Джоанна Кэннон

Три факта об Элси

Джорджу и Флорри

Серия «Свет в океане»

Joanna Cannon

THREE THINGS ABOUT ELSIE

Перевод с английского О. А. Мышаковой

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Conville & Walsh Ltd. и Synopsis

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

© Joanna Cannon, 2018

© Перевод. О. А. Мышакова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

16:48

«Как же это вы так упали, Фло? — спросят они меня, когда найдут. — Голова закружилась? А вы были в очках? Вы что, споткнулись?»

За разговором они будут делать свою работу: наденут мне манжету повыше локтя, прицепят на палец пластиковый зажим и распутают провода от одного из своих приборов. Посветят фонариком мне в глаза, переберут мои лекарства и сложат их в одну из своих сумок.

«Вам стало дурно? Можете улыбнуться? А мою руку сжать можете?»

Меня вынесут из коридора, причем им придется попотеть — здесь и одному тесно, а двум мужчинам в специальной форме и вовсе не повернуться. Через задние двери «Скорой» загрузят в ослепительно-белый медицинский мир, где исчезнет всякий внешний шум, и я буду моргать и щуриться, силясь что-нибудь угадать по их лицам.

«Все хорошо, Фло, — скажут они. — Все будет хорошо, Фло».

При том, что мы с ними не добрые знакомые и я не разрешала называть меня Фло. Так меня называет только Элси.

Один из них сядет рядом со мной, когда машина помчится по улице под синей мигалкой. Голубой свет будет пробегать по его лицу, время от времени он станет мне улыбаться, и в полумраке его рука найдет мою.

А в больнице меня на дребезжащей каталке провезут в приемный покой неотложки через двойные красные двери. Там будут люди с теми же вопросами и яркими фонариками, меня повезут по пустым коридорам и обследуют всякими приборами. Девушка на посту поднимет голову, когда меня будут везти мимо, — и отвернется: очередная старуха на каталке, завернутая в одеяла и цепляющаяся за этот мир.

Мне найдут сиделку и медсестру с тихими руками. Сиделка будет двигаться без суеты, но делать все проворно, а медсестра окажется человеком, который действительно выслушает меня. Постель будет теплой и гладкой, и я не стану беспокоиться, даже когда погасят свет.

Всему, о чем я вам рассказываю, еще только предстоит случиться: сейчас я лежу на полу гостиной в ожидании, когда меня найдут, когда кто-нибудь спохватится, куда это я делась.

У меня много времени до их приезда, чтобы продумать все, что я скажу. Много времени, чтобы вспомнить все с самого начала и рассказать так, дабы услышанному поверили — и приняли его. Может показаться, что в тишине легче думается, но это не так. Единственный звук, который я слышу, — мое собственное дыхание, прокладывающее дорогу в тело и обратно вопреки всему. Стоит фразе получиться стройной и убедительной, как она ускользает от меня, и приходится начинать заново.

«Сосредоточься, Флоренс, — всегда твердит мне Элси. — Концентрируйся на каждом слове, не торопись».

Но Элси здесь нет, она мне не поможет. Придется подбирать слова самой и среди них найти место и для молчания. В жизни каждого человека есть тайна — то, о чем он никогда не говорит. У каждого есть слова, которые он держит при себе. Так поступают с по-настоящему важными секретами. Вы таскаете их с собой всю жизнь, как тяжелый неудобный чемодан, или находите, кому довериться. Я решила, что унесу свою тайну с собой, но сейчас, лежа в ожидании, когда меня найдут, я невольно беспокоюсь, что так в итоге и получится, и финальные слова моей истории прозвучат в комнате, полной бежевого цвета и забывчивости, и никто их не услышит. Впрочем, невозможно узнать, что ты на последней странице, пока на ней не окажешься.

Неужели это и вправду финал?

Неужели вечность для меня начнется сейчас?

Флоренс

Все началось месяц назад, в пятницу утром. Я осматривала комнату, гадая, куда делся тележурнал, когда заметила непорядок.

Слоник на каминной полке был развернут. Он всегда стоит головой к окну — я где-то вычитала, что это приносит удачу. Конечно, я знаю, что удача здесь ни при чем, но это как ставить новые туфли на стол или разминуться с кем-то на лестнице: засядет мысль в голове, и тебе как-то неловко, что ты не следуешь общим правилам. Я бы обвинила кого-нибудь из обслуживающего персонала, но я всегда прохожусь с пылесосом после ухода уборщицы — и необходимо, и время убивает, так что слоника я бы заметила сразу. Я все замечаю.

— Вы что-нибудь видите?

Это мисс Амброуз, пришла на нашу еженедельную беседу — неугомонная, пахнет лаком для волос, двоюродная сестра живет в Труро. Я решила ее испытать. Мисс Амброуз оглядела комнату, но сразу было понятно, что она рассеянна и не пытается сосредоточиться.

— Смотрите лучше, — велела я. — Со всем вниманием.

Мисс Амброуз разматывала шарф.

— Смотрю, — согласилась она, — смотрю.

Я подождала.

— Слоник. Слоник на каминной полке! — Я ткнула пальцем. — Повернут к телевизору, а ведь всегда стоял головой к окну! Его переставили!

Мисс Амброуз спросила, нравится ли мне эта перемена. Перемена! Тыча пальцем в направлении слоника, я раздельно сказала:

— Я этого не делала.

Мисс Амброуз не приняла услышанное всерьез. Она никогда мне не верит.

— Должно быть, его повернула одна из уборщиц, — предположила она.

— А вот и нет! Когда я вчера ложилась спать, слоник стоял правильно. А когда я проснулась сегодня утром, он оказался развернут вот так!

— Флоренс, вы что, опять вытирали пыль? Вытирать пыль — наша забота.

Я упорно рассматривала батарею, пряча глаза.

— Даже и не думала.

Мисс Амброуз села в кресло у камина и еле слышно вздохнула:

— Может, он упал?

— И сам забрался обратно?

— Но мы же не всегда все помним! Кое-что мы делаем автоматически, не думая. Наверное, вы машинально поставили его обратно.

Я подошла к каминной полке и повернула слоника головой к окну, демонстративно глядя на мисс Амброуз.

— Это же безделушка, Флоренс! Как бы она ни стояла, от этого вреда не будет. Поставить чайник?

Я упрямо смотрела на слоника, слушая, как мисс Амброуз роется в кухонных шкафчиках в поисках имбирного печенья.

— В кладовке на верхней полке! — крикнула я. — Сразу увидите.

Мисс Амброуз вышла из кухни с подносом.

— Вообще-то на нижней, — уточнила она. — Я же говорю, мы не всегда фиксируем наши действия.

Я рассматривала ее джемпер. По низу были нашиты помпончики всевозможных цветов.

— Ну, допустим, не фиксируем, — скрепя сердце отозвалась я.

Мисс Амброуз присела на краешек кресла. Она всегда одевается очень нарядно; жаль только, лицо подкачало, не вписывается в образ. Мы с Элси однажды спорили, сколько может быть лет мисс Амброуз. Элси утверждала, что под сорок, но я уверена — этот поезд ушел, и даже рельсы разобрали. Мисс Амброуз всегда выглядела особой с хронической бессонницей, надеявшейся обмануть весь мир толстым слоем губной помады и энтузиазма. Я снова уставилась на батарею отопления, потому что у мисс Амброуз есть привычка вычитывать по глазам сокровенное.

— Как ваши дела, Флоренс?

На батарее двадцать пять бороздок.

— Спасибо, прекрасно.

— Чем занимались на этой неделе?

Бороздки трудно сосчитать, потому что, если долго на них смотреть, начинает рябить в глазах.

— У меня много дел.

— Мы нечасто видим вас в общей гостиной, а ведь там проходит много интересных мероприятий. Вот разве не интересно было бы вчера делать открытки?

У меня целый стол таких открыток. Я могу поздравить полдюжины людей с рождением их прекрасной дочери, просто потянув за ручку выдвижного ящика.

— Ну, может, на следующей неделе, — отозвалась я.

Мисс Амброуз глубоко вздохнула. Это не предвещало ничего хорошего: обычно она набирает побольше воздуха перед спором.

— Флоренс, — начала она.

Я промолчала.

— Флоренс, я лишь хочу убедиться. Вам хорошо у нас в «Вишневом дереве»?

Голос у мисс Амброуз к концу фразы часто идет вверх, будто мир кажется ей настолько неопределенным, что она вынуждена все время переспрашивать. Я отвернулась к окну. Сплошь кирпич и бетон, прямые линии и резкие углы, крошечные окна в маленькие жизни. Линии горизонта не видно. Я никогда не думала, что лишусь горизонта вместе со всем остальным, но только в старости понимаешь: куда ни повернись, все равно будешь натыкаться взглядом на зияющие утраты.

— Не исключено, что нам нужно еще раз подумать — подходит ли вам «Вишневое дерево», — сказала мисс Амброуз. — Может, где-нибудь в другом месте вам будет лучше?

Я повернулась к ней:

— В «Зеленый берег» вы меня не отправите!

— В «Зеленом береге» гораздо больше сотрудников. — Мисс Амброуз наклонила голову вбок, отчего у нее на шее натянулась дряблая кожа и показались мелкие морщинки. — Вам будут уделять куда больше личного внимания.

— Не хочу я личного внимания! Я вообще не хочу никакого внимания! Я мечтаю, чтобы меня оставили в покое!

— Флоренс, с возрастом мы теряем способность понимать, что для нас лучше. Так бывает со всеми. Может, вам еще понравится в «Зеленом береге»? Ну, вдруг там интересно?

— Чего уж тут интересного, когда никто тебя не слушает, — буркнула я батарее.

— Простите, что?

— Я туда не поеду. Вы меня не заставите!

Мисс Амброуз начала было говорить, но сдержалась.

— Почему бы нам не поискать компромисс? Давайте посмотрим, как пойдут дела в ближайший… ну, скажем, месяц? И заново оценим сложившуюся ситуацию?

— Месяц?

— И повторная оценка ситуации. Со всех точек зрения. Испытательный срок.

— Испытательный?! Это какое же преступление я совершила?

— Это фигура речи, Флоренс, не более того. — Каблуки мисс Амброуз выбили короткую дробь на ковре. Она тянула паузу в расчете, что я кинусь ее заполнять, и она найдет, за что зацепиться. Но у меня хватило ума промолчать.

— Завтра днем покажут «Унесенных ветром», — не выдержала она, когда пауза затянулась.

— Я смотрела, — отрезала я.

— Весь мир смотрел, не в этом дело…

— Я никогда не была поклонницей Кларка Гейбла.

Я по-прежнему не сводила взгляда с батареи, но слышала, как мисс Амброуз подалась вперед.

— Вы не можете похоронить себя в этой квартире, Флоренс! Испытательный срок на месяц, помните? Вы должны пойти мне навстречу.

Я хотела сказать: «С какой стати мне идти кому-то там навстречу?» — но вместо этого сосредоточилась на батарее, пока не услышала звук закрывшейся двери.

— У него изо рта воняло, у Гейбла вашего! — заорала я. — Я читала об этом. В журнале!

Есть три вещи, которые вам надо знать об Элси. Первое — она моя лучшая подруга.

Люди ссорятся с лучшими друзьями и выбирают новых — то тот, то этот, смотря по настроению и компании, но моей лучшей подругой всегда была и останется Элси. В этом и состоит смысл понятия «лучший друг», не правда ли? Тот, кто тебя поддержит, что бы ни случилось. Не могу сказать, что за столько лет нам не случалось ссориться, но это из-за диаметральной противоположности характеров. Мы даже внешне антиподы: Элси низенькая, а я высокая, Элси миниатюрная, а у меня большие ноги, я ношу обувь восьмого размера[1]. И не скрываю, и всем об этом говорю. Потому что, как сказала Элси, раз уж достались такие ступни, остается ими хвастаться.

Большую часть времени мы проводим вместе, я и Элси. Мы даже обедаем вдвоем — так легче обслуживающему персоналу, да и нам веселее: ведь ничто в мире не звучит так одиноко, как один нож и одна вилка, звякающие по тарелке.

Некоторое время спустя после ультиматума мисс Амброуз мы с Элси сидели в моей квартире у окна и обедали.

— Пока никто не показывался, — произнесла я.

Я знаю, что она меня слышала, женщина в розовой форме. Она со своей тележкой стояла в трех футах, накладывая нам еду в тарелки, а я говорю четко даже в худшие времена. Элси говорит, что я кричу, но я не кричу, а просто хочу быть уверенной, что меня поняли, даже постучала вилкой по бокалу.

— Я про номер двенадцать, — громко сказала я. — Говорю, оттуда еще никто не показывался. А там уже несколько дней кто-то живет — я видела свет!

Женщина в розовой форме, не дрогнув, шлепнула мне на тарелку печеных бобов.

Элси подняла на меня глаза:

— Не кричи, Фло.

— Я не кричу, — возразила я, — я высказываю свое мнение! Мне уже мало что позволяют делать, но высказывать свое мнение пока не запретили. И контейнер еще не увезли. Вот дождутся они у меня письма!

— Так почему ж ты не напишешь? — спросила Элси.

Я взглянула на нее и снова отвела глаза.

— Не могу, мне поставили ультиматум.

— То есть?

— Мисс Амброуз дала мне испытательный срок, — сообщила я, глядя в стакан.

— За какое же преступление?

— Это такая фигура речи, — объяснила я.

— Контейнер скоро увезут, мисс Клэйборн, — сказала женщина в розовой форме.

Я повернулась к ней:

— Нельзя выметать человека, как мусор! Надо кому-то на них нажаловаться!

— После смерти жильцов они вправе делать все, что захотят, — возразила Элси. — Здесь они хозяева, Флоренс.

Во дворе опавшая листва ворохом собралась у края газона. Ветер играл оранжевыми и красными листьями, заставляя их кувыркаться на бетоне.

— Я видела ее на прошлой неделе, она шла вон по той дорожке с пакетом!

Женщина в розовой форме подняла глаза.

— Должно же это что-то значить, — продолжала я, — что я ее видела! А теперь вся ее жизнь лежит в мусорном контейнере.

— Им необходимо освободить квартиру, — объяснила женщина, — для нового жильца.

Мы обе посмотрели на нее. Она молчала.

— Интересно, и кто же это? — поинтересовалась я.

Никакой реакции.

— Мне тоже интересно, — добавила Элси.

Женщина в розовой форме досадливо нахмурилась:

— Я не работала, у меня был выходной. В любом случае этим заведует мисс Биссель.

Я многозначительно приподняла бровь, глядя на Элси, но та занялась рыбным «пальчиком». По-моему, Элси слишком легко сдается. К розовой форме женщины с тележкой приколот бейдж с надписью: «Я здесь, чтобы помочь».

— Было бы очень полезно, — сказала я бейджу, — если бы вы поделились любыми слухами, которые до вас дошли.

Некоторое время мои слова висели в воздухе.

— Все, что я знаю, — это мужчина, — отозвалась сотрудница.

— Мужчина? — переспросила я.

— Мужчина? — подняла голову от тарелки Элси.

— Вы уверены? — усомнилась я.

Женщина ответила:

— Да, да, абсолютно.

Мы с Элси переглянулись. В «Вишневом дереве» очень мало мужчин. Иногда их можно увидеть неподвижно сидящими в углу общей гостиной или бродящих по территории, где дорожки никуда не ведут, разве что обратно к началу. Большинство проживающих — женщины, которые давно потеряли своих мужей. Правда, в слове «потеряли» мне чудится своеобразный оттенок: можно подумать, они случайно забыли супругов на вокзале.

— Интересно, много ли народу пойдет на похороны, — рассуждала я вслух. — Я про женщину из двенадцатой квартиры. Может, нам сделать над собой усилие?

— В нашем возрасте народу много не бывает. — Элси плотнее запахнулась в свой бурый кардиган. Я считаю, этот цвет ей не идет. — В этом и проблема с похоронами глубоких стариков: большинство приглашенных уже обскакали тебя на финише.

— Она здесь недолго прожила, — проговорила я.

Элси подцепила вилкой картофельного пюре.

— Как ее звали, напомни?

— Кажется, Бренда. Или Бетти.

Вся жизнь этой Бренды, Барбары или Бетти отправилась в мусорный контейнер: украшения, которые она любила, картины, которые она выбирала, книги, которые она читала и те, которые уже не прочтет до конца, фотографии, выпавшие из рамок, разбившихся о металлическую стенку, — бережно хранимые снимки людей, которые уже не могут постоять за себя. Все это так быстро выбрасывалось, так легко демонтировалось… Бренда исчезала на глазах — вскоре уже ничто не говорило о ее присутствии, все вновь стало таким, как было до нее. Будто кто-то положил в ее жизнь закладку и захлопнул книгу.

— Интересно, кто станет стирать пыль с моей фотографии, когда я умру? — сказала я вслух.

Было слышно, как Элси отложила нож и вилку.

— Чего это ты вдруг?

Я изучала двор за окном.

— Да вот гадаю, изменилось ли что-то в мире с моим присутствием.

— А это что, важно, Фло? — спросила Элси.

Сокровенные мысли вылетели шепотом:

— О да, еще как важно! Очень важно!

Когда я повернула голову, Элси мне улыбалась.

— Которая из них, в таком случае? — поинтересовалась я.

Розовая форма уже оставила нас с кексом «Таннок» и программой «Лайт». Элси настаивает, что шоу давно переименовали в «Радио-2», но она уже устала меня поправлять.

— Та, у которой бойфренд Дэрил и кислотный рефлюкс, — подсказала Элси. Мы смотрели, как очередная розовая форма поднимается по лестнице в корпусе напротив — розовый так и вспыхивал на фоне бежевых стен. — Она еще любит раздувать всякую мелочь, делать из мухи слона.

— А, которая ума палата? — уточнила я.

— Нет, — ответила Элси, помешивая чай. — Та в субботу. И в голубой форме. Маленькие уши. Запоминай, это важно.

— Почему вдруг это важно?

— Важно, Флоренс. Важно, и все. Меня может не оказаться рядом, так что нужно тебе самой не забывать.

— Я их вечно путаю, — пожаловалась я. — Их тут так много…

Их тут действительно много — целая «армия помощниц» мисс Биссель. Снуют по «Вишневому дереву», кормят нас, купают, водят шаркающих стариков с места на место, будто в карты играют. Некоторым жильцам требуется особый уход. Нам с Элси повезло, мы — первый уровень. Нас кормят и купают, но в остальном обычно оставляют справляться самих. Мисс Биссель говорит, что за первым уровнем она смотрит вполглаза (от этого кажется, будто за остальными она смотрит оставшимися полутора). Тех, кто тяжелее третьего уровня, из «Вишневого дерева» убирают как неугодных свидетелей чужой жизни. В основном отсюда переводят в «Зеленый берег», который и не зеленый, и не берег, а место, где люди ожидают встречи с Создателем в пронумерованных комнатах, громко зовя прошлое, будто оно может воскреснуть и спасти их.

— Интересно, какого уровня новенький, — сказала я вслух, глядя на двенадцатую квартиру.

— О, минимум второго, — заверила Элси. — А то и третьего. Ты же знаешь мужчин — они не очень живучи.

— Надеюсь, что не третьего — так мы его никогда не увидим.

— Да почему, во имя Господа, ты хочешь непременно его увидеть, Флоренс? — Элси отодвинулась на стуле, и ее кардиган слился со стоявшим сзади буфетом.

— А чтобы скоротать время, — отозвалась я. — Как с программой «Лайт».

Мы сидели у окна в моей квартире — Элси утверждает, что отсюда вид гораздо лучше, а мимо нас неторопливо шел день. Изредка что-нибудь происходило во дворе. Маясь от скуки, я всякий раз смотрю в окно. Это гениальное изобретение, не хуже заранее нарезанного хлеба. Куда интереснее телевизора. Садовники, уборщики, почтальоны. Никто ни на кого не обращает ни малейшего внимания. Столько отдельных жизней, и каждый спешит себе по своей, торопясь на ту сторону, хотя и неизвестно, что их там ждет.

Вряд ли женщина, которая раздавала нам печеную фасоль, что-нибудь кому-то передала, но вскоре за контейнером приехали, и я смотрела, как жизнь Бренды грузят в фургон и увозят. На дорожке не осталось и следа контейнера с вещами — вот уже кто-то прошел по тому месту, где он стоял. Жизнь продолжается, все идет своим чередом. Люди перебегают с места на место, спасаясь от дождя, персонал в форме ходит по лестницам, голуби убивают время, рассевшись на желобе в ожидании момента улететь куда-нибудь еще. Кажется, будто отпечаток, оставленный Брендой (или Барбарой?), настолько неважен и незначителен, что бесследно растворился, едва ее не стало.

— Ты сегодня очень сентиментальна, Флоренс, — заметила Элси.

— Я просто высказываю свое мнение, — объявила я. — Мне теперь мало что позволяют, но высказывать мнение пока не запретили.

Я не сомневалась, что Элси улыбнулась, но точно вам не скажу, поскольку не поддалась искушению поглядеть на нее.

Я не сводила глаз с двенадцатой квартиры, но ничего интересного не происходило. Около трех часов пополудни мисс Биссель поднялась по общей лестнице с папкой в руке и сосредоточенной миной на лице.

— Мисс Биссель, — показала я пальцем.

— В самом деле, — подтвердила Элси.

— С папкой. Значит, оценивает его уровень.

— Похоже на то, — согласилась Элси.

Мы коротали день за чашками чая, но жидкий сентябрьский свет словно удлинял часы, растягивая их до самых краешков. Я всегда считала сентябрь странным месяцем: только и делаешь, что ждешь холодов и конца года и глядишь в небо, убеждаясь, что время все-таки движется. Лето давно закончилось, однако морозы еще не пришли, принося каток обледенелых тротуаров и колючее дыхание зимнего утра. Вместо этого нас словно поставили на паузу среди серых дорожек и неба цвета овсяной каши. Один день похож на другой. Часа в четыре я или Элси скажем, что ночи стали длиннее, а другая согласно закивает. Мы подсчитаем, сколько дней осталось до Рождества, и поговорим о том, как летит время, — этот разговор поможет убить еще немного времени.

Зимы в «Вишневом дереве» всегда тянутся долго. Наступающая зима будет моей пятой. Это называется отдельным проживанием на полном пансионе, но я никогда не могла толком уразуметь, от чего мы отделены. Мир по-прежнему рядом; он просачивается к нам через газеты и телевидение, долетает в обрывках чужих разговоров и в мелодиях мобильных телефонов. Это от нас отделались — упаковали и засунули подальше, спровадили с глаз долой. Я не раз задавалась вопросом: может, это мир от нас отделили?

— Правда, ночи стали заметно длиннее? — начала Элси.

Мы смотрели, как в квартирах напротив зажигаются огни. Ряды окон, пазл из людей, чужие вечера, просачивающиеся в сентябрьские сумерки. В это время дня можно заглянуть в разные жизни, увидеть дольку чужого житья-бытья, прежде чем люди отгородятся занавесками и станут тайной.

— Там кто-то поселился, — сказала я.

Основной персонал «Вишневого дерева» уже разошелся по домам — мисс Биссель в своем «Мини» давно промчалась под фонарями по шоссе и исчезла за поворотом, но в гостиной двенадцатой квартиры зажглась лампочка. Она мигала, как на кинопленке, и я кадр за кадром видела, как по комнате идет мужчина. Немолодой, отметила я, но неверный свет не давал толком рассмотреть.

Я отчего-то почувствовала, что дыхание застревает в горле.

— Сколько еще дней до Рождества? — спросила Элси. — Хочешь, вместе посчитаем?

— Нет, — ответила я, — особо не хочется.

— Девяносто восемь, — похвасталась Элси. — Девяносто восемь!

— Да?

Я смотрела на незнакомца. Он был в шляпе и пальто и в основном стоял к нам спиной, но всякий раз, как мелькал хоть краешек его лица, мозг судорожно искал смысл в том, что видят глаза.

— Как странно, — прошептала я.

— Согласна. — Элси смахнула со скатерти крошки от кекса. — Прошлое Рождество будто вчера было.

Человек ходил по комнате. В том, как он поднимал воротник и пожимал плечами, было нечто такое, от чего у меня сосало под ложечкой.

— Невероятно!

— Нет, все точно, девяносто восемь. Я сосчитала дни, пока ты зачем-то глазела на то окно.

Я нахмурилась:

— Девяносто восемь чего?

— Дней! До Рождества.

— Я не о том… — Я снова посмотрела на окно, однако лампочка окончательно перегорела, и незнакомец с поднятым воротником, пожимающий плечами, исчез.

— Мне показалось, я кое-кого узнала.

Элси вгляделась в темноту:

— Может, кто-нибудь из садовников?

— Нет, в двенадцатой квартире. — Я взглянула на подругу, но передумала и отвернулась. — Обозналась, наверное.

— Уже темно, Флоренс, легко ошибиться.

— Наверное, — отозвалась я. — Я ошиблась.

Элси снова начала смахивать крошки. Я одернула рукава кардигана.

— Может, подбросить еще полено в огонь? — предложила я. — А то как-то холодно.

— Флоренс, тут же как в печке!

Я глядела в темноту. Окно двенадцатой квартиры смотрело на меня в ответ.

— У меня ощущение, будто кто-то прошелся по моей могиле[2].

— По твоей могиле?!

Нет, я наверняка обозналась. Иначе и быть не может.

— Это фигура речи, — сказала я, — только и всего.

Время дотащилось до середины вторника, когда я вновь увидела его.

Элси ушла на педикюр, а это всегда отнимает у нее много времени, потому что ее ногти сложно обработать. Одна из уборщиц вытирала пыль в моей квартире. Я не сводила с нее глаз, потому что люди гораздо тщательнее выполняют свои обязанности, когда за ними присматриваешь. Вроде бы горничные признательны, когда я указываю им на огрехи.

«Что бы мы без вас делали, мисс Клэйборн», — говорят они.

Сегодняшняя уборщица на редкость небрежна. Плоскостопие, маленькие кисти рук, кольца в носу, губах, бровях — везде, кроме ушей.

За окнами туман. Такой туман оглушает небо до самого горизонта и не пропускает дневного света, но я сразу разглядела незнакомца через окно. Он сидел на одной из скамеек посреди двора, глядя на двенадцатую квартиру. На нем были вчерашняя шляпа и серое пальто, хотя узнала я его не по этому, а по манере теребить воротник, носить мягкую фетровую шляпу — вообще по внешности. Знакомых замечаешь даже в толпе — что-то в человеке прямо-таки бросается в глаза.

Я хотела показать его уборщице с кольцами — мне хотелось убедиться, что она его тоже видит. Вы же наверняка слышали, что с возрастом мозг начинает придумывать всякое из ниоткуда и изобретать невообразимую чепуху. Но девица что-то бормотала себе под нос, возя тряпкой по каминной полке, а у меня испытательный срок. Мисс Амброуз не стала углубляться в подробности, но я не сомневалась — галлюцинаций она не одобрит.

Когда я снова повернула голову к окну, новый жилец по-прежнему сидел посреди двора, только положил локти на спинку скамьи, как всегда делал. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Мне захотелось побарабанить по стеклу, чтобы он обернулся, но я не могла.

— Мисс Клэйборн! Мисс Клэйборн, теперь все в порядке?

Я осталась стоять неподвижно.

— Нет, не все, — ответила я. — Все настолько далеко от порядка, насколько только может быть!

— Но я уже дважды вытерла каминную полку! Если я снова начну ее вытирать, то опоздаю к следующему человеку.

Девушка встала перед телевизором с флаконом чистящего средства. Кольца на ее лице напоминали восклицательные знаки.

— Я не о каминной полке, — сказала я. — Вон, Ронни Батлер сидит на скамейке. Вы его видите?

Иногда слова сами вылетают изо рта. Еще не договорив, уже понимаешь — зря, но поздно, остается только дослушать себя.

— Кто такой Ронни Батлер? — спросила девица. От любопытства кольца образовали на ее лице новый узор.

— Кое-кто из давнего прошлого. Я его когда-то знала.

Я одернула занавеску, хотя она висела идеально прямо.

Девица начала собирать свои флаконы, тряпки и фланельки и складывать в маленькую розовую корзинку.

— Это же хорошо! Сможете наверстать упущенное.

Я взглянула на двор. Ронни встал и пошел по дорожке, ведущей к главным воротам.

— Нет, — произнесла я, — в этом нет ничего хорошего.

— Но отчего же?

Я не стала торопиться с ответом. Подождала, пока наполнится розовая корзинка, пока послышится щелчок закрывшейся двери и шарканье плоских стоп по коридору. Я выждала время, прежде чем ответить на вопрос. Слова отчего-то прозвучали шепотом:

— Потому что Ронни Батлер утонул в пятьдесят третьем году.

— У тебя когда-нибудь было, чтобы ты видела то, чего нет?

Элси вернулась от педикюрши и сейчас восхищалась ее мастерством, разглядывая пальцы ног через колготки.

— О, да постоянно! — отозвалась она.

— Да?

Элси пошевелила пальцами, суставы захрустели в 30-деновой темнице.

— Мне казалось, что идет дождь, а когда я выходила, оказывалось, дождя нет. А еще мне часто казалось, что молока в холодильнике больше, чем на самом деле.

— Нет, я про другое. Тебе когда-нибудь люди мерещились?

Элси перестала шевелить пальцами и подняла голову.

— Странный вопрос. Пожалуй, нет, — сказала она. — С другой стороны, разве это можно проверить?

Я не отходила от окна с той самой минуты, как увидела Ронни — или решила, что я его вижу. Я смотрела, как расходится по корпусам персонал, как посетителям приходится с черепашьей скоростью шаркать по дорожкам, прогуливая престарелых родственников, но незнакомца я больше не видела. В двенадцатой квартире было тихо и пусто, на скамье тоже никого. Может, я его придумала? Может, разум начинает уходить по мосту между настоящим и прошлым, не заботясь о том, чтобы вернуться?

Элси пристально смотрела на меня:

— А кто конкретно тебе привиделся?

— Никто. — Я начала выравнивать безделушки на тумбочке. — Надо сходить в оптику, пора очки поменять.

— Ты их совсем недавно меняла, — возразила Элси. — Почему ты все время берешь вещи и кладешь их точно так, как они лежали?

Не поправив открытку с видом Брайтона, я повернулась к Элси. Все ее беспокойство легко уместилось бы в спичечный коробок.

— Ты никого не видела, пока шла сюда? — спросила я.

— Да вроде нет, — нахмурилась Элси. — А что? Кого ты видела?

— Мисс Биссель, — ответила я. — Человека, который приносит почту.

— Почтальона?

Я кивнула.

— И странную маленькую женщину из четвертой квартиры. Круглолицую, которая всегда молчит и не любит ступенек.

— Миссис Ханимен?

— Да, вроде, — согласилась я. — И еще я видела Дору Данлоп. На этот раз не в ночной рубашке, а полностью одетую.

Элси приподняла брови:

— Знаешь, ее ведь отправляют в «Зеленый берег». Я подслушала разговор.

Я почувствовала, как изнутри на глаза давит чем-то горячим.

— Она там не приживется, — прошептала я.

Элси не ответила, но мне показалось, что я уловила легкое пожатие плеч.

— То есть никого интересного ты не видела? — подытожила я.

— Нет.

Я отпила чая.

— Давай уже говори, Флоренс!

— Мне показалось, я увидела человека, которого когда-то знала, — сказала я в чашку. — Вот только не могу вспомнить, как его зовут.

— Интересно, кто же это может быть? Одноклассник? Или с фабрики кто?

Я сделала еще глоток чая.

— Не уверена. Не могу вспомнить.

— Ничего, я вспомню. — Через окно Элси оглядела пустой двор. — Я всегда лучше тебя запоминала лица.

Кроме Элси, у меня уже никого не осталось. Только она поймет, если мой разум окончательно загулялся, бросив меня на произвол судьбы. Шестьдесят лет назад мы хорошенько упаковали прошлое и убрали подальше, пообещав себе, что никогда не будем о нем говорить. Теперь мы состарились и стали другими. Казалось, все, что мы тогда пережили, случилось с кем-то еще, а мы просто стоим и смотрим на это из будущего.

Элси пристально вглядывалась в темноту:

— Надеюсь, я тоже его увижу.

— И я, — буркнула я в чашку.

17:06

Под тумбочкой скопился мелкий мусор.

Поразительно, сколько всего падает за мебель, стоит отвернуться. Я бы в жизни не заметила, если бы не лежала тут, но сейчас я лежу и не могу отвести глаз. Все-таки не умеют наводить чистоту здешние уборщицы. Заткнут уши наушниками и пшикают везде аэрозолями. Некоторые даже телевизор включают и под него работают, не спрашивая разрешения. Я наблюдаю из угла и указываю места, которые они пропустили, а уборщицы косятся и пылесосят вокруг моих ног.

«Пусть убирают, — увещевает меня Элси. — Наслаждайся ролью состоятельной неработающей дамы, Флоренс!»

Но это не в моем характере — не работать. Элси любит отдохнуть, а я всегда была непоседой. Вот почему мы так хорошо ладим.

Иногда одну и ту же уборщицу видишь дважды. Вот в четверг приходит девушка. Или во вторник. Точно знаю — не то в четверг, не то во вторник. Темноволосая и голубоглазая. Одной рукой держит трубу пылесоса, а другой прижимает к уху телефон и вечно в него смеется. Приятный смех. К такому хочется присоединиться, только вот я не понимаю ни слова из того, что она говорит. Мне кажется, она немка. Когда я ходила в магазин рядом с главным входом, у них была там коробка с песочным печеньем. Снизу написано: «Сделано в Германии». Я купила печенье, решив, что оно напомнит девушке о доме. Можно выпить с ней чая, подумала я, растопить лед, познакомиться. Я предложила ей чай, но немка увлеченно разговаривала по телефону и оглушительно хлопнула дверью, не дав мне закончить фразу. Наверное, спешила. В этом-то и беда: здесь все спешат. Но можно попробовать выпить чаю в другой раз, когда я оправлюсь после этого падения. Печенью ничего не сделается, оно так и лежит в непочатой коробке.

Может, эта немка меня и найдет — и сразу забудет о телефоне. Он выпадет на пол, но она и не взглянет на него, а опустится на колени на ковер и наклонится надо мной, волосы закроют лицо, и ей придется заправлять их за уши. Ее руки будут теплыми и добрыми, а пальцы слегка сожмут мои.

«Что с вами, Флоренс? Что вы с собой учудили?»

«Не волнуйся, я поправлюсь, — скажу я. — Не переживай из-за меня».

Мы дождемся «Скорой». Немка станет расспрашивать, как это я упала, а я буду мямлить и прятать глаза. Я пока не знаю, что сказать. Помню, как диктор новостей улыбнулась мне и зашелестела своими листками, помню тишину после того, как я выключила телевизор. Когда живешь одна, тишина становится особенной: она обступает и ждет, пока ты ее заметишь. Я пытаюсь замаскировать ее разными звуками, но рано или поздно она всегда возвращается. Или просто тишину слышишь другими ушами? Кажется, я слышу шум. Или голос? Непонятно, почему я вообще упала. Единственное, что помню, — как открыла глаза уже на полу, где мне быть не полагается.

Войдут санитары «Скорой помощи», и горничная встретит их с облегчением, беспокойство исчезнет из ее глаз, потому что при виде белых халатов всегда оживает надежда — все будет хорошо. Разумеется, так выходит не всегда — я-то знаю получше многих других. Один из санитаров отодвинет мебель, второй наденет мне на лицо маленькую кислородную маску. Резинки будут соскакивать с ушей, и медики засуетятся. Меня пристегнут к каталке, накроют синим одеялом, и немка в сотый раз спросит:

«Как вы, Флоренс? Вам еще что-нибудь нужно?»

На улице холод будет пощипывать нос и уши, а глаза начнут слезиться.

«Скоро мы вас довезем, Фло, держитесь, Фло», — будут повторять санитары, и я не стану возмущаться их фамильярностью, потому что у них добрые глаза.

Они поднимут меня и понесут по ступенькам крыльца, и в это мгновение я увижу наши корпуса, тонущие в жидких чернилах ночи, и огоньки жизней других людей, и мне покажется, что я лечу.

И я почувствую себя легкой, как перышко.

Флоренс

В пятницу играли в бинго. Элси заставила меня пойти под предлогом, что мне полезно, но я знала — это только потому, что в прошлый раз никто не выиграл, и вручение приза перенесли.

— У тебя всего месяц, чтобы создать хорошее впечатление, — без обиняков заявила подруга. На мой взгляд, безо всякой необходимости. — Отчего бы не начать сегодня?

Вот так мы и оказались в углу общей гостиной, глядя, как вокруг все силятся расслышать номера. Жильцы сидели, положив ноги на пуфики, с широко раскрытыми ртами глядя на картонки с номерами и гадая, что полагается делать. Мисс Биссель нигде не было видно; вынимать шарики от пинг-понга досталось ее заместительнице.

Мисс Амброуз подняла шарик.

— Двадцать два! — прокричала она.

Все закрякали.

— Простите? — не поняла мисс Амброуз.

— Уточки! — крикнул кто-то.

Мисс Амброуз подняла новый шарик:

— Номер одиннадцать!

Естественно, все засвистели.

Мисс Амброуз поглядела на шарик:

— Что это значит?

— Это язык старости, — не утерпела я. — Вроде «кладовки» и «радиолы».

— И как прикажете на нем разговаривать? — Мисс Амброуз затеребила сережку. — Мне-то всего тридцать с небольшим!

Все уставились на мисс Амброуз, и я уже открыла рот, но Элси многозначительно поглядела на меня, приподняв бровь.

— Не успеете оглянуться, как научитесь, — сказала я, передумав. — Это как проснуться в другой стране.

Мисс Амброуз вытянула новый шарик для пинг-понга. На этот раз попалась двойка.

— Полагаю, это одна уточка? — уточнила она.

— Видите, вы уже совсем освоились!

Мисс Амброуз бросила теребить сережку и кашлянула.

Мы не просидели и десяти минут, а мысли начали разбредаться. Я ничего не могу с собой поделать — они очень часто уходят гулять без меня и, прежде чем я спохвачусь, уже убегают на несколько миль. Не могу точно сказать, когда это началось. Элси предлагает думать о мыслях как о бабочках, но я не могу подавить беспокойство. Я никогда раньше такой не была. Ведь если ты не хозяйка своей голове, то чему ты вообще хозяйка? Мисс Амброуз говорит, это бывает не только с пожилыми, а еще и от депрессии. Видно, подчас жизнь невыносимо горька, и единственная часть тебя, которой удается сбежать от реальности, — это разум.

Так всякий раз и происходит в этой дурацкой общей гостиной. Я смотрела через окно на парковку, гадая, почему серебристые машины так популярны, ведь на них вся грязь видна, и тут увидела Дору Данлоп, для разнообразия полностью одетую. Ее окружала пара представителей администрации, а у ног стоял чемодан и три хозяйственные сумки. Можно было видеть, как сверху торчат кусочки ее жизни: вязанье, шлепанцы, мятый край журнала…

— Вы меня не заставите! — кричала она. Ее голос ворвался в гостиную через открытое окно. — Я не обязана вам подчиняться!

Сопровождающие сосредоточенно разглядывали небо, землю и все, что попадало в поле зрения, только не Дору Данлоп.

— Вы не имеете права меня принуждать!

Многие подняли головы от своих карточек бинго. Мисс Амброуз дотянулась и закрыла окно. Когда она задвигала шпингалет, мне показалось, что я поймала на себе ее взгляд.

Голос Доры больше не доносился. Крошечная серая фигурка посреди парковки, переполняемая никому не слышными криком и отчаянием.

Я подтолкнула Элси:

— Ее увозят в «Зеленый берег». Вон, на парковке!

— Не отвлекай меня, — отмахнулась Элси. — Еще одно число, и мы закончим строчку!

— Но она испугана! Надо пойти помочь, вступиться за нее…

Я обернулась к окну, однако парковка уже опустела. Дора Данлоп и ее хозяйственные сумки исчезли.

— Она уехала. — Я оглянулась на Элси.

Элси смотрела на меня.

Когда мы покончили с бинго, в котором никто не выиграл, и все по очереди сходили в туалет, помощница принесла всем сандвичей с яйцом — комнатной температуры, слишком много кресс-салата и недостаточно майонеза. Элси пропала в дамской комнате, и я раздумывала, не съесть ли и ее бутерброд, чтобы спасти от разочарования, но тут мисс Амброуз вышла на середину комнаты и очень громко хлопнула в ладоши. Очень неуместно, если хотите знать мое мнение, потому что единственное, что всем в ту минуту хотелось слышать, это как зубы входят в ломоть хлеба с маслом.

— У меня новости, — начала она. Волна румянца поднялась из-под яркой блузки и пятнами расцветила лицо. — У нас на этой неделе появился новый жилец.

В этот самый момент я как раз пыталась проглотить яйца с хлебом, но от ее слов еда застряла в горле. Все подняли головы от тарелок, а в дальнем углу две женщины зааплодировали, вызвав слабенькую волну жидких аплодисментов. Единственной, кто не отреагировал, была миссис Ханимен, тихо похрапывавшая над тарелкой хлеба.

— Как вам известно, мы в «Вишневом дереве» особенно тепло встречаем новеньких. — Мисс Амброуз прижала руки к груди с самым сердечным видом. — И я уверена, что все вы присоединитесь ко мне и искренне поприветствуете нашего нового друга и соседа!

Я и не догадывалась, что новенький тоже здесь. Стоял у доски объявлений и вышел вперед.

За последние годы я привыкла не доверять зрению — даже в очках не всегда готова поверить тому, что вижу, но на этот раз сомнений не было. Точнее некуда.

Это он!

Ронни Батлер.

Я сразу поняла. В мире осталось не так много вещей, в которых я уверена, но это одна из них. Он, конечно, постарел, уже не такой самоуверенный, довольно потрепанный, однако подобные мелочи, по большому счету, не меняют человека. Это мелочи. Что не изменилось, так это глаза. Улыбка. То, как он смотрел из противоположного угла гостиной, будто и не исчезал.

За свою жизнь я неоднократно испытывала страх. Он охватывал меня всякий раз, когда я сидела одна в темноте и осмеливалась потянуть прошлое за уголок. Я замирала от страха много лет, стоило рядом случайно прозвучать его имени. Странно, до этого дня меня пугало его отсутствие, но сейчас, когда он стоял меньше чем в десяти футах, я узнала настоящий ужас, с которым ничто не сравнится. У меня будто вынимали сердце из груди.

Потому что он вернулся.

Он меня нашел.

— Счастливый, довольный коллектив… — Голос мисс Амброуз доносился будто откуда-то издалека.

Ронни выглядел совершенно прежним. Некоторые в старости исчезают, когда прошлая и нынешняя ипостась — совершенно разные люди, но морщины Ронни только подчеркивали его суть. Даже шрам был на месте — крохотная отметина в уголке рта, всякий раз исчезавшая при улыбке.

— Надежная гавань на закате лет… — говорила мисс Амброуз.

Закат лет? Что за странное выражение! Закат означает конец, финал, скорое наступление темноты. Отчего-то меня не покидало ощущение, что Ронни ожидал меня здесь найти. Его манера держаться, так он выглядел и на фабричном дворе, и в автобусе, и за кухонным столом, сидя напротив. Раз увидишь этот взгляд и этот вид — и уже не забудешь, даже спустя целую жизнь.

— …поэтому, пожалуйста, поприветствуйте нового жильца двенадцатой квартиры — мистера Габриэля Прайса!

