить в туалет ходить. А кормить его чем? Ему же специальная еда нужна!

— Да какая там специальная? Молоко, я думаю. А что делать? Слышишь, как пищит? Ты же хотела кого-нибудь завести.

— Я хотела попугайчика! Или рыбок. А с ним будет слишком много возни. К тому же, дети его замучают.

— У нас же нет детей, — мягко напомнил он, присаживаясь на корточки и внимательно разглядывая нарушителя семейного покоя.

— Но они будут! А детям только дай кого-нибудь потискать. Это… негигиенично.

— И что ты предлагаешь? — негромко спросил он, не отводя взгляда от крыльца. Ссориться с женой не хотелось совершенно. — Ночь уже. Холодно. А он голодный.

— Приют? — неуверенно предложила она и тут же, непонятно почему, устыдилась. — Да не знаю я! Сам думай! Посмотри хоть, это мальчик или девочка?

— Я? — неподдельно удивился он.

— Не я же! Я в них не разбираюсь. И учти, кормить будешь сам! И лапы мыть. И все… остальное. И к туалету приучать — тоже! И вообще…

— Хорошо, — коротко сказал он, наклоняясь ниже и осторожно прикасаясь к найденышу. — Девочка…

— Замечательно, — раздраженно фыркнула она. — И что будем с потомством делать? Разводить?

— Какое потомство, она же маленькая совсем…

За спиной хлопнула дверь. Он бережно взял притихший сверток.

— Ты не бойся. Она только с виду такая… строгая. А так она очень добрая. Просто… ответственная очень, понимаешь? И не любит, когда за нее решают. Ути, ма-а-аленькая… Как же тебя зовут, а?

Сверток пискнул. Человеческий детеныш надежно лежал в огромных кошачьих лапах и внимательно рассматривал умиленную усатую морду, склонившуюся к его лицу. Усы щекотали тонкую кожицу, и детеныш заулыбался беззубо и доверчиво. За спиной открылась дверь, обдавая теплым воздухом.

— И чего ты там стоишь? — хмуро поинтересовалась она. — Простудить хочешь? Чтобы еще больше возни было? Давай сюда, а сам за молоком! И смотри, чтобы свежее! Нет, ну как так можно, а? Никакой ответственности…

Content

Дана Арнаутова
МОСТ ЧЕТЫРЕХ ВЕТРОВ
сборник рассказов

Мост четырех ветров

Часть первая

Часть вторая

Клубника для кошки

Свадьба со смертью (В соавторстве с Мариной Комаровой)

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Под волчьим солнышком