В полной тишине прошло полсекунды, и я услышала свой собственный голос:

— Как Габриэля Прайса?!

Все сдерживаемое дыхание вырвалось с этим возгласом. Скрипнула ножка какого-то стула, кто-то подался вперед, посмотреть. Мисс Амброуз наклонила голову и уставилась на меня.

— К вашим услугам, — Ронни Батлер тронул край мягкой фетровой шляпы.

Он шагнул навстречу, спинка стула врезалась в мои старые кости. Я вновь почувствовала запах той ночи, когда он умер. Я почти могла дотянуться через все эти годы, взять ту ночь руками и унести с собой из комнаты. Пульс бился в горле с такой силой, что я не могла понять, как другие его не слышат.

Ронни взглянул мне прямо в глаза и улыбнулся, и маленький шрам в уголке рта исчез.

Как по волшебству.

— Мы что, уходим?

Я дождалась Элси у дамской комнаты и, едва она вышла, подхватила ее под локоть.

— Уходим, — подтвердила я.

— Давай подождем? Я настроилась на мандариновые дольки…

— Я тебе дома открою целую банку.

— Но как же лотерея? На эту неделю перенесен приз с прошлого раза!

— У меня в нижнем шкафчике коробка печенья, можешь его съесть.

— Дорога не победа, а спортивный азарт, — возразила Элси.

— Слушай, я очень хочу отсюда выбраться.

На дорожке, которая шла по задворкам жилых корпусов, я отпустила руку Элси. Здесь мало кто ходил — по краям скопились желтые листья, и трава, казалось, забыла, что надо расти. Большинство людей предпочитали парадные аллеи с их бордюрчиками и возможностью скоротать время — старики любят компанию. Но я предпочитаю эту тропку. Забытая тропинка, которая может привести к решению проблемы.

В глазах Элси читалось замешательство.

— Фло, что происходит, черт побери?

— Ничего. Ничего не происходит. С чего ты взяла?

Элси опустила взгляд:

— Потому что у тебя руки дрожат.

Мисс Амброуз

— Совсем с катушек съехала, если хотите мое мнение!

Его мнение никого не интересовало, однако диалог для Хэнди Саймона был необязательным условием. Он считал, что мир нуждается в постоянных комментариях, так что он по своей инициативе влезал с объяснениями на случай, если они кому-нибудь пригодятся.

— Хм? — Антея Амброуз разглядывала себя в карманном зеркальце, купленном за способность все увеличивать в десять раз. О покупке она уже пожалела, но отвести взгляд не могла, как невозможно не смотреть на аварию на соседней полосе дороги.

— Вскакивать и так орать! — Хэнди Саймон поволок стол по полу на его законное место. Забытое блюдо сандвичей с яйцом задребезжало на всю опустевшую гостиную. — Как, бишь, ее там…

Мисс Амброуз со щелчком сложила зеркальце, скрывая волнение.

— Флоренс, — подсказала она, — мисс Клэйборн. Боюсь, отправка в «Зеленый берег» для нее всего лишь вопрос времени.

— И как вы их различаете?

Мисс Амброуз бросила зеркальце в сумочку.

— Это моя работа.

Хэнди Саймон взял сандвич с яйцом и отправил в рот.

— Их тут так много, и все похожи одна на другую, — проговорил он, не прекращая жевать. — Если вы не против, я выскочу на улицу, почищу трубы, иначе возникнет затор…

Было время, когда мисс Амброуз задумалась о достоинствах Хэнди Саймона. В конце концов, кроссовки можно вымыть, а волосы подстричь, как показывают в телешоу. Люди покупают новую одежду, делают пробор с другой стороны — и неожиданно преображаются. Тогда мисс Амброуз еще всматривалась в горизонт на предмет потенциального мужа, как потерпевший кораблекрушение ждет спасительного корабля.

— …который помешает эффективному стоку дождевой воды. — Саймон взял еще сандвич. — Что может привести к необратимым повреждениям…

Впрочем, на некоторые корабли садиться все-таки не стоит.

— …и потенциальной угрозе для строений, если срочно не заняться ситуацией.

Иначе тебе всю оставшуюся жизнь будут разжевывать каждую мелочь.

Антея Амброуз направлялась в свою квартиру в дальнем углу пансионата. Она жила отдельно от престарелых, но в ее квартире был точно такой же бежевый палас (мисс Биссель считала бежевый универсальным цветом, который со всем сочетается), и дверь закрывалась с таким же слабым извиняющимся щелчком. Вид из окон точно такой же, и сами окна открывались лишь на крошечную щелочку (опасение, что жильцы станут выбрасываться из окон, распространялось, видимо, и на персонал). Квартира была служебная и предоставлялась вместе с должностью, на которой мисс Амброуз планировала задержаться не дольше года. Она отправляла резюме и в другие компании, и даже один раз ее позвали на собеседование, но в тот день новая старушка решила сбежать еще в пути прямо на светофоре. Антея долго успокаивала бедную женщину и никуда не смогла пойти. А ей даже не перезвонили.

Мисс Амброуз никогда не ходила быстро — не то стыдясь энергично передвигаться в царстве тростей и ходунков, или же старость понемногу пропитывала ее тело, уговаривая присоединяться. Антея не собиралась работать с престарелыми — она мечтала стать стюардессой или пойти в крупное издательство, заняться чем-то гламурным, где можно ходить легко и стремительно. Но жизнь оказалась сродни глубинному течению: как ни старалась Антея бороться и своевольничать, та увлекала ее за собой. Куда проще, думала мисс Амброуз, было бы знать с самого начала, какие у Вселенной на тебя планы. Сколько бы сил это сберегло! Вместо бесцельного барахтанья можно было бы уверенно плыть к своей цели, игнорируя искушения, отвлекающие моменты — и других пловцов, которые борются с приливом.

На территории было тихо. Мисс Амброуз прошла мимо скамеек и пустой беседки, бросив взгляд на японский садик. Она целую вечность убеждала мисс Биссель, что это стоящая идея. Она прочла в журнале, что японские сады якобы помогают обрести внутренний покой и склоняют к внутреннему созерцанию, но мисс Биссель возражала, что неразумно поощрять здешних обитателей углубляться в себя, в их-то возрасте.

Вообще-то, мисс Биссель сказала только: «Я так не думаю, Антея», и мисс Амброуз потратила массу сил, чтобы хотя бы затеять дискуссию. Она редко спорила с мисс Биссель, но в этом случае настаивала на своем несколько месяцев, и начальница в конце концов сдалась. Правда, от фонариков пришлось отказаться из-за мотыльков. Мисс Амброуз гадала, заходит ли кто в этот сад или он просто служит гигантским японским памятником тем временам, когда ей казалось, что она сможет что-то изменить. Сейчас в саду, конечно, никого не было — в это время дня в «Вишневом дереве» безлюдно. Жильцы дремлют перед своими радиолами и чашками остывшего чая. Здесь привыкли спать на ходу, и было очень привлекательным поддержать традицию. Каждый день мисс Амброуз боролась с собой: борьба шла между отрицанием и принятием. Принятием того факта, что хотя в ее квартире и нет поручней, но на стене сколько угодно места, чтобы их привинтить.

Свернув за угол, мисс Амброуз увидела Габриэля Прайса. Он сидел на самой последней скамейке у ее двери под серым и тонким, как бумажный лист, небом, вольготно откинувшись на спинку скамьи. Мисс Амброуз не ожидала увидеть человека, бодрствующего в такой час, и у нее вырвался возглас удивления. Подойдя поближе, она разглядела улыбку на лице нового жильца, но Антея уже начала понимать, что с Габриэлем Прайсом ни в чем нельзя быть уверенной.

— Мисс Амброуз!

— О, зовите меня Антея, мистер Прайс!

Он промолчал, но мисс Амброуз решила не отступать:

— Удивлена увидеть вас на прогулке. Большинство наших жильцов в это время отдыхают.

— Я не верю в пользу отдыха, мисс Амброуз. Для праздных рук дьявол всегда найдет занятие, согласны?

Мисс Амброуз затеребила застежку серьги.

— Хотя откуда вам это знать, конечно. Крутиться тут круглые сутки… Могу себе представить.

— Ну, я бы не сказала. Я…

— Вы прекрасно справляетесь. Взять хотя бы, как вы разрулили маленькую неловкость в общей гостиной.

— С мисс Клэйборн? Ну, разве что…

Прайс снова улыбнулся.

— Они ведь становятся такими странными, эти престарелые. — Он говорил будто о первобытном племени, за которым наблюдал со стороны. — Легко путаются, бестолковые…

Мисс Амброуз хотела понимающе кивнуть, но отвлеклась, когда Прайс непринужденно вытянул руки по спинке скамьи. Свет падал так, что морщины на его лице исчезли, а седина в волосах стала незаметной.

— Сколько, говорите, вам лет, мистер Прайс?

— А я вам этого не говорил, мисс Амброуз. — Он поправил мягкую фетровую шляпу и поднялся со скамьи так легко, будто кто-то ему помог. — Я еще не готов к «Умирающему свету»[3]…

— О нет, конечно нет…

— Но молодая женщина вроде вас не может ничего об этом знать.

Щеки мисс Амброуз запылали. На языке теснилось слишком много слов, но, пока она складывала из них предложение, Прайс уже скрылся за углом.

— Как необычно, — вырвалось у нее.

Мисс Амброуз дошла наконец до своей квартиры и, только повернув ключ, услышав извиняющийся щелчок закрывшейся двери и ощутив под ногами бежевый палас, поняла, что двигалась быстрее обыкновенного и с большей, чем обычно, горячностью.

Флоренс

Я ждала. Пока пальто окажутся на вешалке, чайник будет включен, а консервированные фрукты выложены в креманки и утоплены в «Идеальном молоке». Я ждала, пока Элси сосредоточенно ела апельсиновые дольки большой ложкой. Я переждала все это, прежде чем заговорить:

— Мне нужно кое-кого с тобой обсудить. Кое-кого из прошлого.

Элси стала жевать медленнее.

Иногда поделиться проблемой означает ее усугубить. Произнесенные вслух, слова обретают такую силу, которой у них не было, пока они сидели у тебя в голове. Если что-то сдерживать достаточно долго, не давая вырваться, то в конце концов начинает казаться, будто этого никогда и не было. Но едва я сказала Элси, едва я выпустила проблему на свет, у меня возникло чувство, что я потеряла право собственности на мое беспокойство и уже не смогу его заглушить.

— Человека, которого я видела, — проговорила я.

— Кого? — отложив ложку на край тарелки, Элси превратилась в слух.

Мне пришлось силой выдавливать из себя слова. Мне нужно выгнать их из себя.

— Ронни, — сказала я наконец.

Я смотрела на лицо Элси. На нем не отразилось ни малейшей реакции.

— Ронни Батлера, — пояснила я.

Секунду Элси глядела на меня круглыми глазами, а затем улыбнулась:

— Глупышка, как ты могла его видеть? Он же мертвее мертвого, Ронни! Его похоронили. Ты что, не помнишь?

Она снова взялась за ложку, но я придержала ее руку.

— Нет. Он здесь, я его видела.

— Как ты могла видеть того, кто уже шесть десятков лет как мертв? Ты обозналась!

— Это он! — Я ударила рукой по столу. Креманка задребезжала. Элси вздрогнула. — Он вернулся за мной!

Элси заговорила снова, на этот раз шепотом:

— Он мертв, Флоренс. Никто ни за кем не вернулся.

— Тогда кого я видела?

— Кого-то похожего. Говорят, у каждого из нас есть двойник. Ну, ошиблась ты. Ничего, бывает.

Я подошла к окну и стала слушать шелестящую листвой тишину двора.

— Я наверняка ошиблась. Это не может быть Ронни. Спустя столько-то времени.

Элси умеет распустить узел моего беспокойства, и волнение утихает. Это вторая вещь, которую вам следует знать об Элси. Она всегда может найти слова, чтобы мне стало лучше.

— Конечно, Флоренс. Так не бывает, мертвые не возвращаются.

— Ты права, не возвращаются. Давай забудем, что я сказала.

— Ну вот и прекрасно, потому что, если мисс Амброуз услышит, что ты несешь, ты здесь и двух недель не пробудешь, не то что месяц.

Я потянулась за журналом, взглянула на каминную полку.

Слоник.

Он снова был повернут неправильно.

— Да не переживай ты так, — убеждала меня Элси. — Ты снова ошиблась, вот и все!

В этом вся Элси. Вечно твердит мне, что я волнуюсь по пустякам, и настаивает, чтобы я не тратила нервы. Я знаю Элси с детства, мы познакомились в школьном автобусе. В автобусе! Интересно, много ли людей знакомятся теперь в общественном транспорте? Понятия не имею, но рискну предположить, что мало. Люди сейчас направляют всю свою энергию на то, чтобы друг друга игнорировать.

Элси не поверила мне насчет слоника, как и насчет Ронни. Я это чувствовала.

— Опять ты поддаешься своим странностям. Перестань забегать вперед и всюду искать катастрофы!

Я притворилась, что согласна — чтобы не ссориться. Я даже перестала высматривать Ронни и отошла от окна, но то и дело невольно туда поглядывала. Несколько раз перехватив мой взгляд, Элси выразительно на меня посмотрела.

— Ты вот точно такой же еще в школе была. «Тебе не кажется, что этой девочке плохо? Что нам делать?» или «Я слышала, отец Нормана его колотит. Кому сказать, как думаешь?».

Я не ответила, лишь подвинулась ближе к окну.

— И чего ты так пеклась о других? — продолжала Элси. — Норман мог и сам за себя постоять.

— Не мог он. — Обернулась к ней. — Норман был тощий хиляк, за него некому было заступиться. Он говорил, что хочет убежать в Лондон. В Лондоне он бы совсем пропал.

— Это было очень давно.

— А кажется, будто вчера, — парировала я. — Иногда я начинаю думать, что между прошлым и настоящим есть короткий путь, но никто о нем не рассказывает, пока не состаришься.

— Ты столько времени тратила на других людей, что на себя едва хватало!

Я снова смотрела в окно, но слышала, как пальцы Элси барабанят по скатерти, в такт ее мыслям.

— Помнишь, мы ведь так и познакомились. Ты совершила очередной правильный поступок. — Элси подалась вперед и заслонила мне обзор.

— У меня сейчас голова другим занята, — отмахнулась я.

— Девчонка с подвернутой ногой. — Элси нарочно еще подалась вперед. — Ты уступила ей свое место в школьном автобусе!

Я перехватила ее взгляд на мои руки. Лежа на коленях, кисти непроизвольно сжимались в кулаки. Иногда я не сознаю, что делаю, пока мне не укажут.

— Не помню никакой девочки с больной ногой, — нетерпеливо ответила я. — Ты меня с кем-то путаешь.

— Да ты это была, Флоренс! Она кое-как поднялась в автобус, и никто ей места не уступил, кроме тебя. Через несколько остановок ты села рядом со мной. Так мы и познакомились.

— Ты придумываешь. — Я плотно сжала губы, чувствуя, как мелкие морщинки сшивают их вместе.

— Не придумываю! Помнишь долгую секунду?

Я успокоила руки.

— Какую еще долгую секунду?

Элси рассказала. Правда, не преминув напомнить, что объясняла это уже много раз, а я вечно забываю. Иногда время будто замедляется, словно ты ловишь и не отпускаешь какую-нибудь секунду, чтобы она продлилась немного дольше, чем должна. В такие мгновения мир дает нам чуть больше времени, чтобы принять правильное решение. Долгих секунд вокруг очень много, мы их просто не замечаем.

— Но ту секунду ты уловила, Флоренс. Ты приняла решение, уступив свое место, и в итоге мы познакомились.

— Я совсем не помню жизни до тебя, — призналась я.

— Мы были как раз в том возрасте, когда ты начала обращать внимание на других ребят и выбирать, с кем дружить. Я выбрала тебя задолго до того, — улыбнулась Элси. — В тебе уже тогда чувствовалась доброта. Будто кто-то собрал всю доброту, от которой отказались другие или у кого она лежала мертвым грузом, сгреб в кучку и затолкал в тебя, чтоб целее было.

Я попыталась нащупать воспоминание и притянуть его, как на резинке, но оно казалось страшно далеким, а растянутая от времени резинка совсем ослабла.

Элси поймала мой взгляд:

— Постарайся вспомнить. Тебе необходимо отыскать события прошлого, Флоренс. Это важно!

— Да?

— Мы еще смеялись, потому что место, которое ты уступила, было рядом с мальчиком-скаутом, и он всю поездку зудел на ухо той девчонке, как оказывать первую помощь. А она ловила каждое его слово. Вот не вспомню, как ее звали… Смуглая брюнетка, у ее родителей был обувной магазин на центральной улице.

Я почувствовала, как резинка натягивается.

— Они эмигрировали, их семья. — Я выговаривала слова очень медленно на случай, если они окажутся не теми. — В Австралию!

— Да! — Элси мной довольна. Я всегда вижу, когда она довольна, потому что у нее начинают по-особому блестеть глаза. — Но девчонка осталась здесь, не поехала с ними.

— Мужчина обрабатывает землю, женщина налаживает быт. Гарантированное трудоустройство. За все про все десять фунтов. Новая жизнь за десять фунтов.

Я повернулась спиной к окну.

— Ронни Батлер тоже был в том автобусе, — сказала я.

Хэнди Саймон

Хэнди Саймон носил на шее образок св. Христофора[4], хотя в жизни не ездил дальше Саттон Колдфилда. Образок ему подарил отец, когда Саймону исполнилось восемнадцать, и снимал он его только однажды, когда в девяносто пятом ему вырезали аппендицит.

— Он тебя защитит, — обещал отец, — от всякого вреда.

Так оно и вышло. Может, ему и правда все двадцать пять лет покровительствовал святой Христофор, а может, Саймон просто от природы был осторожен. Сейчас он теребил медальон, глядя на водосточный желоб. Предстояло всего лишь забраться по стремянке, но принципиально это ничего не меняло.

Хэнди Саймон не любил высоту. Все плохое с ним случалось, когда ноги не стояли на земле. Даже его мать погибла в самолете — инфаркт на высоте тридцать тысяч футов во время возвращения из Испании. («Ну, хоть домой летела», — заметил отец за ужином из холодной телятины.) Это был первый отпуск родителей за границей. Саймон часто думал — выбери они английский Маргит, а не Малагу, может, мать осталась бы жива. С другой стороны, она слишком любила сладкий шерри и не имела привычки скромничать за столом, так что весьма вероятно, что и нет. Когда у тебя такие пожилые родители, ты рискуешь потерять их прежде, чем вы успеете толком узнать друг друга.

— А я был запланированным? — спросил он однажды у матери.

— Ты был сюрпризом, — ответила она. — Чудом.

— Как Иисус?

— Ну, не совсем, — засмеялась мать.

Хэнди Саймон попинал первую перекладину. Работа в «Вишневом дереве» требовала лазанья по стремянкам намного больше разумного. Однажды он произнес слова «здоровье и безопасность» в разговоре с мисс Биссель в ее кабинете, но она лишь молча изогнула бровь и вернулась к судоку. Саймон считал это главной проблемой современности: люди разучились слушать. Они поглощены звуком собственного голоса и не замечают Саймона, лишаясь, таким образом, бездны полезной информации. Не анекдотов и баек, а статистики и доказательств. Фактов. Важная штука. Факты выдерживают проверку временем. Без них мир превратился бы в гигантский клубок слухов и сплетен, распался бы на части.

Саймон поднял воротник, поеживаясь от ветра — северо-восточного, резкого. С утра облаков было меньше. Заглянув на территорию «Вишневого дерева», ветер, казалось, тут заблудился. Виной тому местная архитектура. Ветер выбирает путь наименьшего сопротивления — отлетает от стен и прячется за углами. Люди думают, что за углом проще скрыться от ветра, но чаще как раз углы опаснее всего. Элементарная физика. Саймон пытался объяснить это мисс Амброуз, но у нее стекленели глаза, и это ей не шло. Однако он не привык сдаваться и распечатал для начальницы информацию из Интернета. В конце концов, у некоторых людей преобладает визуальное восприятие.

Саймон понял, что просчитался, наступив на седьмую перекладину. Ветер ощутимо подтолкнул стремянку, металлические ножки скрипнули по плитке. Саймон подумал, уж не промелькнет ли пред ним сейчас вся жизнь или хотя бы самые значительные события, но увидел только потрескавшуюся крышу и голубя, рассматривающего его сверху с механическим любопытством. Может, в жизни Саймона не было значительных событий, или им еще только предстояло свершиться, а теперь их уже не будет из-за северо-восточного ветра и лишнего сандвича с яйцом. Он уже предчувствовал неизбежность падения заскользившей стремянки и непредвиденное возвращение на асфальт, когда послышался голос:

— Держитесь, молодой человек!

И лестница снова встала ровно. Мир вокруг опять стал вертикальным.

Когда Саймон поглядел вниз (что потребовало от него всего, до последней капли, мужества), он увидел верх мягкой фетровой шляпы и руку, удерживающую стремянку. Новый жилец, тот, из общей гостиной, как, бишь, его зовут.

— Прайс. — Мужчина пожал Саймону руку, когда тот спустился на твердую землю. Он кивнул на стремянку: — Сущая угроза здоровью и безопасности, если хотите мое мнение.

— Вот именно! — Саймон попытался сглотнуть, но во рту пересохло. — Я им этими самыми словами и говорил!

— Это общая проблема современности — люди разучились слушать.

— Вот именно! — подхватил Саймон и повторил это еще несколько раз для убедительности. — Нужно будет ее чем-то привязать к стене.

— Я помогу, если хотите. — Мистер Прайс поправил шляпу.

Саймон не мог точно назвать средний возраст обитателей «Вишневого дерева», но этому жильцу впору было удерживать толпу в супермаркете, а не то что стремянку. Прайс был, можно сказать, в полном расцвете сил, будто возраст только туже натянул его жилы, вместо того чтобы их расслабить.

— Не смотрите с таким обеспокоенным видом, Саймон, — улыбнулся Прайс. — Я еще не готов для живодерни.

Целая вереница «нет-нет» вылетела изо рта Саймона легким хороводом.

— Оскар Сван стал олимпийским призером, когда ему было уже за семьдесят, — затараторил он. — А Фауджа Сингх пробежал Лондонский марафон в девяносто два года. История знает массу людей, добившихся больших свершений в преклонном возрасте.

Прайс приподнял стремянку и отодвинул ее от водосточного желоба.

— Как интересно, Саймон! Расскажите еще!

И Саймон охотно рассказал.

Флоренс

Видно было, что Элси считает мое предложение нелепым, но она все равно согласилась. Это одно из лучших качеств Элси.

— Хорошо, я пойду с тобой. Для чего еще существуют подруги.

— И ты не будешь спорить?

— Иногда проще согласиться, — вздохнула она. — Иначе остаток дня придется слушать твои уговоры.

Я предложила сарай для садового инвентаря. Если мы засядем в сарайчике, он обязательно рано или поздно пройдет мимо, и Элси сама увидит. Я хотела доказать, что у меня не галлюцинации и я не потеряла рассудок.

— Знаю я, что ты не теряла рассудок, — заверила меня Элси.

Я сама в этом уверена не была. Удивительно, кстати, глупое выражение: можно подумать, это твоя собственная вина, будто по небрежности или рассеянности оставил разум неизвестно где, как ключи от дома, любимого джек-рассела или даже мужа. Впрочем, от слов «потерять рассудок» в душе начинает теплиться робкая надежда, потому что в них кроется намек на возможность, пусть и призрачную, снова его отыскать.

В сарае пахло креозотом. Креозотом и землей. Мы удивились, что сарай не заперт, но «Вишневое дерево» живет, как в 50-х, когда нигде ничего не запиралось и никому в голову не приходило что-нибудь красть. А еще в сарае было темно. Внутрь просачивался слабый свет, но углы оставались темными. У задней стены были полки, уставленные всевозможными бутылками и банками, многие из которых, как я заподозрила, содержали не то, что написано на этикетках. Под полками выставлены в ряд садовые инструменты, отбрасывавшие причудливые тени. Всех не перечислю, но там точно была огромная лопата, на которой еще оставались налипшие комья земли. Элси начала приставать, как называется каждый из них: по ее словам, она старается поупражнять мой мозг при любой возможности. Я отрезала, что мой мозг не в настроении для упражнений и если ей хочется узнать про инструменты, пусть сама и выясняет, а я пока разложу для нас пару старых садовых стульев. И я принялась за дело, но увидела, что они небезопасны. Однако Элси заверила, что все будет в порядке, если сидеть спокойно и не ерзать. Замерев на перепревшем брезенте, мы уставились в окошко, грязное от следов прошлогодних садовых работ.

— А ведь можно пойти домой и не сидеть тут, — начала Элси. — Налить большую чашку чая, включить радио…

Я не ответила. Элси к этому уже привыкла. Игнорируя ее, я слушала пение дрозда, устроившегося прямо за окном. А ведь никогда не подумаешь, что такому маленькому существу есть столько всего сказать.

Элси заговорила громче:

— Мы могли бы отдыхать дома, а не сидеть здесь!

Я повернулась. Стекла очков сверкнули, поймав солнечный луч.

— Тебе нужно увидеть его своими глазами, Элси!

На минуту все замолчали, даже дрозд.

— Я знаю это имя — Габриэль Прайс, — заявила я некоторое время спустя. — Где-то я его уже встречала.

— Ты всегда говоришь, что всех знаешь, Флоренс, у тебя привычка такая.

Я заерзала, стул угрожающе скрипнул.

— Отсюда его удобнее всего рассмотреть, — сказала я. — И я действительно где-то видела это имя. Это не моя привычка, а правда.

Из сарая вся территория была видна как на ладони. «Вишневое дерево» состоит из четырех многоквартирных корпусов, названных (весьма прозаически) А, В, С и Д. Мисс Амброуз в свое время инициировала кампанию за более романтическое переименование корпусов, но, как и многие идеи мисс Амброуз, эта так и не взлетела. Главные здания, окруженные с обеих сторон двориками, стоят посередине. Из нашего наблюдательного пункта были видны сразу оба двора: разношерстное собрание многолетников и керамических горшков с цветами, никому, по сути, не нужные дорожки, как в настольном лабиринте. Коротая дневные часы, старики шаркали от скамейки к скамейке, обмениваясь, как свертками, обрывками разговоров. Мисс Амброуз, как обычно, плелась к себе в квартиру, будто взвалив на плечи все бремя мира, Глория с кухни курила за столовой, но Ронни Батлер не показывался.

— Или как его там зовут по-настоящему, — пробурчала Элси.

— Он появится через минуту, — пообещала я. — И тогда мы сможем уйти.

— Надо было захватить бутербродов, — продолжала жаловаться Элси.

Я хотела выпрямить ноги, но вспомнила о неустойчивости стула и передумала.

— И фляжку, — не унималась она. — Мы всегда брали с собой перекусить, когда куда-нибудь отправлялись, помнишь?

Я сказала, что помню, но мыслями я была за окном и не очень следила за разговором. Проклюнулось зерно беспокойства.

— А вдруг нас застанут садовники? — спросила я. — Или этот разнорабочий, никак не запомню его имени.

— Саймон, — подсказала Элси. — Ты отлично знаешь, что его зовут Саймоном, и ты бы вспомнила, если б подумала. Нужно думать дольше, а не сдаваться сразу, Флоренс.

Я не ответила. Некоторое время между нами шел безмолвный спор.

— Помнишь, как детьми мы брали с собой бутерброды? — снова спросила подруга. — А помнишь, как в каникулы мы ездили в Уитби?

Я сказала, что помню, но, если честно, поручиться не могла. Элси это уловила — у нее ничто не проходит незамеченным.

— Думай, Флоренс, — велела она. — Думай.

Я подчинилась. Иногда воспоминание чувствуешь прежде, чем осознаешь. Картинка перед глазами не встает, но ты чувствуешь запах, вкус и слышишь, как оно подсказывает тебе откуда-то из глубин памяти.

— С ветчиной и помидорами, — вспомнила я. — И с вареными яйцами!

— Да, — воскликнула Элси, — да! Мы ели их на пляже в Солтвик Бэй, когда искали всякие окаменелости!

Я задумалась на минуту.

— Но мы же так и не нашли ничего ископаемого?

— Нет, — подтвердила Элси. — Тут ты права, не нашли.

Воцарившееся молчание нарушила я:

— Почему так? Я помню, с чем были бутерброды в Солтвик Бэй, но не могу вспомнить имя здешнего работника?

В голосе Элси послышалась дрожь, и она заговорила громче, превозмогая ее:

— Если бы мы это знали, мы бы не сидели здесь и не говорили об этом, правда?

— Да, вряд ли, — согласилась я.

— А теперь скажи мне, Флоренс, как его зовут? Этого работника? Не сдавайся, думай! Ну, как его зовут?

Я не ответила.

Прошло еще десять минут, прежде чем мы его увидели. Сначала я заметила того самого работника, который шел по траве, неся стремянку, но через грязное стекло и в полумраке сарая не сразу смогла разглядеть, кто несет ее с другого конца.

Я схватила Элси за локоть:

— Смотри! Видишь? Видишь его?

— Дай же мне поглядеть! — Элси достала очки и всмотрелась через окно. — Никого я там не вижу, кроме Саймона. Пусть подойдут поближе.

— Они будут здесь через минуту.

И они подошли. Совсем близко.

Так близко, что стало ясно: они направляются в сарай.

Однако Элси его не видела. Я знаю, что не видела — до того момента, как дверь распахнулась и в сарай ворвался дневной свет. Вот тогда она отчетливо его увидела, хотя он и стоял позади Саймона: он будто заполнял собой весь дверной проем. Ронни не выказал ни малейшего удивления; наоборот, он будто ожидал нас здесь увидеть. Саймон вообще ничего не сказал. Он посматривал на нас, доставая кусок веревки с одной из полок, но меня больше интересовал человек в дверях.

Когда Саймон вышел, сарай снова превратился в чернильницу, и я услышала свое судорожное дыхание.

— Ну?

Мы долго смотрели на то место, где они только что стояли. Наконец Элси сказала:

— Но это бессмыслица какая-то.

Я перестала смотреть на дверь и повернулась к ней:

— И тем не менее это он! Ронни!

Элси была не уверена. Да, согласилась она, этот Прайс похож на Ронни, но как можно думать, что… Не помню, что я ответила, помню лишь, как сорвалась на крик, потому что когда так боишься, то не знаешь, как с этим быть, и крик — единственный способ отогнать от себя страх. Элси дождалась, пока я выкричусь, и когда я отвела душу, взяла меня в темноте за руку.

— Твоя рука была первой, за какую я держалась, — призналась она.

Я была еще сердита и язвительно уточнила:

— Точно моя? А не мамина?

— Руки моей матери были всегда слишком заняты ожиданием возвращения отца. Наверное, в раннем детстве я держалась за руки сестер… Но твоя рука — первая, которую я помню.

Элси говорила правду. Мы держались за руки, карабкаясь на холмы, стоя на тротуаре, бегая по полям. Мы держались за руки, встречая в жизни то, чего не вынести в одиночку.

— Элси, ты здесь? — позвала я.

Ее рука стала старой, кожа истончилась и обвисла, все косточки можно пересчитать, но рука Элси по-прежнему прекрасно ложилась в мою, как было всегда. Мне хотелось ощутить ее поддержку, и Элси сжала мою руку, подтверждая — она рядом.

— Здесь.

Мы долго молчали.

— Как думаешь, что ему нужно? — спросила я наконец.

— Мы не знаем наверняка, он это или нет.

— Но если все-таки он?

— Тогда я не знаю.

— И что нам, по-твоему, делать?

— Не знаю, — снова сказала Элси. — Вряд ли нам вообще пока нужно что-то делать.

— Это еще почему? — В темноте я едва различила легкое движение. — Нужно же кому-то сказать!

— Что? Что мы скажем? Что Ронни вернулся с того света? «Доказательств у нас нет, но вы уж поверьте нам на слово»… Флоренс, у тебя испытательный срок, нужно быть осмотрительнее!

Снова наступила тишина.

— Меня отправят в «Зеленый берег».

Я услышала в темноте шепот Элси:

— Возможно, он как раз этого и добивается.

Хэнди Саймон

— В сарае для садового инвентаря?!

Мисс Амброуз отложила калькулятор и скрестила руки на груди так плотно, что они исчезли в складках жакета.

— Что, черт побери, можно делать в сарае с лопатами?

Хэнди Саймон тщетно искал, куда смотреть, лишь бы не в глаза мисс Амброуз, хотя они, казалось, занимали почти все пространство.

— Не знаю, не могу сказать, — ответил он.

— А вы что делали в этом сарае?

— Мы ходили за веревкой для стремянки.

— Мы?

— Со мной был мистер Прайс. — Саймон начал ковырять пол мыском ботинка. Когда ему случалось волноваться, тревога всегда первым делом пробиралась к его ногам.

— Вы, гляжу, там целую вечеринку устроили?

— Да, мисс Амброуз.

Он понял, что зря зашел, как только увидел мисс Амброуз за подсчетами. Итоги месяца всегда приводили мисс Биссель в раздражение, а эмоции мисс Биссель передавались всем. Но ведь у него в контракте прописано сообщать о подобных вещах; обязанность проявлять осмотрительность, сказано там. На ежегодной аттестации им говорили — важно мнение каждого, и если он подсобный рабочий, это не значит, что он пустое место. В «Вишневом дереве» ценен каждый. И не должность красит человека.

— Что за вселенская чушь! — сказал его отец.

Этот разговор происходил у них чуть больше пяти лет назад, когда Саймон только начинал работать в «Вишневом дереве». Они с отцом сидели в патио. Легкий ветерок трепал края сетчатого экрана от мух, и висевшие в ряд разноцветные ленты шлепали по дверному косяку, будто аплодируя.

— Значит, по-твоему, человека определяет должность?

— Конечно, еще как! — ответил отец, которого всю сознательную жизнь звали Пожарный Джон. — Работа — это наша суть. Ты хоть знаешь, откуда взялись у людей фамилии?

Саймон не ответил.

— Уилер, Мэйсон, Поттер, Тейлор[5]…

— Ладно, ладно, — отмахнулся Саймон. — Со мной такого не случится — эта работа не оставит на мне клейма. В «Вишневом дереве» не по должности ценят.

— Чушь, — отрезал отец.

Мисс Амброуз снова взялась за калькулятор. Хэнди Саймон не умел понять, когда приличия предписывают откланяться: некоторые люди туманно ведут себя на этот счет. Он снова услышал щелчки калькулятора и переступил с ноги на ногу, чтобы напомнить мисс Амброуз о себе.

— Можете идти, Саймон, — сказала начальница.

— Ясно.

Он уже закрывал за собой дверь, когда мисс Амброуз крикнула ему вслед:

— Саймон, а что конкретно мистер Прайс делал в вашем обществе?

— Лестницу переносил, мисс Амброуз. — Саймон увидел удивление в приподнявшихся бровях. — Он очень бодр для своего возраста.

— А какого он возраста?

— Не могу точно сказать, мисс Амброуз.

— Вот и я не могу, — буркнула она.

Закрывая дверь, Саймон заметил, что мисс Амброуз снова отложила калькулятор и пристально уставилась на шкафы для бумаг у дальней стены.

Саймон поднял воротник и сунул кулаки поглубже в карманы. Иногда от «Вишневого дерева» хотелось зарыться поглубже в свою одежду и исчезнуть вовсе. В детстве он мечтал стать пожарным, как папа, но уже подростком понял, что недостаточно храбр. Его отец однажды спас семью (это было еще до рождения Саймона) — вытащил из горящего здания одного за другим, как стоматолог зубы. В восемнадцать лет он стал местной знаменитостью: незнакомые люди жали ему руку, ставили выпивку и повсюду встречали с большой радостью. Даже через много лет разговор об этом вновь и вновь извлекали из ящика и передавали по кругу, чтобы все могли полюбоваться. Когда это начиналось, отец выходил из комнаты. Говорил, это напоминает ему о том единственном человеке, которого он не спас. Но все равно его поступок слился с его личностью в единое целое: все остальное, что он делал и еще сделает, исчезло в тот миг, когда он вбежал в пламя. Он словно сбросил остального себя, как вторую кожу. Все ожидали, что Саймон пойдет по стопам отца, следуя странной воображаемой линии, проведенной генетикой, но он не смог. Он знал, что побежит прочь от несчастья, а не ему навстречу, и что единственный человек, о спасении которого Саймон когда-либо думал, — это он сам.

— Ничего, не всем быть храбрыми. Сам о себе не подумаешь — никто не подумает, — постановила мать и рассказала всем подругам, что Саймон отказался от карьеры пожарного из-за астмы.

— Нет у меня никакой астмы! — возмущался он.

— А вот об этом лучше не распространяться, — отрезала мать.

Проходя мимо общей гостиной, Саймон, по-прежнему держа руки в карманах, бросил взгляд на немногочисленных жильцов, неподвижно сидевших в своих креслах в ожидании вечерней смены. Телевизор орал советы садоводам, а внизу экрана бежали субтитры, потому что для некоторых обитателей «Вишневого дерева» даже крик уже не достаточно громкий. Здесь все включено на максимальную громкость — радиолы, телевизоры и даже люди. Общение криком — обычное дело, персонал привычно кричит, даже когда жильцов нет рядом, будто здешние работники незаметно для себя перенастроились. Только в немоте своей квартиры, оклеивая вечера обоями чая и тишины под единственную песню — гуденье холодильника, Саймон открыл для себя, каким оглушительным может быть остальной мир.

17:49

Я никогда не делала ничего примечательного: не покоряла горные пики и не завоевывала медалей, не стояла на сцене перед восхищенной публикой и не пересекала финишной черты первой. Оглядываясь назад, я вижу, что прожила совершенно заурядную жизнь. Иногда я гадаю, каким было мое предназначение. Однажды я спросила викария, существует ли предначертание свыше и что там было начертано для меня (однажды в «Вишневое дерево» приходил викарий со своими буклетами, раздавал их направо и налево и призывал нас быть религиозными).

«У каждого свое предначертание, мисс Клэйборн, — подтвердил он. — Иисус любит всех». — «Уверена, что любит, — согласилась я. — Но одной любви недостаточно, правда? Нужен еще и смысл. Я теряюсь в догадках, какая задача была уготована для меня?»

Я во все глаза глядела на викария: мне казалось, он может дать мне интересный ответ, утешить и ободрить, что ли, но тот лишь взглянул на часы и заговорил с миссис Ханимен о праздниках урожая.

Стало быть, даже викарий не знает, для чего я здесь.

Элси просит меня не зацикливаться, однако в моем возрасте это тоже помогает коротать время.

«Но ведь должно же быть предназначение? — говорю я. — Или последние восемьдесят четыре года я тупо просидела в зрительном зале?»

«Конечно нет! Никто не сидит в зрительном зале. В этом театре зал тоже сцена».

Вот понятия не имею, что она имела в виду. В таких случаях я просто киваю — это отнимает меньше времени и так проще нам обеим. Элси часто выдает что-нибудь этакое, например, о девчонке с подвернутой ногой. Не сомневаюсь, что половину она выдумывает. Однако это наводит на размышления, заставляет призадуматься, действительно ли и у тебя было предназначение и уплыло восвояси, а ты не удосужилась вовремя ему помахать.

Когда лежишь на полу, мало что можно делать, разве что думать. Разумеется, в основном я думала о Ронни. В сарае для садового инвентаря он был прямо перед носом у Элси, но она ничего не пожелала увидеть и услышать. Она не изменилась со школы — она и тогда просила меня перестать волноваться еще до того, как я излагала свои доводы, не дослушав меня до конца. Единственная разница в том, что на этот раз уже никто не выслушает мой рассказ. Никогда не думала, что до этого дойдет. Всегда рассчитываешь, что тайна останется тайной не навсегда, что однажды ты подойдешь к кому-нибудь, скажешь: «Я этого еще никому не говорила…», и тайна исчезнет, перейдя в иное качество. И только дожив до преклонных лет и лежа на вычищенном паласе наедине с собой, понимаешь, что тебе так и не попался подходящий человек, с которым можно поделиться тайной.

Флоренс

— Джастин сегодня принесет аккордеон.

Она стояла посреди гостиной, хотя моя гостиная слишком мала, чтобы иметь середину.

— Может, на следующей неделе, — скрепя сердце согласилась я.

Мисс Амброуз глубоко вздохнула:

— Всего на пять минут, Флоренс. Мы с вами пойдем туда вместе.

— На пять минут и пальто снимать не стоит.

— Ничего, — заверила она. — Не снимайте.

— У него глаза слишком близко посажены.

— Что, простите?

— Я про Джастина, — пояснила я. — А это признак склонности к уголовным преступлениям. Можно многое сказать по тому, насколько широко у человека поставлены глаза. Я об этом читала в журнале.

Говоря это, я глядела прямо на нее.

— Флоренс, я бы не сказала, что Джастин…

— И стройнее он не становится, не правда ли?

— Флоренс!

Пока она снова закутывалась в свои одежки, мой взгляд блуждал по комнате. Стулья вплотную придвинуты к столу, прочитанная газета сложена и лежит на углу. Ваза точно посередине каминной полки. Хотя, кажется, не совсем в центре, если присмотреться. Сдвинута влево примерно на дюйм. Газета была на правом углу, ваза на дюйм сдвинута влево. Или наоборот?

— Я передумала, — сказала я. — Я останусь здесь, у меня дела.

— Флоренс! Мне казалось, мы договорились.

— Это вы договорились за себя и за меня, — парировала я. — Я ни о чем не договаривалась.

— Общение не менее важно, чем правильное питание. Вам надо быть среди людей. В противном случае… — Она не договорила.

— Что — в противном случае? — не удержалась я.

Хмурую напряженность мисс Амброуз растянула в улыбку:

— В противном случае «Зеленый берег» будет для вас правильным решением.

Я изо всех сил сжала губы, боясь того, что может сорваться с языка.

— Готовы? — Мисс Амброуз затолкала шарф под пальто.

Я кивнула.

Последнее, о чем я думала, когда она открывала дверь, был фарфоровый слоник. Глядевший в окно. Ожидающий моего возвращения.

Едва войдя в общую гостиную, я принялась искать глазами Ронни.

Я вглядывалась в лица, и не один раз, потому что люди двигались, и я беспокоилась, что кого-то упущу. Я даже прошлась туда-сюда. Раз или два со мной попытались заговорить, но я отказывалась общаться, потому что, если не поостеречься, живо окажешься на крючке и следующие два часа просидишь с кем-нибудь рядом, придумывая, что бы еще сказать. В конце концов я нашла свободный стул позади всех и села одна. Мне дали чашку чая — должно быть, принесла мисс Амброуз, — и я балансировала блюдцем на колене.

Комната начала заполняться жильцами, с палочками и в пальто, и вскоре вокруг меня выросла стена разговоров. Я не могла разобрать, о чем идет речь, потому что все общались стоя и голоса ускользали от моего слуха. До меня долетали только отдельные слова — по-моему, садоводство, вроде бы телевизор и, кажется, погода. Я давным-давно израсходовала свои разговоры на эти темы, поэтому осталась сидеть, так сказать, на заднем плане.

Я просидела несколько минут, прежде чем спохватилась, что рядом сидит Элси.

— Ты все-таки пришла? — удивилась она. — После всего?

Я взялась за блюдце:

— У меня не было выбора — мисс Амброуз была не в духе. В таком настроении она не желает слышать слова «нет».

— Тебе понравится, Флоренс! Джастин хороший, с ним все поют, даже миссис Ханимен.

— Меня он не заставит. Он еще не пришел, я смотрела.

Элси поглядела в дальний угол:

— Вон он, возле фикуса. Распаковывает аккордеон.

— Я не о Джастине, а о Ронни, — прошептала я, предварительно оглядевшись.

Элси покачала головой:

— Мы же вроде условились не волноваться, пока не узнаем наверняка?

— Нет, — сказала я. — Я ни о чем таком не уславливалась. Это ты с собой условилась. Как можно говорить, что рано волноваться, когда ты видела его собственными глазами?!

— Даже если это Ронни, а это вполне может оказаться просто похожий на него другой человек…

— Похожий как две капли воды, — вставила я.

— Тогда, возможно, не надо дергаться, а на всякий случай задраить все люки. Может, он вообще ничего не хотел и это просто совпадение!

— Он побывал в моей квартире.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что вещи передвинуты. Мне очень хочется пойти туда прямо сейчас и поймать его за руку!

Вокруг нас возникло озерцо тишины. Остальные начали поглядывать.

— Флоренс, перестань кричать. Если мисс Амброуз заметит…

— Я не кричу, а высказываю свое мнение, — возразила я. — Я этого ему не спущу.

Элси снова покачала головой:

— Ты ошибаешься. Ты просто забыла, что куда ставила.

— Я не забывала, это слоник!

— Это не может быть слоник, потому что слоны никогда ничего не забывают.

Генерал Джек, бывший военный. Путается в словах. Носит вытертый серый плащ. Когда я подняла глаза, он опирался на свою палку и улыбался — правда, улыбка чуть дрожала в уголках. У генерала Джека была привычка: если он не говорил сам, то без спроса влезал в чужие разговоры. Я всегда считала его «генеральным», в смысле, общим Джеком, и он сказал, что не возражает: «общий Джек» звучит так, словно он по-прежнему хоть немного полезен.

— Мы нечасто видим вас здесь, Флоренс. Я уже начал забывать, как вы выглядите.

— Вы видели меня во вторник на «Здоровых сердцах».

— Нет. Я вас высматривал, но вы остались у себя в квартире!

Элси вздохнула:

— Ты отправила мисс Амброуз куда подальше.

— Да? Не помню. — Я оглядела комнату. — Пожалуй, стоит извиниться.

— Ну, она наверняка слышала и похуже, — пробурчала Элси.

Я огляделась в поисках мисс Амброуз и тут увидела Ронни. Прислонившись к стене, будто впечатавшись в обои, он высматривал и выслушивал подробности чужих жизней. Руки он скрестил на груди, а на лице застыло то же выражение, что и на фабричном дворе много лет назад. Ронни всегда садился есть отдельно, а доев, вытаскивал из ботинка спичку и прикуривал сигарету. Даже в те годы от его мины сразу пропадало желание общаться: для разговоров люди шли искать кого-нибудь с лицом попроще.

— Вон он стоит. — Я думала, что я это прошептала, но все снова обернулись на меня. Элси прикрыла глаза и покачала головой.

Джек обернулся через плечо:

— Кто тот новенький?

— Не такой уж он и новенький, — парировала я.

— Флоренс. — Элси взяла меня под руку. — Мы же с тобой условились пока что держать свои соображения при себе. Разве опыт не научил нас, что выпаливать все подряд — не лучший способ действий?

— Что вы имеете в виду? — Джек наклонился к нам еще сильнее.

— Я его знаю, — сказала я. — Я знала его много лет назад.

— Так пригласите его сюда! — Джек замахал тростью, но мне удалось дотянуться и прекратить это.

Джек присел на стул напротив, пристально вглядываясь в мое лицо, будто ища ответ. Не знаю, почему я с ним разоткровенничалась. Может, потому, что в его глазах жило беспокойство. Или потому, что Элси от всего отмахивается, а мне требовался человек, который поддержал бы меня в моих волнениях. А может, Джек напомнил мне отца спокойными увещеваниями и опытом прожитых лет. Как бы то ни было, я не выдержала и рассказала о слонике и о шраме в углу рта Ронни, хотя и не открыла Джеку всего. Некоторые вещи сидят в памяти по многу лет, жиреют, тяжелеют, и в конце концов им уже не найти объяснения.

Джек глядел на меня.

— Ну? — не выдержала я.

— Мне очень жаль видеть вас такой расстроенной, Флоренс.

— Вы сейчас ничем не помогли, — отрезала я.

Одна из помощниц вошла с подносом — не немка, а другая, с толстой косой до пояса. Красное лицо, слишком большие для ее руки часы. У меня не было аппетита, но я не хотела ее обижать, поэтому завернула несколько бутербродов в бумажную салфетку и сунула в сумку.

— Ну? — повторила я, когда девушка отошла.

— Мне кажется… — Слова у Джека не сразу нашли путь наружу. — Мне кажется, если вы обеспокоены, то и нам всем тоже имеет смысл насторожиться.

Я выдохнула и скрестила руки на груди.

— Видишь, — повернулась я к Элси, — Джек не считает меня дурой!

— Никто никогда даже отдаленно не намекал, что ты дура.

— Надо кому-то сказать. — Я крепче сжала кулаки. — Мисс Биссель, полиции, правительству…

— У тебя испытательный срок, — напомнила Элси. — Кем тебя сочтут, если мы побежим к мисс Биссель?

— У меня испытательный срок, — пояснила я Джеку. — У меня всего месяц доказать мисс Амброуз, что я не схожу с ума.

Джек посмотрел на нас обеих и протянул руку:

— Я вам вот что скажу, Флоренс: попробуйте совет моего врача.

Я упорно не разжимала рук.

— Какой совет?

Джек потрепал меня по коленке:

— Отчего бы нам не подождать и не понаблюдать?

Я сделала еще круг по гостиной. Все пели о пьяных матросах. Я различала голоса Джека и Элси даже с другого конца комнаты — там, где Ронни подпирал стену. Вернее, раньше подпирал, потому что он уже ушел. Я видела тележку с едой и доску объявлений, видела миссис Ханимен в кресле, обложенную подушками, но место, где стоял Ронни Батлер, было пустым.

— Куда он делся? — прошептала я.

Никто не ответил.

Я вышла в коридор. Единственным, кого я там увидела, была молодая немка, которая скрылась в одной из комнат.

— Вы меня ищете? — прокричала я, но двойные двери прощально закачались. Даже на стойке администратора было пусто, только телефон звонил в одиночестве, пока не ответил автоматический голос мисс Биссель:

«Спасибо, что вы позвонили в «Вишневое дерево». Мы предоставляем услуги проживания престарелым. Все телефонные разговоры записываются с целью контроля и обучения персонала».

Я пошла обратно по коридору на звук хорового пения и вскоре снова различила голоса Джека и Элси. На ходу я поглядывала в маленькие окошки на дверях. И только дойдя до кухни, я увидела Ронни: он стоял у одного из подносов с сандвичами и что-то вынимал из кармана.

— Он пытается нас отравить!

Джек проводил нас до моей квартиры. Я сказала, что в этом нет необходимости, еще до того, как он предложил, но Джек настоял.

— Зачем ему это, черт побери? — Элси сняла пальто и без спросу устроилась в любимом кресле у камина. — Какая у Ронни может быть причина кого-то травить? Опять чудишь, Флоренс!

— А что он тогда делал в кухне, зачем стоял над едой? — Я подошла к окну и резко задернула занавески. — Почему он вообще в кухню зашел?

— Наверное, решил взять себе еще сандвич, — сказала Элси. — Или поискать молока. Нам ведь никогда не приносят достаточно, скупердяйничают…

— Нам не разрешается заходить на кухню. — Я уселась в другое кресло и взглянула на зашторенное окно. Узенькая полоска дневного света пробивалась сквозь щель между занавесками. — На дверях же написано: «Только для персонала». Слушайте, все же записывается для контроля и обучения! Значит, записалось и то, как он в кухню лазил! Тогда его можно отследить! Давайте скажем кому следует?

Элси двумя пальцами сжала переносицу. Я снова покосилась на окно.

Джек дотянулся и плотнее задернул занавески.

— Так лучше? — спросил он, и я кивнула. — Давайте-ка отступим на шаг и подумаем, что предпринять.

— Может, включим свет? — подала голос Элси. — А то теперь я ни черта вокруг не вижу.

Я поняла это, только щелкнув выключателем, когда свет от лампочки разлетелся до самых укромных уголков. Я слишком волновалась о сандвичах, чтобы заметить раньше.

— Слоник, — сказала я.

Мы все поглядели на каминную полку.

Фарфорового слоника не было.

Хэнди Саймон

— Девяносто семь?! — Хэнди Саймон поискал глазами стул. У него подкосились ноги, но свободного стула не нашлось. — Девяносто семь? — повторил он.

— Девяносто семь. — Мисс Амброуз ткнула пальцем в картонную папку. — Он вообще не выглядит на девяносто семь! Вот вы бы дали ему почти сто лет?

Саймон сморщился от умственных усилий. Он подумал о своем деде, который провел последние годы в больнице Сен-Джон и умер, когда ему было далеко за восемьдесят, и о женщине из магазина на углу, которая отбилась от банды хулиганов единственно своей тростью и крепкой фразочкой, услышанной по телевизору.

— Не уверен.

Мисс Амброуз повторила:

— Вы можете поверить, что ему девяносто семь?

Саймон наконец понял, что это один из вопросов, которые задают не в расчете на аргументированный ответ, а просто в ожидании согласия собеседника.

— Нет, — ответил он, — никак не могу.

Он глянул в общую гостиную. Кабинет мисс Амброуз был со стеклянными перегородками, расчерченными решеткой, и казалось, будто смотришь сквозь прозрачную шахматную доску. Джастин убрал свой аккордеон в футляр, и большинство жильцов поплелись к телевизору. Габриэль Прайс сидел спиной к кабинету мисс Амброуз на одном из жестких стульев, обычно предназначенных для персонала. Но по повороту головы было очевидно, что он смотрит вовсе не на экран.

— Происходит что-то странное, — произнесла мисс Амброуз. — Но что конкретно, я еще не поняла, пальцем показать не могу.

Надо сказать, что мисс Амброуз со своим пальцем не была особенно надежна. А вот мисс Биссель и днем и ночью умела показать пальцем на что угодно с фантастической точностью.

— Может, спросить у мисс Биссель?

Едва Саймон услышал свои слова, как спохватился — зря сказал. Порой ему казалось, что между мозгом и ртом у него огромная дыра, в которую выпадают самые сокровенные мысли.

— Ну, не будем же мы беспокоить мисс Биссель по любому поводу, Саймон?

Саймон хотел ответить, но решил, что безопаснее молча покачать головой.

— Следите за ним. — Мисс Амброуз кивнула на прозрачную стену. — А заодно приглядывайте за остальными. Флоренс Клэйборн в последнее время ведет себя очень странно. Не исключено, что настало время направить ее на осмотр к специалисту для окончательного решения насчет «Зеленого берега».

Так Хэнди Саймон стал Матой Хари, что наполняло его осознанием собственной важности пополам с отвращением к себе.

Саймон не любил ответственности. Большую часть жизни он прятался за угол, чтобы не попасться на пути этой самой ответственности, даже если, по его прикидкам, она маячила только в отдаленном будущем.

Он шел через двор к парковке — гравий скрипел и разлетался из-под его кроссовок. Мотор завелся, стрелка часов встала ровно на полчаса, а из радио громко раздался прогноз погоды, сразу заполнивший салон. Облачно, туманно, ожидается похолодание. Выезжая за ворота, Саймон заранее знал, что женщина с паттердейл-терьером будет ждать на пешеходном переходе, пропуская машины, а мужчина во внедорожнике прикурит сигарету, пока стоит на светофоре. У начала дороги мясник будет убирать из витрины подносы, а женщина из магазина «Овощи и фрукты» понесет складную доску с рекламой. Если первый светофор будет зеленым, Саймон лишь мельком взглянет на витрины автомобильного салона — ему не придется глазеть на них целых три минуты, а если у цветочного магазина включить вторую скорость, он и второй светофор проедет на зеленый. Саймон помнил, что сразу после входа в парк нужно объехать люк. Если повезет, он припаркуется у самой закусочной. Продавец скажет: «Добрый вечер, мистер Саймон», подаст белый пластиковый пакет, и больше они и словом не обменяются до следующей недели. Сегодня Саймон будет ужинать на диване. Запрещать некому — матери уже нет в живых, и хотя новизна уже повыветрилась, он до сих пор помнит каждый раз, когда ел на диване. Потом бросит пакет и пустые картонки в мусорное ведро и выключит свет на кухне. Секунду будет смотреть на часы на микроволновке, слушая, как холодильник гудит себе под нос на заглушающем звуки линолеуме. Саймон никогда не страдал бессонницей, но в ту ночь он лежал в кровати и думал о театре незнакомцев, заполнявших его дни. Думают ли они о нем? Ему пришло в голову, что каждый человек тесно связан с другими, хотя они об этом не знают. Мысль отчего-то показалась Саймону утешительной, но он заснул, не успев разобраться почему.

Флоренс

Я перехватила взгляд Элси на Джека. В ее глазах уже было меньше сомнения. Извинений там совсем не было, но я их и не требовала: всему свой срок.

— А ведь я вам говорила, что он сюда ходит! Говорила или нет? — не выдержала я.

Джек подошел к каминной полке:

— Интересно, почему он выбрал слоника?

— Потому что слоны никогда ничего не забывают, — сразу же ответила я. — Это намек. Он дает понять, что у него хорошая память.

Элси предупреждающе посмотрела на меня из угла.

— Я всего лишь говорю правду! — заорала я.

— Я бы хотела, чтобы ты говорила правду чуть тише, — попросила Элси. — Нужно сохранять спокойствие, Флоренс. Нужно думать.

— Я говорю начистоту! — крикнула я. — Мне мало что теперь дозволяется делать, но пока я еще могу высказаться начистоту!

— Если Ронни все-таки не утонул и новый жилец действительно он, — начала Элси, — зачем ему это делать, по-твоему? Столько лет спустя?

— Не знаю! — отрезала я. Элси нахмурилась.

Джек разглядывал каминную полку.

— Это взлом и незаконное проникновение, пусть он и не оставил следов.

— А вдруг он все еще здесь? — Я вскочила, но ноги меня не держали, и я медленно опустилась обратно в кресло. — Проверьте в других комнатах!

Слышно было, как Джек обходит квартиру, открывая двери.

Элси смотрела на меня. Я искала в ее глазах поддержку моим страхам. Второе, что вам нужно знать об Элси, — она всегда знает, что сказать. Я ждала от нее нужных слов.

— Все будет хорошо, Флоренс. Если это и вправду Ронни, тогда, по крайней мере, он сделал первый шаг. Мы и похуже видали, правда?

Я кивнула. Да, мы видали гораздо хуже.

— Но если это он, то одно меня очень беспокоит.

— Что?

Я не сразу смогла ответить, но справилась с собой:

— Кого тогда, черт побери, похоронили в 1953 году?

Мой вопрос остался без ответа, вернулся Джек.

— Все чисто, — сказал он и взял один из стульев.

— Может, теперь вы и в остальное поверите, — с упреком говорила я. — И чем сомневаться во мне, поможете собрать доказательства, прежде чем меня отправят в «Зеленый берег».

— Никто в тебе не сомневается. — Элси потянулась ко мне, но я сложила руки на коленях.

— Сандвичи! — вдруг вспомнила я. — Представляете, в такую минуту я могу думать о бутербродах! У меня в сумке лежат. Давайте от них избавимся — завернем во что-нибудь и отправим в мусорное ведро, пока никто не отравился!

Джек взял мою сумку, которую я бросила на край обеденного стола.

— Здесь? — спросил он.

— Да! Давайте вы. Выньте их оттуда. Не хочу к ним прикасаться.

Джек открыл сумку и уставился внутрь.

— Ну же, — поторопила я.

Он долго смотрел в сумку, а когда опустил туда руку, то достал не бутерброды. Я уже поняла, что сейчас будет. Я поняла это еще до того, как увидела.

Из сумки появился фарфоровый слоник.

Я сидела в кресле с чашкой сладкого чая, который перед уходом налил мне Джек. Чай наверняка уже остыл — чаинки липли к стенкам и пытались вывалиться через край. На лбу у меня выступили бисеринки пота, и я знала, что на колготках у меня затяжка — задела ногой о тумбочку. Я чувствовала, как затяжка удлиняется с каждым моим движением. Квартира по-прежнему была пропитана энергией, бродившей в поисках применения. Мы сидели вдвоем, я и Элси, и нас обступал мрак. Я старалась разглядеть очертания мебели, но в темноте все изменилось.

— Включить свет? — послышался голос Элси.

Я не ответила. Я выключила лампу, как только ушел Джек. Не знаю почему. Мне показалось безопаснее не сидеть при свете.

— Может, тогда радио? — спросила она. — Ты не против?

Я не смогла заставить себя ответить.

— Ты всегда любила музыку. Первый раз, когда ты зашла на чай, мы говорили о музыке. У меня еще мама дома была, помнишь?

Я поглядела на Элси.

— И сестры с нами сидели. Помнишь Дот и Гвен?

— Лица помню, — призналась я.

Элси улыбнулась, и я улыбнулась в ответ.

— Это важно, Флоренс. Давай попробуем вспомнить три вещи? Начнем с Гвен!

После некоторого усилия я почувствовала, как мысли освободились от невидимой привязи и поплыли назад.

— Она все время проводила на кухне, — проговорила я. — Вечно вязала. Она же вроде тебе шарф связала, да? Гвен единственная хоть как-то могла договориться с вашей матерью.

— Верно, так и было. А Дот?

— О, эта не присядет. Вечно чем-то занята, всегда при деле. Она, кажется, вышла замуж и переехала?

— Да, — подтвердила Элси. — Ты просто молодец, Флоренс!

— Это всего лишь имена, — нахмурившись, я закрыла лицо руками.

— Разве имена не важны?

— По-моему, нет. Я всегда плохо запоминала имена.

Память действительно не желала удерживать имена. Даже в молодости названное мне имя будто проваливалось в какую-то щелку памяти и исчезало. А у Элси было целых четыре сестры, и это путало меня с самого начала.

Элси, Гвен, Бэрил и Дот.

Будто мать Элси подбирала имена, как ноты: E, G, B, D[6]…

Не хватало F, но отец Элси ушел на войну и вернулся в виде телеграммы на каминной полке. Мать Элси была убеждена, что это ошибка, и цокала языком на телеграмму, будто та нарочно пыталась выставить ее вдовой.

«Ну откуда им знать, что это именно он? — говорила она своей сестре, нам и очень часто — пустой комнате. — Вот откуда им знать?»

Никто ей не отвечал, все упорно разглядывали пол и потолок или переглядывались. На мать никто не смотрел — это было небезопасно. Это как раскрутить прялку, не зная, для чего. Телеграмма всегда стояла на подставке для писем и смотрела на нас. Погиб отец Элси или нет, их осталось только пятеро, и пришлось принять как факт, что на F никого не будет. Но зато, когда Элси познакомилась со мной в школьном автобусе, появился кто-то на F. В первый раз, когда она привела меня к себе в гости, мы пили чай за кухонным столом, и Элси восклицала:

— У нас есть F!

Все промолчали, даже ее мать.

— Теперь у нас полный комплект! Вы что, не понимаете? E, G, B, D, F, — она по очереди указала на каждую из нас.

— А меня ты куда денешь? — спросила ее мать.

Ее звали Изабель.

— Не знаю, — растерялась Элси. Бэрил обожгла ее взглядом через стол. Даже Гвен едва заметно покачала головой.

— И Чарли! Как быть с вашим отцом? Что он скажет, когда услышит твои слова?

Все молча посмотрели на подставку для писем. Я не осмеливалась проглотить чай, зная, что глоток получится таким громким, что мертвые проснутся, и даже их отец (если, конечно, он действительно погиб).

Вместо этого я отодвинула кусок бисквитного торта «Виктория», промокнула губы салфеткой и сказала:

— Миссис Коулклифф, Чарли[7] у нас на C[8], а C очень важная нота.

Мать Элси просияла, и с этой минуты все стали очень тепло ко мне относиться.

Эту историю рассказала мне моя память. Я посмотрела на Элси:

— E, G, B, D, F. Я нравилась твоей матери?

— Конечно. Ты нам всем нравилась.

— И Дот, и Гвен? Им я тоже нравилась?

— Точно знаю, что да.

— А Бэрил?

Возникла заминка, и Элси понимала, что я ее заметила.

— Да, насколько Бэрил вообще могла кого-то любить.

Указательным пальцем я водила по узорам на обивке кресла — туда-сюда по линиям, всякий раз стараясь попасть в начало.

— Я много думаю о Бэрил, — призналась я. — О жизни, которой мы живем после нее. О жизни, которой ей не досталось.

Элси шумно выдохнула, но промолчала.

— Нельзя, чтобы это сошло ему с рук, — твердо сказала я. — Нужно доказать, кто он такой, пока не поздно.

18:39

Нужно письмо написать местному совету! В тумбочке есть отличная писчая бумага; как только я смогу подняться, сразу достану и напишу.

О мусоре. Слишком много мусора стало. Люди выбрасывают надоевшие вещи, а мусор уже складывать некуда! Я читала об этом в журнале. Когда мы что-то использовали, это надо не в ведро бросать, а перерабатывать. Так говорилось в журнале. Я всем об этом рассказывала, но никто же не слушает!

«Не волнуйтесь вы о мусоре, мисс Клэйборн, — говорят они. — Волноваться о мусоре наша забота».

Но ведь кто-то должен волноваться, правда? А ведь никто не волнуется. Вон за кухней огромные мусорные ведра, я сама видела. Полные объедков, еды, за которую люди были бы благодарны. И одежды там полно: всего-то и нужно заштопать, но сейчас в домах не держат иголки с ниткой. Я уже принесла целую коллекцию, пока меня не застала Глория.

«Флоренс, да не возитесь вы с этим». — Она забрала штопку из моих рук и снова выбросила.

Я не стала поднимать скандал (Глория не знала, что это мой второй поход к контейнерам — я уже заштопала куртку и носки). Я спасаю все старые газеты, намереваясь их прочитать, когда вечера станут длиннее, и буду использовать картонки из-под яиц для всяких мелочей. Элси говорит, они неприятно пахнут, но она всегда была привередой. Слишком легко нам все стало доставаться, сказала я ей. Нельзя так быстро все выбрасывать. Всегда можно найти применение старой вещи, если дать себе труд призадуматься.

Я попрошу Глорию помочь мне написать письмо властям. Она приятная девушка, Глория, — всегда улыбается, добрые глаза и великолепные зубы. У каждого бывают плохие дни; я встретила Глорию в такой день. Может, это она меня найдет, и я еще раз объясню ей насчет мусора. Когда она постучит в дверь, я крикну в ответ, не желая поднимать переполох: «Не хочу быть обузой, но я, кажется, попала в непростую ситуацию!»

Я попрошу не вызывать «Скорую», но Глория и слушать не станет, такая уж она девушка. А когда «Скорая» меня заберет, Глория сядет рядом с носилками и, хотя машина будет раскачиваться и все провода, коробочки и приборы мотаться туда-сюда, не отпустит мою руку. Ни разу.

«Не волнуйтесь, Флоренс, я вас не оставлю».

Молодой парамедик сядет напротив, сложив руки на коленях. Я буду разглядывать его ботинки и думать, какие они поношенные, и спрошу, не заканчивается ли у него смена.

А он ответит: «Уже скоро».

И подмигнет. Я начну вспоминать, когда в последний раз мне кто-нибудь подмигивал, и не смогу припомнить.

«И всегда-то вы, Флоренс, думаете о других», — улыбнется Глория и чуть сожмет мою ладонь.

А я отвечу, что она может называть меня Фло, если хочет.

Не знаю, когда Глория заканчивает работу, вроде бы в пять. Значит, могла уйти. Но она же иногда задерживается? Ведь в нынешние времена все задерживаются на работе, правда?

Флоренс

По вторникам я всегда хожу в парикмахерскую. Шерил моет мне голову и орудует с расческой, пока не начешет мне полную голову волос. Шерил не от «шерри», а просто французское имя. Правда, я вечно об этом забываю, да и какая разница.

У нас не настоящая парикмахерская, а комната возле общей гостиной, однако мастера стараются — развешивают фотографии людей, с которыми внешностью никому не сравниться, и расставляют флаконы лака для волос на кофейном столике у двери. Странная девушка эта Шерил. Короткие светлые волосы, вечно хмурая. Татуировка на запястье с внутренней стороны. Видимо, имя ее дочки, но никто о ней не упоминал. Войдя в парикмахерскую, я не видела, что там сидит Ронни, пока не закрыла дверь, а потом не смогла найти выхода.

Он улыбнулся мне с соседнего кресла, но в этой улыбке не было того, отчего хочется улыбнуться в ответ.

— Мисс Клэйборн. — Шерил поднялась и отставила для меня стул. — Что будем сегодня делать?

Она всегда говорит одно и то же: «Что сегодня будем делать?» Однажды я ее удивлю: скажу — в рыжий, как у Риты Хэйворт, или отрежем челку, как у Вероники Лейк. Но от этого Шерил-французское-имя только нахмурится еще сильнее, поэтому я ответила:

— Как всегда, Шерил, как всегда.

Она вынула расческу и накрыла мои плечи маленькой пелериной.

Другая девушка подстригала Ронни. Никто не знал, как ее зовут, и так как парикмахерш было всего две, то вторую прозвали Не-Шерил. На вопрос: «Кто вас стриг и укладывал?» — люди слышали в ответ: «Не-Шерил» и понимали, о ком речь. Не-Шерил знала, что мы так ее зовем, и не возражала. Сейчас она зажимала пряди волос Ронни между пальцами и быстро щелкала ножницами, подстригая концы. Я наблюдала за ней в зеркало.

— Вам удобно сидеть, мистер Прайс? — спросила Не-Шерил.

— Просто отлично, — похвалил он. — Как будто всю жизнь здесь просидел.

Его голос не изменился ни на йоту. Я старалась отключить слух, но звуки все равно проникали в уши, и от каждого слова сосало под ложечкой. Для такого жестокого, склонного к насилию человека Ронни говорил мягко, почти шептал, как женщина. Если внимательно прислушиваться, можно было уловить даже шепелявость.

— Откуда вы родом, говорите? — Девушка вынула из кармана другие ножницы.

Помолчав, он ответил:

— Оттуда — отсюда, всего понемногу.

Я отчетливо расслышала его улыбочку. Слова Ронни по-прежнему звучали самолюбиво, даже спустя столько лет.

— Интересно, — сказала Не-Шерил.

Шерил укладывала мне волосы, а я глядела в зеркало и недоумевала, давно ли я уже выгляжу такой старой.

— В общей гостиной много интересных занятий, мистер Прайс, если вам захочется завести побольше знакомых.

Про себя я возмутилась: «Это я твоя клиентка, и ты должна говорить со мной, а не с ним!»

Слышно было, как Ронни пошевелился в своем кресле — дерматин скрипнул под его весом.

— Я слишком занят для этого.

— Чем же вы так заняты? — поинтересовалась Не-Шерил, которая в силу молодости еще попадалась на удочку.

Кресло снова скрипнуло.

— Да вот, пришлось взяться за свое семейное древо.

Я не сомневалась, что Ронни смотрит на меня в зеркало, но Шерил все время заслоняла обзор.

— О, всегда хотела этим заняться. — Шерил начесывала мне пряди на уши. — Должно быть, это очень увлекательно?

— О да, — подтвердил Ронни, — на редкость.

— И насколько же вам удалось углубиться? — Шерил отказалась от попытки прикрыть мне уши и начала искать, где сделать пробор.

Ронни ответил не сразу. Он всегда тянет время, будто непременно надо посмаковать собственное мнение, прежде чем отпустить его.

— Насколько мне было нужно, — ответил он.

— А я бы даже не знала, с чего начинать, — сказала зеркалу Не-Шерил. — Моя прабабушка родом из Престатина, но больше я о родне ничего не знаю.

Я поняла, что Ронни снова двинулся в кресле, потому что, когда я подняла глаза, его отражение приблизилось к зеркалу.

— Вы не поверите, сколько всего можно обнаружить с помощью небольшого расследования. При известной настойчивости можно разыскать кого угодно, даже прабабушку из Престатина, — улыбнулся он.

— Вы так считаете? — переспросила Не-Шерил.

— Любого можно разыскать. — Ронни встал и отряхнул плечи. — В мире не осталось укромных уголков.

Говоря это, он глядел на меня. Я испугалась, что сейчас все услышат мое учащенное дыхание. Я волновалась, что Шерил спросит, все ли со мной в порядке, почему я так побледнела и не нужно ли мне воды. Но никто ничего не сказал. Ронни выскользнул обратно в общую гостиную, девушка подмела с пола все его следы, а Шерил взяла с полки полотенце и обернула мне плечи, сказав:

— Ну что, приведем вас в порядок?

Я ничего не ответила — сидела и пыталась сосредоточиться на радио, но передавали не ту песню, которую мне хотелось услышать. Не-Шерил болтала о своей прабабке в Престатине, а Шерил делала вид, будто ей интересно. Я слышала щелканье ножниц, жужжанье фена и звук льющейся в раковину воды. Я пыталась заглушить внешними звуками свои мысли, но они становились только громче.

Когда я пошла платить, то, стараясь переключиться на что-нибудь другое, загляделась на татуировку на запястье Шерил, пока та отсчитывала сдачу в кассе.

— Прелестное имя — Элис, — сказала я. — Когда-то у меня была тетка по имени Элис.

Шерил отчего-то выронила монеты на пол. Она собирала их целую вечность, а когда выпрямилась, впервые поглядела мне в глаза.

— Спасибо, мисс Клэйборн, — произнесла она.

— К вашим услугам, Шерил, — кивнула я, хотя и не знала толком, какие такие услуги смогу ей оказать.

Выйдя из парикмахерской, я отправилась в маленький магазин у главного входа, решив, что не помешает взглянуть, что там есть, и побаловать себя. Ронни там не было — мисс Биссель разрешила ему ходить в супермаркет. Я видела, как он шел через двор с двумя тяжелыми пакетами, хотя чего он там накупил, не разглядела. А еще я надеялась встретить Джека или Элси — может, мы сможем потом прогуляться до моей квартиры.

В магазинчике было, как всегда, пусто — только продавец за прилавком, который не поднимает глаз, даже обслуживая покупателей, а тем более когда только входишь. Я раньше пыталась заговорить с ним, но потом заметила у него в ушах эти маленькие современные наушники и поняла — он меня практически не слышит.

— Я только посмотреть! — прокричала я, войдя. — Не обращайте на меня внимания!

Он и не обращал.

Я старалась как могла, но сложно что-то долго рассматривать в такой маленькой лавчонке — ну вот сколько времени можно смотреть на батон хлеба? Я не раз обсуждала это с мисс Биссель, но она говорит, что это вне ее компетенции. Не знаю, что такое компетенция, но можете быть уверены: если у мисс Биссель она есть, то простирается она до самых краев ее собственного желания. Здесь все раскрашено в простые цвета и светят яркие лампы, но у продавца усталый вид, точно его не мешает хорошенько подкормить. Здесь продаются только самые основные товары: молоко, хлеб, туалетная бумага. Еще у них есть морозильник с готовыми обедами и мороженым, маленькая витрина с тортами и печеньем. Я рассматривала витрину, пока продавец не начал поглядывать от прилавка. В конце концов я остановилась на «Баттенберге». Приятно предложить кусочек торта, если вдруг кто-нибудь зайдет в гости, а с «Баттенбергом» ошибиться невозможно. Хотя у меня, кажется, еще лежит невскрытый «Баттенберг»…

Когда я подошла платить, парень вынул наушники, но все равно громко прокричал:

— Один фунт семьдесят четыре пенса!

Я крикнула в ответ:

— Спасибо!

Я убирала сдачу в кошелек, когда неожиданно для себя сказала:

— Хотите, приведу вам полки в божеский вид?

Он уставился на меня.

— Я могу протереть вам стеллажи, — пояснила я.

— Спасибо, у нас есть уборщица.

— Я вовсе не ради денег. Сейчас я свободна, к счастью или к несчастью. Могу сразу и приступить.

— Хм, в этом нет необходимости, — отказался он.

Я уже хотела указать ему кое на что и наглядно объяснить, насколько на самом деле это необходимо, когда вошла горничная с косой до пояса — на этот раз не в розовой форме, а в пальто на два размера больше, чем ей нужно, и закутанная в шарф.

— Вы меня ищете? — спросила я.

Она покачала головой и вскоре положила на прилавок три шоколадных батончика.

— Проголодались? — На этот раз продавец не кричал.

— Да нет, просто сладкого захотелось, — отозвалась девушка.

Я улыбнулась ей:

— Я только что купила прекрасный «Баттенберг». Почему бы вам не зайти в гости? Я поставлю чайник, отрежу вам ломтик?

Девушка взглянула на меня из складок шарфа:

— Нет, спасибо, мисс Клэйборн.

— Лучше поторопитесь, пока весь торт не кончился, — засмеялась я, но девушка не ответила.

Я ждала, но они начали говорить о телешоу. Я не могла принять участие в разговоре и поэтому ушла. Обратно я выбрала длинную дорогу, в обход дворов; некоторое время посидела на одной из скамеек, поглядывая на окна своей квартиры. Я оставила свет гореть, но снаружи мало что видно, даже если встать на цыпочки и вытянуть шею. Я собиралась вернуться домой, но мне пришло в голову наведаться в общую гостиную — взглянуть на доску объявлений. Я не проверяла ее после парикмахерской, а ведь могут вывесить что-нибудь важное.

Когда я вошла, Джек смеялся над какой-то телепрограммой. Звук был включен на полную мощность. Элси, сидя в углу, наблюдала за птицами через стеклянные двери. На доске объявлений ничего не изменилось. Ни Джек, ни Элси так бы меня и не заметили, не подойди я к кофейному столику в поисках журнала, который мне хотелось взять домой.

— Флоренс! — крикнул Джек, перекрывая закадровый смех. — Что вы с собой сделали?

Я не подняла глаз.

— Уложила волосы, — сухо сказала я.

— Ну конечно! — догадался он. — Новая укладка. Очень… броско.

— Я только за журналом. Масса дел, нужно идти.

— Почему бы вам не снять пальто и не присесть ненадолго? — предложил он.

— Нет, вы же заняты, — я кивнула на телевизор.

Я была уже у двери, когда Джек окликнул меня:

— Флоренс, вы забыли журнал!

Пришлось вернуться. Джек взял пульт и выключил телевизор.

— Составьте мне компанию хоть ненадолго!

— Мне казалось, вы телевизор смотрите, — напомнила я.

— Только пока не подвернется что-нибудь получше. — И он указал на соседнее кресло.

Элси крикнула из своего угла, качая головой и смеясь:

— Да сядь уже, ради бога, из-за тебя комната выглядит безалаберно!

— Ну, разве что на минутку, — решила я. — Надолго задержаться не смогу.

Я все им рассказала, еще пока снимала пальто.

— Он нашел, где я живу, — сказала я, стягивая рукав. — Он меня специально искал!

— А может, он просто говорил о своем генеалогическом древе? — Элси поглядела на меня поверх края чашки. — В парикмахерской, когда тебе укладывают волосы, легко ослышаться и неправильно понять. Резкие запахи, журчанье воды…

— Нет, его привели сюда поиски. Он хотел меня найти.

— Зачем ему это? — удивился Джек.

Я уловила легкое движение Элси — она едва заметно повела подбородком.

— Из-за того, что случилось, — сказала я. — Из-за того, что произошло с Бэрил.

Элси уже решительно качала головой, но я вознамерилась не поддаваться и не обращала внимания.

Элси говорит, что меня порой заносит. Утверждает, что я всегда такой была, что у меня язык вечно обгоняет голову, и не успеешь и глазом моргнуть, как я уже выкладываю все, что у меня на уме.

«Некоторые вещи лучше оставить в прошлом, — говорит она, — а тебя хлебом не корми, дай только все выкопать и разболтать».

— Бэрил была сестрой Элси, — объяснила я Джеку. — С ней случилось… нечто ужасное.

— Джеку не интересно об этом слушать, — перебила Элси. — Почему бы тебе не рассказать ему о фабрике? Нам ведь там неплохо работалось, несмотря ни на что?

— Я никогда не хотела работать на фабрике, — отрезала я. — И никто из нас не хотел.

Это правда — не хотели. Но иногда жизнь ведет тебя извилистым путем — иногда только решишь чуть свернуть, уверенная, что впереди у тебя совсем другое, и лишь по прошествии лет начинаешь понимать, что прошлое не вело к цели, как ты изначально рассчитывала. Если повезет, ты чего-то добиваешься, но большинство людей мечутся по жизни из стороны в сторону, спотыкаясь о собственные колебания. Я вот никогда такой не была. Я с самого детства точно знала, кем хочу быть.

— Бэрил тоже работала на фабрике? — поинтересовался Джек.

Я покачала головой:

— Не надо о Бэрил.

Он нахмурился:

— Тогда давайте о фабрике. Если вы не хотели там работать, то чем же вы хотели заниматься?

— Я хотела стать ученым, — призналась я. — И внести вклад в мировой прогресс.

Это правда. Впервые я об этом объявила, когда мы сидели на кухне у меня дома. Пахло теплом и выпечкой, мой пес Сет лежал у ног, выстукивая хвостом по ковру некий ритм. Элси призналась, что иногда «одалживала» у меня семью — попробовать, как живут нормальные люди. По ее словам, только у нас она видела столовые приборы, разложенные вокруг тарелки на салфетке.

— Я обязательно что-нибудь изобрету. — Я отодвинула учебники с места десертной ложки. — И это изменит мир.

— А ты, Элси? — спросила моя мать.

Элси протянула руку и погладила Сета по голове.

— Бэрил говорит, нам всем дорога на фабрику. Не представляю, как ты сможешь изменить мир оттуда.

— Бэрил ничего не знает! — возмутилась я. — Трепло твоя Бэрил.

Бэрил действительно болтала без умолку. Длинный язык в конце концов и довел ее до гибели, но тогда ни я, ни Элси об этом не догадывались.

— Мир можно изменить даже из-за этого кухонного стола, стоит лишь захотеть. — Мать полезла в шкафчик и вынула большую стопку обеденных тарелок. — Нужно только делать мудрый выбор.

Джек внимательно слушал.

— Она была права, — сказал он. — Ваша мама была права.

Моя мать всегда была права. У нее была внешность женщины, которая всю жизнь делает правильный выбор. Волосы всегда подколоты, одежда выглажена. Когда бы я ни вошла в дом, мать появлялась из кухни, вытирая руки или неся что-то интересное. Она будто была шаблоном материнства, одной из выкроек, которые Гвен постоянно оставляла на обеденном столе. По-моему, мама добилась всего, о чем мечтала. «Мама Флоренс» — так она всегда представлялась, и меня не покидало ощущение, что, родившись, я невольно забрала все, чем мама была раньше.

Я повернулась к Джеку:

— Я хотела, чтобы мы пошли в университет. Я все распланировала, но Элси меня не поддержала.

В голосе Джека появилась мягкость.

— Не поддержала?

— Но не потому, что я не хотела! — подала голос Элси. — Ты же знаешь мои обстоятельства! Ты прекрасно знаешь, почему я не могла пойти!

Вечером того же дня мы сидели на лужайке, глядя, как Сет носится за мотыльками. Псу никогда не удавалось схватить ни одного, поэтому он неистово на них гавкал. Лай у него был какой-то рваный, неровный и странно настойчивый, точно собака знала что-то, скрытое от нас. Неготовые отпустить лето, мы поплотнее запахнулись в кардиганы и свернулись на шезлонгах. Вечера становились холодными и неизбежными — чувствовалось, что пришла осень.

Я растянулась на шезлонге.

— Откуда тебе знать, что ты не создана для высшего образования? — спросила я. — Нам всего по четырнадцать лет! Мы еще не знаем, кто мы и что мы.

В дальних уголках сада осенний вечер начал красть дневной свет. Пусть нам было всего по четырнадцать, но я понимала — Элси уже неплохо узнала жизнь благодаря своей мамаше, которую то охватывали приступы беспричинной ярости, то она отказывалась есть по нескольку дней кряду, то ее приходилось уговаривать подняться с постели, как ребенка. Элси заставала мать за уборкой дома ни свет ни заря, а однажды та раздала отцовскую одежду, но несколько часов спустя стучалась в двери к соседям и выпрашивала вещи обратно. Сестры Элси одна за другой старались сбежать из дома — Гвен училась на педагогическом, Бэрил подбирала себе свадебное платье, хотя в ее жизни не было и намека на кавалера, а Дот переехала куда-то в центральные графства и вышла за противного недалекого коротышку Гарольда, который с пылом навязывал окружающим свое мнение. Мать Элси заявила, что Дот сделала это назло им всем.

— Но ведь всегда остается выбор! — настаивала я. — В каждой ситуации есть альтернатива!

Элси не ответила.

— Неужели тебе не кажется, — не отставала я, — что в наших силах все изменить даже маленькими решениями?

Элси снова промолчала. Я знала, для нее заглядывать в будущее — все равно что перечитывать нелюбимую книгу.

— Никогда не знаешь, что готовит нам жизнь, — твердила я.

Сет устроился между шезлонгами и поглядывал на нас обеих.

Элси смотрела на деревья, в ветвях которых затаилась осень, ожидая своего часа.

— Да, — соглашалась она. — Пожалуй, что и не знаешь.

В январе умерла моя мать.

— Легкие, — сочувственно сказала мне мать Элси. — Они у вас в роду.

Я хотела сказать, что легкие есть в каждой семье вместе с почками и сердцами, но после гибели отца Элси у ее матери появился странный пунктик на смерти. Чем ужаснее конец чьей-то жизни, тем лучше. Однажды она прошагала три мили под проливным дождем, только чтобы поглазеть на дерево, где разбился мотоциклист.

— Это важно, — заявила она, — увидеть своими глазами.

Сперва я не понимала, как можно смотреть на нестерпимо отвратительные картины, но потом до меня дошло — для нее это утешение. Матери Элси нравилось напоминать себе, что Бог не ее одну выбрал жертвой — трагедии и несчастья случаются и с другими. Это укрепляло ее во мнении, что у каждого своя судьба и за нас уже все решено. Когда я пробовала спорить, Бэрил сказала, не отрываясь от своего журнала:

— Она ненормальная, если хочешь мое мнение.

Не исключено, что мать Элси действительно была больна, но ведь никто никогда не глядел ей мозги на просвет. Может, в ее голове теснилось столько историй, что она не могла подобрать для них слов?

Летом мы начали работать на фабрике.

— Это временно, — сказала я, присаживаясь на свободный стул рядом с Элси. — Пока папа не оправится и не встанет на ноги.

На том стуле я просидела еще сорок лет.

— Значит, ни одна из вас так и не поступила в университет? — спросил Джек.

Я покачала головой:

— Вместо учебы мы работали на фабрике, на ужасного коротышку, который расхаживал туда-сюда и на всех кричал.

— Мистер Бекетт, — подсказала Элси. — Контролер.

— Да, мистер Бекетт. Ты мне даже подумать не даешь, все время подгоняешь! Я бы и сама вспомнила!

Элси изогнула бровь, но я решила не обращать внимания.

Джек потянулся к своей чашке:

— А что вы делали на фабрике?

— Корсеты, — засмеялась я. Джек засмеялся вместе со мной. — Они состоят из косточек и панелек. Когда пытаешься сшить корсет, это все равно что удерживать заложника.

— Ты отлично справлялась, — возразила Элси. — Ты была лучшей ученицей мистера Бекетта.

Я глядела в дальний угол гостиной — и на много лет назад. Прошлое полезнее настоящего. Иногда настоящее кажется совершенно незначительным и абсолютно ненужным, куда я наведываюсь только из вежливости. Когда я очнулась от раздумий, Джек ждал.

— Там была девушка, — начала я, — сидела рядом со мной и Элси, так вот она вообще не могла разобраться, что к чему. Тряслась всякий раз, когда собирала корсет.

— Ты о Кларе? — спросила Элси.

Я кивнула.

— Говорила, Бекетт вылитый ее папаша, а отца она смертельно боялась.

— И что сталось с Кларой? — спросил Джек.

— Она повесилась, — прошептала я.

— Вовсе нет! — Элси поставила чашку, которая неприятно контрастировала с неподходящим блюдцем. — С чего ты это взяла?!

Я не ответила ей и повернулась к Джеку:

— Мать Элси сказала, Клара еще покачивалась, когда ее нашли.

— Никто не вешался! — Элси нечем было стукнуть, поэтому она повысила голос. — Ты опять все путаешь! С какой стати ей вешаться?

— Из страха, — резонно ответила я. — Мистер Бекетт ее постоянно запугивал.

— Ему что-то за это было? — поинтересовался Джек.

Элси подалась вперед, пытаясь поймать мой взгляд:

— Да ты же ей помогала, Флоренс! Разве ты не помнишь? Учила ее, как собирать и растягивать корсет! В итоге она очень неплохо научилась.

Я поглядела на Элси:

— Не помню.

— Ты с ней часами возилась! Клара начала ходить с нами на танцы по субботам, а потом вышла замуж за парня, который работал в рыбном магазине, и переехала, кажется, в Уэльс.

Я начала было говорить, но удержалась.

— Постарайся вспомнить, Флоренс! Что ты тогда сделала?

— Не торопитесь, — поддержал ее Джек. — И не переживайте. Каждому случается запутаться.

Я переворачивала мысли, как карты, пытаясь разобрать их по мастям. Пальто так и лежало у меня на коленях, я чувствовала, как мнется материал под пальцами. Спустя некоторое время я призналась:

— У меня не осталось надежных воспоминаний.

— Держу пари, остались. — Джек взял меня за руки. — Скажите мне что-нибудь несомненное — то, в чем вы абсолютно уверены.

Я перестала комкать пальто и поглядела ему в глаза:

— На фабрике работал и Ронни Батлер.

— Когда вы ее видели в последний раз?

Сегодняшняя уборщица явилась в оранжевой форме. Из всех бессмысленных вопросов, которые можно задать потерявшему свою вещь человеку, этот заслуживает первого приза.

— Если бы я это знала, — съязвила я, — я бы догадалась, где искать, не правда ли?

Внешность у этой девушки необычная: маленькие глаза и маленькие уши. На шее распятие, но я очень удивлюсь, если она хоть раз переступала порог церкви.

— А как она выглядит? — спросила уборщица.

— Я ищу книгу. — Я закрыла глаза. — Она выглядит как книга, а внутри слова.

— Какого цвета?

— Не знаю. Синего или зеленого, не помню. Ни разу не замечала, какая обложка, меня интересует содержание.

— Моя мать говорит, что потерянное обязательно находится там, где меньше всего ожидаешь. Почему бы нам не посмотреть в необычных местах?

— В холодильнике, что ли? Или в бачке унитаза?

Девушка улыбнулась:

— Вот именно!

Я снова прикрыла глаза.

Книга должна быть там, где я ее оставила, — на маленьком столике у кресла. Каждый вечер я кладу ее туда, когда иду спать, а по утрам беру и читаю, пока не зайдет Элси.

— Должно быть, вчера вы положили ее куда-то еще. — Девушка пошарила рукой за диванными подушками. — Может, вы отвлеклись по рассеянности?

— Рассеянного склероза у меня еще нет, — огрызнулась я. — Голова, слава богу, варит. Это всего лишь старость.

Девушка остановилась посреди гостиной и уперлась руками в бока.

— Да найдется ваша книга, и там, где вы меньше всего ожидаете.

Видимо, это надо было понимать как «я устала искать».

— У меня уже не первая вещь пропадает. — Я села в кресло, пока девушка открывала корзинку с тряпками и щетками. — На прошлой неделе из холодильника исчезло молоко, а я знаю, оно там было, я его только тем утром открыла. А неделей ранее я нашла журнал под подушкой.

Девушка промолчала.

— Это кто-нибудь из вас, да? Наверняка вы. Я бы предпочла, чтобы вы сознались, тогда я хоть волноваться не буду.

Молчание.

— Если это будет продолжаться, мне придется поговорить с мисс Амброуз.

Девица усердно натирала тумбочку полиролью.

— Или даже с мисс Биссель.

Рука с тряпкой замерла.

— Давайте сделаем вам крепкого чая, мисс Клэйборн, и поищем еще раз.

Я знала, что упоминание мисс Биссель сделает свое дело. У меня есть устоявшиеся привычки: я читаю журнал «Радиотаймс» у окна, а книгу в кресле. Я покупаю пинту молока в понедельник, и мне хватает на пять дней. Я живу по привычкам. Когда дни становятся совсем маленькими, рутина — единственная опора, которая не дает вам развалиться.

Я слышала, как девушка наполняет чайник и шарит в выдвижном ящике.

— Положите все обратно так, как было, — крикнула я. — Я знаю, где все должно лежать!

Я слышала, как она открыла холодильник.

— Там три четверти пинты молока осталось. — Я слышала, как мой голос дрожит, хотя внутри все было твердо и напряжено. — Не думайте, что я не знаю!

Дверца холодильника все не закрывалась.

— И дверцу закройте нормально, — добавила я, — или мне придется вам у хирурга руки выпрямлять!

Дверца все не закрывалась. Через несколько минут девушка появилась на пороге гостиной.

— Вот ваша книга, мисс Клэйборн, — очень тихо сказала она.

Я взяла книгу у нее из рук. Книга была холодной.

Я заставила их сменить замки — тот еще спектакль, доложу вам. Меня два часа отговаривали, но я не поддалась.

Когда они спросили зачем, ответила коротко: «Для безопасности». Я не упомянула Ронни, но только потому, что Элси все утро объясняла, отчего этого делать не нужно.

— Я боюсь не меньше твоего, — сказала она, — но еще больше я боюсь, что он упечет нас в «Зеленый берег». Хотя бы одна из нас должна сохранять спокойную голову.

— Тебе просто все равно. Безразлично, что бы он ни делал. — Должно быть, я сбросила подушки с дивана, потому что, когда взглянула, они все были разбросаны по полу. — На меня всю жизнь всем наплевать.

— Она была моей сестрой, не забыла? Моей, а не твоей!

Элси уже кричала, а ведь она никогда не кричит. Я перестала думать о подушках, поглядела на подругу — и тут меня затрясло. Элси обняла меня, и я почувствовала себя меньше, будто съежилась от ее доброты.

— Элси, давай уйдем отсюда, — прошептала я в ее кардиган. От него пахло шерстью и ободрением. — Давай уедем туда, где он нас не найдет!

Мы стояли в обнимку. Наша бежевая жизнь казалась камерой предварительного заключения. Комнатой ожидания.

— Куда же мы поедем, Флоренс? — спросила Элси. — Нам некуда бежать.

— Тогда что нам делать? — на этот раз закричала я. В маленькой гостиной стало тесно от моего крика.

Элси отступила и взяла меня за плечи:

— Будем вести себя как обычно и стоять на своем. Не дадим ему победить в этой игре.

— Боюсь, я не сумею в нее играть.

Пальцы Элси на моих плечах сжались сильнее.

— Не показывай ему свой страх! Не дай порадоваться!

— Но мне страшно, — возразила я. — И мне все равно, кто об этом знает!

Элси глядела мне в глаза:

— Флоренс, почему Ронни тебе пакостит? Что ты от меня утаила?

Я начала отвечать, но слова превратились в мысль и исчезли.

Пришел Джек, и мы вместе ждали слесаря. Когда он был рядом, мне становилось легче, даже в тишине. Джек задернул шторы и включил лампу, потом поставил передо мной чашку чая. Время от времени он посматривал на меня и напоминал пить чай.

— Слесарь скоро придет, — говорил он. — Ждать уже недолго.

— Мне бы вашего спокойствия, Джек, — сказала Элси.

Я поглядела на него:

— Это все армия. Старые солдаты всегда спокойны.

Он оглянулся:

— Наверное. Хотя и у меня были срывы.

— Ну, вы хоть вернулись с войны.

— Едва не остался там.

Мы с Элси отчетливо расслышали жирную точку.

— На танцах всегда бросалось в глаза, — начала я, — насколько не хватало мужчин. Мы с Элси вечно танцевали друг с дружкой.

Это было правдой. Как и ее отец, молодые люди пропадали на войне и вместо того, чтобы выбирать между фокстротом и танго, были высечены в холодном камне в парковом мемориале под музыку жизни других людей. Многие ли останавливались, чтобы прочесть их имена?

Как-то раз мы с Элси шли через парк — это было вскоре после войны — и в угасающем свете дня остановились перед мемориальной стелой.

— Как думаешь, они были храбрецами? — спросила я.

— Храбрость предполагает наличие выбора, — отозвалась Элси. — То есть у тебя была возможность повернуться и убежать, но ты решил иначе.

Я читала имена. Их было так много, что пришлось запрокинуть голову, чтобы разглядеть людей на самом верху.

— А у них вряд ли был выбор, — продолжала Элси.

— Вряд ли, — согласилась я, подсчитывая их возраст.

— Храбрецы — просто слово, которым мы их называем, чтобы нам было легче.

После войны в жизни каждого появились дыры. Пустоты зияли вокруг еще долго после войны — там, где должны были быть мужчины. Мы старались закрыть эти дыры, перестроиться и жить дальше, изменившись, но пустота всегда оказывалась рядом, не давая себя забыть. Это было особенно, до боли очевидно, в субботние вечера, когда зал заполнялся женщинами, танцевавшими друг с дружкой, искавшими хоть какого партнера в мире, под который каждый должен был подстраиваться. Они не знали, что и в старости, обворованные войной, оставшиеся без мужей, будут снова искать пару, тщетно ища в этом смысл.

— Вы танцевали вместе? — переспросил Джек.

— Да. Элси любила фокстрот, а я предпочитала танго. Потому что в танго существуют свои правила, а фокстрот может перейти бог знает в какой сумбур.

— Потому-то и весело! — Элси выпрямилась на стуле. Солнечный луч из окна упал на ее лицо и нашел на нем все морщины. — Но ты не всегда со мной танцевала — иногда вдруг отказывалась без всяких объяснений.

Джек постучал тростью по ковру:

— Я тоже отплясывал фокстрот, пока не вмешалось вот это.

— Иной танец и пропустить не грех, — сказала я.

Пришел слесарь. Элси говорит, я засы́пала его вопросами. Джек налил еще чашку чая и попытался увести меня от двери, но я разгадала его намерения, я не полоумная. Есть вещи, которые я желаю знать: откуда новый замок, сколько к нему ключей, оставит ли мастер у себя дубликат. Слесарь вскоре перестал отвечать, а когда пил чай, то смотрел на газетную страницу, не читая.

— Не очень-то он мне понравился, — подытожила я, как только за ним закрылась дверь.

Джек смотрел, как слесарь спускается с крыльца.

— Бумаги он заполнил правильно, я проверил.

— Он вас услышит, — предупредила Элси.

— Мне все равно, пусть слышит! К тому же он намусорил!

Ничего слесарь не намусорил, просто я не знала, к чему придраться, но Джек все равно немного подмел и завел разговор о том, что настоящих мастеров уже не осталось. С этим, в виде исключения, согласились все.

Потом мы втроем сидели и смотрели на ключ, лежавший посередине обеденного стола, не подозревая о громадных проблемах, которые он вызвал.

Без пятнадцати пришла мисс Амброуз. Она разглядывала новый замок добрых несколько минут и наконец спросила:

— Ну, теперь вы довольны? Столько хлопот, чтобы только вас успокоить, а ведь никто и не проникал в вашу квартиру.

Я не сводила глаз с батареи отопления.

— Учтите, это не улучшит вашу ситуацию. Надеюсь, больше вы ничего не потребуете?

Слова изогнулись в вопрос, но я решила не отвечать. Джек тоже рассматривал свои руки.

Мисс Амброуз ушла. Я подняла глаза от батареи, едва щелкнул замок.

— Все равно это ничего не изменит, черт бы вас побрал! — крикнула я.

Элси закрыла лицо ладонями.

— Знаете, ведь Ронни умелец, — вспомнила я. — В молодости он вскрывал любой замок, у него к этому талант. Если сейчас не получится, он сделает себе дубликат нового ключа.

— Каким образом? — спросила Элси, не убирая рук. — Оригинал-то ему с неба не свалится.

— Мисс Амброуз все ключи держит у себя в кабинете, в настенном шкафчике, — пояснила я.

Джек нахмурился:

— Вот как?

— Рядом со шкафами, где папки.

Он выпрямился:

— А в папках что?

— Мы.

Мы сидели в общей гостиной, не сводя глаз с кабинета мисс Амброуз.

— Я еще никогда не была преступницей, — призналась я.

Элси огляделась по сторонам:

— Старайся сидеть нормально, Флоренс.

— Я нормально сижу!

Я знала, что это не так. Я сидела на самом краешке сиденья, и костяшки пальцев были белыми. Слышно было, как дождь стучит по стеклянным дверям, словно просясь в дом. Под таким дождем ничего не разберешь и почти невозможно отыскать дорогу.

— Может, она там целый день проторчит! — проворчала я. — И у нас не будет шанса.

Я поправила диванную подушку и снова уставилась на кабинет. Мисс Амброуз сидела за письменным столом и пялилась в стенку, будто в ней был замурован ответ на все вопросы бытия.

— Рано или поздно ей придется выйти, — возразила Элси. — Живой же человек.

В гостиной было пусто — только миссис Ханимен дремала у решетки, по которой мисс Амброуз пыталась пустить плющ на стену. Никто не знал, зачем это нужно, кроме разве что самой мисс Амброуз. Джек ждал на стуле у доски объявлений. Мы рассеянно поглядывали на телеэкран. Показывали передачу о садоводстве: какой-то человек стоял в патио в чистых резиновых сапогах и объяснял, как сажать семена.

Джек показал своей палкой на экран:

— В нашем возрасте сажать семена — большой оптимизм.

Я снова стиснула пальцы до белых костяшек.

— Сейчас кончится, — сказала Элси. — А дальше будет про старинные вещи. Антиквариат все любят.

— Да, если бы я была раздвижным столом, ко мне бы чаще подходили! — съязвила я, и все уставились на меня.

Даже миссис Ханимен.

Мисс Амброуз

Мисс Амброуз косилась на общую гостиную: генерал Джек основательно излагает свое мнение, а Флоренс Клэйборн уже минут двадцать не сводит с нее глаз. Вот и Джек к ней присоединился, повернувшись на стуле и нахмурившись.

Мисс Амброуз вынула записную книжку. Она тоже вела записи, не доверяя Хэнди Саймону. К тому же есть вещи, которые не опишешь словами. Антею Амброуз беспокоило смутное ощущение, что все идет не совсем так, как должно.

— Простите, можно вас побеспокоить?

От звука этого голоса карандаш выскользнул из пальцев мисс Амброуз, и она зашарила по полу, пытаясь его подобрать.

— Мистер Прайс? Конечно. Чем могу помочь?

Габриэль Прайс не отвечал, пока она не подобрала карандаш, не села прямо на стуле и не убрала волосок с верхней губы.

— Боюсь, дело деликатное. — Он мельком взглянул на стеклянную перегородку. — Разрешите поговорить с вами приватно?

После секундного колебания Антея Амброуз ответила:

— Конечно.

Габриэль Прайс обернулся и закрыл дверь кабинета.

Мисс Амброуз показалось, что гостиная исчезла — щелчок замка словно отправил ее на другой край океана, хотя на самом деле их разделяла лишь стеклянная дверь. На экране телевизора сменялись изображения старинной мебели, миссис Ханимен мирно дремала в углу, Джек махал своей тростью непонятно кому. Даже дождь стих, и от этой тишины мир словно превратился в искусную, тщательно проработанную пьесу, написанную и разыгрываемую для ее развлечения, но в которой Антее Амброуз навсегда уготовано место в зале.

— Мисс Амброуз!

— Простите, задумалась. О чем вы хотите поговорить?

— Вон о той высокой женщине. — Прайс кивнул на гостиную. — Простите, никак не запомню всех по именам.

— Мисс Клэйборн?

Прайс кивнул:

— Да, наверное. — Он проверил, плотно ли закрыта дверь. — Видите ли, по-моему, у нее проблемы.

— Какие?

— С верхним этажом. — Прайс постучал пальцем по виску. — Шарики за ролики заходят.

— То есть?

Прайс вздохнул и положил ладони на стол:

— По-моему, она не совсем за себя отвечает.

— Вот как? — Мисс Амброуз невольно взглянула на свою записную книжку. — Что навело вас на такую мысль?

— Ну, вы знаете, я зря жаловаться не буду…

— Нет, конечно нет!

— Но она уже некоторое время, как бы это помягче сказать… подглядывает за людьми.

— За кем конкретно?

— В частности, за мной, — признался Прайс. — В бинокль.

Мисс Амброуз даже отпрянула.

— Я не собирался об этом сообщать — не хочу, чтобы у Флоренс были неприятности, к тому же я вовсе не возражаю, чтобы за мной подглядывали… — Прайс засмеялся, но мисс Амброуз показалось, что улыбка не поднялась выше рта, так и не достигнув глаз. — Но я все же решил рассказать, ведь рано или поздно старики совсем сдают…

— Это правда, — нахмурилась мисс Амброуз.

— Вот, теперь я переложил эту заботу на вас, — подытожил он.

Мисс Амброуз ожидала, что на этом Прайс и откланяется, но он остался стоять — с этой недоулыбкой на губах и неискренне-пристальным взглядом. Наконец замок снова щелкнул, впуская внешний мир, Прайс скрылся из виду, и Антея Амброуз почувствовала, что снова может дышать.

Ей нужно было подумать, но мысли разбегались от стука трости Джека, похрапывания миссис Ханимен и голоса Флоренс Клэйборн, высказывавшей свое очередное мнение, поэтому мисс Амброуз, прихватив записную книжку, карандаш и на всякий случай помаду, вышла пройтись.

Флоренс

— Ушла, — констатировала я.

Элси проводила взглядом ретировавшуюся мисс Амброуз:

— Да.

Джек занял позицию в коридоре.

Кабинет напоминал распродажу на барахолке: все выставлено напоказ. Ящики не задвинуты до конца, шкафы чуть приоткрыты, личные вещи рассыпаны по столу, будто на прилавке в магазине.

— Откуда начнем? — Я подняла степлер. Его челюсть отвисла, обнажив ряд серебристых зубов.

— Не понимаю, как ей работается в такой обстановке, — не выдержала Элси. — Разве ей не мешает беспорядок?

Я рассматривала целую коллекцию колпачков для ручек и скрепок, высыпавшихся из пластмассовой коробки в углу стола.

— Может, это отражает состояние ее ума?

— Напряженную умственную деятельность, что ли?

— Полный кавардак! — отозвалась я, и Элси засмеялась.

Через стекло был виден верх фуражки Джека, проплывавшей туда-сюда по коридору. Элси тоже посмотрела на него.

— Давай-ка живей, — подогнала она.

Мы приступили к обыску. Странно, но, оказывается, искать среди беспорядка труднее: никогда не знаешь, насколько человек привык к собственному бардаку. Может оказаться очень важным и тонким моментом, где именно мусор лежит на полу и на сколько дюймов должен быть приоткрыт выдвижной ящик. Приходилось действовать осторожно. Однако, несмотря на все усилия, нам удалось найти только с полдюжины чеков из супермаркета и прошлогоднюю фотографию с рождественского корпоратива.

— Скажи, мисс Биссель прелестно выглядит? — похвалила я. — Костюм эльфа просто создан для нее.

— Флоренс, не отвлекайся, постарайся сосредоточиться.

— Только очень жаль, что она здесь не улыбается…

— Флоренс! Ты не забыла, мы ищем доказательства, способные помешать отправить тебя в «Зеленый берег»? У нас очень мало времени!

Я положила фотографию.

— Вон шкафы, о которых я говорила. — Я оглядела дальнюю стену. — Там обязательно должно что-то быть.

Металлические шкафы занимали весь угол комнаты — огромные серебристые монстры, таких уже нигде не держат. Ящики можно выдвигать только по одному, иначе все сооружение рухнет вперед и раздавит.

А еще ящики были заперты.

— Самое интересное всегда под замком, — сообщила я. Мы огляделись. В комнате было столько укромных местечек спрятать ключ, что от мысли о поиске опускались руки.

— Представь, что ты — мисс Амброуз, — начала Элси. — Что бы ты сделала?

— Прибралась бы немного!

Элси закрыла лицо руками.

— С ключом! — простонала она.

— С ключом? — Мне пришлось ждать, пока глаза вспомнят. — Ключ может быть где угодно.

— Я бы его под столешницей скотчем закрепил, — сообщил Джек, появляясь на пороге.

Я начала ощупывать столешницу.

Элси приподняла брови:

— Откуда вы знаете такие тонкости?

— Война — источник бесценного опыта. — И Джек подмигнул нам обеим.

Элси взяла у меня ключ и пошла к металлическим шкафам:

— Посмотрим, подойдет ли.

Ключ подошел. Первый ящик застонал, выдвигаясь и словно пробуждаясь от глубокого сна. В нем были все мы в картонных папках: ряды безмолвных людей с замолчавшим прошлым, которое только и ждет, чтобы его выслушали.

— Будем читать о себе? — из-за картонного вкладыша с буквой «К» я вытянула свою папку.

— Нет, не будем. — Элси затолкала мою папку обратно. — Мы ни о ком читать не будем, кроме Ронни, даже о себе. Мы и так о себе все знаем, зачем еще читать?

— Приятно ж вспомнить!

Я закрыла верхний ящик и потянула на себя второй.

— «П». Габриэль Прайс.

Я вытащила его личное дело, и мы начали читать.

— Девяносто семь?!

Дата рождения нас ошарашила.

— Разве Ронни не ровесник Бэрил?

Наверное, виной тому неожиданность, но глаза Элси покраснели при имени сестры. Я думаю, умершим нужно, чтобы о них говорили — хотя бы когда к слову придется. Иногда после нас остается только имя, и если люди боятся его произносить или слышать, мы в конце концов истончаемся и истаиваем вовсе, потому что о нас никто больше не говорит.

— Обычно люди преуменьшают свой возраст, — неуверенно предположила я.

Элси открыла папку, и оттуда выпала газетная вырезка.

— Я же знала, что где-то слышала это имя! — не удержалась я. — Я вам говорила!

Герой в одиночку спасает жертву ограбления (97 лет).

Восемнадцатилетний Дэн Картер вчера героически задержал преступника, средь бела дня ограбившего 97-летнего пенсионера Габриэля Прайса (на фотографии ниже).

Мистер Прайс получал свою пенсию, когда его сбили с ног, толкнув на тротуар. Его крики привлекли внимание мистера Картера, который поспешил на помощь пострадавшему и удерживал нападавшего до приезда полиции. Сообщение об этом появилось в национальной прессе, и у мистера Картера даже взяли интервью для Би-би-си. «На моем месте всякий поступил бы так же», — сказал смелый юноша.

Комментарий мистера Прайса получить не удалось.

— А я считаю, не всякий бы так поступил, — заметила я. — Был этот заголовок в одной из моих старых газет, и по радио тоже целая программа была про добрые поступки.

Кроме этого, в личном деле мало что нашлось. Уведомление от врача о повышенном холестерине, письмо стоматолога об установке имплантов, краткая справка из социальной службы о невозможности самостоятельного проживания и трудностях с самообслуживанием.

— А на вид он вполне способен о себе позаботиться, — не выдержала я.

Мы принялись читать дальше.

— Ронни Батлер родился не в Уитби, — твердо сказала Элси.

— Нет. Но, возможно, там родился Габриэль Прайс, если таковой вообще существовал.

Мы вглядывались в фотографию на газетной вырезке, сделанную несколько недель назад. Несмотря на зернистость, сомнений быть не могло: со страницы на нас смотрел Ронни.

— Просто чудо, что его никто не узнал, — удивилась Элси. — Ведь это было во всех газетах!

Я пристально смотрела на фотографию.

— А может, и узнали, — сказала я.

19:10

Смешная штука эти фотографии: поймают мгновение вашей жизни, и вам уже никогда не вырваться. На моем столике в углу лишь одна фотография. У меня мало снимков — никто как-то не удосуживался фотографировать, но этот — школьный. Мы стоим в ряд и смотрим в объектив фотоаппарата — и в будущее. Я с одного края, а Элси — с другого. Всякий раз, завидев какую-нибудь старую фотографию, я невольно ищу там себя.

«Вот я! Смотрите, я!»

И радуюсь, будто встретив старого друга.

Мы в школьной форме и говорим «сы-ы-ыр» — все, кроме маленькой Эйлин Эверест. Она будто знала, что у нее нет будущего, в которое можно заглянуть: в семь лет ее сбил трамвай на приморском бульваре в Лландидно. Я часто смотрю на Эйлин, томящуюся между деревяшкой и стеклом, следящую, как мы взрослеем без нее. Она всегда была не от мира сего — даже здесь стоит, будто чужая. В классе всегда есть ребенок, не похожий на других, маленькая душа, жмущаяся на краю спортплощадки, не зная, куда встать. Таких детей замечаешь за милю. Вот и Эйлин Эверест была такой, да к тому же еще и болезненной — плохо с дыханием. Поэтому ее и отправили в Лландидно — поправлять здоровье. Помню, мы стояли на лестнице у ратуши, прячась за пальто наших мам, беседовавших о том, что делать с Эйлин. Я хотела рассказать о городке Уитби и предложить: «Почему бы вам не поехать туда?», но промолчала. Никто никогда не заговаривал с Эйлин Эверест — с ней просто не общались, и все.

В тот день я видела ее в последний раз.

Рядом с фотографией стоит телефон, хотя я им не пользуюсь по многу недель. Если нужно дать кому-то мой номер, мне приходится искать клочок бумаги, где он записан.

«Все наши жильцы имеют доступ к телефону», — хвастается мисс Биссель, водя экскурсии по нашему комплексу. Сейчас у меня нет доступа к телефону. Ну, оттуда, где я лежу. Я никогда не пользовалась телефоном, даже когда у меня был к нему доступ, и мне все равно, что они навыдумывали!

«Если вы, Флоренс, и впредь будете пользоваться телефоном не по назначению, — объявила мисс Амброуз, — нам придется у вас его снять».

Ничего я не использую не по назначению! Я не вызывала такси. К чему мне полдюжины машин, да еще на разные адреса? За пиццу мисс Амброуз пришлось платить из собственных денег, потому что посыльный в красном фартуке не желал уходить. Я знаю — это Ронни, это он звонил со своим мягким, шепчущим голосом. Опять выдает себя за другого!

«И нечего на меня глядеть!» — отрезала я, но мисс Амброуз не сводила с меня глаз. Она смотрела только на меня, даже когда ее взгляд блуждал по комнате.

«Зачем совершать бессмысленные действия?» — удивлялась она.

Я сообщила мисс Амброуз, что в жизни не пробовала пиццы и не собираюсь начинать, но она не ответила. Проблема «Вишневого дерева» в том, что здесь порой о тебе забывают, а ты ждешь ответа.

Другой проблемой «Вишневого дерева» я считаю то, что здесь нет ни единого вишневого деревца. Я не раз заговаривала об этом с мисс Биссель, но она ничего не желает слушать.

«Одно-то где-нибудь точно есть», — отмахивается она. Но в том-то и дело, что вишнями здесь и не пахнет! Это просто название местности, как Вудлендс, Оук-корт, Пайн Лодж[9]. Городишки часто называют в честь деревьев, как и психиатрические лечебницы — дебри, полные забытых людей, ожидающих, когда же их отыщут. В последний раз, когда я говорила об этом с мисс Биссель, она сказала, что мы сами можем вырастить вишню и даже устроить торжественную церемонию посадки — пригласить какую-нибудь знаменитость подержать лопату, и тому подобное. Чепуха, конечно. Ничего из этого не выйдет. Нельзя же назвать какую-то вещь как заблагорассудится в расчете, что в это она и превратится! Всем понятно, что суть осталась прежней, но меняется отношение людей, а ведь в конечном счете только это и важно. В нынешнее время если что-то как-то называется, то необязательно это оно самое и есть.

Взять хоть общую гостиную: какая же это гостиная? Сейчас там яблоку негде упасть, но собрались-то не гости, а здешние жильцы! Расселись на диванах и переживают вместе с героями мыльной оперы. Кто-нибудь непременно потеряет пульт, и мисс Амброуз придется выйти из своей стеклянной башни и шарить между диванных подушек и за подлокотниками, пока тот не найдется. Постепенно все станут задремывать, разбредаться, затеют путаные споры о несуществующих вещах, и никто не заметит моего отсутствия, потому что я не бываю в общей гостиной.

Элси постоянно убеждает меня выходить к людям.

«Может, тебе даже понравится, если попробуешь!»

Элси всегда легко сходилась с людьми. Когда на фабрике появлялась новенькая, ее так и тянуло к Элси через весь цех, как железо к магниту. Я так не умею. Сами посудите, нельзя же надеть другое пальто и стать другим человеком! Я оставляла общение для Элси, довольствуясь объедками чужих разговоров. Проблема в том, что я так долго простояла с краю, что когда наконец уйду, вряд ли в целом мире это кто-нибудь заметит.

Искренне жалею, что у меня сейчас не включен газ.

Флоренс

Вторник. По вторникам у нас «Здоровые сердца». У Фитнес-Пита футболка с надписью «Просто сделай это» и талант растянуть час до бесконечности. Я незаметно ушла к себе в квартиру, прежде чем меня кто-нибудь хватится. От мыслей закладывало уши, и я не сразу обратила внимание, что мисс Амброуз повторяет мое имя и странной рысцой бежит за мной по дорожке.

— Я решила пропустить, — крикнула я ей. — Мне уже мало что дозволено делать, но пока я еще вправе что-нибудь пропустить!

— Флоренс, можно вас на два слова?

Я изменила выражение лица, прежде чем обернулась.

Мисс Амброуз наконец догнала меня.

— Давайте зайдем к вам, — она кивнула через двор. — И минуточку поболтаем.

— А давайте прямо сейчас и начнем, — предложила я. — И минуточка закончится, прежде чем мы дойдем до квартиры.

— Дело в том… — голос мисс Амброуз замедлился вместе с ее шагом, — что на вас поступила жалоба.

Я начала старательно разглядывать крыши. На водосточном желобе над общей гостиной сидела птица и следила за нами мраморными глазками. Черная, но не дрозд.

— Даже не то чтобы жалоба, собственно говоря… Скорее, замечание.

Птица была гораздо крупнее дрозда. И даже больше голубя. Она переступила лапками, устраиваясь поудобнее, прислушиваясь к нашему разговору и выбивая клювом дробь своего любопытства. Как же мы тебя назовем? Больше, Чем Голубь.

— Хотя замечание тоже не совсем верное слово… Озабоченность! Да, вот именно: некто выразил озабоченность. — Мисс Амброуз кивнула своему выбору.

Я нахмурилась, глядя на птицу:

— Какой конкретно некто?

Мисс Амброуз кашлянула:

— Хм, мистер Прайс, если честно.

— Мистер Прайс? — Птица сорвалась с крыши и улетела в небо. Я так и слышала птичий смех, раскатившийся по двору. — И что же озаботило мистера Прайса?

Я поднесла ключ к замочной скважине, надеясь, что мисс Амброуз не заметит, как у меня дрожит рука.

— Вообще-то вы, — ответила она.

— Я? — Я тщетно вспоминала, как должно выглядеть мое нормальное лицо. — Почему это я стала объектом его забот?

Мисс Амброуз вздрогнула, будто подвернув ногу.

— Он сказал, что вы за ним следите, Флоренс.

— Я много за чем слежу. — Ключ замер в воздухе. — За новостями, за прогнозом погоды, за тем, как мир живет.

— Это пожалуйста. — Мисс Амброуз сделала паузу, глядя на ключ. — Но не в бинокль же.

Ключ упал на пол.

— В бинокль?! Он сказал, что я слежу за ним в бинокль? У меня даже бинокля нет! Я понятия не имею, как обращаться с биноклем!

Мисс Амброуз улыбнулась мне, как собаке, не сумевшей поймать мячик.

— Может быть, войдем? — предложила она, кивая на входную дверь.

— В жизни не слышала подобной чепухи! — Я стягивала пальто и никак не могла с ним справиться.

Мисс Амброуз прошла в гостиную.

— Это клевета! — Я наконец освободилась от рукавов. — Я хочу поговорить с мисс Биссель. Позвоните и попросите ее к телефону!

Когда я вошла в комнату, мисс Амброуз стояла, не отпуская дверную ручку и слегка приоткрыв рот.

Я посмотрела, на что она уставилась.

Он лежал на подоконнике — ремешок свешивался до батареи. Рядом валялся коричневый кожаный футляр, по виду сшитый вручную. Лежала и маленькая тряпочка — наверное, протирать линзы.

Мисс Амброуз разжала губы, не сводя взгляда с бинокля:

— Давайте поставим чайник?

— Никто никого в «Зеленый берег» не отправляет, — заявил Джек.

Мы втроем сидели на скамейке и ломали головы, провожая взглядом листья, срывавшиеся с усталых ветвей. У наших ног лежало осеннее кладбище. Скамья тоже была ледяной, как надгробный камень: ранний мороз остудил доски, а сейчас холод выбрался из укрытия и проник в мои кости.

— За мной небось уже едут, приехали, наверное.

Паника медленно подкатывала к горлу.

Элси пыталась меня успокоить:

— Флоренс, ты никому не поможешь, доводя себя до такого состояния. Не забывай, у тебя испытательный срок.

— Я не совершала ничего плохого! — огрызнулась я.

Элси вздохнула:

— Это просто фигура речи.

— Ворона! — заорала я. Я понимала, что кричу, но иногда это со мной случается, прежде чем я успеваю сдержаться. — Это была ворона! Меня нельзя отправлять в «Зеленый берег», потому что я вспомнила — это ворона!

Джек повернул голову:

— О чем идет речь?

— Я не могла вспомнить, как называется та птица, а теперь вспомнила — ворона! Вон еще одна, смотрите!

— Какая разница, как она называется? Вот как бы вам самой хотелось ее назвать?

Я вгляделась в ворону:

— Черная и Не Голубь.

Элси приподняла брови.

— Ну и как, изменилась она после того, как вы дали ей имя? — спросил Джек.

Я покачала головой, глядя на Черную и Не Голубя.

— Вы по-прежнему ее видите, слышите, следите за ее полетом. Велика ли важность, если вы запамятовали название?

— Пожалуй, нет, — согласилась я.

— Тогда давайте вы присядете, и попытаемся решить нашу проблему.

Я и не сознавала, что успела вскочить.

Джек вздохнул. Дыхание вылетело изо рта, и по двору поплыли белые облачка мыслей.

— Мне кажется, вам стоит рассказать мне о Бэрил, — попросил он.

Они познакомились на танцах, Бэрил и Ронни.

Я никогда не умела начать историю, поэтому начала с танцев. Я рассказала Джеку, что ансамблю, который играл на той неделе, удалось воскресить музыку Эла Боулли и пустить эту энергию по залу и как все мы упоенно кружились по субботнему танцполу, пока не пришла старость и не усадила нас на стулья.

— Мы с Элси всегда танцевали друг с другом, — говорила я, — пока она не встретила своего Альберта.

— Кто такой Аль… — начал Джек.

— Любовь всей моей жизни, — ответила Элси, не дав ему закончить фразы.

— Молодой человек, который вскружил ей голову, — пояснила я. — Так было с большинством девушек.

— Но не с вами, Флоренс? — Джек немного подался вперед.

— Нет, со мной нет. — Прежде чем объяснить, я взглянула на Элси, ища ободрения или подтверждения, что моя память не приукрашивает прошлое. Элси до сих пор не забыла ни единой минуты. — А вот с Бэрил — да.

Когда кружишься в танце, вокруг точно выставка-реклама людей: начало и конец бесед, взгляды, летящие по залу. В тот вечер Бэрил стояла в дальнем углу, делая вид, что она не с нами и знать нас не знает. На танцы пришли и механики с фабрики — они стояли у дверей, толкаясь локтями, привлекая внимание. Даже Ронни Батлер, который терпеть не мог разговоры, прислонился к краю сцены и пожирал глазами зал. Всякий раз, как мы с Элси поворачивались, вокруг все успевало измениться — люди переходили с места на место, стаканы из рук в руки, но Ронни стоял как приклеенный. Некоторые от природы скорее зрители или наблюдатели: они всегда хоть на волосок, но в стороне, и лишний дюйм океаном пролегает между ними и остальными.

Начался новый танец. Бэрил то и дело мелькала в толпе. Я видела, как Ронни направился к ней. Она взглянула на него и затеребила короткие бусы. Дальше поворот, и я потеряла Бэрил из виду. Я вытягивала шею, силясь что-нибудь рассмотреть поверх голов, но Бэрил с Ронни исчезли. Я не догадывалась, что Элси тоже наблюдает за ними, пока она не призналась:

— Мы, конечно, вместе работаем, но мне никогда не нравился Ронни Батлер. Как думаешь, с Бэрил все будет нормально?

Мы прислонились к стене, чтобы отдышаться.

— Она же взрослая женщина… Конечно, с ней все будет нормально.

По-моему, Элси заволновалась не от моих слов, а от секундной заминки перед ответом.

— И как, все обошлось? — спросил Джек.

— В тот раз да. Но сперва-то у всех все бывает хорошо, правда?

Я поискала в памяти продолжение истории, но ничего не нашла.

Элси тронула меня за локоть:

— Ты всегда оставалась у нас ночевать с субботы на воскресенье, Флоренс. Давай-ка вспоминай. Раз уж взялась сама рассказывать, то не перевирай.

В воскресенье Бэрил спустилась к завтраку с опозданием, а за столом вела себя очень резко и взвинченно, воюя со своей тарелкой каши, чайником и всем, что попадалось под руку.

— Что это ты разошлась? — Гвен пошуровала кочергой в очаге, и огонь ответил густыми клубами дыма.

Бэрил энергично замахала руками:

— Ну почему нельзя сначала открыть заднюю дверь?

— Камин чинить пора… Тут такие песни и пляски начнутся, если огонь погаснет!

— А что, она проснулась? — Бэрил перестала отмахиваться от дыма и посмотрела на потолок. Мы все подняли головы.

— Еще нет, — сделала я вывод. — Ты вчера хорошо повеселилась?

Под моим вопросом крылся еще один: «У вас все серьезно?»

Бэрил меня поняла.

— Мы видели, как ты говорила с Ронни Батлером, — сказала Элси.

Гвен замерла с кочергой в руке и обернулась к нам.

— С кем хочу, с тем и разговариваю, — огрызнулась Бэрил, ни к кому в особенности не обращаясь.

— Флоренс считает, он скверный человек. — Элси поглядела на меня через стол. — Он ей не нравится.

Бэрил через силу отправила в рот ложку овсянки и уставилась на меня:

— Флоренс никто не нравится. По-моему, она даже себя недолюбливает.

На той же неделе Бэрил привела Ронни в дом знакомиться, демонстрируя его как свое достижение. Для трофея он был молчалив: выдул целый чайник чая, не произнеся ни единого слова. Зато Бэрил говорила за двоих. Она задавала Ронни вопрос и сама же отвечала через секунду, чтобы кавалер не утруждался. А он только кивал в качестве подтверждения.

Даже мать девочек попыталась втянуть его в разговор.

— А вы знали моего Чарли? — спросила она.

Ронни откинулся на спинку стула и покачал головой.

— Он будет рад-радешенек узнать, что Бэрил нашла себе молодого человека.

Ронни взглянул на каминную полку.

Мать потянулась за чайником.

— Сейчас его нет, он в отъезде по государственным делам. — Она поднялась из-за стола и встала так, чтобы закрыть от Ронни телеграмму. — Но он скоро вернется, со дня на день ждем.

Она ушла на кухню, и мы проводили ее взглядом. Ронни еще пуще развалился на стуле.

— У нее не все дома, что ли, у мамы твоей? — поинтересовался он.

— Он просто скромный, — говорила потом Бэрил, убирая со стола. — Вы его полюбите, когда получше узнаете.

У нас с Элси не было ни малейшего желания узнавать его сколько-нибудь ближе, но выбора он нам не оставил. Всякий раз, приходя с визитом, Ронни безмолвно ходил по дому. Он смотрел за всеми поверх края газеты и жирел на чужой пище. Однажды мы застали его на кухне — он сидел, задрав ноги на стол, пачкая ботинками льняную скатерть. Не успела Элси ничего сказать, как он снял ноги — медленно, тихо — и сбросил ботинки, которые пролетели через полкухни.

— Ждете не дождетесь, когда вернется ваш папаша, чтобы увидеть на столе ноги другого мужика? — Он постучал пальцем по виску и засмеялся.

Мы с Элси поглядели на телеграмму на каминной полке, и на секунду я увидела ситуацию глазами ее матери.

Вскоре мы перестали спускаться вниз, если Ронни был в доме, сидели в комнате Элси и прислушивались. Ронни прорывало на разговорчивость, когда он оставался наедине с Бэрил: целая армия слов поднималась сквозь половицы. Он придирался к тому, что она надела или сказала, к любой мелочи, которая, как он решил, целый день действовала ему на нервы. Голос Бэрил танцевал где-то с краешку, но Ронни то и дело вскидывался, и Бэрил тут же умолкала.

Однажды утром она спустилась к завтраку с синяком под глазом.

Все суетились вокруг нее — щупали, допытывались и только что не ломом пытались снять крышку ее молчания. Но Бэрил сказала только:

— Я споткнулась и упала.

И она, болтушка, вообще не закрывавшая рта, перестала говорить.

Все время, пока я говорила, Джек смотрел в одну точку на земле. Я не знаю, сколько печалей он повидал в своей жизни, однако в его глазах нашлось место и для новой.

— От него и у их матери состояние ухудшилось, — добавила я, взглянув на Элси. — Он разжигал ее страхи. Болтал, что правительство подслушивает граждан, и подзуживал ее оборвать обои и поискать микрофон. Однажды я застала, как он ей указывал, какие стены она еще не проверила.

Отыскав нить этой истории, я вспомнила, что случаев было куда больше, и начала разматывать клубок. Ронни бил Бэрил постоянно. Это вошло у него в привычку, и, как часто бывает с привычками, Бэрил в конце концов смирилась. Она почти каждый день приходила с синяком под глазом или рассеченной губой и прикрывала лицо рукавом, словно желая сделаться невидимой.

На фабрике многие женщины являлись на работу в таком же виде — никто об этом и не задумывался всерьез. Синяки из черных становились фиолетовыми, потом выцветали до зеленого и желтого, и ни слова не было сказано. Это было как надеть другую косынку или новые перчатки. Но рано или поздно наступало очередное утро, когда мужчина утверждался в своем праве собственности, и синяки снова становились черными.

Побои были не самым худшим. Хуже всего было ждать, когда это произойдет.

Поговорить с Бэрил пробовали все, даже Дот приезжала на день и всячески убеждала сестру. Но любовь, как бумажный самолетик, летит, куда ей хочется. Я уже убедилась, что она приземляется в самые невероятные места, а потом остается лишь нести это бремя остаток жизни.

Это продолжалось много месяцев. И никто не мог это остановить.

Пыталась даже мать — женщина, чей мир сузился до границ ее пухового одеяла. Однажды Ронни вошел в дом с сигаретой, картинно свисавшей с нижней губы. Мать Элси взяла подставку для писем и с размаху ударила его по лицу. Смятая телеграмма слетела на пол.

— Ее запереть надо, мать вашу, — бросил потом Ронни, вытирая кровь с разбитых губ. — Ей место в дурдоме. Помяните мое слово, я на нее заявление напишу.

— Ты не посмеешь. — Элси побледнела, а он только ухмыльнулся ей в лицо.

Кровь не унималась. В углу рта на клочке кожи висел вывернутый кусочек мяса.

— Ему в больницу надо, — сказала я. — Рентген сделать и швы наложить.

Было слышно, как тиканье часов съедает секунды.

— Мой отец его отвезет, — добавила я.

После возвращения папа назвал Ронни «весьма оригинальным молодым человеком» — единственный случай, когда отец вплотную приблизился к прямой критике.

Ронни потерял зуб и приобрел шрам в углу рта, исчезавший всякий раз, как он ухмылялся.

Джек по-прежнему смотрел в землю.

Я начала складывать газету, оставленную кем-то на скамейке, потому что у меня вдруг оказалось очень много энергии и было некуда ее направить.

— Мы не сидели сложа руки, Флоренс, — вдруг заговорила Элси. — Мы пытались помочь, но она ничего не желала слушать.

Я сворачивала газету первой полосой то наружу, то вовнутрь, стараясь понять собственные мысли.

— Значит, надо было сделать больше и остановить его.

— Не твоим делом было его останавливать, — возразила Элси.

— Если что-то расстраивает тебя, это расстраивает и меня! Даже Бэрил. Я была частью вашей нотной клавиатуры, F, помнишь?

Кажется, я снова перешла на крик: Джек и Элси озирались, не слышит ли кто.

— Того вечера не должно было быть! Нельзя было этого допускать! — Во дворе стало тесно от моего голоса.

— Какого вечера? — спросил Джек. — Что случилось?

Мои руки замерли, перестав сворачивать газету.

Это было как доставать что-то, закатившееся под диван: кончиками пальцев задеваешь, но схватить не можешь.

Я смотрела на Джека.

— Не помню, — прошептала я. — Забыла.

Я повернулась к Элси. Она смотрела на меня.

— Куда они деваются? Слова? Куда они уходят?

— Не знаю, — ответила она.

Газета по-прежнему была в моих руках. Сколько заголовков… Прогнозы погоды. Объявления. Статьи. Одни говорят одно, другие другое. Столько слов…

Я подняла глаза на Элси — мне требовалось, чтобы она нашла за меня эту историю.

— Это не ко мне, Фло, — отказалась она. — Меня там не было.

— Вы ничего не помните? — огорчился Джек. — О том вечере?

Я углубилась в газету. На первой странице была фотография — группа людей, стоящих вокруг длинного стола и смеющихся. По тому, как они стояли, становилось понятно, что они не знакомы друг с другом и фотограф просто снял их рядом.

— Помню, что там были и другие, — сказала я фотографии. — Я там не одна была.

— Кто еще там был? — подбодрил меня Джек. — Кого вы знали?

Элси посмотрела на меня.

— Клара, — вспомнила я. — Значит, она не повесилась, раз была там в тот вечер! Ее помню.

Элси смотрела куда-то мимо меня — не то в будущее, не то в прошлое. По выражению ее глаз я поняла, что этого не знает и сама Элси.

— Да, Клара там была, — отозвалась она наконец.

— Ну вот, — приободрился Джек. — Почему бы нам не спросить у Клары, что она помнит? Вы не знаете, где ее можно найти?

Мне не понадобилось спрашивать Элси — воспоминание пришло само, будто щелкнули выключателем в темноте.

И я со вздохом ответила:

— Клара в «Зеленом береге».

Хэнди Саймон

Хэнди Саймон затолкал ручку в папку с зажимом. После инцидента в сарае мисс Биссель настояла на регулярном пересчете подопечных по головам, и Саймон показался ей подходящей кандидатурой.

— Вы человек надежный, Саймон, — сказала она. — И на ваши подсчеты можно положиться.

Саймон был большим любителем все пересчитывать, но он никак не мог понять смысла подсчета стариков.

— А это чтобы знать, где кто находится, — объяснила мисс Биссель. — И не терять их из виду. Иначе кто знает, что они могут выкинуть. Сейчас повсюду всех пересчитывают.

— Правда?

— О да. В палате лордов, в супермаркете. Везде нужен глаз да глаз.

Мисс Амброуз выдала Саймону папку и большую ручку, писавшую разными цветами. Красный — для имен, зеленый — для местонахождения, сказала она, но Саймон забывал переключать стержни, поэтому все его записи велись светло-коричневым. Дважды в день он делал обход и выяснял, где кто находится, но не мог вспомнить, кто есть кто, и спрашивал каждого, как его зовут.

Мисс Амброуз, читая его список, заметила:

— Боюсь, вас кто-то разыграл.

— Вы так считаете?

— Насколько мне известно, у нас нет жильца по имени Рой Роджерс… — она пробежала глазами листок, — или Десмонда Туту[10]. Относитесь к этому серьезнее, Саймон, «Зеленый берег» не примет направления без веских доказательств.

Для установления личности Саймону выдали лист с фотографиями, но жильцы так долго себя искали, что этот процесс требовал вдвое больше времени, а остальные дела стояли.

— Так я не смогу отвечать за заделку трещин в фундаменте, — сообщил он мисс Биссель, встретив ее в коридоре, но она лишь проплыла мимо в облаке безразличия.

Однако понемногу он приноровился. Старики — существа привычек, они часто бывают в одних и тех же комнатах и едят одно и то же в одно и то же время. У них свое сложившееся мнение о мире и одни и те же разговоры в тех же коридорах с теми же людьми. Вскоре Саймон знал, где кого найти. Однако некоторые все равно ухитрялись доставить хлопоты: Флоренс Клэйборн, например, суетилась так активно, что нипочем не угадаешь, где она может быть.

— Не пойму, зачем вам тратить свое время, — заявила она, когда Саймон ее нашел. — Во-первых, в списке не все жильцы, а моя фотография на меня вообще не похожа. Меня тут будто из могилы выкопали!

Саймон промолчал. Он уже усвоил, что с Флоренс проще, когда все идет своим чередом, как дать созреть и прорваться чирью.

— Вон в тот желоб набились листья, — указала она. — Да, и если в дамскую комнату не принесут туалетной бумаги, бунт будет на нашей с вами совести!

— Я попозже этим займусь, Флоренс.

— А почему не сейчас, вместо того чтобы стоять и тратить время на болтовню со мной?

— Потому что сейчас час дня, — обиделся Саймон. — В час я всегда иду в комнату для персонала, сажусь у окна и ем лапшу быстрого приготовления.

Комната персонала была не лучшим местом для отдыха — неприспособленное помещение в конце коридора. Подобно гигантской вазе для фруктов, она служила складом всякого хлама, который не знали куда деть. Здесь громоздились горы пустых папок и верхней одежды, о которой недостаточно заботились, чтобы можно было продолжать носить, а угол занимала высокая стопка старых номеров «Деменция сейчас!» (никто не знал, как отменить подписку). Даже мебель была с бору по сосенке — оригинальное собрание разнородных стульев и отслуживших свой век диванов, которые мисс Амброуз накрыла покрывалами, которые до последнего вязали постоялицы пансионата.

«Сердечный приступ, — говорила она, приподнимая розово-фиолетовое вязание, — или флегмона на левой ноге».

Саймон уселся на плоды трудов случая тяжелой пневмонии, дожидаясь, когда заварится его лапша. Кроме него, в комнате была только Глория, работавшая на кухне. Присев боком на подоконник, она выдыхала сизый дым в приоткрытое окно.

— А вы не слишком взрослая, чтобы курить тайком? — не удержался Саймон, помешивая свою «курицу с грибами». — Вам достанется, если мисс Биссель застукает. Она точно влепит дисциплинарное взыскание.

— Саймон, в пятьдесят два года я даже более важные вещи решаю сама. Да и не застукает она меня. — Глория выбросила окурок на гравий дорожки, к целой семейке той же марки. — Она сейчас на парковке, на занятии по тайцзи.

— И откуда только подобная чушь… — Саймон потыкал вилкой лапшу. Глория уселась на один из разномастных стульев.

— В основном из Китая.

— Нет, я к тому, зачем это нужно?

— Это очищает разум от токсинов, Саймон, и облегчает душу. Вот вашу душу надо облегчать?

— Пока нет, — отозвался он. — По крайней мере, я за собой ничего такого не знаю.

Глория прищелкнула языком:

— Душа каждого человека чем-нибудь да отягощена. Мы набираемся греха, бредя по жизненному пути.

— Тогда этим надо заниматься жильцам, а не персоналу: большинство уже больше восьми десятков лет набирают всякого на душу.

— А как же здоровье и безопасность подопечных, Саймон? Биссель опасается, что какой-нибудь старичок или старушка вывихнет коленку, отталкивая «обезьяну». И с приливом сил надо поаккуратнее — это не шутки.

— А почему вы не ходите на тайцзи, не поддерживаете в себе молодость и легкость?

— Я лучше подымлю, — усмехнулась Глория. — Мой отец говорит, старость начинается с головы. Мы стареем, потому что ждем старости.

— Маразматик ваш папаша, вот что. — Саймон отряхнул брюки, соображая, что еще сказать, но передумал и снова прошелся ладонью по брючине.

— Только не приглашайте меня никуда, Саймон! Я уже говорила, я для вас слишком стара.

— Всего десять лет разницы! К тому же старение вроде бы начинается в голове?

— Не в этом дело. Вокруг полно молодых женщин, почему вы их не приглашаете?

Саймон мысленно перебрал местный персонал. В «Вишневом дереве» работало много женщин, но после смены за ними приезжали мужья или же они сами ехали в свои дома на две семьи к своей полужизни.

— Может, Дениз с ресепшена? — предположил он.

— Ну, я бы не рискнула, — тяжело поднявшись, Глория подошла к раковине и принялась мыть свою кружку. — У нее спальня полна кукольных младенцев, а ее мамаша даже берет на работе выходной, чтобы всех их искупать.

Саймон задумчиво возвел глаза к потолку:

— Тогда, может, Лоррейн из обслуживания?

Глория обернулась от раковины, изумленно приоткрыв рот:

— Вы не можете пригласить Лоррейн!

— Это почему?

— Потому что она, скорее всего, лесбиянка. Я такие вещи сразу замечаю, Саймон, я ведь и сама была лесбиянкой.

Саймон ошарашенно уставился на Глорию.

— И не сидите с таким шокированным видом. Мир, знаете ли, велик, всякому хочется хорошенько осмотреться.

По правде говоря, и Саймон не отказался бы выйти в большой мир. Загвоздка в том, что он не знал, где вход.

— А не хотите ли выпить после работы? Ну, как друзья? Просто как люди? Люди же выпивают после работы!

— Не могу. — Глория стянула форменную накидку через голову — в волосах затрещало статическое электричество. — Мне надо к отцу. Он в субботу участвует в инсценировке по гражданской войне, я обещала сшить ему костюм.

— Глория, ему же восемьдесят два года!

— Старость в голове, — одними губами сказала она и постучала Саймона по макушке, протискиваясь мимо него. — А лапша остыла.

Когда за Глорией закрылась дверь, Саймон поглядел в окно. Один из жильцов сидел на скамье и что-то бормотал себе под нос. Саймон не мог сказать, где границы его жизни, а где начинается жизнь этих старичков и как так вышло, что все люди пришиты друг к другу прочнейшими, но неощутимыми нитями.

Флоренс

— Ничего не изменилось, — констатировала я. — Такой же отталкивающий вид, как и раньше.

Я много лет не видела «Зеленого берега», но когда мы свернули на подъездную дорожку, мне показалось, что я отворачивалась лишь на секунду. Это солидный и основательный георгианский особняк, которому все нипочем. Остальной мир переживает кризис, перестраивается, переосмысливает себя, но заведения вроде «Зеленого берега» лишь ждут и смотрят. Копят воспоминания.

Мы приехали вчетвером — я, Элси, генерал Джек и его сын Крис, которого отец убедил отвезти нас на эту маленькую вылазку. Крису пришлось выдержать допрос с пристрастием у мисс Биссель. Она кружила вокруг него со своей папкой и задала столько вопросов, что хватило бы исписать лист А4 с двух сторон. Мы смотрели через расчерченное клетками стекло, и Джек опирался на свою трость, будто мы сидели на конкурсе пастушьих овчарок.

Крис был нашей единственной надеждой — мисс Биссель в жизни не отпустила бы нас с территории без сопровождения.

Из кабинета Крис вышел весь в поту и с новыми морщинами на лбу, но незаметно показал нам сразу два больших пальца и станцевал коленями.

— Он у меня преподаватель математики, — сказал Джек.

Мы с Элси сидели на заднем сиденье, Крис за рулем, а Джек с пассажирского места отдавал приказы в полный голос. Я снова превратилась в ребенка на каникулах у моря и вслух читала попадавшиеся навстречу дорожные знаки:

— Уступи дорогу, двести ярдов! Красный треугольник!

— Может, дадим Крису возможность самому вести машину? — Элси кивнула на передние сиденья. — Я уверена, он прекрасно справится.

— Туалеты, двести метров! Для леди и джентльменов.

Элси спросила, понизив голос:

— Тебе нужно в туалет?

— Спасибо, не срочно, — прокричала я.

Мы проехали торговые центры, повыраставшие, как брокколи, на окраинах, по пустынным центральным улицам с магазинами-инвалидами, обшарпанными и заколоченными, что-то кричащими красными объявлениями неизвестно кому. Мимо людей, тащивших за собой свой скарб в тележке и ждавших на переходе, пока светофор с кнопкой отсчитывает их жизнь оранжевыми секундами. Мимо компании подростков, тратящих дневные часы на уличном углу. Мимо множества маленьких жизней, в странном одиночестве выполнявших свое предназначение свыше. Чтобы не скучать, я описывала все наиподробнейшим образом, и вскоре Элси не выдержала и присоединилась. Крис поглядывал на нас в зеркало заднего вида и хмурился.

Мы проехали спортивный магазин, где из витрин смотрели пластмассовые люди в зеленом и оранжевом.

— Ничего не узнаю, — призналась я. — Где тут маленькая кондитерская, где продавали конфеты в бумажных кульках?

Элси поглядела в ту сторону:

— По-моему, люди уже не покупают конфет в такой упаковке.

— А парикмахерских-то! На каждом углу! Вот уж не знала, что у людей столько волос!

Мы остановились на каком-то сложном светофоре, и я перегнулась через Элси поглядеть на кладбище. Могильные плиты ровными рядами глядели на «Маркс и Спенсер» через просвет между банком и офисом строительной компании.

— Я тоже буду здесь лежать, — сказала я. — Это и к гадалке не ходить.

— Возьми лучше еще леденец и не говори таких мрачных вещей.

Я полезла в пакетик:

— Говорю то, что есть!

Элси забрала у меня фантик и положила к себе в карман.

— Ну, если уж хочешь поиграть в реалистку, здесь тебе не лежать. Тебя похоронят на другом конце города.

— Как, там тоже открыли кладбище?

— Открыли, — кивнула Элси. — Стариков много, мест на всех не хватает. Как на парковке.

— Жалость какая. — Я обернулась, глядя через заднее стекло на удаляющееся кладбище.

— Да, — согласилась Элси. — Я тоже надеялась устроиться рядом с тобой, поближе к алтарю.

Я взяла еще леденец — на потом.

— А теперь придется упокоиться в чистом поле с видом на объездное шоссе.

Когда мы доехали до «Зеленого берега», низкая туча, напоминавшая гору в небе, начала брызгать на нас слюной. Георгианский особняк маячил за ветровым стеклом в дождевых каплях: его очертания расплывались на фоне туч, пока меловой оттенок кирпичей не исчез совершенно.

— Доехали, — зачем-то объявил Крис.

В машине никто не шевельнулся.

Я потянулась к дверной ручке, но передумала и снова положила руку на колени.

— Ну что, идемте? — Джек кивнул на дождь. — Крис, ты с нами?

Крис вынул из бардачка компакт-диск и сандвич.

— Лучше я здесь подожду, послушаю «АББА»…

— Внутри теплее, — предупредил Джек.

Крис поглядел на зияющие застекленные пасти георгианских окон и покачал головой.

— А я пойду, — сказал Джек. — Я лучше отправлюсь в «Зеленый берег», чем буду сидеть здесь и смотреть, как ты жуешь сандвич с креветками.

Женщина, открывшая нам, была одета во все оттенки бежевого, будто гардероб ей подбирали по цветовой таблице. Маленькие глазки, тонкие губы — и сопенье, как у слона.

Ее губы сложились в четкое «о», но она не издала ни звука и отступила, пропуская нас в мир бежевых ковров, бежевых обоев и тяжелых бархатных портьер. Первое, на что я обратила внимание, — воздух, неподвижный, застывший от старости. Это как в комнате, которую открывают только на Рождество: с каждым вздохом легкие наполняются прошлым.

— Клару вы найдете в западном крыле, — сказала бежевая женщина и пошла по длинному коридору.

Не прошло и минуты, как она начала говорить словами рекламного буклета:

— А слева у нас вторая общая гостиная с плазменным телевизором сорок восемь дюймов по диагонали. Здесь постоянно дежурит кто-нибудь из персонала.

На ходу я бросила взгляд на гостиную. Телевизор был выключен. Все сорок восемь дюймов.

— Справа — наши удостоенные наград сады. Ими можно любоваться через застекленные балконные двери…

— Наград? — шепнула я Элси и попробовала повернуть ручку.

— …которые постоянно закрыты во избежание ущерба здоровью и безопасности жильцов. — Женщина обернулась и улыбнулась нам. Я улыбнулась в ответ и убрала пальцы от стекла.

Идя по коридору, я заглядывала в каждую комнату. Везде было тихо и пусто, и лишь изредка мелькал кто-нибудь в форме персонала.

— Должно быть, все на экскурсии, — предположила я.

Мы дошли до другого коридора, где слабо пахло лавандой и старостью.

— Обычно посетителей не допускают в комнаты жильцов, — сообщила бежевая женщина, — но Клара… — она заглянула в свои записи, — некомфортно ощущает себя в зонах общего досуга.

— Так всегда и было, — согласилась я. — Она боялась людей, особенно папашу своего.

— Мы целую вечность убеждали ее сходить на танцы, — подтвердила Элси.

— Какие танцы? — Я нахмурила брови.

— Флоренс, мы для этого и пришли к Кларе — спросить о танцах! — не выдержала Элси.

Женщина взглянула в свои записи:

— Танцы? Здесь ничего о танцах не сказано.

— Еще бы, — не удержалась я.

— Нам на третий этаж. — Женщина поглядела на Джека: — Не хотите ли воспользоваться лифтом?

Лифт ждал посетителей в углу холла: железная решетка и очень сложная система для подъема, которая, казалось, свисает с потолка.

— Пожалуй, я по лестнице, — отказался Джек.

— Не обращайте внимания на трость, ею он только людей гоняет, — пошутила я.

Джек еще смеялся, когда мы поднялись на первую площадку.

На лестнице запах лаванды исчез, сменившись искусственной свежестью чистоты — так пахнет в операционных и, наверное, в анатомических театрах. Обстановка тоже изменилась: вместо цветочных ваз — стойки с постельным бельем, вместо картин — таблички с предупреждениями насчет здоровья и безопасности, вмурованные в гипс и пожелтевшие от старости. Даже ковровое покрытие сменилось линолеумом, будто сила тяжести утянула все мягкое на первый этаж.

Бежевая женщина свернула в новый коридор, с номерами на дверях. Фразы из рекламного буклета исчезли вместе с букетами сухоцветов. Комнаты с кусочками мучений: пустые, остекленевшие глаза, отвисшие челюсти, руки на яростно скомканных простынях. Однако еще более тягостное впечатление производили те, кто лежал на идеально застеленных постелях: у них кончились силы бороться. Я заглядывала в каждую дверь, и частица чужой жизни смотрела на меня в ответ. Снаружи у каждой двери висела фотография — от этого коридор напоминал огромный настенный семейный альбом. Люди позировали в саду или у моря, посадив на бедро ребенка, или рядом с рождественской елкой. Бежевая женщина увидела, что мы смотрим на фотографии.

— Так персоналу проще понять, кем были эти люди, — пояснила она.

Я попыталась мысленно соединить лежащих в комнатах с теми, кто сидит под украшенными елочками, ест мороженое на прогулках, щурится от солнца, улыбается мне из своей черно-белой жизни. Нет, они все бесследно исчезли.

— Вот мы и пришли. — Женщина ждала нас у двери с номером сорок семь. Дальше по коридору слышалось пение.

— «Вперед, воины Христовы», — определила я.

— Да уж, действительно вперед, — не удержалась Элси.

Женщина кашлянула:

— Будете входить?

Комната номер сорок семь была залита светом. Пока мы ходили по «Зеленому берегу», сентябрьское небо разогнало тучи и дождь сменился жидким солнечным светом. Резкие линии, острые грани подоконника, белые стены без единой картины. На тумбочке у кровати стояла коробка с носовыми платками и стакан воды. Звуки в комнате отдавались эхом.

Не успели мы зайти, как бежевая женщина поспешно сказала:

— У нее есть все, что нужно.

Я посмотрела на белый потолок, глядевший на меня с безразличием цветка магнолии.

— Мы не смогли отыскать ее родственников. — Женщина провела пальцем по странице своих записей. — Она жила в Уэльсе, муж умер много лет назад.

— Муж? — удивилась я.

— Она же вышла за Фрэда, с которым познакомилась на танцах, — подсказала Элси.

— От которого вечно пахло рыбой?

— Он же работал в рыбном магазине, Флоренс! Я тебе сто раз говорила, но ты не слушаешь.

Женщина зашелестела страницами:

— Рыбой? Здесь ничего о рыбе не написано.

— Да уж, конечно, не написано, — съязвила я.

— Мы ходили на его похороны, ты разве не помнишь? — спросила Элси. — Клара стояла у могилы под проливным дождем и никак не могла смириться с мыслью, что надо его оставить. Ты убедила ее сесть в машину — никому другому не удалось ее уговорить.

— Она еще покачивалась, когда ее нашли, — машинально сказала я.

— Нет. — Элси взяла меня за рукав пальто. — Ты что, не помнишь? Два раза отмерь, один раз отрежь. Отрезай нитку под углом…

Несколько секунд она ждала.

— Я ей помогала? — догадалась я.

Мы взглянули на часы на стене, отмерявшие секунды.

— Да.

Дверь открылась, и девушка в коричневой форме подвела к кровати старуху. Только через секунду я догадалась, что это и есть Клара. Ее плечи стали совсем хрупкими, а глаза слишком тихими. Узловатые руки опутаны венами. Передо мной была ходячая развалина, в которой едва теплилась жизнь. Но старушка улыбнулась, и я уже не понимала, как я могла ее сразу не узнать.

— Вот и Клара, — сказала Элси. — Поговори с ней, Флоренс, тебя она знала лучше.

Старуха нахмурилась, глядя на нас:

— Кто это?

Я взглянула на Элси, на старуху и шагнула к ней. Кожаная подошва туфли скрипнула на недавно вымытом полу. Я принялась комкать пояс моего пальто.

— Клара, я Флоренс, — начала я. — Флоренс с фабрики, помнишь?

Я смотрела ей в глаза, мутные от того, что видели слишком много. Замешательство и растерянность украли ее ответ.

— Флоренс, — повторила я и подошла еще на шаг. — Фло!

Молчание походило на медленно горящую бумагу.

Вдруг Клара захлопала в ладоши, и комнату наполнило счастье.

— Фло! — воскликнула она. — Ты пришла забрать меня домой? Ох, как я долго ждала!

Клара сновала между прошлым и будущим, будто скидывала и надевала пальто: мы с трудом за ней поспевали. Джек совершенно запутался. Клара таскала отовсюду понемногу, беря, что нравится. Из прошлого она выбирала то, что получше, и наша молодость начинала казаться теплой и надежной в комнате со стенами без единого украшения и белым потолком. Мы старались обходить в разговоре все мрачное и тревожное.

Женщина в бежевом поглядывала на часы.

— Ты помнишь Бэрил? — спросила я.

Клара повторила это имя.

— Сестру Элси. — Я затруднялась с описанием. Поглядев на Элси, я спросила: — Как бы ты ее охарактеризовала?

— Три вещи, — подсказала Элси. — Ты отлично справляешься с тремя особенностями.

— Брюнетка. — Я колебалась. — Довольно вспыльчивая. И у нее вечно был такой вид, будто она предпочла бы находиться где-нибудь в другом месте. Она умерла, помнишь?

Клара подняла на нас подернутые влагой глаза.

— Бэрил умерла? — спросила она.

— Да, — сказала я, — много лет назад. Она еще танцевала с Ронни. Помнишь Ронни?

Мы ждали. В уголках памяти Клары явно шли напряженные поиски.

— Утонул, — сказала она наконец. — Его выбросило на берег у Лэнгли-бич. Рыбы его порядком обглодали. — Она улыбнулась. — Мой Фрэд был бы очень горд.

— Клара, а ты помнишь вечер, когда умерла Бэрил?

Мои слова канули в тишину, и в этой тишине я слышала свое дыхание и легкое движение трости Джека. Женщина в бежевом перевернула страницу в своей папке.

— На танцах? — уточнила Клара.

Я кивнула, затаив дыхание.

— Как бы я хотела послушать Эла Боулли. — Клара подняла глаза к потолку, будто там Эл Боулли и парил.

Я повернулась к Элси и Джеку.

— А вы не помните человека по имени Габриэль Прайс? — спросил Джек. — Он бывал на ваших танцах?

Клара секунду помолчала, а затем начала петь:

— «Полночь, звезды и ты…»

— Вечер, когда умерла Бэрил, — повторила я. — Ты что-нибудь помнишь?

— «Полночь и свидание…»

Женщина в бежевом закрыла папку.

— Все, больше вы от нее толку не добьетесь. Если она запела, это надолго. Иногда на несколько дней.

Но когда мы повернулись уходить, Клара оборвала пение и сказала нам вслед:

— Как, говоришь, тебя зовут?

— Флоренс, Клара. Я Фло с фабрики.

Когда мы уже были в дверях, Клара закричала:

— Ты же вернешься за мной, Фло? Не забудешь?

Этот крик преследовал меня до конца коридора.

Возвращались мы молча. Тишину нарушало лишь шарканье Элси и стук трости Джека по линолеуму. Когда мы спустились на первый этаж, бежевый палас под ногами словно придал нашей провожатой оптимизма, и она начала напевать себе под нос.

— Какая разница между понятиями «петь» и «бубнить»? — риторически спросила я у Элси.

Женщина в бежевом открыла входную дверь и вышла на крыльцо.

— Ну что, все прошло замечательно, — сказала она.

— Неужели? — Я глубоко вдохнула сентябрьский воздух, наполнив легкие до отказа.

— Гораздо лучше, чем с прошлым посетителем. На этот раз Клара осталась спокойной.

Я уже спустилась до последней ступеньки, когда услышала голос Джека:

— Прошлый посетитель? А кто к ней приходил?

Я ждала.

— Ну, такой пожилой человек. Младшая медсестра сказала, он что-то прошептал на ухо Кларе, и та забилась в истерике. Ума не приложу, что он ей такого сказал. Правда, ей вообще немного надо… Мы ее потом несколько дней успокаивали.

— А как он выглядел, этот пожилой человек? — спросил Джек.

Я обернулась послушать. Не знаю зачем. Ведь я уже знала, что ответит бежевая женщина.

К машине мы шли, погруженные в свои мысли. Когда мы уселись, Крис утер перемазанные майонезом губы тыльной стороной ладони.

— Ну что, все узнали?

Джек глядел прямо перед собой.

— Все и даже больше, — сказал он.

Я протерла запотевшее стекло рукавом пальто.

— Давайте поедем домой, — попросила Элси.

Я добавила:

— Где бы он ни был, дом.

Обратный путь прошел в тишине. Я перестала называть дорожные знаки, а Джек решил, что Крис достаточно опытен, чтобы вести машину без указаний. Снова начался дождь, но слабый, нерешительный, и дворники визжали от огорчения, когда у них заканчивалось что вытирать.

Хэнди Саймон

Жуя кончик ручки, Хэнди Саймон хмурился на анкету, которую мисс Биссель вручила ему в конце обеденного перерыва. При виде распечатки брови Саймона сошлись на переносице и с той поры минуты не знали свободной.

— Это все будут заполнять, Саймон, — сказала мисс Биссель, увидев выражение его лица. — Не то чтобы я это для вас одного.

«План личностного роста» — значилось на первой странице. Листов было несколько, но пока Саймон не решался посмотреть остальные.

«Где я сейчас, где я хочу быть и как я намерен этого достичь» — вопрошала первая строка. Саймон испустил горестный вздох и начал писать.

— Саймон, это не то, что их интересует, — сказала мисс Амброуз, заглянув ему через плечо.

— Но здесь сказано, что неправильных ответов быть не может. — Он постучал по странице кончиком ручки.

— Мало ли что пишут. Неправильные ответы есть всегда, — возразила мисс Амброуз. — И это стопроцентно один из них.

Саймон перечеркнул написанное.

— Может, вам потом вернуться к началу? — предложила мисс Амброуз и указала на другой пункт: — Вот этот полегче, лучше на него ответьте.

«Каковы мои сильные качества?»

Саймон снова начал грызть ручку:

— Что-то я ни одного не знаю.

— Ну, должно же что-то быть? Что вы хорошо умеете делать?

— Кроссворды решать, — тут же ответил Саймон. — И еще я всегда откручиваю крышки с банок мармелада, когда никто другой открутить не может.

— Вот и напишите, — посоветовала мисс Амброуз. — Только выразитесь «умение решать проблемы» и «доброта». Мисс Биссель это просто обожает.

— А про мармелад не писать?

— Нет, лучше не надо.

«Каковы мои слабые стороны?»

— Чипсы с креветками? — Саймон взглянул снизу вверх на мисс Амброуз.

Та покачала головой:

— Постарайтесь быть менее конкретным.

Саймон разгладил помявшийся листок:

— Как-то сложно думать о слабостях.

— Да нет, легко, если отнестись серьезно. — Мисс Амброуз взяла свое пальто со спинки стула. — Мне вот понадобился целый лист.

После ее ухода Саймон пролистал анкету до конца. Мисс Биссель говорила, что планы личностного роста сейчас очень популярны.

— Подобные анкеты помогают познать себя, — объяснила она. — Настроиться на наш разум.

Саймон не сказал бы, что мелодия его разума — это то, подо что он готов подстраиваться. Он взглянул на другие разделы. Целая страница была отведена под цели — ближайшие, среднесрочные и долгосрочные.

«Заменить черепицу на крыше над общей гостиной», — написал он в разделе ближайших целей, затем перечеркнул и записал это в среднесрочных. Лучше быть реалистом.

«Я реалист», — написал он в разделе своих сильных качеств и улыбнулся. Может, анкета окажется и не такой сложной, как он опасался. Он взглянул на последнюю страницу.

«Как вы влияете на жизнь окружающих?»

Саймон почесал в затылке концом ручки.

«Что для вас критерий вашего успеха?»

А как вообще измеряют успех? Вот у отца успех высшей пробы — медаль, чтобы всем демонстрировать, сколько жизней спас из горящего дома. Но отец ни разу не доставал ее из ящика стола, потому что искренне считал себя неудачником. У всех дипломы, именные грамоты — даже у пса его тетушки Джин есть приз-розетка, а у Саймона только средний балл за резьбу по дереву и значок «Синего Питера»[11], да и тот купленный на барахолке. При всей своей любви к подсчетам и измерениям Саймон осознал, что для себя у него критериев нет.

Он ломал голову над анкетой, когда открылась дверь и вошли Глория и Шерил из парикмахерской. Саймон пригладил вихры на затылке — он всегда опасался, что его волосы обсуждают.

— А вы это уже заполнили? — спросил он.

Глория заглянула ему через плечо.

— За меня отец заполнил, целые выходные потратил. Очень веселился.

Саймон подумал, что его отец заполнил бы такую анкету за несколько минут.

Шерил не ответила. Шерил вообще часто не отвечала, и к этому все привыкли. Она сидела в углу, уставясь в кружку с кофе, или поглаживала внутреннюю сторону запястья — так другие крутят обручальное кольцо или машинально накручивают прядь на палец.

— Что, не получается? — сочувственно спросила Глория.

Саймон постучал ручкой по странице:

— Как вы влияете на жизнь окружающих?

— Ну и?..

— Я не уверен, что как-то влияю, — сознался он.

Глория присела на подлокотник дивана:

— Еще как влияете. Как любой человек.

Саймон ждал, что она пояснит свои слова, но Глория отошла к окну. Саймону часто приходило на ум, что в каждой фразе заключено гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

— Что-то наша Флоренс опять в прострации, — заметила Глория.

Саймон хотел выглянуть в окно, но обзор заслонял стеллаж для хранения документов, который кто-то начал собирать, да так и не закончил.

— Что она еще затеяла?

— Бродит по двору, глядит на окна и что-то кричит. Так она скоро загремит в «Зеленый берег», я слышала разговор, когда убирала продукты в холодильники.

— Она как-то сразу сдала с появлением этого новенького, как, бишь, его…

— Габриэль. — Глория стряхнула пепел в окно. — А мне Габриэль нравится, он поделился со мной прекрасным рецептом карри.

— А мне помог со стремянкой.

— Надо будет опробовать на старичках, — продолжала Глория, — только название придумать другое.

— В смысле?

— Если я скажу, что это карри, никто не станет есть. А если назвать «Острое рагу по-сомерсетски», все в очередь выстроятся за добавкой.

Саймон опустил глаза на анкету.

— У вас впереди целые выходные, — обнадежила Глория. — Или у вас были другие планы?

Саймон подумал, что это-то и портит пятницы: навязчивый интерес посторонних, что ты делаешь в свободное время. Свои планы Саймон прекрасно знал, потому что они были такими, как всегда: футбол по телевизору или фильм, если отыщется, какой он еще не видел. В воскресенье он пообедает в «Мак-авто», провожая взглядом машины на объездном шоссе, оближет пальцы, соберет пустые коробки и контейнеры из-под соуса барбекю и затолкает в мусорный контейнер, чтобы не перепачкать обивку. Потом посидит в парке, подумав, а хорошо бы завести собаку (хотя прекрасно знал, что никогда не заведет). Может, зайдет в торговый центр, посетует, что уже развесили рождественские украшения, хотя до Рождества еще ой как долго, и купит себе упаковку пирожков.

— Как обычно, — ответил он. — Немного спорта, потом где-нибудь пообедаю. Поброжу по окрестностям, навещу знакомых за городом…

Саймон был немало шокирован тем, что это прозвучало даже интересным, и решил не упускать шанса.

— Думал вот в кино сходить, — продолжил он. — Если кто-нибудь из вас тоже хочет… Как друзья. Люди же ходят вместе в кино! Коллеги по работе.

Глория покачала головой:

— Не могу, Саймон, мне на йогу, чакры успокаивать.

Саймон поглядел на Шерил.

— Нет, спасибо, — еле слышно отозвалась она, никак не объяснив свой отказ и не отрывая взгляда от запястья.

Глория бросила окурок вниз на дорожку и закрыла окно.

— Так и ходит по двору. Может, сказать кому?

— Оставьте ее в покое, — попросила Шерил. — Мне Флоренс нравится.

Саймон и Глория уставились на нее.

— Она добрая, — пояснила Шерил. — Это заметно, когда Флоренс думает, что ее никто не видит.

Саймон опустил глаза на список вопросов. Незаполненных мест меньше не стало.

— Да не изводите вы себя. — Глория вытянула из декольте шнурок бейджа. — Это всего лишь дурацкая анкета!

Саймон хотел ответить, но вместо этого сунул в рот кончик ручки и начал грызть. Когда женщины ушли, он вернулся к первой странице, но вопросы не пожелали становиться легче. Тогда он подошел к подоконнику, где недавно сидела Глория, и стал наблюдать за Флоренс. Единственным звуком, который он слышал, было тиканье часов.

Флоренс

Я никак не могла решить, на какую скамью присесть. Лавка в дальнем углу двора была ближе к моей квартире, но далеко от главных корпусов, а скамейка напротив общей гостиной заляпана птицами. Я много раз передумывала, куда пойти. Глория пялилась на меня из комнаты для персонала, но это свободная страна, и я вправе менять решение столько раз, сколько захочу.

Я уже жалела, что предложила ей кусок торта. Я же просто вела себя вежливо! Я про девицу с розовыми волосами (зеленая накидка, маленькие ноги, обгрызенные до мяса ногти). Я ей говорю:

— У вас усталый вид. — Она меняла постельное белье и долго копалась с уголками пододеяльника. — Давайте я сделаю вам чашку чаю? Растопим, так сказать, лед?

— Нам не разрешается, мисс Клэйборн, — сказала она. — Мисс Биссель не позволяет нам ничего принимать от жильцов, даже чашку чая.

— Ну, то, чего она не узнает, ей не повредит, — отмахнулась я.

Я поставила чайник и решила дать девушке свою лучшую чашку, с принцессой Дианой. Я купила эту чашку, когда Диана погибла, чтобы помнить ее. Я даже Элси не позволяю брать эту чашку, слишком она неуклюжая.

— Я положу два сахара! — прокричала я. — Сейчас у нас будет пир горой!

Я размешивала сахар, когда девица вошла в кухню, зевая и не делая попытки прикрыть рот рукой. Да, манеры сейчас совсем позабыты.

— Почему бы нам не съесть тортика? — предложила я. — Гулять так гулять!

— Флоренс, честное слово, я не могу…

— Ой, бросьте, я никому не побегу доносить. У меня есть прелестный «Баттенберг» в шкафчике прямо над вами!

Девушка подняла глаза, взялась за ручку дверцы — и все произошло как в замедленной съемке. Сперва я не поняла, что происходит и откуда они взялись. Коробки дождем посыпались на стол, а несколько штук даже упали на пол.

Девушка молчала.

— Я столько не покупала, — запротестовала я. — Я купила всего один! Кто их сюда принес? Вы?

Девушка не издала ни звука, только глядела во все глаза.

Тортов оказалось двадцать три — она их сосчитала. Я просила уборщицу их забрать, но она ответила, что им не разрешают, она доложит мисс Биссель, и кто-нибудь придет.

Никто не пришел.

Я ждала.

В конце концов мне пришлось выйти во двор, потому что я уже не могла вынести запаха марципана. Странно, а ведь когда-то я обожала марципан: он напоминал мне Рождество, глубокую миску для замешивания теста и маму, с улыбкой сыпавшую муку. Но сейчас запах заполонил всю квартиру, вызывая тошноту. Я даже посидела в ванной, закрыв дверь, чтобы не нюхать марципан, но запах просочился и туда. Приторная сладость чувствовалась даже на языке. Джек уехал куда-то с Крисом, Элси я найти не смогла и решила посидеть на лавке, пока из моей квартиры не унесут торты.

— С вами все в порядке, Флоренс?

Это здешний работник. Болтает много, делает мало. Всегда будто чем-то смущен. Носит кроссовки, хотя непохоже, чтобы он часто переступал порог спортивного зала.

— Я Саймон, — напомнил он.

Точно, Саймон. Я бы и сама вспомнила, если бы он дал мне немного времени.

— Холодновато сидеть на улице совсем одной.

— А что, если сидеть в компании, теплее станет? — не удержалась я.

Он не ответил, хотя мне вопрос показался абсолютно резонным.

— Старикам полезно дышать свежим воздухом, — объявила я. — Я читала об этом в журнале.

— Я боялся, что вы немного переберете со свежим воздухом, — отозвался он.

Я всматривалась в его лицо. Я никогда не умела определять возраст, но мне показалось, что Саймону около сорока. Элси говорит, что я всех считаю такого возраста, но я обнаружила, что этот возраст подходит большинству людей. Морщин на его лице не было, однако у глаз гусиными лапками начали проступать раздумья. Может, с возрастом человеку свойственно больше думать и морщины появляются для того, чтобы лицу проще было принимать задумчивое выражение?

— Вам надо побриться, Саймон, — заметила я.

Я не сразу поняла, что сказала это вслух. Иногда мне кажется — я только подумала, но потом смотрю на лица окружающих и понимаю, что мой рот только что открывался и слова слетели с языка. Саймон засмеялся.

— Тут вы правы, — согласился он. — Давайте я зайду к вам в гости, и мы выпьем по чашке чая! Согреемся немного.

Я встрепенулась:

— Только не с этими тортами!

— С какими?

— Я их не покупала. Все будут думать, что это я купила, а я не покупала! Я вовсе не так уж люблю марципан!

Саймон нахмурился, глядя на меня, и я все рассказала:

— Их должны унести, но пока никто не пришел, поэтому я сижу здесь и спасаюсь от марципана.

Саймон накрыл мою руку своей. Я ее не отдернула.

— Давайте я их унесу, Флоренс. Вернемся в квартиру вместе, хорошо?

Я нашла ему старый пакет с ручками в глубине выдвижного ящика.

— Двадцать три торта, — подытожила я. — И только один мой. Не знаю, откуда взялись остальные.

Саймон собрал торты и сложил в пакет, завязав ручки маленьким узлом.

— Об этом не волнуйтесь, — сказал он. — Мисс Биссель во всем разберется.

— Вы же ей скажете? Вы подтвердите, что торты не мои, не то она использует это против меня?

Он кивнул и улыбнулся. От улыбки следы раздумий разом исчезли с его лица.

— Кажется, торты разбили вашу чашку, когда выпали.

Чашка с принцессой Дианой лежала на полу в озерце чая.

— Это была моя любимая, — проговорила я. — Боюсь, теперь я забуду о Диане.

Голос у меня задрожал — не знаю почему. Раньше никогда не дрожал.

— Знаете что, — начал Саймон, — я вам ее склею. Тут только ручка отбилась. Вы ее мне отдайте, Флоренс.

Он обернул чашку газетой и опустил в карман пальто.

Я подняла на него глаза:

— Можете звать меня Фло, если хотите.

Я дождалась, пока он уйдет, и только потом заплакала.

19:56

Я не плакала много лет. В жизни бывали времена, когда я рыдала, пока слезы не заканчивались, но сейчас я пла́чу гораздо меньше, потому что уже не вижу в этом смысла. Я думала, что разучилась плакать, но, едва Саймон вышел за дверь, поняла, что это как ездить на велосипеде: один раз научился и…

Странно, вот можно же мириться со всякой чепухой, с разными печалями и бедами, не падать духом и шагать себе дальше, но вдруг кто-то проявляет человечность, и от чужой доброты выступают слезы. Маленький добрый поступок открывает неведомую дверцу, откуда спешит вырваться накопившаяся боль.

«Нам придется следить за вашими покупками, — сказала мисс Амброуз. — Должны же мы быть уверены, что вы делаете разумный выбор!»

Она спросила, не хочу ли я поговорить со специалистом по питанию или диетологом.

Я спросила, какая между ними разница. Мисс Амброуз кашлянула и принялась что-то искать в ящике. И когда профессии успели стать настолько сложными? Откуда взялись все эти названия? Может, это позволяет людям больше себя уважать или заставляет других к ним прислушиваться? Я сказала, что мне нужен не врач, а просто человек, который мне поверит. На это мисс Амброуз даже отвечать не стала.

Я не уверена, что и Джек с Элси мне верят, хотя Джек купил мне освежитель воздуха, чтобы избавиться от запаха марципана. Аромат «Лесная прогулка». Стоит теперь на раковине в маленьком пластмассовом кубе. Запах напоминает дезинфекцию, но я промолчала, не желая показаться неблагодарной. Такие освежители продают в магазине у входа — там есть «Лавандовый луг» и «Зимняя страна чудес», но все одинаково напоминают хлорку с отдушкой. Единственная разница — картинка. Я не стала покупать освежитель: парень с наушниками теперь следит за мной и записывает все, что я беру, в маленькую книжицу под прилавком.

Я сказала ему:

— Будто снова карточная система, только на этот раз для меня одной!

И рассмеялась.

Он не засмеялся в ответ.

Когда Джек принес освежитель, он снова спросил о Бэрил. Он маскировал свой интерес посторонними разговорами, но я сразу его разгадала — мужчины вообще не умеют что-либо скрывать. Джеку хотелось знать, что с ней случилось, как она умерла. Он сказал, это можно использовать, чтобы сыграть с Ронни по его правилам.

Забавно, что я не чувствую разницы между этими бестолковыми освежителями, но чуть кто упоминает Бэрил, я живо вспоминаю запах деревянного пола, натертого мастикой, расплесканного пива и слышу музыку. Все до единой ноты звучат у меня в ушах: плавное скольжение тромбона и легкое туше́ фортепианных клавиш, танго, вальсы и фокстроты, кружащиеся по залу и перекрывающие другие звуки. Я ответила Джеку, что не помню — брожу по дорожкам памяти, но везде тупики. По словам мисс Амброуз, все есть в голове, надо лишь найти способ извлечь нужное.

«Это ваша личная система архивирования, Флоренс, — говорит она всякий раз, как я что-то забываю. — Воспоминания хранятся в своеобразных ячейках в голове, нужно только подобрать ключ и открыть ящичек».

Она стучала себя по лбу. Будто я не знаю, где у меня голова.

Если долго сидеть в общей гостиной, кто-нибудь начинает валять дурака с фотографиями кинозвезд, премьер-министров и поп-певцов.

«Ну-ка, Флоренс, — говорят они, — давайте-ка откроем ваши ящички!»

Я уже иногда не узнаю собственное лицо, а как прикажете узнавать этих? На каждую показанную фотографию я отвечаю: «Уинстон Черчилль», и вскоре от меня отстают и выбирают новую жертву.

Я пыталась объяснить это Джеку. Иногда воспоминания не хотят, чтобы их ворошили, и прячутся, съежившись, в самых дальних уголках.

— Может, там был кто-то еще, кроме Клары, — настаивал Джек, — кто сможет вспомнить?

Я поглядела на Элси. Она сидела в углу комнаты, слушая наш разговор одними глазами.

— Сирил там был, — подсказала она. — Сирил вспомнит.

— Сирил Саутер?

— Видишь, — заключила Элси, — ты вовсе не полоумная, как сама себя называешь. Ты вспомнила его имя. Ты открыла ячейку, Флоренс!

До нас доходили слухи, что Сирил Саутер живет на широкую ногу, но мы не знали, верить или нет: порой старикам нечего делать, кроме как пересказывать небылицы, чтобы скоротать время. Однако слухи о Сириле оказались правдой.

— Думаете, он вспомнит вечер, когда умерла Бэрил? — спросил Джек, когда мы садились в машину.

— Как минимум выскажет свое ценное мнение по этому поводу, — отозвалась Элси.

— Главное, что у него все дома, — сказала я. — На столько же, как и раньше.

На парковке Крис втиснулся между деревянной скамьей и мусорным баком, и мы вылезли из машины на дорожку у канала. Я не была здесь много лет — с тех самых пор, как мать Элси до изнеможения ходила по берегу, разговаривая со свежим воздухом, а мы следили издали. Мне запомнилось, что воздух тогда пах странно, но когда я сейчас вдохнула полной грудью, странного запаха не осталось. Трава, листва, слабо тянуло дизельным топливом. Наверное, мне запомнился послевоенный запах, когда во всем мире пахло усталостью и страданиями.

Впереди были пришвартованы несколько яхт — целая коллекция цветов и золотых букв. Они синхронно покачивались у стенки канала, точно группа заговорщиков.

— Как думаешь, какая Сирила? — спросила Элси.

— Наверняка какая-нибудь белая ворона. — Я прищурилась на солнце. — Которая на вид будто не отсюда.

Оставив Криса, мы зашагали к яхтам. Семейство уток плыло за нами по каналу, прорезая воду решительной линией, будто спеша на очень важную встречу.

— Главная прелесть, — говорил Джек, постукивая тростью по дорожке, — открыть утром шторы и увидеть вот такой вид, а не дверь черного хода из столовой.

— И все вокруг замедляет свой бег, — подхватила я, — будто кто-то вынул ключ из часов.

— Часы уже давно не заводят ключом. — Элси взяла меня под руку. — Наверное, в этом-то и беда.

Сирил Саутер сидел в шезлонге возле своей баржи. Я не ошиблась: его посудина была выкрашена в канареечно-желтый и называлась «Еле спасся». Ниже красным было выведено имя Сирила — для пущего эффекта.

— Сэр Сирил Саутер? — с ударением на первом слове спросила я.

— Я решил посвятить себя в рыцари. Люди относятся с куда бо́льшим уважением, когда перед твоей фамилией стоит титул. — Сирил кивнул на яхту: — Не понимаю, почему посвящать в рыцари может только королева. Я за нее никогда не голосовал. А вам давно пора было появиться — я все утро жду!

— Ты знал, что мы приедем? — не поверила я.

— Ты мне являлась, — он указал на пустые шезлонги рядом, — в видении. У меня часто бывают предвидения. Я всем говорил, что у нас сменится премьер-министр, и предсказал появление нового магазина на кольцевом шоссе. Я даже предчувствовал независимость Уэльса.

— Уэльс пока не стал независимым, — поправил Джек.

Сирил постучал пальцем по носу[12] и улыбнулся.

— Ну, наше появление ты предсказал неточно, — указала я. — Поставил всего два шезлонга.

Сирил заварил чай, и мы сидели под сентябрьским солнышком, глядя на уток. Элси пришлось довольствоваться скамеечкой для ног, но ей не привыкать, она из большой семьи. Мы слушали, как Сирил, растянувшись на шезлонге, излагает свое мнение, которым он охотно делился последние шестьдесят лет. У нас уже другой премьер-министр, другие войны в странах с неизвестными названиями, другие виновники, но точка зрения Сирила не изменилась. Он просто переключился на современность.

— Главная нынешняя беда страны, — говорил он, — в избытке добродеев, забивающих все вокруг своей слащавой чепухой!

— Добродеев? — переспросил Джек.

— Да вы только загляните в благотворительные магазины! — Сирил поставил кружку с чаем на свою личную полку — солидное брюхо. — Весь город заполонили — не улицы, а гирлянды сигнальных флажков!

— Они делают много хорошего… — начал Джек, но концу его фразы так и не суждено было увидеть свет.

— Не для меня! — перебил Сирил. — Я от них ни пенни не видел.

— А как же «Эйдж консёрн»?[13] — напомнил Джек.

Сирил фыркнул:

— Мой возраст никого не заботит. Да и с какой стати? — Он постучал себя по макушке. — Старость в голове!

— Вот как? — Джек повернулся на своем шезлонге. — Что вы имеете в виду?

— Это же очевидно! — Сирил поставил кружку на складной стол с той особенной точностью, как делают люди, когда хотят сказать что-то, по их мнению, очень важное. — Если ждать какого-то события, вы его непременно притянете!

— Правда? — спросил Джек.

— Ну конечно! — Сирил передвинул кружку на полдюйма влево. — После обильного обеда вы ждете несварения, когда идет снег — похолодания. Оно и наступает. То же самое и со старостью.

— Неужели? — удивилась Элси.

— Мозг — очень мощный орган, он обновляется каждые двадцать восемь дней…

— Это же вроде бы про кожу? — усомнился Джек.

— Но кожу-то контролирует мозг! — Сирил кивнул, соглашаясь с собой. — Он контролирует все, поэтому, если сможете обмануть мозг, больше никаких проблем.

— С возрастом все замедляется, — вставила я. — И прежде всего работа мозга.

— Только не моего! Мой стал быстрее, чем раньше. Я такое вытворяю, чего шестьдесят лет назад не делал. Я прошел компьютерные курсы и учусь играть на трубе. Целые стопки нот лежат, — большим пальцем Сирил показал в глубь яхты. — Я упражняюсь часами!

Я сочувственно покивала другим яхтам.

— А еще я участвую в исторических реконструкциях! Кстати, вас интересует битва при Эджхилле в субботу?

Мы все сумели найти повод отказаться.

— Все стареют, Сирил. Поглядите на нас, — сказал Джек своим самым резонным тоном. — Мы же стали другими людьми!

— Снаружи — ладно, пусть, но внутри я такой же, как шесть десятков лет назад. — Он потыкал себя в грудь, показывая, где у него нутро. — Разве что упаковка поистерлась.

Джек заерзал на шезлонге и поглядел на нас:

— А каким человеком вы были шестьдесят лет назад, Сирил?

Сирил улыбнулся и сложил руки на груди:

— О, я был душой общества, очень популярным. Бывало, по улице не пройду без того, чтобы кто-нибудь меня не остановил.

Я попыталась ответить улыбкой, но не смогла изогнуть губы.

— От дам отбою не было, просто на части рвали. Я даже избаловался от таких возможностей.

— И на ком же вы остановили свой выбор? — поинтересовался Джек.

— На моей Эйлин, упокой Бог ее душу. — Сирил перекрестился. — С ней ни одна не сравнится. Вы же ее помните?

Я почувствовала, как моя память заметалась.

Глядя на Элси, я начала говорить, но в итоге ограничилась фразой:

— Я после скажу.

— Пятьдесят пять лет вместе прожили, и ни разу ни одного худого слова! Умерла во сне, Эйлин-то. Я ее бужу утром, а она уже отошла. — Сирил лизнул палец и потер пятно на своей кружке. — Как-то рассчитываешь после стольких лет, что хоть попрощаться доведется…

Не знаю, оттого ли, что солнце скрылось за облаком, но Сирил вдруг показался старше и дряхлее. Иногда, если пристально вглядеться, в людях можно заметить сросшиеся трещины. Линии переломов. Можно увидеть, где они ломались и пытались себя починить.

— Моя жена скончалась от рака, — произнес Джек. — Я считаю, умереть во сне — настоящее благословение.

— Ну, для них — может быть… «Увидимся, Сирил» — вот что Эйлин мне сказала напоследок. Хоть бы знак какой существовал, что это твой последний разговор с человеком! «Таков твой жребий, друг, так сделай же его счастливым».

Мы посидели молча, слушая покачивание яхт на волнах и мягкое воркование голубки, поджидавшей милого дружка у края канала.

— А как поживают другие с танцев, вы не слышали? — спросил наконец Джек.

— Отжигают на кладбище, большинство-то, или распиханы по приютам… — Сирил покосился на нас. — Только того, без обид.

— Без обид, — согласилась я. — Значит, так-таки ни с кем не общаешься?

— Слышал кое о ком. Близняшки переехали в Суррей. Или в Кент… В несусветную даль, одним словом. Мейбл Фокс живет с дочерью и целой армией внуков, с утра до ночи смотрит мультфильмы и подметает хлопья с пола. — Сирил сморщил нос. — Вот уж никогда!

— Надо ценить то, что имеешь. Некоторым и этого не досталось, — мои слова на цыпочках подбирались к Сирилу, — взять хоть Ронни Батлера.

— А некоторые и не заслуживали землю пачкать, — отрезал он. — Тухлое дело. А я ведь с самого начала почуял неладное!

Я выпрямилась на шезлонге:

— Вот как?

— Он столько людей обидел, что набралась бы целая очередь столкнуть его с пирса! И я, черт побери, стоял бы в самом начале!

— Он сам упал в воду, Сирил, так решила полиция. Он же выпивал, — в горле у меня пересохло, и слова застревали, — ты драму-то не разводи.

— Я видел его в тот вечер, когда произошел несчастный случай, чтоб ты знала! Он говорил с этой, как ее, ну, которая погибла!

Я поглядела на Элси.

— Бэрил, — подсказала я. — Наверное, ты имеешь в виду Бэрил?

— Точно, Бэрил. Приятная девушка. Тарахтела без умолку, но ведь они же все болтушки, верно?

Джек кашлянул.

— Они стояли у ратуши и скандалили на всю улицу. Я говорил в полиции, но никто и ухом не повел.

— А что случилось потом? — спросил Джек.

— Вы мне скажите. — Сирил сложил руки на груди. — Я слышал разговоры, что ее нашли на обочине, автомобиль скрылся. Вопрос: кто был за рулем? Виновника так и не нашли, но я-то знаю, на кого ставить!

Он сидел неподвижно и напряженно, подкрепляя позой свое мнение.

Я снова поглядела на Элси. Та сидела с каменным лицом, только часто моргала, будто старалась прогнать нахлынувшие мысли.

— Должен же быть у полиции подозреваемый, — удивился Джек. — Что они сказали?

— Они продержали нас в том продуваемом всеми сквозняками участке черт-те сколько — ты наверняка помнишь, Флоренс. — Сирил покачал головой. — Я там перемерз ужасно, у меня даже пальто не было.

Воспоминание всплыло на поверхность. Я почувствовала его приближение еще до того, как действительно вспомнила.

— Помню! — вырвалось у меня. — Был мороз. Когда я вышла с танцев, слова вылетали маленькими белыми облачками, хотя я и говорила через шарф. Допрос этот… Помню, я все не могла успокоиться, что Бэрил было страшно холодно лежать там в одиночестве на траве и ждать, когда ее найдут.

Сирил шмыгнул носом:

— В том еще виде она была, это точно. Женщина, которая ее нашла, говорила…

— Машина Ронни! — услышала я собственный крик. — Я же помню, как он выезжал с парковки у ратуши! Я помню, как он уехал!

— Конечно, это дело рук Ронни. — Сирил втянул воздух сквозь зубы. — Мы все это знали, только доказать не смогли.

— Даже полиция не смогла? — уточнил Джек.

В Сириле нашлось место втянуть еще воздуха.

— Так ведь судебно-медицинских ухищрений тогда не было, вы-то должны понимать. Все, чем были вооружены полицейские, — записная книжка и чувство долга.

— Это было много лет назад, — подала голос Элси. — В прошлой жизни.

Где-то в уголке памяти шевельнулось другое воспоминание.

— А был в его машине кто-то еще? — спросила я. — Ведь был, разве нет?

Я нашла нужное воспоминание. Открыла правильную ячейку, увидела ее содержимое и уже думала, не задвинуть ли его обратно, да поплотнее.

Сирил прищурился на сентябрьское солнце, которое наконец доползло до канала.

— Конечно был, — подтвердил он. — Мы все об этом знали.

— Кто был в машине, Сирил?

Мой вопрос повис в воздухе.

Я поняла, что задерживаю дыхание.

— Ну, наверняка-то неизвестно, никто так и не признался.

— А вы как думаете? — поинтересовался Джек.

Сирил принялся ковырять в зубах.

— Мало ли что я думаю. Сколько времени утекло… Я тогда высказал свое мнение, но никто меня не слушал.

— Мы сейчас вас слушаем, — сказал Джек.

Сирил откинулся на спинку шезлонга.

— Я метнулся на крыльцо, — начал он, — подышать свежим воздухом. Ну, вы поняли. Я видел, как они скандалили и как она ушла вне себя от бешенства, Бэрил то есть.

Джек поставил свой чай на складной столик.

— И куда она направилась?

— Прямиком через участок ничейной земли за ратушей. Там теперь жилой район. Не могли оставить как есть, надо было непременно все застроить! Я всегда говорил Эйлин…

— А что сделал Ронни? — перебил Джек.

Остаток байки Сирила потонул в кашле.

— Он докурил сигарету, глядя на то место, где стояла Бэрил, швырнул окурок в траву и сел в машину.

— Значит, он был один? — уточнила я.

— В тот момент — да. Но на выезде с парковки его кто-то остановил, забарабанил в стекло пассажирской двери. Ронни нагнулся, открыл дверцу, этот забрался в машину, и они вдвоем отъехали.

— А вы видели, кто это был? — одновременно спросили Элси и Джек.

Я чувствовала, как воздух в груди ищет возможность вылететь.

— С того места, где я стоял, — нет, но одно я могу сказать точно — это была женщина.

Мы обрушили на Сирила град вопросов.

— Не знаю, — отбивался он, — я же вам говорю — я далеко стоял! Хотите узнать побольше — найдите Мейбл.

— Мейбл? — переспросил Джек.

— Мейбл Фогг, она тоже была тогда на танцах. Жаловалась, что Ронни ее чуть не сбил, когда выезжал с парковки. Она-то получше рассмотрела, кто там у него сидел.

Последнее признание он выдохнул в кружку чая в попытке его остудить.

Мы уехали после того, как Сирил еще немного порасспрашивал нас и не нашел ничего для себя интересного. Мы кутались в шарфы и застегивали пальто, когда Джек повернулся к нему и спросил:

— Скажите, вам не доводилось слышать о человеке по имени Габриэль Прайс?

— Габриэль Прайс, говорите?

Джек кивнул.

Сирил еще поковырял в зубах.

— Вряд ли я такого знаю. — Он осмотрел плоды своих трудов на кончике зубочистки. — А что, приятель ваш?

— Да вот, как-то упомянули, — уклончиво ответил Джек, — а мы никак не можем вспомнить, что за Прайс такой.

— Да, действительно, имя смутно знакомое. — Сирил уставился куда-то через канал, будто его воспоминания качались на воде в ожидании хозяина. — Я-то всех знал, очень странно будет, если я не вспомню.

Он сделал новую попытку извлечь что-нибудь из зубов. Мне захотелось перевернуть его вниз головой и потрясти, пока не выпадет что-нибудь полезное.

— Нет, — мотнул головой Сирил, — я тоже такого не помню.

Но он продолжал хмуриться и ковырять в зубах, хотя мы уже встали, отодвинув шезлонги.

— Ну что, я точно не смогу уговорить вас зайти на субботнюю баталию на парковке у центра досуга? Моя дочь живо вам костюмы соорудит.

— Она зарабатывает этим на жизнь? — поинтересовалась я

— О нет. У нее какая-то высокая должность в кейтеринговой компании. Не сосчитать, сколько ртов она накормила.

— Вот как? — переспросила я.

Сирил постучал по носу.

— Скажу только — ресторан «Филипп» и больше ничего.

Мы шли к машине вдоль канала. Утки куда-то пропали, ветер сминал поверхность воды, где они недавно сидели. Змеей подползала зима. Чувствовалось, что она притаилась в траве и угнездилась в ветвях деревьев, ожидая возможности высунуться. Я поплотнее запахнулась в пальто и сунула руки в карманы.

Мы почти поравнялись со скамьей, Джек уже начал жаловаться на музыку, доносившуюся из окна машины. Элси была очень молчаливой: нам вручили кусок прошлого, и, по-моему, она теперь не знала, куда его положить. В этот момент нас нагнал Сирил.

— Вспомнил! — кричал он.

Я обернулась. Он суетливой рысцой спешил по дорожке вдоль канала, размахивая листком бумаги.

— Вот! — сказал он, силясь отдышаться. — Я же сказал, что фамилия знакомая! Я изучал его вчера вечером, вот имя и застряло в памяти! Хотя ваш, наверное, никак не связан с моим!

Он протянул мне листок. Это были ноты. Страница, полная значков, трепетала на ветру. Вот никогда не могла понять, каким образом точки с хвостами и галочки превращаются в музыку.

— Смотрите, — Сирил ткнул пальцем в название. — Габриэль Прайс. Необычное имя, скажи? Я же говорил, что где-то его видел!

Имя было выведено над первой строкой каллиграфическим, с завитушками, почерком — еще в те времена, когда у нас было так мало вещей, что мы надписывали все подряд из страха лишиться имущества.

— «Габриэль Прайс (1953)», — прочла я. — Откуда это?

— Дочь нашла в благотворительном магазине в Уитби во время отпуска. Целую стопку нот мне оттуда привезла, когда я начал упражняться на трубе. А откуда оно в тот магазин попало, этого уж я не могу знать. Оставьте себе, и пусть никто не скажет, что я уже ни на что не гожусь! — Сирил пошел обратно к своей яхте. — Парковка перед центром досуга, ровно в девять, если вдруг передумаете! — прокричал он.

Мы втроем пошли дальше по дорожке.

— Как вы считаете, этот Габриэль Прайс как-то связан с именем, которое присвоил Ронни? — спросил Джек.

— Не уверена. — Держа нотный лист, я села в машину и пристегнулась. — А вот это не может быть простым совпадением! — воскликнула я, ведя по строчкам кончиком пальца. — Сама песня!

— Какая конкретно? — оглянулся Джек с переднего сиденья.

— Догадайтесь! — велела я.

«Полночь, звезды и ты».

Мы запели и пели всю дорогу до «Вишневого дерева», хотя никто из нас толком не знал отчего.

Мисс Амброуз

Антея Амброуз смотрела в монитор компьютера так долго, что белизна листа открытого документа начала дрожать, а черные буквы заплясали и замигали.

Проблема с написанием резюме в том, что все, что ты когда-либо делал или пытался сделать, кажется мелким и незначительным. Годы стараний и лишений втискиваются в одну строчку, будто они заняли всего-то полдня, банальные несколько часов. Кроме того, составление резюме неизбежно означает снова увидеть дату рождения, точно гвоздями прибитую к заголовку, и ты сидишь и смотришь на эту дату, недоумевая, что же с тобой сталось. Мисс Амброуз откинулась на спинку кресла, припоминая, что же она делала в 1997 году. В ее жизни оказались безбрежные океаны пустоты, о существовании которых она и не подозревала, пока не начала описывать себя на листе А4.

Мисс Биссель, конечно, станет ее отговаривать. Антея Амброуз и сама пробовала себя переубедить. Она обустраивалась в попытке сделать свое существование попригляднее. Бродя по «ИКЕА», она заходила в бутафорские комнаты с картинно смятыми простынями и пустыми подносами для завтрака — миры, населенные отсутствующими семьями, живущими выстиранной, нержавеющей жизнью. Мисс Амброуз пробовала взять с полки книгу — это оказался муляж, пустая обложка. В итоге она набрала полный багажник растений в горшках и цветных диванных подушек разбавить монотонный бежевый «Вишневого дерева», однако цветы и подушки маялись в ее квартире и смотрели на Антею Амброуз, как заложники.

Когда это не помогло, мисс Амброуз начала ходить в спортзал. Она убегала от себя по беговой дорожке и по капле выдавливала из себя свою сущность вместе с по́том на эллиптическом тренажере. Она ходила по отделам косметики крупного универмага мимо накрашенных лиц, выбирая, какой бы ей хотелось стать, и поддалась на уговоры приобрести дорогую помаду в надежде, что это сделает ее новым человеком. Но, накрасив губы, убедилась — она по-прежнему мисс Амброуз, только с дорогой помадой, и в кошельке на тридцать фунтов меньше. Она даже решила называться миз Амброуз[14], но большинство подопечных «Вишневого дерева» не понимали, что от них требуется, а у тех немногих, кто выговаривал «миз», получалось какое-то жужжание сердитой осы.

Оставалась работа.

Антея Амброуз чуть наклонила голову, видимо, надеясь, что резюме станет более привлекательным под углом в сорок пять градусов.

— Вы бы себя сейчас видели! Шестьдесят три процента людей испытывают перенапряжение мышц шеи при работе за компьютером.

— Саймон! — Мисс Амброуз выпрямилась и попыталась выключить монитор, но было поздно.

Саймон перегнулся ей через плечо и ткнул пальцем в монитор:

— А что вы делали в 1997 году? — спросил он.

— Не помню.

— Вы бы не оставляли таких больших пробелов, а то невольно возникают подозрения.

— Саймон, вы что-то хотели?

Он присел на стул и вынул записную книжку.

— Вот, — сказал он. — Я не вполне уверен, что я должен сюда записывать.

— Все, что покажется вам подозрительным.

— Но мне много чего кажется подозрительным, если подумать, — сообщил он.

— Так следуйте своему инстинкту, — вздохнула мисс Амброуз. — Чуйте нутром.

— По-моему, у моего нутра нет никакого чутья. — Саймон внимательно осмотрел свой живот. — У меня, знаете, привычка долго думать, прежде чем принять решение. Иногда по нескольку недель.

— А быстрых решений вы не принимаете?

Он покачал головой.

— Что, никогда? — удивилась мисс Амброуз.

Саймон снова опустил глаза:

— Я однажды поехал на экскурсию и сел на первый же отходящий поезд, не проверив, куда он идет.

— И?.. — Мисс Амброуз затаила дыхание.

— В результате три часа сидел в железнодорожном тупике, пока меня не нашли.

— Саймон…

— Тогда я поступил не подумав.

Мисс Амброуз хотела что-нибудь сказать, но не могла подобрать слов.

— А вы тоже? — Он кивнул на экран. — Следуете инстинкту?

Мисс Амброуз перевела взгляд на резюме.

— Наверное, — отозвалась она, — хотя я не очень слышу, что мне подсказывает чутье.

— А какую работу вы хотите найти?

— Что-то интересное, — сразу же ответила она, — где я смогу внести ощутимый вклад.

— Розничная торговля очень интересное занятие…

— Я еще и что-то изменить хочу. — Мисс Амброуз покрутила сережку в ухе.

— Попробуйте поступить в магазин с пустыми полками.

Антея Амброуз оглядела кабинет:

— Мне кажется, я не могу вырваться из наезженной колеи. Я просто устала быть собой.

— И я устал тогда сидеть в тупике. Может, в этом проблема.

— В каком смысле?

— Я не был самим собой, — пояснил Саймон. — Я пытался стать кем-то другим.

— Я не очень знаю, кто я, Саймон. И не знаю, откуда начинать себя искать. — Мисс Амброуз вглядывалась в себя, состоявшую из строчек букв. — Раньше я четко знала, чего хочу, а теперь даже не знаю, что представляет собой мисс Амброуз.

Саймон некоторое время молчал, снимая пушинку с рукава. Когда он ответил, его голос звучал совсем тихо:

— Мой дед часто говорил…

На этом он замолчал.

— Что? Что там часто говорил ваш дед?

Саймон кашлянул:

— Мой дед часто повторял: то, кто ты есть, и есть твой вклад в этот мир.

Мисс Амброуз нахмурилась, глядя в экран.

Она по-прежнему сидела насупившись, когда Саймон снова кашлянул.

— Все-таки насчет вот этого. — Он указал на записную книжку. — Как вы считаете, что мне делать?

— А что подсказывает вам… — она мгновение поколебалась, — ваше сердце, Саймон? Как вам кажется, что происходит?

Саймон глубоко вздохнул:

— Мне кажется, Флоренс здорово напугана. Она подолгу сидит на скамейках во дворе, ходит бледная как полотно, даже перестала спорить со всеми и каждым.

— Старики часто пугаются. Мы это на курсах проходили.

— Я не заканчивал курсов, мисс Амброуз, но даже я вижу, что она смертельно чего-то боится. — Саймон говорил очень тихо, что было совсем не в его характере.

Мисс Амброуз вздохнула:

— Вы же знаете, у нее испытательный срок.

— А что плохого она сделала? — удивился Саймон.

— Это фигура речи. Я дала ей месяц доказать, что ей еще рано в «Зеленый берег». Прошло больше недели, и все, что я вижу, лишний раз доказывает, что состояние Флоренс ухудшается.

Саймон смотрел в пол.

Мисс Амброуз ждала, но он не поднял на нее глаз.

20:15

В комнате пахло рыбой.

Пятница — рыбный день. Нам дают пикшу. По четвергам обычно бывает паста, а по субботам каждый раз приходится гадать. Запах впитывается в стены и свешивается с портьер. Принюхавшись, можно понять, какой сегодня день. Даже от ковра пахнет рыбой. Кажется, запах усилился, пока я здесь лежу, или мне просто не о чем больше думать, вот мой нос и начал принимать решения за меня.

Не то чтобы я голодна, хотя пора и проголодаться. В этом я виню Би-би-си. Нужно написать письмо, этим с Би-би-си, и я уже твердо решила такое письмо отправить. Что это такое — программы о еде всякий раз, как ни включишь телевизор! Кормишь глаза таким обилием пищи, что желудок, разумеется, теряет интерес. Би-би-си, вообще-то, общественный телеканал, а в восемьдесят лет от аппетита и так мало что остается. Я об этом читала в журнале. Мисс Амброуз обещала дать мне адрес. Не ниже генерального директора, решительно потребовала я, не желаю терять время на секретарш! Вот, до сих пор жду. Элси сказала, чтобы я себя не накручивала, даже если не получу ответа, но ведь они общественный телеканал, а я — общественность, значит, это их обязанность! Я бы смолчала, но ведь я даже не люблю телевизор, включаю его только ради фона в пустой квартире!

Если бы я не выключила телевизор до того, как свалилась, может, они бы и заметили. В «Вишневом дереве» не принято шуметь после десяти вечера; кто-нибудь зашел бы посмотреть, чем это я занимаюсь. За окном тихо, доносится только шум машин, хотя мне кажется, что я различаю музыку. Должно быть, мой слух шутит со мной шутки. Время не может быть таким уж поздним, хотя часы далеко — не разглядеть. Все, что мне остается, — слушать тиканье. Оно успокаивает и ободряет. Оно говорит, что на самом деле ничто не меняется.

«Слушай часы, — сказала бы Элси, — и не накручивай себя, Флоренс. Скоро кто-нибудь придет».

Элси всегда знает, что сказать. Она умеет найти нужные слова, чтобы мне стало легче.

Может, меня найдет мисс Амброуз. Может, она придет на нашу еженедельную беседу на день раньше и забеспокоится, когда я не подойду к двери. Она постучит погромче, чтобы перекрыть шум шоссе, и в ожидании ответа будет посматривать на проезжающие машины. В конце концов она решит открыть дверь своим ключом и в спешке выронит ключи на пол. Зайдя в квартиру, она спросит: «Флоренс, чем это вы занимаетесь?»

А я ее сразу и успокою: «Не волнуйтесь из-за меня, мисс Амброуз, я всего лишь немного упала, а так я в полном порядке».

Она будет держать меня за руку, пока мы будем ждать «Скорую», и поглядывать в окно, не показались ли синие мигалки.

«Надеюсь, вы не занимались опять уборкой, Флоренс? Уборка — это наше дело».

А я наябедничаю о мусоре под тумбочкой. Она улыбнется, глядя на меня сверху вниз, и скажет, как все разволнуются, узнав, что случилось. А я улыбнусь в ответ и скажу, что приятно, когда о тебе беспокоятся.

Несмотря на занятость, она поедет со мной в больницу: «Важнее вас ничего нет, Флоренс. Все остальное может подождать».

Она будет сидеть со мной в палате, где пахнет антисептиком и отчаянием. Когда наконец придет врач, небритый и усталый, в его глазах будут отражаться все жизни, которые он за тот день повидал. Но он все равно отнесется ко мне внимательно и выслушает все, что я скажу. Когда врач выйдет, мисс Амброуз принесет нам из автомата чай в бумажных стаканчиках, и мы будем прихлебывать, обжигая губы, и я буду глядеть поверх чашки на мисс Амброуз и думать, не поделиться ли с ней моей тайной. Я пыталась представить себе смягчившийся взгляд мисс Амброуз и ее реакцию. Но лежа здесь и распределяя роли в эпилоге моей истории, я не чувствовала никакой уверенности, что даже мисс Амброуз меня поймет.

Флоренс

Мы все сидели в общей гостиной, когда мисс Амброуз сделала объявление. У меня не было никакого желания там находиться, но Элси твердо решила идти, а что за радость сидеть одной в четырех стенах… Я знала, что мисс Амброуз будет говорить, потому что она откашливалась, выходя на середину гостиной. Саймон стоял примерно в трех футах, прислонившись к стене.

— Весьма интересное объявление, — начала она, дойдя до середины ковра.

О боже, опять, подумала я. Готова поклясться, я это только подумала, но когда я огляделась, Элси старательно рассматривала потолок, а Джек маскировал смех кашлем.

— Сейчас прозвучит весьма интересное объявление, — повторила мисс Амброуз, на этот раз тише и не сводя с меня глаз. — Насколько я знаю, все вы — восторженные поклонники антикварного телешоу «Сколько стоит?».

Некоторые подняли глаза. Даже миссис Ханимен проявила слабый интерес. Я никогда не была любительницей этой программы: люди обшаривают свои чердаки, выясняя, сколько денег им причитается, и корчат гримасу, когда сумма оказывается меньше ожидаемой. Хотя и интереснее, чем кулинарные передачи.

— Ну так вот, — продолжала мисс Амброуз, — я рада объявить, что организаторы «Сколько стоит?» решили снять один из эпизодов у нас, в «Вишневом дереве»! Им очень понравились наши дворы.

Тут уже даже я повернула голову.

— Превосходно, — подал голос Джек. — Ну вот, Флоренс, это позволит вам развеяться! Вы появитесь в телевизоре.

— Вообще-то… — протянула мисс Амброуз, вытягиваясь и сама для пущего эффекта фразы, — мы считаем, что нам лучше не мешать телевизионщикам. Ну, какое-то время.

— Какое же? — спросил Джек.

— А пока передачу не снимут. В идеале всем жильцам надо посидеть в своих квартирах. Конечно, как только телевидение уедет, вы все сможете снова выйти.

— Очень любезно с вашей стороны, — процедил Джек.

— Тут будет много ценных вещей, некоторые старинные, требующие деликатного обращения. Меньше всего нам надо, чтобы какую-то вещь повредили — это было бы непростительно.

— Ну еще бы, — сказал Джек.

— Некоторые предметы попросту бесценны!

— Разумеется, бесценны, — со странной интонацией подтвердил он.

Я заметила, что Саймон смотрит в пол и ковыряет ковер носком кроссовки.

Через три дня приехали телевизионщики. Открываю я шторы, а двор полон людей и фургонов — таких же, в которых преступников увозят в тюрьму, только решеток на окошках нет.

— Ты только глянь, — позвала я Элси. — И это все ради одной-единственной передачи!

Двор было не узнать. Кабели извивались в траве и тянулись вдоль дорожек, туда-сюда сновали люди с папками и коробками, растаскивая по двору щебенку и грязь. К восьми часам от главного корпуса протянулась длинная очередь до самой подъездной аллеи. Люди прижимали к груди всякую всячину: картины, кукольные домики, чашки в виде лиц или фигурок людей, подсвечники, а одна женщина держала нечто подозрительно похожее на унитазное сиденье.

Пришел Джек и тоже занял позицию у нашего наблюдательного пункта у окна.

— Надеются найти сокровище в чулане под лестницей, — констатировал он, поставив локти на батарею.

— У нас теперь даже лестницы нету, — напомнила я, — не говоря уже о чулане.

Мы помолчали.

Я решила заварить нам по чашке чая, чтобы скоротать время, но Джек вдруг заговорил об автобусе, который останавливается у конца аллеи каждую четверть часа. Он считал, что нам нужно сесть на автобус и устроить себе маленький выходной.

— А разве не надо кого-нибудь предупредить? — спросила я.

— Флоренс, никто и не заметит нашего отсутствия, — отозвался Джек. — Всем не терпится пустить свое прошлое с аукциона.

Его предложение показалось мне гораздо интереснее возни с чайником.

В автобусе пахло чипсами и ногами, но ехали мы недолго. Элси устроила настоящее представление, смахивая невидимые крошки с сиденья рукавом пальто. Она еще не закончила жаловаться, как автобус вывалил нас у начала центральной улицы.

— Ну, вот мы и в большом городе, — объявил Джек.

Этот городишко никак нельзя назвать городом, тем более большим, но все интереснее, чем глазеть весь день в окно на чужие макушки.

Мы пошли по тротуару, но нам пришлось буквально пробиваться сквозь толпу.

— Откуда все набежали? — удивлялась я. — Куда столько народу собралось?

— Сегодня же суббота. — Элси глядела строго перед собой. Она заявила, что в такой толкучке рискованно глазеть по сторонам. — По субботам люди ходят по магазинам, так уж заведено.

По неписаному правилу торчать столбом на людной улице не принято, но вокруг было слишком много сумок и инвалидных кресел. Люди досадливо цокали языком, протискиваясь мимо нас. Кто-то проехался Джеку по ноге колесом детской коляски. В конце концов мы решили зайти в «Маркс и Спенсер» перевести дух.

Мы зашли в отдел мужской одежды, где звуки исчезали среди стоек с вешалками. Хотя народу было много, все вели себя прилично и обходили нас очень вежливо. Люди всегда вспоминают о хороших манерах в «Маркс и Спенсер», не правда ли? Помню дорожки разных цветов и расставленные повсюду манекены, все как один с безучастными лицами и без бровей.

— Вот этот похож на Саймона, — сказала я, проходя мимо, но никто не обратил внимания.

Джек купил несколько пар носков и новый пуловер (который, по его словам, еще его переживет), а затем людской поток направил нас в отдел женской одежды, где Элси примерила множество шляпок и ни одну не выбрала. Я держала комментарии при себе, но, по-моему, подруга чересчур придиралась. Не сказав ни слова, она перешла к шарфам.

— Не нужен тебе шарф! — не выдержала я. — У тебя прекрасный шарф, который связала Гвен!

Элси ответила, что уже сто лет его не носит и даже не знает, где он. Вещи теряются, сказала она. Их забывают на скамейках и в кинотеатрах, они выпадают из карманов пальто, их одалживают людям, которые не удосуживаются вернуть взятое. В конце концов подруга остановила свой выбор на шарфе в шотландскую клетку. Вернее, она думала, что это шотландская клетка, а я не стала разрушать ее иллюзии язвительным замечанием.

На эскалаторе мы поднялись на верхний этаж. Я всегда была большой поклонницей эскалаторов. Вот бы их повсюду побольше ставили! Они ведь не просто тебя куда-то доставляют, но и можно вокруг посмотреть, пока едешь. Я хотела прокатиться еще раз, но Элси заявила, что, если мы не поторопимся, в кафе не останется мест, и я отложила это до другого раза. В кафе мы сделали заказ, взяли маленькие меламиновые подносы со столика в углу и пили кофе из толстых фаянсовых чашек. О Ронни мы не говорили. Странно, я о нем даже не вспоминала и впервые за долгое время была не прочь поговорить о чем-нибудь еще. Только когда мы вышли из универмага и пошли против толпы в обратном направлении, он снова всплыл в памяти. Виной тому стала церковь, глядевшая на город с вершины холма, как строгая мамаша.

— На том кладбище похоронили Бэрил, — сказал я.

— Вон там она, — кивнула Элси. — За тем платаном.

Подойдя к кладбищенским воротам, мы, не сговариваясь, остановились у маленькой застекленной витрины с расписанием служб и плакатами детских групп и молодежных клубов. На отсыревшей деревянной раме золотыми буквами было выложено: «Св. Элигий».

— Я помню похороны. Так хорошо помню, будто мы только что вышли из церкви.

— Вот видишь, — оживилась Элси. — Воспоминания у тебя в голове, нужно только поискать.

— Не обязательно себя заставлять, если нет желания. — Джек постукивал по тротуару тростью. — Некоторые воспоминания лучше не ворошить.

— Отчего же. — Я толкнула калитку, которая отгребла все листья с дорожки. — Я хочу вспомнить, ведь только так мы сможем найти ответы.

Ронни пришел на похороны Бэрил.

Помню, он прошел по проходу и сел в первом ряду, и никто не осмелился его остановить — в церкви было полно народу, но народу молодого и зеленого. Мы с Элси сидели сзади, ближе к выходу: я беспокоилась, как бы ей не понадобилось на воздух. Элси, бледная, тоненькая, так дрожала, что мне приходилось поддерживать ее руки, иначе молитвенник то и дело вываливался на пол. Не помню, какой гимн мы пели. Сложно подобрать худший момент, чтобы заставлять людей петь, когда горло стиснуто горем и они едва могут слово произнести.

Когда служба закончилась, Ронни прошел мимо нас к выходу. И тут будто что-то щелкнуло: именно в этот момент я поняла — я должна что-то сделать. Ронни улыбнулся Элси долгой, медленной, неслучайной улыбкой, будто говорившей, что он всегда будет побеждать. Я поглядела на Элси — тщедушную, хрупкую, сломленную — и поняла, что не могу сидеть сложа руки. Я должна ее защитить. И еще я поняла в ту минуту, что смерть Бэрил — это не конец, а только начало.

Когда я подняла глаза, мы стояли у самой церкви. Я оглянулась на дорожку, не помня, как прошла по ней. Я даже не была уверена, есть ли там дорожка.

Элси приложила ладони к массивной деревянной двери на замысловатых кованых петлях. Створки, усеянные черными заклепками, сходились вверху остроконечной аркой.

— Хотите войти? — спросил Джек.

Дверь казалась волшебной, магической. Дверь в иной мир.

— Нет, только не снова, — отказалась я. — Я уже хочу домой.

Автобус высадил нас у аллеи, и мы молча побрели к «Вишневому дереву». Я не поднимала глаз, пока мы не дошли до корпусов. Оглядевшись, я обнаружила, что большинство телевизионных фургонов исчезло, а на их месте стоит очень большая полицейская машина. Мисс Амброуз торчала посреди двора, сложив руки на груди. На нас никто не обратил внимания.

Мы прошли мимо Саймона, подпиравшего стенку и жевавшего жвачку.

— Произошел инцидент, — сообщил он. Мне показалось, он даже оторопел, когда мы прошли мимо, не поинтересовавшись, что стряслось. — И весьма резонансный! — прокричал он.

— Инцидент? — переспросил Джек.

— Какой инцидент? — оглянулась Элси.

— Кое-что пропало, одна из старинных вещиц. Мисс Амброуз вне себя.

Я поглядела на мисс Амброуз и решила, что это довольно точное определение.

— Чего же недосчитались? — спросил Джек. — Что пропало?

Саймон несколько секунд энергично работал челюстями.

— Часы, — сказал он. — Я так думаю.

Это действительно были часы. Я была уверена, что часы, потому что, когда мы вернулись в мою квартиру, они стояли посреди обеденного стола.

Элси разматывала свой новый клетчатый шарф, который решила сразу надеть, хотя сегодня в шарфе не было надобности. Джек повесил кепку на маленький колышек у двери и сказал:

— Ну что, будем ставить чайник?

Я вошла за ними в гостиную, и мы втроем застыли перед столом, глядя на часы.

Полицейский похлопал меня по плечу.

— Всякий может ошибиться, — кивнул он и убрал записную книжку. Он проявил редкостное понимание, хотя я отчего-то предпочла бы, чтобы не проявлял. Мисс Амброуз в кои-то веки не нашлась, что сказать. Я тоже промолчала. Я не стала объяснять, что нас не было целый день, что я ничего не брала и отчего бы не спросить об этом Ронни. Я знала, мне никто не поверит. У меня кончились силы спорить, и я, не отрываясь, глядела на нашедшийся антиквариат.

Это были часы, у которых виден весь механизм — маленькие зубчатые колесики двигались под стеклом, отсчитывая каждую секунду. Раньше я не задавалась вопросом, как работает время. Оказывается, очень даже красиво: колесики крутятся, отталкиваясь зубчиками, хотя с виду детальки довольно далеко отстоят друг от друга. Невольно начинаешь гадать, как это возможно, но однажды поняв, как все взаимосвязано, уже не можешь этого не замечать.

— Почему вы ничего не сказали? — Джек закрыл входную дверь. — Почему не объяснили, что мы целый день провели в городе? Никто бы не стал придираться, что у нас не было разрешения.

— Мне все равно никто не поверит. — Я поглядела на Джека с Элси. — Вы же не верите.

— Верим, конечно, — возразила Элси. — Никто из нас не усомнился в тебе ни на йоту.

— Я знаю, что это не вы, — сказал Джек, стоя передо мной. — Знаю с абсолютной уверенностью.

— Отчего бы это? — не удержалась я.

— Флоренс, я же рядом с вами целый день провел! Как бы вы ухитрились?

— Я вам с самого начала говорила — он приходит сюда. Я говорила, что Ронни переставляет вещи! Мне никто не верит, меня только и мечтают спровадить с глаз долой, турнуть в «Зеленый берег»…

Джек встал. Он словно стал увереннее в себе.

— Ну что ж, в эту игру можно играть и вдвоем.

— Вы это о чем?

— Я это о том, Флоренс, что мы не сдадимся без борьбы. Надо его остановить, пока не поздно.

Я чувствовала, как на глаза давят слезы, мечтая пролиться.

— Можете звать меня Фло, — проговорила я. — Если хотите.

Мисс Амброуз

Антея Амброуз все утро поглядывала на коробку шоколадных конфет, стоявшую на полке. Подарок от благодарных родственников. В благодарность всегда дарят шоколад и никогда фрукты. Признательность выражается в калориях и рафинированном сахаре, а пояс брюк мисс Амброуз и без того трещит. Эти конфеты ей преподнесли за две недели на Лансароте без тетушки Ады, которую временно водворили в квартиру на первом этаже. Размер коробки позволял догадаться, как же страстно люди ждали своего отпуска.

Еще в благодарность присылают открытки — стена за Антеей Амброуз представляла собой единогласный хор «спасибо». Всякий раз, когда она закрывала дверь кабинета, открытки шелестом аплодировали ей на сквозняке, хотя некоторые из них были настолько старыми, что она не могла вспомнить даже жильца, не говоря уже о родственниках. Но мисс Амброуз не выбросила ни одной, с ними она чувствовала себя нужной. Порой необходимо что-то осязаемое, то, что можно подержать в руках и поверить: твоя жизнь — не жалкое прозябание. Однажды Антея Амброуз пересчитала открытки: в среднем за год ее благодарили 16,2 раза. Правда, от этого открытия на душе у нее не стало ни лучше ни хуже.

Вот и сейчас она начала их пересчитывать, когда Джек постучал в стекло своей тростью:

— Мисс Амброуз, мне нужно, чтобы вы немедленно пошли со мной!

Мисс Амброуз торопливо проглотила таявшую во рту конфету со своей любимой ванильной начинкой.

— Неужели?

— Дело первоочередной срочности! Я считаю, что кто-то проник к нам на территорию!

— Проник? — Антея вытерла следы шоколада в уголках рта. — Сейчас десять утра, довольно странное время для проникновений.

— Я не знаю, к кому еще обратиться, — продолжал Джек. — Здесь больше нет человека столь надежного и умеющего успокоить, как вы, мисс Амброуз!

Джек действительно выглядел каким-то возбужденным.

— Ну, если вы настаиваете… — Она подумала, не прихватить ли с собой последнюю ванильную конфету, но решила оставить ее на потом. Вряд ли обнаружится настоящий нарушитель, а чуть-чуть бодрости в течение дня ей не повредит. — Вот только ключи возьму…

— На это нет времени!

Антея шарила в карманах в поисках ключей:

— Это займет всего секунду…

— Когда я его видел, он шел к японскому садику!

Незапертая дверь кабинета вновь приоткрылась еще до того, как Джек и мисс Амброуз торопливо дошли до конца коридора.

— Ну вот, здесь никого нет. — Антея Амброуз оглядела лакированный мостик, соединявший лишь плоские камни — результат параноидальной убежденности мисс Биссель, что престарелые начнут бросаться в воду глубиной шесть дюймов. — Где конкретно вы его видели?

Джек показал в сторону шоссе:

— Где-то там вроде бы. Или, может, вон там. — Он показал в другом направлении. — Впрочем, это мог быть кто-то из садовников.

— Как выглядел нарушитель?

— Среднего роста, среднего телосложения. — Джек расшвыривал кончиком трости гравий дорожки. — Вроде бы в комбинезоне.

— Так, значит, все же садовник?

Джек еще поковырял камушки.

— Получается, да.

Легче всего было считать, что Джек появился на земле таким, как сейчас — седовласым, сутулым и в кепке, и что вообще все жильцы сразу после рождения фатальным прыжком оказались в старческом маразме. Но иногда — очень редко — через изношенную оболочку проглядывала искорка прежней личности: то взгляд, то смех, то лукавый шепот, старавшийся сбежать со страниц времени, как заключенный, жаждущий свободы.

Мисс Амброуз прищурилась:

— Тут что-то нечисто, Джек.

— Думаете? — Он не смотрел ей в глаза.

— Да. И участвуете в этом, в частности, вы и Флоренс Клэйборн. Попомните мое слово, рано или поздно я узнаю, в чем дело.

— Узна́ете?

— Узна́ю.

Джек разглядывал камни под лакированным мостиком:

— Ничем нечистым здесь и не пахнет, мисс Амброуз, могу вас заверить.

И улыбнулся.

Мисс Амброуз пошла обратно через парковку к себе в кабинет. Джастин вынимал аккордеон из прицепа-фургончика, а сын Джека сидел в «Вольво» и ел, кажется, панини с тушеными овощами. Завидев мисс Амброуз, он помахал ей ломтиком кабачка.

Она подозрительно оглядела офис, но все было точно таким, как несколько минут назад. Может, она и навоображала себе всякого? Надо спускать старикам маленькие эксцентричные выходки, она же проходила это на курсах.

«Все более странное поведение», — говорилось в тоненькой учебной брошюрке.

Мисс Амброуз снова начала считать открытки на стене.

«Могут на чем-то зацикливаться или выдавать параноидальные идеи».

Где-то хлопнула дверь, и мисс Амброуз обернулась так стремительно, что комната накренилась. Все хорошо, все нормально, но если кто-нибудь сломает ее азалии, она за себя не ручается! От этой мысли ей даже стало дурно, и она открыла коробку утешиться последней ванильной конфетой.

Конфеты не было.

Флоренс

Копия ключа лежала на кресле, а мы — Джек, Элси и я — суетились вокруг него, как вокруг важного гостя.

— Ваш Крис не задавал вопросов? — спросила я.

— Я подкупил его панини.

— Чем?

— Так называют сандвич, когда хотят содрать за него двойную цену, — Джек взял ключ и поднес его к свету. — Вы блестяще справились, стянув оригинал.

— Я в жизни ничего не крала! — возмутилась я. — Мы его просто позаимствовали.

Все действительно прошло хорошо. В общей гостиной все были слишком поглощены передачей про сад с Аланом Титчмаршем, чтобы беспокоиться, куда это мы подевались. Единственной ложкой дегтя было то, что я решила угоститься шоколадом. Элси настаивала, чтобы я положила конфету обратно, но, к сожалению, та оказалась с мягкой серединкой. Оставалось надеяться, что ее не хватятся.

— Теперь, — сказал Джек, — нужно выбрать момент для нанесения удара.

— Не представляю, когда Ронни не бывает дома. — Я поглядела в окно. — Даже не знаю, чем он занимается, когда не шныряет в моей квартире.

— Каждый вторник — собрание Британского легиона. С одиннадцати до трех, — доложил Джек.

— Как вы узнали? — не удержалась Элси.

Джек постучал пальцем по носу.

— Знай своего врага, — улыбнулся он.

Я потеребила свой нос и улыбнулась в ответ.

— Как-то голо, не правда ли? — вырвалось у меня.

Мы бродили по квартире Ронни, переговаривались шепотом. Не знаю, почему мы отнеслись к этому как к чему-то необычному — ведь все наши комнаты типовые, как гостиничные номера, только с постоянным проживанием. Ронни не сделал ни малейшей попытки оживить обстановку, не повесил ни единого украшения.

Я взяла в руки подушку. Такого же цвета, как у всех. Биссель-бежевый, как его окрестила Элси. Я свои обтянула обрезками тканей, которые нашлись в недрах гардероба, но Ронни все оставил как есть. Подушка, кстати, выглядела так, будто на ней ни разу не спали.

— Может, так даже и лучше. Хлама меньше, — отозвался Джек, живший в самой захламленной квартире, какую мне доводилось видеть. Одежда его покойницы жены до сих пор висела в гардеробе, точно ряд молчаливых людей, ожидавших распоряжений. Даже ее щетка для волос лежала на полочке в ванной, а пальто висело на крючке у входной двери, словно на случай, если она когда-нибудь вернется и решит его накинуть.

— От безделушек никакого вреда, — отрезала я. — А он даже часы на каминную полку не поставил!

Джек заглянул за диван и покачал головой:

— Похоже, Ронни Батлер путешествует налегке.

Я вынула из сумочки нотный лист:

— Или Габриэль Прайс.

Джек как раз проверял содержимое стенного шкафа на кухне, но тут остановился и выглянул в гостиную:

— Это вы для чего принесли?

— Оставлю здесь. Хочу вывести его из равновесия, — отозвалась я. — Как он меня.

— Флоренс, я бы не стала. — Элси опустилась в кресло. — Он ведь опасен. Кто знает, что он может выкинуть.

— Я бы на вашем месте отказался от этой идеи, — поддержал ее Джек. — Зачем его зря дразнить?

Надо же, спелись! Джек и Элси всегда и во всем соглашаются. Но я-то как раз и хотела взбесить Ронни Батлера. Он последние шестьдесят лет доводил меня до исступления, заползая мне в голову, омрачая своей тенью все, что я сделала или не сделала в жизни. С той самой ночи, как умерла Бэрил, не было ни дня, чтобы он не маячил в моих мыслях, и прошлое казалось совсем близким, будто можно сделать шаг и прожить все заново. Поэтому, когда Джек вернулся к шкафу, а Элси решила приподнять ковер, я подсунула нотный лист под одну из бежевых подушек. В конце концов, это мой нотный лист, и мне решать, что с ним делать.

— По-моему, здесь ничего нет. — Джек медленно оглядывал гостиную, стоя посередине. — Поглядим в спальне?

По квартире растекалась вкрадчивая тишина. Спальня скорее походила на номер мотеля возле трассы. Шарить в чужой гостиной было странно, но осматривать спальню казалось еще более странным, и мы нерешительно мялись на пороге.

— Ну же, давайте приступим и побыстрее закончим, — поторопил Джек. — Я проверю шкафы, а вы поглядите под кроватью.

Элси обошла кровать с одной стороны, я с другой, и когда я опустилась на колени и приподняла покрывало, то увидела глаза подруги, глядевшей на меня с другой стороны.

— Видишь что-нибудь? — спросила я, приподнимая ткань повыше.

— Только тебя, — отозвалась Элси.

— Здесь тоже ничего. — Голос Джека донесся из глубин гардероба. — Немного же у него одежды.

— В карманах смотрели? — вспомнила я. — По телевизору люди всегда находят в карманах всякую всячину.

— Ну конечно! — Джек на мгновение появился из-за дверцы шкафа и снова исчез.

В ящике тумбочки у кровати нашелся только спрей для носа «Викс» и старая книжка в мягкой обложке.

— Больше восьмидесяти лет, и нечего показать? — не поверил Джек. — Как-то подозрительно.

Мы осмотрели кухню, но не нашли ничего, помимо стандартного набора кастрюль и фаянсовой посуды. Даже в холодильнике было пусто.

— Ни пинты молока, — поразилась я, — ни половинки апельсина!

Я вытянула один из маленьких пластиковых ящичков, и Элси заглянула внутрь. Ящик был пуст.

— Даже при нашем полном пансионе здесь должно что-то быть, — усомнилась она.

— Хоть баночка маринованного лука, — подхватила я. — Или початая банка макарон в соусе.

— Сплошное разочарование, — признался Джек. — Столько сил потрачено…

Элси вздохнула:

— Ты проголодалась, Флоренс?

— Немного.

— Но все равно это нужно было сделать, — сказал Джек, поправив кепку. — Осмотреться на местности.

— Что теперь? — спросила я. — Мы обшарили все потайные уголки его жизни и ничего не нашли.

— Надо перегруппироваться. — Джек кивнул сам себе, когда мы проходили мимо зеркала. — Мы что-то упускаем.

Мы вышли в коридор, который и коридором-то не был, а просто куском бежевого паласа между кухней и входной дверью, когда Элси схватила меня за руку:

— Ботинки! Мы не посмотрели в его ботинках!

Я сперва не поняла, о чем она говорит.

— Ну как ты не помнишь, Ронни все всегда прятал в ботинках! Спички, деньги — все, что он берег от чужих рук.

— Ну конечно же! — Джек уже протянул руку к входной двери, но мои слова заставили его замереть и обернуться. — Надо поглядеть в его ботинках.

Я вернулась в спальню и открыла гардероб. Пара коричневых мужских туфель на шнурках смотрела на меня из безмолвной темноты. Туфли казались достаточно безобидными. Мыски были слегка сбиты, на каблуках налет грязи. Я сунула руку в один — пусто, только гладкое, темное ощущение кожи. Может, мы ошиблись и Ронни перерос свои дурацкие привычки и уже ничего не сует в ботинки? Но когда я вынимала руку из второй туфли, кончики пальцев нащупали что-то странное: стелька словно бы вспучилась с краю. Это был едва заметный бугорок, но, когда я приподняла стельку, показался краешек линованной бумаги, сложенной в двадцать раз, с расплывшимися по краям синими чернилами.

— Бинго! — прокричала я так громко, что Джек и Элси тоже сунули головы в шкаф.

— Ну же, разворачивайте скорее! — Джек наклонился к самому листку и прищурился.

— Дайте же мне возможность. — Листок не хотел разворачиваться, словно бумагу не трогали уже очень давно. Наконец я расправила его и положила на покрывало.

— Вроде номер телефона, — предположила я.

— Или шифр? — добавила Элси.

— Я тоже думаю, что телефон. Количество цифр подходит, — сказал Джек.

— Давайте позвоним! — захлопала я в ладоши. Элси моргала с каждым моим хлопком.

— Повременим, — предложил Джек. — Перепишем и положим листок обратно под стельку.

Так мы и сделали. Джек закрыл за нами входную дверь с еле слышным щелчком, и мы гуськом пошли по дорожке.

— Ронни и не узнает, что мы здесь побывали, — заметил Джек через плечо.

— Нипочем не узнает, — согласилась Элси.

И не узнал бы, не будь под подушкой нотного листка. Всю дорогу обратно до квартиры и всю ночь после того, как ушли Джек и Элси, я лежала без сна, гадая, правильно ли поступила.

Мейбл Фогг жила на самом верху дома, стоявшего на самой вершине холма, — остальные этажи принадлежали ее дочери и внучке. Жизни трех поколений женщин венчали одна другую, как ярусы свадебного торта.

— С удовольствием жил бы вот так, — не удержался Джек. Автомобиль свернул на крутую дорогу, растрясывая все внутренности на крышках люков.

Крис промолчал.

Я сочиняла замысловатое письмо в министерство автомагистралей и решила делать это вслух, чтобы дать возможность и другим подбросить свои три гроша. Элси сидела рядом со мной, и я отчитала ее за зевоту:

— Прекрати, пожалуйста. Глядя на тебя, я тоже зевать начинаю.

— Я не выспалась. — Элси снова зевнула. — Музыка не давала спать.

— Музыка? — удивилась я. — Я не слышала никакой музыки.

— Что скажешь, Крис? — Джек отпустил трость и схватился за приборную доску. — Может, переехать мне в твой лофт? Мне же всего спаленка нужна, а так я буду сидеть с тобой в гостиной каждый вечер!

Крис до этого был вполне приветлив, но тут вся живость разом исчезла с его лица.

Джек обернулся с переднего сиденья и подмигнул нам.

Мы остановились перед домом. Через секунду целая армия кур, громко кудахча, пробежала мимо, куда-то спеша. Необычные все же птицы, эти куры. Они очень даже красивы, если рассмотреть внимательно, но в этом отношении они как голуби: их никто не рассматривает. Показав на них, я начала рассказывать, как на одну неделю стала вегетарианкой. Мисс Биссель отмела эту идею на корню, а те обеды превратились в настоящее испытание для обеих сторон.

Лужайку пересекала веревка с сохнущими простынями, которые хлопали и складывались на ветру. О таком доме я когда-то мечтала. Если бы жизнь повернулась иначе, я хотела бы так жить.

— Я не очень хорошо помню Мейбл. А ты?

— Я только помню, что она болтала без умолку, — отозвалась Элси.

Зато Мейбл нас прекрасно помнила. Когда я позвонила накануне, она разговаривала так, будто мы расстались на прошлой неделе.

— Я даже по телефону слышала, что она улыбается, — сказала я.

Мейбл ждала нас на крыльце. Она была крупной и надежной — иногда полнота бывает неожиданно комфортной. Волосы ее, конечно, поседели, но оттенок седины был красивый, ухоженные локоны падали на плечи. Крошечные дети обхватывали ее ноги с обеих сторон, как два маленьких черенка.

— А мы вас ждали! — прокричала Мейбл.

Когда мы подошли ближе, дети повернули головки. Две Мейбл в миниатюре, уменьшенное отражение давно выросшего ребенка. Лица казались настолько знакомыми, что прошлому пришлось сделать вид, будто оно никуда и не уходило.

Дочь Мейбл сделала Крису сандвич (консервированная солонина, ломтик маринованного огурца, щепотка соли), и мы сели с Мейбл в гостиной, заваленной недавно снятым с веревки бельем и залитой солнечным светом.

Она начала извиняться за беспорядок, но разговор почти сразу перешел на ее правнуков. Они выбегали один за другим, будто их вызывали по невидимому списку. С каждым ребенком мой интерес все рос, и на шестого я уже смотрела, разинув рот.

— А у тебя нет детей, Флоренс? — спросила Мейбл.

— У меня и мужа-то никогда не было. — Я проводила взглядом последнего малыша, убежавшего из комнаты. — Слушай, они просто твои маленькие частички! Даже когда тебя не станет, они по-прежнему будут ходить по земле, продолжая быть тобой, представляешь?

Мейбл снова принялась извиняться, хотя, честно говоря, комната вовсе не была в беспорядке. Сноп солнечных лучей, лившихся через оконное стекло, выхватывал игрушки, одежду и детские раскраски, но казалось, что все так и должно быть.

Мы принялись рыться в карманах прошлого. Любимые истории были пересказаны — надо же убедиться, что они не забыты, события почищены наждачкой, чтобы их было проще удержать. Вспоминая войну, мы обходили потери, страх и невзгоды, а говорили о дружбе и странной солидарности, которая всегда возникает между людьми в нужде. Одних в нашем разговоре не хватало, зато другие были четкими и яркими. Те, кто делал жизнь легче, воскресали, те, кто создавал проблемы, исчезали. В этом величайшее преимущество воспоминаний: прошлое может быть таким, как тебе изначально хотелось. Соответственно, никто из нас не упомянул Ронни Батлера, а как только я начала осторожно подбираться к этой теме, вошла дочь Мейбл с большим чайником чая и заметила, что это удачное совпадение, что мы позвонили, потому что ее мать на прошлой неделе вернулась с собрания Британского легиона и готова была поклясться, что видела в автобусе Ронни Батлера.

Кусок фруктового пирога замер на полпути от тарелки до моего рта на добрую минуту, прежде чем я вспомнила, что я его ем.

— Ронни Батлера?

— Но это, конечно, был не он. — Мейбл взяла себе еще ломтик пирога. — Это же невозможно.

— Невозможно, — согласилась я.

— Хотя… — Мейбл положила пирог обратно на тарелку. — На мгновение я и впрямь подумала — он. Ведь и голос был точно его, когда он заговорил с водителем. Я прямо будто в прошлое попала.

— Да?.. — протянула я.

— А когда он шел по проходу, я заметила у него шрамик в углу рта.

Она указала где, и мы все тоже невольно подняли пальцы ко рту.

— Я ему сказала: «Вы очень похожи на моего давнего знакомого».

— Вы с ним заговорили? — удивился Джек.

Еще бы, Мейбл со всеми говорит. Она и в пустой комнате отыщет собеседника.

— И что он ответил? — Я подалась вперед.

— О чем вы говорили? — спросила Элси.

— Да ни о чем особенном. Он сказал, что недавно сюда переехал и никого тут не знает.

Мы переглянулись поверх корзины для белья.

— Но у меня просто все внутри оборвалось! — Мейбл не из кисейных барышень, которые всего пугаются, но я верю, что подобной встрече и такие трюки по силам. — Это напомнило мне о последнем разе, как я видела Ронни Батлера.

Я ждала. Я была уже на грани того, чтобы открыть рот, но Элси взглянула на меня, и мы побеседовали одними глазами. Элси всегда говорит, если помучить кого-либо молчанием, собеседник в конце концов заполнит его с куда большим энтузиазмом, чем в ответ на расспросы. Не хочется признавать, но она оказалась права: Мейбл принялась за рассказ по собственной инициативе.

Я простила Элси еле заметный торжествующий кивок.

— Это было в тот вечер, когда умерла Бэрил. Заворачиваю я за угол ратуши, и тут на дорогу выскакивает машина, как летучая мышь из ада. Чуть с ног меня не сбила! — Мейбл прижала руку к груди. — Ведь это я могла там лежать… — проговорила она. Пальцы оставили маленькие розовые пятнышки напряжения на коже.

— А Ронни в той машине один сидел? — спросил Джек.

Я попыталась сглотнуть, но горло вдруг отчего-то отказалось подчиняться. Я испугалась, что закашляюсь или начну задыхаться, и чем больше беспокоилась, тем явственней казалось, что так и выйдет. Тело давно взяло привычку подводить меня, как только от него что-нибудь потребуется.

— Нет, конечно! Но я понятия не имею, кто там с ним сидел. И не думайте, что я все эти годы не пыталась вычислить, кто с ним был!

— Безуспешно? — уточнил Джек.

Мейбл очень медленно покачала головой.

— Я только помню что-то красное. Может, шарф. — Она уставилась на нас. — Или шапка?

Один из детей влетел в комнату, размахивая листком, и мы вернулись к настоящему. Последовала странная беседа между Мейбл и ребенком — я ловила каждое слово, повторяя его губами. Я вытянула руку, надеясь, что малыш подойдет, но он ракетой унесся из комнаты.

— Надеюсь, я его еще увижу, — сказала Мейбл, провожая ребенка взглядом.

— Кого? — удивилась я.

— Мужчину, похожего на Ронни. Может, это его родственник?

— Я бы на вашем месте держался от него подальше, — произнес Джек. — Равно как и от любого человека, называющего себя Габриэлем Прайсом.

— Кем?!

— Вы просто имя запомните и будьте осторожнее.

— Со мной все будет в порядке. — Мейбл откусила большой кусок пирога. — У меня в доме своя полиция.

— У тебя полицейский комнату снимает? — заинтересовалась Элси.

— Наша Сандра вышла за сыщика. Уже, конечно, на пенсии, но по-прежнему думает как детектив. И еще есть мой Норман.

— Какой Норман? — спросила я.

— Ты должна помнить Нормана со школы! Мы же женаты почти уже шестьдесят лет.

Норман. Тощий коротышка, не умевший за себя постоять.

— Но мне казалось, он куда-то сбежал? — спросила я.

— В смысле — сбежал? — нахмурилась Мейбл.

— Ну, в Лондон?

Она засмеялась:

— Норман был в Лондоне раз в жизни, и то против воли! Хочешь с ним поздороваться? Он в саду.

Я поглядела через окно на пожилого мужчину, стоявшего на газоне, уперев руки в бока. Его окружали дети и куры. Он остался тощим коротышкой, но у него был степенный, спокойный вид, который приходит только с возрастом и хорошим здоровьем.

— Не будем его тревожить, — сказала я и поглядела на Элси: — Что, опять долгая секунда?

— Опять.

— Пожалуй, нам пора.

Элси улыбнулась:

— Времени всегда проходит больше, чем кажется.

Когда мы забрались в машину и Крис, привычно кашлянув, завел мотор, я оглянулась на дом. Свадебный торт, полный детей.

— Я бы хотела жить вот так, — призналась я.

Джек вгляделся в боковое стекло:

— В такой глуши?

Я смотрела, как целый отряд внуков идет за Норманом в дом.

— А только в глуши и можно. Всегда думаешь — вот однажды настанет день, и все будет, а потом спохватываешься, что дней-то у тебя осталось совсем мало…

Элси повернулась ко мне:

— Сколько еще «я бы хотела» у тебя в запасе?

— Ну, я бы хотела научиться играть на пианино, — начала я, — съездить посмотреть на китов…

— На китов?!

— Меня они всегда привлекали.

— Тебя же на катере укачает, — усомнилась она.

— Когда-нибудь, — усмехнулась я, — меня перестанет укачивать.

— А меня это никогда не интересовало, — разочарованно сказала Элси, — и эта несносная качка…

— Никто тебя под дулом пистолета не заставляет. Я не говорю, чтобы ты ехала со мной. Нам не обязательно все делать вместе.

Я видела, как Крис и Джек незаметно переглянулись. Элси отодвинулась от меня на самый край сиденья и зарылась подбородком в воротник пальто.

Джек кашлянул.

— А у вас есть догадки, — начал он, — кто же в красном мог быть в той машине?

Элси покачала головой. На ее лице читалась борьба с прошлым, и видеть это было невыносимо тяжело. Я отвела взгляд.

— Я не помню, — призналась я. — Я даже не помню, кто мне сказал, что Бэрил мертва. Я будто всю жизнь это знала.

Прижавшись лбом к стеклу, я смотрела на проезжавшие машины. Сколько транспорта! Так у нас дорог не хватит. Скоро ситуация станет тупиковой: мне представилась бесконечная вереница людей, выглядывающих из-за руля, высматривающих цель, которой они никогда не достигнут, навсегда застряв в пробке.

— Порой переживания бывают и такими, — услышала я голос Джека с переднего сиденья. — Они становятся тяжелым ударом, и уже не вспомнить, как мы жили до них.

— Но мне нужно вспомнить, — возразила я. — Нужно же выяснить, кто это был!

— Вы обязательно вспомните, — заверил Джек.

Я прижалась к стеклу плотнее и закрыла глаза. Я почти задремала, когда услышала Элси:

— Сейчас выпускают браслеты от укачивания… Говорят, очень эффективные…

Я дотянулась и благодарно сжала ее руку.

Когда мы въехали на территорию «Вишневого дерева», Крис ахнул:

— Это еще что такое?

Он так резко дал по тормозам, что мы с Элси нырнули вперед, чуть не слетев с сиденья.

— Простите, — извинился Крис.

Во дворе стояли две пожарные машины. Они ведь как коровы, эти машины: не сознаешь их величины, пока они не встанут прямо перед тобой. Вокруг расхаживали люди с важным видом. На фоне шлемов и светоотражающих курток обитатели «Вишневого дерева» походили на опавшие листья на ветру. Саймон пересчитывал всех по головам, но мисс Амброуз все время отвлекала эти самые головы, призывая стариков проявить сознательность.

— Свистать всех наверх, — скомандовал Джек и отстегнул ремень безопасности.

Я тронула Элси за руку:

— Мне казалось, он служил в армии, а не во флоте?

— Ничего, это взаимозаменяемо, — отозвалась она, — при кризисах.

И только когда Джек зашагал по дорожке, я заметила забытую им трость.

— А, вот вы где! — заметив его издалека, мисс Амброуз двинулась прямо на нас. Она тяжело ступала по двору, скрестив руки на груди. Мелкие камушки летели из-под ее ног и в страхе прятались в траву. — А я-то гадала, когда вы вернетесь!

— Что случилось? Мы что-нибудь пропустили? — спросила я.

Мисс Амброуз оглянулась на корпуса.

— Произошел инцидент. Боюсь, довольно серьезный, но никто не пострадал, и мы должны благодарить судьбу…

— Что за инцидент? — перебил Джек.

Мисс Амброуз покусывала губу:

— Пожар.

Мы тоже посмотрели на корпуса. Все выглядело как обычно.

— Пожар? — переспросила Элси.

— Ну, вернее, почти пожар.

— Людям нужно быть осторожнее, — заворчала я. — Возгорание на сковороде, газовые горелки… Вся одежда, какую мы сейчас носим, сделана в Китае и легко воспламеняется…

— А где начался пожар? — спросил Джек. — Вернее, почти пожар?

Мисс Амброуз покосилась на меня:

— Вообще-то в коридоре у Флоренс.

У меня сразу во рту пересохло.

Оторвав взгляд от жилого корпуса, я уставилась на мисс Амброуз:

— В моем коридоре? Что, черт побери, могло загореться в моем коридоре?!

— Вы оставили утюг включенным, и он прожег дыру в гладильной доске. Вам действительно необходимо быть аккуратнее, последствия могли стать катастрофическими.

Мимо прошел пожарный, пристально поглядев на нас.

Я продолжала, хотя меня никто не слушал:

— Я вообще не пользуюсь утюгом, я уже несколько лет ничего не гладила! Это ошибка! Где мисс Биссель?

— Заполняет бумаги, — ответила мисс Амброуз. — Нам придется заполнить форму отчетности о происшествии.

— Но инцидент случился не по моей вине! Это не я! — Я поняла, что кричу, потому что Джек тронул меня за локоть.

Я отдернула руку:

— Я не причина инцидента!

— Всем нам следует быть очень благодарными мистеру Прайсу, — заметила мисс Амброуз.

— Мистеру Прайсу? — хором повторили мы втроем.

— Да. — Она кивнула в угол двора, где Ронни Батлер обменивался рукопожатием с кем-то в светоотражающей куртке. — Именно он учуял запах гари и сообщил нам.

Джек снова взял меня повыше локтя.

— А что он вынюхивал возле моей квартиры? — накинулась я, но мисс Амброуз проигнорировала вопрос и расплылась в улыбке, глядя через двор.

— Ему присуждается звание жильца месяца.

— Что такое «жилец месяца»? — удивилась Элси.

— У нас нет никаких жильцов месяца! — твердо сказала я.

— Теперь есть, — отрезала мисс Амброуз. — Я так решила.

20:41

Голубь вернулся.

Мисс Амброуз говорит, что голуби все одинаковые, но она невнимательно смотрит. Оттенок крыльев, песни, которые они поют, — все разное. Мисс Амброуз лишь бросает взгляд, видит птицу и дорисовывает в уме остальное. Это вечерний голубь. Хвост у него темнее, грудка прелестного малиново-сиреневого оттенка и воркование гораздо мягче, чем у утренних голубей, хотя тем тоже есть много чего порассказать. Я иногда провожу с ними время — так, развлечения ради. Конечно, я ни за что в этом не признаюсь, иначе мисс Амброуз сразу отправит меня в психушку. Но разве это преступление — говорить с голубем? Или подниматься по лестнице, ставя ногу на каждую ступеньку, или иногда забывать задернуть занавески. Какими нетерпимыми стали люди! Взять хоть женщину из социальной службы. Круглая, бледная, а больше-то о ней и сказать нечего. Та, что упекла меня сюда.

«Вы не справляетесь с повседневными делами, мисс Клэйборн, — утверждала она. — С элементарным самообслуживанием».

Откуда ей знать, какое у меня элементарное самообслуживание, — она же не жила бок о бок со мной! Как-то утром она без приглашения заявилась в мою прихожую и обвинила меня во всех смертных грехах.

«Вы уже не можете наклониться до ступней!» — перечисляла она.

«А что мне делать с моими ступнями?»

«Вы не можете застегнуть пуговицы!»

«Маркс и Спенсер» сейчас выпускает широкий ассортимент одежды без единой пуговицы», — защищалась я.

В углу тикали часы, и под их звук между нами росло отчуждение. Женщина взглянула на часы и снова отвела глаза.

Поморгав, она сказала: «Не в этом дело, мисс Клэйборн. Нам нужно знать, что вы под надежным присмотром. Мы хотим вам только самого лучшего…»

«Неужели?» — скептически хмыкнула я.

Жизнь мою перекроили невероятно быстро. Я ее восемьдесят лет строила, а они за несколько недель превратили ее в нечто малюсенькое, уместившееся в коричневый конверт, который берут на деловые встречи. Они похитили у меня жизнь, отогнали ее от меня, когда я рассчитывала закутаться в старость и спокойно посидеть. Когда я в последний раз закрыла за собой дверь, звук показался мне незнакомым, а холл — чужим. Я знала, что уезжаю навсегда.

«Я кое-что забыла, — сказала я им. — Вернусь забрать».

И я прошлась по пустым комнатам, прощаясь, потому что боялась — однажды я забуду свой дом, а напомнить будет некому.

Когда я села в машину, меня заверили: «До «Вишневого дерева» ехать всего ничего, соскучиться не успеете».

Это была самая долгая поездка в моей жизни. Когда мы остановились на светофоре, я открыла дверь и вышла.

«Я передумала, — заявила я. — Возвращаюсь домой».

Они погнались за мной через все полосы, и я впервые в жизни поняла, что у меня больше нет возможности передумывать.

Я всегда жила одна, но здесь меня встретило безлестничное, с перилами, одиночество. В комнатах тянуло краской и чужим запахом. Я массу времени определялась, куда разложить вещи, и до сих пор продолжаю перекладывать.

Элси в «Вишневом дереве» тогда еще не было, она приехала через несколько недель. Я увидела, как она бродит по территории в пальто, знававшем лучшие дни, разговаривает сама с собой и смотрит в небо. Я крикнула ей через двор. Элси обернулась и помахала мне.

«Вот не знала, что ты тоже здесь! — обрадовалась я. — Когда ты приехала?»

«Сегодня утром. Покажешь мне, что и как? Мы замечательно заживем, Флоренс, как в старые добрые времена. Тебе не нужно больше беспокоиться».

Она была права — беспокоиться мне стало не о чем.

Флоренс

В коридоре мы приперли Саймона к стенке и попросили помощи. Он сразу согласился. Джек даже немного опешил. По-моему, он ожидал ожесточенного сопротивления и теперь остался со всеми заготовленными, но не пригодившимися фразами. Саймон повел нас в комнату для персонала. Мне не доводилось бывать в подобных комнатах, но эта оказалась сплошным разочарованием — захламленная старой мебелью и горами нераспечатанных журналов.

— Мы не знаем, как отменить подписку, — пояснил Саймон.

Он поставил нам два стула. Джек устроился на диване, а мы с Элси уселись поближе к большому монитору на столе. Тот сразу ожил, как только Саймон нажал кнопку. Он взял у меня клочок бумаги и сказал:

— Сейчас посмотрим в Интернете…

— Я еще никогда не была в Интернете, — призналась я.

— Вы быстро разберетесь, Фло. Я могу вас научить. Откроем маленький компьютерный класс.

— Запишите и меня! — вызвался Джек, листавший один из журналов.

Саймон нажал какие-то кнопки и повернул экран к нам:

— Это телефон музыкального магазина.

— Музыкального магазина? — переспросила я.

Мы уставились в экран.

— В Уитби, — добавил Саймон.

— Вы уверены? — Элси подалась вперед, едва не уткнувшись в картинку носом.

Саймон увеличил изображение. Снаружи магазин был выкрашен в глянцево-черный цвет, а название выложено золотыми буквами. Такой шрифт уже не ожидаешь увидеть — с виньетками и росчерками, старомодный и прекрасный. Чем больше Саймон увеличивал фотографию, тем более нечеткой она становилась, но все равно можно было разглядеть витрину с инструментами: саксофоны и тромбоны с их изгибами скрипки серьезно и прямо висят сзади, словно чинные пожилые леди; ряд серебристых флейт; гитары с фигурами песочных часов и, как веревка с бельем для просушки, — нотные листы, свисавшие сверху.

— «Джордж Гибсон и сын», — прочитала я вывеску. — Никогда не слышала.

Саймон убрал руку от клавиатуры:

— Вы же вроде сказали, что этот номер был на последней странице вашей телефонной книжки?

— Да, только я не помню почему.

Я видела, что у Саймона зародились подозрения, но решила, что, если не смотреть на него, подозрения рассеются.

Саймон записал нам адрес на липком желтом бумажном квадратике. В это время вошла Шерил из парикмахерской. Она выглядела как обычно: ни кровинки в лице, погруженная в раздумья. Если она и удивилась, увидев нас в служебном помещении, то не подала виду.

— Здравствуйте, Шерил, как поживаете?

Шерил что-то буркнула, я не разобрала что.

— Я рада, что мы встретились, — продолжала я, — потому что у меня для вас кое-что есть. Ну, вернее, не совсем для вас, а для вашей… — я некоторое время подбирала слово, — помощницы.

Я вынула листок из сумки.

— Здесь написано, как установить свое семейное древо. Мне в журнале попалось. Может, это поможет ей найти прабабушку из Престатина.

Шерил взяла у меня листок и снова что-то пробормотала.

— Как поживает маленькая Элис? — я кивнула на ее запястье.

Из Шерил исторглась престранная путаница слов, Саймон даже поднял глаза от своей писанины.

— Я недавно тоже видела детишек, — рассказала я. Мне показалось, что Шерил ждет, пока я поясню, но пояснять было нечего, поэтому я спросила, сколько Элис лет.

— Ей… — Шерил замялась. Мне показалось странным, что матери приходится вспоминать возраст дочери, но люди никогда не перестают меня удивлять. — Она родилась три года назад.

— А она хорошая малышка? — осведомилась я.

— Самая лучшая, мисс Клэйборн, лучше не бывает! Прелестные светлые кудряшки и огромные голубые глазищи. И всегда улыбается.

Фотографии у Шерил при себе не оказалось, но она обещала принести и показать.

— Мне бы очень хотелось увидеть Элис! — попросила я.

Шерил подошла к раковине и начала брякать там кружками, поэтому я расслышала не все, что она сказала, но точно разобрала:

— Спасибо вам огромное, что интересуетесь.

Отдавая Джеку листок, Саймон легонько сжал мне плечо и сказал:

— Вы просто прелесть, Флоренс, чтоб вы знали.

Я сочла это очень любезным — ведь я всего-навсего поддерживала разговор.

21:02

Раньше мы с Элси жаловались, какие тесные здесь комнатушки, но сейчас все стало недосягаемо далеким. Я думала, что, может, смогу достать какой-то мусор из-под тумбочки — монету или что еще туда упало — и бросить в окно. Привлечь внимание. Правда, не представляю чье. Меня отчитают, когда найдут, потому что я должна была носить медальон — так мы с Элси называем их из-за размера. «Мне нужна помощь» — написано спереди. Он все время брякает и мешается, а однажды я ударила им об обложку журнала, так через минуту ко мне в квартиру ворвался Саймон с сыром на подбородке. После этого я медальон сняла и повесила на крючок в ванной.

Там он сейчас и висит.

Отсюда я даже не вижу ванную. Хоть бы большая лампа была включена… В темноте даже здравый смысл съеживается. В коридоре горит лампочка, но она из этих новомодных — энергосберегающих, то есть с таким же успехом можно зажечь спичку. Время уже, наверное, к семи. Магазин у ворот скоро закроется. Продавец снимет свои наушники и все уберет с прилавка. Может, пересчитывая мелочь, он подумает обо мне, вспомнит, как я предложила ему прибрать на полках, и призадумается. Он закроет магазин, несколько раз подергает дверь, а потом пойдет мимо этого корпуса и взглянет на мои окна. Постучав, он крикнет: «Это я, мисс Клэйборн!»

А я отвечу: «Входите, не церемоньтесь!»

Голос будет веселым, не хочу его перепугать.

И он поедет со мной в больницу по собственной инициативе.

«Это самое меньшее, что я могу сделать, Флоренс».

Мы будем говорить о магазине, и он будет советоваться со мной, чем, по моему мнению, стоит пополнить ассортимент. А потом спросит, не могу ли я иногда заглядывать и помогать ему.

«Конечно, — отвечу я, — и даже не думайте об оплате. Опустите это в кружку для бедных или отдайте детям».

Мы будем сидеть в приемном покое, а мимо будут пробегать люди. Ко мне прикрепят провода от прибора, который пищит, меняет цифры и мигает огоньками, и я буду смотреть на их танец, потому что приятно видеть все свои основные показатели на одном экране. Занавески будут шелестеть, носилки с дребезжанием проноситься мимо, голоса сплетаться в огромный шар звука, но все время, пока мы будем в машине «Скорой помощи», и все время, пока мы будем ждать врача в палате неотложки, продавец из маленького магазина не захочет крикнуть погромче. Ни разу.

Флоренс

Мисс Амброуз округлила глаза.

— Экскурсию?! — переспросила она.

Мы пробовали звонить в музыкальный магазин, но по телефону никто не отвечал. Я думала, может, он закрылся, но Джек сказал — вряд ли, раз контакты до сих пор в Интернете. А затем ни с того ни с сего вдруг предложил туда поехать.

— В Уитби? — не поверила я.

— Да. Это принесет нам огромную пользу. Когда вы в последний раз видели море?

Я пробовала вспомнить, но способность думать мне отказала.

— Не знаю, — призналась я. — Я уже смирилась, что больше его не увижу.

— Всем нужно бывать на море. — Джек кивнул на каминную полку, будто море было непосредственно по другую сторону камина и ожидало нас. — Это полезно для тела. Вы же помните, что мы здесь имеем право на отдых?

— Как так? — поразилась Элси.

— Тут-то собака и зарыта — в договоре есть примечание мелким шрифтом. — Джек вынул лист из кармана пиджака и ткнул в него дужкой очков. — Из нашей ежегодной оплаты идут отчисления в «рекреационный фонд».

— Что-то не припомню, когда мы в последний раз отдыхали, — хмыкнула я. — Если, конечно, не считать Джастина. Но отдых и развлечения — не совсем то, что ассоциируется у меня с аккордеоном.

— Вот именно. — Джек снова ткнул дужкой в бумагу.

Часом позже мы стояли у стола мисс Амброуз с Джеком во главе. Он решил, что среди нас он лучший по части убеждения.

— Экскурсию на несколько дней? — повторила мисс Амброуз.

Мы закивали.

— О, это исключается, — замахала она руками. — У некоторых из присутствующих все еще испытательный срок, и потом, вы себе не представляете, сколько будет бюрократии!

Бюрократия, крючкотворство — вечные предлоги мисс Биссель. Слушая нас, посторонний человек решил бы, что бюрократы и крючки заполонили «Вишневое дерево», как украшения елку, облепив двери и окна и удерживая нас на одном месте.

— Здоровье и безопасность — наши основные приоритеты, — слышали мы. — А тут такой риск!

Аргументы градом сыпались изо рта мисс Амброуз, но мы не сдавались. Нам во что бы то ни стало требовалось ее убедить.

Джек склонился над ее столом.

— В других домах престарелых подопечных вывозят на отдых. В других домах престарелых… — он взглянул на ножницы на столе, — находят способы отрезать все крючки.

— Вот как? — осеклась мисс Амброуз.

— Обитатели «Соснового приюта» поднимались на небоскреб — Лондонский Огурец. — Джек помолчал. — А «Кедровый дом» провел выходные в Марбелье. Это ведь рынок, и условия на нем диктует покупатель, мисс Амброуз.

Мисс Амброуз громко сглотнула.

— Ведь мы в любой момент можем потребовать проверки счетов, — продолжал Джек.

— Счетов?

Джек кивнул.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказала мисс Амброуз после секундной паузы.

— Ты свое лекарство взяла? Четыре часа по шоссе! — повернулась ко мне Элси.

Я вынула упаковку из сумки и выдавила одну таблетку из ее маленькой серебристой раковины.

— Ты же знаешь, у желудка свои законы.

Мисс Амброуз все-таки дала себя убедить и провела несколько раундов переговоров в своем кабинете, за которыми мы с замиранием сердца следили из общей гостиной: мисс Биссель металась за стеклянной перегородкой, заламывая руки; мисс Амброуз с силой оттолкнула кресло в угол комнаты.

Спустя сорок пять минут руки мисс Биссель немного унялись, и Джек сказал:

— По-моему, этот раунд остался за Амброуз.

Хэнди Саймон неосторожно сунулся в кабинет и сразу попытался ретироваться, но указательный палец мисс Биссель его вернул, и они уже втроем затеяли долгую дискуссию за стеклом. Мы не слышали, о чем шел разговор, но в конце концов мисс Биссель удалилась, перед этим долго простояв над фикусом в горшке и глядя на нас из-под сведенных бровей.

Через час мисс Амброуз приколола к доске объявление, приглашая желающих записываться на выездную экскурсию в Уитби: музей Дракулы, Уэст-Клифф и обед в ресторане. К трем часам потребовался второй листок. К четырем часам я начала собираться.

— Мы же не завтра едем! — увещевала меня Элси, глядя, как я скатываю пару носков и заталкиваю их в мои запасные туфли.

— Я боюсь что-нибудь забыть, — объяснила я.

— Я не дам тебе забыть, не волнуйся. Я позабочусь, чтобы у нас было все необходимое.

Элси коротко обняла меня, и я раскатала носки и снова надела их на ноги.

Прошла неделя, прежде чем мы поехали в Уитби. Неделя терзаний, нашел ли Ронни нотный лист и как он намерен поступить. Я ожидала немедленной реакции, но все было тихо. Ни ползвука. Затишье хуже всего, хотя, с другой стороны, только в тишине можно расслышать голос своего беспокойства. Было большим облегчением, когда наконец настала пятница. Я по-прежнему волновалась, но, по крайней мере, теперь я могла волноваться в новой географической точке.

Я много лет не была на экскурсиях, и прогресс меня немало порадовал: на спинке переднего кресла оказался карман, хотя, когда я туда заглянула, там был только пакет на случай тошноты.

— Сюда и журналы кладут, — подсказала Элси. Она знает, что я способна невесть чего напридумывать.

— Приличный шарабан, не правда ли? — Джек уселся в кресло у прохода, чтобы было где пристроить трость. На нем была всегдашняя серая куртка, потертая на локтях и без одной пуговицы. Элси просила меня не говорить ему об этом. — Весьма просторно. — Он приподнялся поглядеть назад, где сидела миссис Ханимен из четвертой квартиры. — Могло быть и хуже.

Водителя звали Эрик. Куда больше растительности на лице, чем на голове, словно волосы пытались сбежать с макушки. Фальшиво насвистывал и все время повторял «такая работа» безо всякой на то причины.

— Наша фирма «Сан-Вэллей Коучес» по праву гордится большим пространством для ног, — сообщил он, идя по автобусу с папкой в руках. — Ни одного случая тромбоза за шестнадцать лет. — Двигаясь по проходу, Эрик разглядывал наши икры — не иначе, искал тревожные симптомы. — Об этом написано в нашей брошюре.

Когда он прошел мимо, я громко сказала:

— И почему это сейчас каждая контора обзавелась своей брошюрой? — И шепотом добавила, обращаясь к Элси: — Боюсь, мой мочевой пузырь не выдержит до Йоркширских торфяных болот.

— А здесь есть туалет. — Она указала на хвост автобуса. — Только не зевай — похоже, сегодня это будет самое популярное место.

Миссис Ханимен уже ковыляла туда, а ведь мы еще и с парковки не выехали.

Ронни Батлер уселся последним. Он шел к автобусу спокойно и неторопливо, неся коричневый портплед. Сегодня на нем была другая фетровая шляпа — с маленьким пером, заткнутым за ленту. Элси шепнула, что он будто на охоту собрался. Я предпочла не комментировать. Поднявшись на последнюю ступеньку, он остановился.

— Странное время для поездки к морю, — обратился он к мисс Амброуз и мисс Биссель, сидевшим в первом ряду с бледным видом. Его взгляд немедленно отыскал нас и не отрывался, пока Ронни снимал шляпу и искал себе место.

— Немного ветрено, но мы решили, что «Вишневое дерево» проведет уик-энд на природе. — Мисс Амброуз обернулась и тоже смерила нас взглядом. — Как везде делают.

— А по какой причине… — Ронни уселся и положил пальто на колени, — вы выбрали Уитби?

— Историческое место, — вставил Джек. — Нет ничего более интригующего, чем прошлое, не правда ли?

Его голос чуть заметно дрогнул. Он держался за сиденье впереди, и я видела, как костяшки пальцев побелели.

Ронни отвернулся и уставился вперед.

— Такая работа, — сказал Эрик, заводя мотор.

Автострады очень скучны. Может, с их помощью и можно доехать быстрее, но в плане развлечения там делать нечего — один щебень. Элси задремала еще до того, как мы выехали на шоссе, а Джек был слишком занят своей книжечкой с судоку и автоматическим карандашом и не мог поддерживать беседу. Он где-то вычитал, что судоку предотвращают развитие деменции, и решал по шесть головоломок в день. Он попытался увлечь и меня, но я сказала, что от цифр я окончательно растеряюсь и если уж захочу тратить время, то скорее выберу кроссворды. Эрик за рулем насвистывал что-то себе под нос. Затылок Ронни не менял положения уже сорок пять минут — я не отрывала от него взгляд с самого отъезда из «Вишневого дерева». Не могу объяснить почему. Может, мне казалось, если пристально вглядываться, я пойму, что происходит у него в голове? Ронни сидел как каменный, зато все остальные ходили по автобусу и менялись местами. Не прекращался и марш до туалета под надзором мисс Амброуз. Скоро ей стало душно, и уже через час она обмахивалась пакетом для тех, кому дурно.

Джек закрыл свою книжечку.

— Что-то наш человечек притих, — заметил он. — Спорю, он недоумевает, что такое происходит.

— Зная Ронни, скорее предположу, что он затевает новый план. — Я отклонилась, пропуская мисс Ханимен к ее креслу.

Элси проснулась от голоса Джека.

— У него всегда наготове очередная пакость, — пожаловалась она.

— А он как-то связан с Йоркширом? — спросил Джек.

— Этого я не знаю. — Я поглядела на Элси, но она прильнула к стеклу, глядя на проезжающие машины.

— Мы ездили на каникулы в Уитби, — сказала я Джеку, — детьми. Но город я помню плохо. Может, вспомню, когда там окажусь.

Странно, иногда кажется, что все забыла, но воспоминания прячутся в голове, и порой достаточно запаха, слова или песни, а то и мелькнувшего в толпе лица, чтобы память мгновенно затопила меня, будто и не уходила никуда. Воспоминания ждут, нужно лишь придумать, как их выманить.

Я ничего не помнила, пока мы не проехали Пикеринг, оказавшись среди торфяников. Ветер волнами приминал цветущий вереск, напоминавший толстое фиолетовое одеяло. Торфяные пустоши ни на что не похожи: они выскоблены до основания и счастливы отсутствием украшений. Мне всегда служило утешением, что люди умеют видеть красоту в одиночестве. Вдалеке я разглядела туристов в яркой непромокающей одежде, пытавшихся вписаться в пейзаж, никому и никогда не принадлежавший.

Я тронула Элси за рукав:

— Помнишь, мы соревновались, кто первый увидит море?

Элси вытерла подбородок и поглядела в окно.

— Ты вечно побеждала, потому что ты выше ростом, — отозвалась она. — Но сегодня море первой увидела я. Смотри!

Действительно море — широкая прядь, нежившаяся на горизонте. Море играло с нами в прятки — автобус сворачивал и петлял на узкой дороге, пока мы не въехали на вершину холма, где аббатство, вырастая из праха, высилось до самого неба.

— Совсем как прежде, — выдохнула я.

— Как в нашем детстве, — подхватила Элси, выпрямившись на сиденье и вглядываясь в горизонт.

Мисс Амброуз как раз обходила автобус. Она наклонилась и поглядела в наше окно.

— И все останется таким еще долго после нас. Мы лишь пассажиры в этом мире.

— Вы в самом деле так считаете? — спросила я. — А вы не думаете, что каждый из нас оставляет какой-то след?

Мисс Амброуз указала на туристов, уже превратившихся в красные и желтые точки:

— Соблазнительно в это верить, но большинство из нас не оставит даже отпечатка ноги на земле.

Я отвернулась от окна и прикрыла глаза. И сразу услышала голос Элси.

— Она ошибается, чтоб ты знала, — прошептала подруга.

Мисс Амброуз выбрала маленькую гостиницу в Уэст-Клиффе. Автобус затормозил у «Королевского полумесяца» и выблевал нас на тротуар. Мы с Элси жили здесь, когда были детьми, — не в этой самой гостинице, но на этой улице. Конкретный отель я не вспомню — они же все одинаковые. Маленькие гостиницы и полупансионы, выкрашенные в кремовые и желтые цвета и названные в честь чего-нибудь морского, тянулись сплошным рядом, и у каждого на окнах маленькие таблички, приглашающие постояльцев. Казалось, гостиницы стоят вплотную друг к другу, образуя своего рода вторую улицу, и толпы людей, распиханных по номерам, слушают храп других постояльцев за тонкими перегородками. Не успели мы сойти на тротуар, как наша лужа престарелых, в основном о трех ногах, начала расползаться вширь. Хэнди Саймон достал свою папку, а мисс Амброуз замахала руками, будто мы были привязаны к ней невидимыми нитями и нас можно было притянуть обратно.

— Постарайтесь держаться вместе, — взывала она. — Не разбредайтесь, пожалуйста!

Но было поздно. Не успев осознать, что делаю, я оказалась на полдороге к набережной и музею капитана Кука. Полагаю, виной тому был восторг оказаться там, где я уже не надеялась побывать.

— Куда ты? — крикнула Элси.

— К китовой арке, — ответила я. — Хочу взглянуть, на месте ли она.

— Ну а где же ей еще быть, — отозвалась Элси.

Когда я оглянулась, мисс Амброуз стояла, закрыв лицо руками, а у мисс Биссель был такой вид, будто ей только что вручили приз в соревновании, которое она с самого начала рассчитывала выиграть.

Элси нагнала меня уже у самой китовой арки. Я смотрела, как под ней проходят люди с мороженым и колясками, у которых на ручках раскачиваются пакеты со всем необходимым на день. Люди сворачивали, чтобы непременно пройти под аркой, будто это волшебный проход в чудесный мир.

— Кости на месте, — кивнула я.

— Я тебе говорила, что здесь они и будут.

— Жалко, скажи? — обратилась я к ней. — Кита, я имею в виду.

Солнце вышло из-за облака. Элси прикрыла глаза ладонью:

— Ну, это уже часть истории, тоже своего рода воспоминание.

Мы свернули к скамейке. На другом берегу залива людская лента вилась по ступеням аббатства, скапливаясь у начала лестницы. Лодки прорезали стену пены, устремляясь в Северное море. Уитби расположен по берегам воронкообразного устья, его западная и восточная части глядят друг на друга через залив, и если смотреть на воду, можно увидеть отражение людей, ведущих такую же жизнь, но на противоположной стороне воды. А перед нами Клифф-стрит как на ладони: туристы, заполонившие тротуары и забросавшие траву мусором, уносили остатки осени, пока городок не подвел черту под курортным сезоном и не опустил жалюзи до весны. Люди шли мимо, кутаясь в свои разговоры; их слова подхватывал ветер и уносил к морю. Никто не обращал внимания, как две пожилые леди в застегнутых на все пуговицы пальто и нахлобученных шапках глазеют на мир, прекрасно справляющийся и без них.

— Теперь бы такого не разрешили, — сказала Элси. — Я про китобоев. Времена изменились.

Я ослабила шарф.

— Значит, мисс Амброуз ошибалась, и некоторые люди оставляют больше, чем отпечаток ноги, иначе из века в век все оставалось бы прежним.

— Конечно.

Мы просидели всего несколько минут, но морской воздух уже разогнал часть страхов, краски стали ярче, смех слышался явственнее, и мои губы складывались в улыбку куда легче.

Элси наблюдала за мной.

— А ты любишь Уитби, — заметила она.

— Ты же знаешь, он напоминает мне о детстве и каникулах — о том, что я забыла.

— Помнишь, как в последний день мы искали, что купить? — начала Элси. — Чтобы деньги обратно домой не везти!

Я засмеялась:

— По традиции. Прощались с морем и брали что-то на память в доказательство, что мы здесь побывали. Хоть гальку с пляжа, да увозили.

Я еще смеялась, когда почувствовала, как прошлое змеей вползает мне в голову. Оно украло яркие краски и запах моря и звук голосов. Странно, как неожиданно это происходит. Словно прошлое и настоящее существуют параллельно, и стоит отвлечься, как проваливаешься в щель между ними.

— Детский плач.

Видно было, что Элси прислушивается, стараясь что-нибудь уловить сквозь гул разговоров вокруг и крики чаек над заливом.

— Не слышу, — ответила она наконец.

— Не сейчас, а тогда, в последний день. Плакал ребенок.

— А-а, — вспомнила Элси. — Да, плакал.

— А мы прошли мимо, решили, что кто-то другой поможет, — сбивчиво продолжала я. — Мы ничего не сделали!

— Что ты!

— Он утонул, сорвался с парапета в залив! Это было во всех газетах, разве ты не помнишь? Говорю тебе, это был маленький мальчик, которому мы не помогли!

Когда я огляделась, вокруг все смотрели на нас.

— Флоренс, тебе надо успокоиться. Слушай меня.

— Почему мы ничего не сделали? — дрожащими руками я начала складывать шарф на коленях. — Почему мы прошли мимо и не остановились?

— Да остановились мы! И втроем ждали на лестнице, пока не прибежала его мамаша. Мы даже потратили всю мелочь ему на мороженое!

Я перестала теребить шарф:

— Мы так и сделали?

— Да! — подтвердила Элси. — Его звали Фрэнки, разве ты не помнишь? — Я покачала головой. — У него были удивительно голубые глаза, вот такого цвета, — она показала на мой шарф. — Из-за этого мы с опозданием выехали домой. Твоя мама очень сердилась, но когда мы объяснили, что случилось, расцеловала нас в макушки.

Я почувствовала на своем лице улыбку.

— Расцеловала?

Элси кивнула.

— Знаешь, а ведь я до сих пор тоскую по ней, — прошептала я. — Хотя и понимаю, что уже все сроки вышли, сколько времени утекло…

— Мы добирались до дому целую вечность, потому что часом раньше возле Йорка произошла крупная авария.

Элси ждала, высматривая, найдут ли мои глаза это воспоминание, но иногда у меня просто нет сил искать.

— Вспоминай, Фло! Это важно. Очень важно.

— Почему?

Она взяла меня за руку:

— Просто важно, и все.

Когда мы поднялись уходить, я оглянулась на скамью. К спинке была привинчена табличка «В память Артура и Клариссы, любивших это место». Таких скамеек с маленькими медными табличками множество по всему Уэст-Клиффу: целые ряды людей, которых сделали незабвенными, будут глядеть на море до скончания времен.

— Знаешь, а я бы очень хотела… скамью, — задумчиво сказала я.

— Да зачем тебе, черт побери, такая скамейка?

— В память, что я здесь была.

— О Флоренс, на самом деле все, что тебе нужно, — напрячь память. — Элси взяла меня под руку, и мы пошли к гостинице мимо мини-гольфа и киосков с мороженым, мимо разговоров и колясок, мимо выходного дня других людей.

На ходу я повернулась к Элси:

— Спасибо.

— За что же?

Я улыбнулась:

— Ты напомнила, как мама поцеловала нас в макушки. Это воспоминание я потеряла, а ты нашла и вернула мне.

Это второе, что вам нужно знать об Элси.

Она всегда знает, что сказать, чтобы мне стало хорошо.

Гостиничный номер оказался более-менее, хотя пол в ванной не мешало перемыть, а на карнизе для штор лежал тонкий слой пыли. Насчет ковра не знаю — такой пестрый, на нем любые пятна незаметны. Мы с Элси поселились в одном номере, так нам показалось разумным. Кроме того, я немного боялась, что ночью растеряюсь и не смогу отыскать туалет.

Я стояла в дверях, поставив носки туфель на тоненький серебристый порожек.

— Ронни же сюда не заберется? — спросила я. — Тут безопасно?

— Конечно безопасно. — Элси подошла к окну. — Второй этаж. Посмотри, дверь запирается изнутри. Никто не войдет.

— А где унитаз?

— Вот здесь. Тут совмещенный туалет.

Я поколебалась.

— Только для нас! — сказала Элси, и мы десять минут восторгались, как прекрасно иметь свой туалет.

В номере стояли односпальные кровати, накрытые блестящими розовыми покрывалами. Удобно, но не как дома. Матрац оставлял желать лучшего — пружинный, в середине продавленный, и смутное ощущение статического электричества каждый раз, как повернешься. Элси уступила мне кровать у окна — она знает, что я люблю смотреть на чаек. Над письменным столом висело объявление для постояльцев с просьбой ничего из номера не забирать.

Я прочла его вслух.

— Я никогда ничего не присваивала! — возмутилась я.

К тому же непонятно, что тут можно украсть. Над кроватью картина с зеброй, на подоконнике цветочный горшок с собакой, но, положа руку на сердце, я бы сама приплатила, чтобы их унесли. Я начала распаковывать вещи. Элси отговаривала, напоминая, что мы здесь на две ночи, но я люблю везде устраиваться с комфортом.

— Мне вот нужно нечто большее, чем тюбик «Полигрипа»[15] в пластиковой кружке, чтобы чувствовать себя как дома, — заметила Элси, но мешать мне не стала.

Мисс Амброуз просила нас в три часа собраться у стойки администратора. Мы спустились в пять минут четвертого, но половины наших еще не было. Ронни, разумеется, уже торчал там, прислонившись к тумбочке с телефоном, и трепался с миссис Ханимен. Хэнди Саймон, стоя на маленьком бархатном пуфе с папкой в руках, все время сбивался со счета и начинал заново. Мисс Биссель отлеживалась с очередной болью в желудке. Едва заметив Ронни, я взяла Элси за руку. Джек появился через несколько минут. Мисс Амброуз захлопала в ладоши и прокашлялась, после чего начала выманивать стариков из холла с телевизором.

— Телевизор мы можем смотреть и в «Вишневом дереве», зачем же было ехать четыре часа по шоссе? — Она коротко засмеялась, но никто ее не поддержал.

Мы прослушали информацию, что делать в случае пожара или если у кого-нибудь аллергия на глютен. Я начала задавать вопрос, но Элси приложила палец к губам, и я отложила это на потом. Мисс Амброуз рассказала, во сколько закрывается вход в гостиницу и как попросить лекарство, и раздала всем маршрут экскурсии, которым Джек протер очки, а я, по-моему, положила в цветочный горшок — для надежности.

— А сейчас мы отправляемся в гости к призракам! — громко объявила мисс Амброуз.

Мы все уставились на нее.

— Призраки здесь очень популярны, — пояснила она. — Уитби ими буквально кишит.

Гид по имени Барри носил шляпу-котелок и отличался драматическими жестами. Да и вообще он был ходячая мелодрама: держал в руках трость с серебряным набалдашником и поднимал ее над головой, когда вел нас по улице. Джек передразнивал его своей палкой, пока мисс Амброуз не отчитала его возле армейско-морского клуба. В одном она, впрочем, не ошиблась: Уитби полон призраков. Тут тебе и дамы в кринолинах, бросившиеся со скал, и разбившиеся дилижансы, и бесчисленные женщины с горящими волосами, бегущие по мощеным дворам. Мы стояли на углу, слушая рассказ о мяукавшей кошке, но я то и дело отвлекалась, стараясь следить за Ронни. Он не желал стоять на месте и шлялся вокруг, поэтому приходилось крутиться и проверять, где он. Из-за этого мне несколько раз пришлось просить Барри повторить. Элси шепнула, что перескажет мне позже, но я возразила — какой смысл идти в гости к призракам, если тебе все объяснят потом?

Когда мы вышли на центральную улицу, Джек подтолкнул меня локтем и кивнул через дорогу:

— Вот ваш музыкальный магазин.

Барри очень театрально рассказывал о местном вампире, поэтому мы перешли улицу незамеченными. Я ожидала большего — в реальности «Джордж Гибсон и сын» довольно сильно отличался от фотографии в компьютере. Стиснутый между благотворительным магазином и риелторской конторой, он имел такой вид, будто кто-то притащил его из прошлого и забыл вернуть обратно. Витрина была уставлена кларнетами и тромбонами, огромные саксофоны тянулись к потолку, полированные изгибы скрипок ждали, когда на гриф натянут струны, а ряд гитар изнывал от желания быть настроенными. А еще там были инструменты, названия которых я не знала.

— Смотрите, сколько нот, — восхитился Джек.

Листов в витрине было гораздо больше, чем на фотографии в Интернете: они свисали со шнура, выглядывали из-за скрипичных футляров и образовывали на полу озерцо трелей. Посреди песен из прошлого, ожидавших шанса снова зазвучать, с танцпола военной поры на нас глядел Эл Боулли.

— «Полночь, звезды и ты», — прочла я. — Ну конечно!

— Вон еще он, — Джек указал на другой край. — «Спокойной ночи, милая».

— Папа пел каждый вечер, — вспомнила я. — «Спокойной ночи, милая, я пригляжу за тобой», а я допевала следующую строчку: «Сон прогонит печаль». — Я поглядела на Элси: — Если б так…

— Давайте зайдем. — Джек взялся за ручку двери.

— Как, сейчас? — Я оглянулась. Экскурсия с призраками успела убрести немного дальше по улице. Барри указывал на церковный шпиль, и все смотрели вверх с приоткрытыми ртами.

— А нас не хватятся? — заволновалась Элси.

— Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, — напомнил Джек.

Я взяла его под руку:

— Золотые слова.

Хэнди Саймон

Хэнди Саймон не любил призраков — он не понимал, какой в них смысл. Его родители твердо верили в духов — с тех самых пор, как в одну из суббот сходили к женщине-медиуму, принимавшей в здании ратуши, и она заявила, что дух покойника по имени Джон пытается найти с ними контакт.

— Это наверняка двоюродный брат твоего деда, — решила мать Хэнди Саймона.

— Двоюродный племянник, — поправил отец. Как ни пытался Саймон урезонить родителей, они ничего не желали слушать. Медиум сказала, что мертвые обожают напоминать о себе и оставляют по всему дому всякие перышки, листья и мелкую гальку.

— Можно услышать странные звуки: звонки, музыка играет, — пересказывала мать. — А иногда даже запахи появляются.

Саймон вздохнул:

— Но для чего им все это?

— Это такой способ общения. — И мать полной грудью втянула воздух. С тех пор она принюхивалась по нескольку раз в день на случай, что рядом стоит дух умершего, желающий ей что-то передать.

— Зачем? — приставал Саймон. — Они что, не могли высказаться, пока были живы?

— Все не так просто, Саймон. Тебе кажется, что впереди бесконечность и ты успеешь наговориться, а после смерти спохватываешься — то позабыл, это не успел…

— Неужели это так важно? — упирался Саймон.

— Для живых — да, — отрезала мать. — Это может совершенно изменить нашу жизнь.

После смерти матери отец увидел на парковке у супермаркета пустой пакет из-под чипсов.

— С сыром и луком, любимые чипсы твоей матери. — Он указал на пакет. — Это Барбара просит нас жить дальше своей жизнью.

Саймон поглядел на церковный шпиль. Барри рассказывал что-то о ведьме. Кое-кто из участников обмахивался листками с маршрутом экскурсии. Мисс Амброуз тоже глядела вверх, покусывая нижнюю губу.

— Вы верите в привидения? — обратился к ней Саймон.

Она не ответила, но через несколько минут сказала:

— Я ни в чем не уверена.

Он рассказал ей о перьях и гальке и о пакете из-под чипсов.

— А хорошо бы в это верить, правда? — спросила она. — Приятно думать, что ты можешь влиять на события даже из могилы.

— Наверное. — Саймон перестал глядеть на колокольню: закружилась голова. — Правда, я не считаю себя настолько важной птицей, чтобы на что-то влиять даже при жизни, не говоря уже о том времени, когда я умру и меня закопают.

— Как и все мы, если задуматься. — Из какого-то кабачка вывалилась целая толпа, и улица наполнилась запахом светлого пива и залихватским уханьем. — Большинство из нас лишь второстепенные персонажи. Мы заполняем место между теми немногими, кому довелось оставить свой след.

— Как кто, например?

— Ну, не знаю.

Компания скрылась за дверью другого заведения, и на мгновение на Саймона пахнуло теплом субботнего паба.

— Политики, мировые лидеры, папа римский? — предложила мисс Амброуз.

— Боюсь, если мы начнем сравнивать себя с папой римским, любой малость недотянет.

— Тогда ваш отец, — нашлась начальница. — Ведь сколько людей спас! Вот он оставил свой след.

— Но он до конца дней вспоминал о той единственной жизни, которую ему спасти не удалось.

— Такова человеческая натура. — Мисс Амброуз туже затянула пояс пальто. — Мы тоскуем о следах, которые не оставили, об упущенных возможностях, пока не спросим себя — а какой в этом смысл вообще?

Саймон понял, что она говорит уже не с ним, а сама с собой. Барри поднял трость и пошел вверх по холму к парковым воротам, где, как он обещал, экскурсанты услышат леденящую кровь историю и потом не сомкнут глаз до утра. Как выяснилось позже, он оказался прав, правда, сна все лишились по причине, не имевшей ничего общего с потусторонними сущностями.

— Поэтому нам хочется верить в призраков, — продолжала мисс Амброуз, шагая за гидом. — Это вселяет надежду, что у нас еще будет шанс отличиться.

— Или хоть посылать живым пакеты из-под чипсов в знак того, что мы о них думаем.

Мисс Амброуз повернулась к Саймону:

— А что бы вы послали?

— В каком смысле?

— Ну, чтобы дать кому-то понять со всей очевидностью, что это вы хотите пообщаться?

Хэнди Саймон думал над этим весь вечер. Он думал об этом остаток экскурсии, на протяжении всей развернувшейся потом драмы и даже ложась спать. Но так ничего и не придумал.

Флоренс

Колокольчик над дверью возвестил о нашем появлении. Это был единственный звук в помещении, наполненный тысячами нот, ожидающих возможности зазвучать. Среди этой особой тишины я решилась вздохнуть. Прилавок сверкал, полированные шкафы и стекла блестели, но все равно в магазине густо пахло пылью. Должно быть, она оседала на нотные листы и задерживалась в изгибах скрипок, потому что пахло так, будто прошлое нашло здесь надежное убежище и никому от него уже не избавиться.

Приподняв брови, я обратилась к Джеку:

— Довольно старомодно, не правда ли?

Я говорила шепотом, казалось неприличным вторгаться в эту тишину. Обстановка напоминала читальный зал, только словами были мелодии, а рассказы превратились в песни.

Мы смотрели на стену с фотографиями, а на нас смотрело прошлое. Черно-белые танцзалы, сотни фокстротов, навсегда остановленные объективом фотокамеры, эстрады, переполненные музыкантами, деревянные полы, ломящиеся от танцующих. Здесь были и дирижеры джаз-оркестров с занесенной палочкой, и певцы, прильнувшие к хромированным микрофонам.

— История, — сказала я. — Вон еще целые пачки. — Я указала на коробки под прилавком, где сотни фотографий, завернутые в целлофан, ждали своей очереди.

— А вдруг и мы где-нибудь есть? — загорелась Элси.

— Вряд ли, — усомнилась я. — Мы всегда были недостаточно нарядны, несмотря на все старания Гвен.

Джек подошел ближе к фотографиям.

— Снова Эл Боулли, — указал он на верхний ряд. — Везде успевал, получается?

— Клактон-он-Си, 1939 год, — послышалось из глубины магазина.

Я даже вздрогнула. Когда мы обернулись, в углу стоял человек и пристально смотрел на нас из-за тубы.

— Эла Боулли называли первой поп-звездой Британии. — Хозяин магазина вышел на свет. Невысокий, пухлый, усики в ниточку, настолько тонкие, что я не поняла, зачем он их вообще отращивает. — В свое время был предметом всеобщего обожания.

— Я помню его гибель, — закивала Элси. — Все были вне себя от горя.

— Война забрала слишком многих и слишком рано. — Хозяин молитвенно сложил ладони. — Хотя трагедия с Боулли еще болезненнее, учитывая обстоятельства.

Джек крутанул трость:

— А что произошло?

Хозяин магазина рассказал, как Эл Боулли читал в кровати и, когда зазвучала сирена воздушной тревоги, решил остаться с книгой в спальне, не спускаться в бомбоубежище.

— Его нашли после отбоя. На теле ни царапины, скончался от тяжелой контузии.

— От этих кадров тянет вернуться в прошлое, — призналась я, — и убедить Эла Боулли спуститься в убежище. Объяснить, что у него впереди будут еще тысячи книг, если он переменит решение.

Мы смотрели на фотографию.

— Маленькие решения, — сказал Джек. — Именно маленькие решения кардинально меняют жизнь.

Хозяин магазина кашлянул и разжал руки.

— А вас интересовал именно Эл Боулли?

Я оглядела магазин.

— Да, — ответила я. — Нет. Честно говоря, я не знаю.

Человек сжал губы, усики встопорщились на верхней губе.

— Не знаете?

Джек выступил вперед:

— Мы ищем человека по имени Габриэль Прайс и считаем, что он может быть как-то связан с вашим магазином или Элом Боулли. Или, может, он никак не связан, и мы лаем не на то дерево?

Человек улыбнулся, и усики снова разгладились.

— Габриэль Прайс! Отчего же не на то дерево? Очень даже на то, если хотите знать мое мнение.

Хэнди Саймон

Парковые ворота явно были гвоздем программы Барри: он начал историю об отрубленной руке, размахивая тростью и завывая на разные голоса. На улице поднялся ветер, и Саймон поймал себя на мысли, что лучше бы оказаться сейчас в теплом отеле с бокалом мятного ликера. Судя по всему, так думал не только он: группа экскурсантов начала истончаться. Пара старух отстали, задержавшись у витрины обувного магазина, кто-то убрел к краю дороги и изучал расписание автобусов.

— Нельзя ли нам всем держаться вместе? — крикнула мисс Амброуз на всю улицу, но ее слова потонули в шуме, вылетавшем через открывшуюся дверь паба. Она повернулась к Саймону: — Не пора ли их пересчитать?

Саймон глубоко вздохнул и вынул папку из рюкзака. В отсутствие мисс Биссель он надеялся на несколько часов забыть о пересчете голов, но влияние мисс Биссель оказалось более стойким, чем сама мисс Биссель. Иногда было даже легче, если она присутствовала лично.

Когда Саймон закончил, мисс Амброуз взяла у него папку и просмотрела имена.

— Полагаю, Флоренс опять во что-то впуталась?

— Наверное, заседает в общественном туалете, — сказал Саймон. — Или задержались у витрины благотворительного магазина. Или они ушли вперед.

Мисс Амброуз шагнула на дорогу оглядеться.

— Осторожнее! — Габриэль Прайс отдернул ее за локоть от мчавшегося мопеда. — Нужно быть осторожнее, мисс Амброуз. Мог произойти пренеприятнейший инцидент.

— Мистер Прайс. — Она подняла на него глаза, украдкой пытаясь отдышаться. — Я только проверить… Мы, кажется, потеряли Флоренс и ее друзей.

Габриэль Прайс поднял сумку мисс Амброуз, упавшую в канаву, и протянул хозяйке.

— Мне кажется, вы найдете их в музыкальном магазине.

— А я не знал, что мисс Клэйборн любит музыку, — удивился Саймон.

Габриэль Прайс улыбнулся:

— Вот по этому поводу ничего не могу сказать.

— Мне бы хотелось, чтобы все держались кучно. — Мисс Амброуз наконец восстановила дыхание. — Я ожидала более ответственного поведения хотя бы от миссис Ханимен, обычно она такая покладистая.

— Миссис Ханимен?

— Да. Она ведь с ними? Ее мы тоже не можем найти.

— Вряд ли они вместе, — озабоченно сказал Прайс. — Я не видел миссис Ханимен с самого Уэст-Клиффа.

Саймон почувствовал, как под ложечкой засосало от нехорошего предчувствия.

Флоренс

— Музыкант? — ахнули мы хором и замерли в ожидании вердикта. Джек сжал ручку трости, а мои руки сами нашли пояс пальто.

— О да! К тому же уроженец Уитби. — Наш собеседник с тонкими усиками зарылся в коробки с фотографиями по самые плечи. Его голос доносился из-под прилавка. — Бродячий музыкант. Переходил из группы в группу — их после войны много было.

— Почему? — спросила Элси у макушки владельца магазина, перегнувшись через прилавок.

— Война многих согнала с насиженных мест. Люди чувствовали себя ничем не связанными, свободными. — Владелец магазина вынырнул из-под прилавка с коробкой обернутых пленкой фотографий. — Кочевали от работы к работе, с места на место, пытаясь решить, кто они, в новых условиях…

— Современные менестрели, — кивнул Джек.

— Можно и так сказать. — Хозяин магазина перебирал фотографии. — Только скорее барабанщики, чем цимбалисты. Впрочем, Габриэль Прайс был пианистом.

Я перестала крутить пояс.

— Я однажды видела пианиста в ратуше. Помню, глаз не могла оторвать от его рук на клавишах. У него на мизинце было кольцо, очень тонкое, необычное, мужчины таких не носят. — Я замолчала, не решаясь спросить: «А Габриэль Прайс носил кольцо?» Иногда мысли могут увести в такие дебри, что трудно найти дорогу обратно.

Человек вынул фотографии из целлофанового пакета и разложил на прилавке.

— Давайте посмотрим, — предложил он.

Хэнди Саймон

Они обегали весь Уэст-Клифф — от арки из китовых ребер до того места, где исчезла тропа, ведущая по берегу до деревушки Сандсенд, но миссис Ханимен пропала бесследно. Барри вызвался удерживать вместе остальных, но у него закончились истории о призраках. Он повел стариков к китовой арке, где они без воодушевления пропели три куплета национального гимна. Мисс Амброуз позвонила мисс Биссель. Мисс Биссель появилась у памятника капитану Куку, прижимая к груди Библию.

— Я уверена, миссис Ханимен где-то здесь, — твердила мисс Амброуз, но на ее лице отнюдь не отражалось уверенности: вена на шее билась в такт ругани мисс Биссель, и Саймон видел морщины, прорезавшие ее лоб, хотя и стоял далеко.

Одна из старух из «Вишневого дерева» вспомнила, как миссис Ханимен заходила в общественные «удобства», но не видела, чтобы она оттуда вышла. Саймону велели проверить туалет на случай, если нужно взломать дверь кабинки.

— Это же дамская уборная. — Саймон встал у входа, скрестив руки на груди. — А я не дама!

В конце концов мисс Амброуз согласилась пойти с ним. Они несколько секунд смотрели на три пустые кабинки, вдыхая запах песка и мокрого бетона.

— Куда ж она подевалась-то? — Саймон толкнул дверь в одну из кабин, хотя и так было видно, что за ней никого нет. — Люди просто так не исчезают.

— Она сюда вошла, но не вышла, — размышляла мисс Амброуз. — Вход здесь только один. В голове не укладывается, куда она могла деться!

Они оглядели маленькие оконца, украшенные паутиной с такой коллекцией мотыльков, что любой энтомолог раздулся бы от гордости.

Саймон уперся руками в бока и набрал полную грудь влажного, пахнущего песком воздуха.

— Двести пятьдесят тысяч людей пропадает ежегодно, — начал он. — Это как если бы все население Плимута исчезало каждые двенадцать месяцев.

— Саймон, мне эта информация не кажется полезной…

— Семьдесят четыре процента находятся в течение двадцати четырех часов…

— Ну, это обнадеживает.

— …и лишь один процент находят мертвыми.

Через крошечные окна было слышно, как Северное море бросается на скалы.

— Пожалуй, надо звонить в полицию, — проговорила мисс Амброуз.

Флоренс

Мы жадно разглядывали фотографию.

Мы знали, что это не может быть Ронни, и все равно для нас стало шоком увидеть полнейшего незнакомца. Габриэль Прайс оказался не таким, как я ожидала. Наверное, я искала сходство с Ронни Батлером, что-нибудь, к чему прицепиться и невзлюбить, но у человека с фотографии были добрые глаза и мягкая улыбка. Его руки лежали на клавишах фортепиано, и глядел он прямо в камеру, будто ожидал нашего приезда. Он был худой, постарше Ронни и, хотя лично я его не знала, производил впечатление человека, которому можно доверять.

— Это не Ронни, — сказала я.

— Нет, — выдохнул Джек. — Но мы и не ожидали его увидеть, правда?

— Я надеялась, что они хотя бы похожи будут… Вот нелепость, надеяться, что ты и впрямь теряешь рассудок! — проворчала я. — Однако кольцо у него есть, смотрите! Я же вам говорила, я помню! Я только забыла, что за человек был тогда с кольцом!

— В самом деле, очень необычное, — согласилась Элси. Мы нагнулись к самой фотографии, но изображение стало расплывчатым, зернистым.

Я была невероятно довольна собой.

— Может, оно принадлежало его жене? — предположил Джек. — Возил с собой как память, пока разъезжал по городам и весям.

— О, по-моему, жены у него не было. — Владелец магазина начал перебирать другие фотографии и складывать обратно в коробку. — Семьей он не обзавелся. По крайней мере, я ни о каких родственниках не знаю, а я в последнее время плотно занимался исследованиями на эту тему. Вы не первые, кто о нем спрашивает.

Джек прищурился:

— Вот как?

— О да. Есть еще джентльмен, который звонил несколько недель назад. Он хотел купить все ноты, принадлежавшие Габриэлю Прайсу, и показался мне очень заинтересованным.

— Еще бы, — процедил Джек.

— Правда, нам нечего было ему предложить. — Маленькие усики печально изогнулись по краям.

Я услышала, как Элси вздохнула.

— А эта фотография, — Джек постучал по прилавку пальцем, — продается?

Усики немного воспряли и еле заметно затанцевали на верхней губе.

— Ох и торгуетесь же вы, — похвалила я, когда мы вышли на тротуар. — Я-то думала, он заломит целое состояние!

— Пятнадцать фунтов не так и дешево. — Джек прижимал локтем бумажный пакет. — Но могло быть и хуже, а фотография может оказаться полезной.

Остановившись у кромки тротуара, мы оглядели улицу.

— Куда все запропастились, черт их дери? — удивился Джек.

Мы прошли до самых ворот парка, встретив девичник и еще одну экскурсию по призрачным местам. Пару минут мы слушали в недоумении, пока не сообразили, что гид говорит по-китайски. Барри и его котелка нигде не было видно. Когда Джек сверился с программой экскурсии, оказалось, что в эту самую минуту нам полагалось наслаждаться легким ужином и музыкальными записями в комнате отдыха для постояльцев. Мы пошли через Уэст-Клифф, чтобы полюбоваться закатом над морем, и наткнулись на мисс Амброуз и Хэнди Саймона, которые возле женского туалета обсуждали статистику.

— Вот они! — заорала мисс Амброуз. Какая-то семья в непромокаемых ветровках обернулась и уставилась на нас. — А я-то гадала, когда вы явитесь!

И хотя глаза Джека были мутноваты от старости, руки дрожали непрерывным старческим тремором, голос его звучал твердо.

— Мы на отдыхе, — сказал он очень тихо. — Мы отдыхаем и развлекаемся.

— Мы вас по всему городу ищем! Нужно же соблюдать правила, нормы какие-то! — бушевала мисс Амброуз. — Мы не можем допустить, чтобы наши подопечные разбредались по всему городу!

Хэнди Саймон, стоявший за ней, отвернулся.

Джек не сводил взгляда с мисс Амброуз.

— Мы отдыхали, — повторил он.

Лицо мисс Амброуз залила алая волна.

— А мы беспокоились, — сказала она, — особенно за миссис Ханимен. — Она поглядела через плечо Джека. — Где она?

Джек нахмурился:

— Ее с нами не было. Разве она не с вами?

Лицо мисс Амброуз мгновенно стало из красного белым, а Хэнди Саймон начал искать в своем мобильном телефон ближайшего отделения полиции.

21:46

Не помню, когда я в последний раз ела. На похоронах я ни к чему не притронулась, я не умею есть маленькие кусочки какой-то ерунды на бумажной тарелке. И я не помню, когда в последний раз что-нибудь пила. Без еды можно прожить несколько недель, я читала об этом в журнале. Вспомните несчастных заключенных, морящих себя голодом, потому что их никто не хочет слушать! Но я точно знаю, что пить нужно обязательно. Саймон бы это подтвердил. Вот! Я вспомнила его имя!

Иногда помню, а иногда нет. Порой я говорю умные вещи, а в другие разы ерунду. В голове все кажется правильным, но стоит произнести фразу вслух, попадаешь впросак. Я понимаю по взглядам людей, когда говорю что-то не то, но, хоть убей, не могу предсказать заранее.

С Эйлин Эверест я, оказывается, ошиблась. Мы возвращались с баржи Сирила, когда я сказала:

— Бедняжка Эйлин Эверест, я часто о ней думаю…

И почувствовала на себе взгляд Элси:

— Почему вдруг она бедняжка?

— Ну как же, погибнуть под колесами, не узнать настоящей жизни…

Поглядев на Элси, я поняла, что сказала не то.

— В Лландидно, — добавила я.

— Флоренс, она не ездила ни в какое Лландидно! Если мисс Амброуз услышит, что ты несешь, ты и договорить не успеешь!

— А куда же она тогда поехала? — растерялась я.

Элси неожиданно улыбнулась:

— В Уитби, разве ты не помнишь?

Ничего я не помню, кроме той сцены, когда мы стояли с мамами на ступенях ратуши и смотрели вверх на большие часы.

— Да? — переспросила я.

— Снова уловила длинную секунду, Флоренс, ты же посоветовав им перебраться в Уитби. Эйлин Эверест в итоге так и не поехала в Лландидно. Ты ее удержала.

Флоренс

Полицейский поднял руку. Оптимист, три раза это уже не помогло и вряд ли подействует сейчас.

— Нельзя ли всем быть чуть потише? — попросил он. — Мы стараемся найти возможность поговорить с каждым отдельно!

Но вторая половина его фразы потонула в соревновании по крику между двумя старухами, выяснявшими, кто выше по званию — старший инспектор или суперинтендант.

— Может, нам расположиться в одном из номеров? — предложила мисс Амброуз.

Владелицу гостиницы звали Гейл. Гейл через «е». Представляясь, она всякий раз объясняла, как пишется ее имя, хотя еще никто не кинулся его записывать. Она явственно фыркнула:

— Что, еще один?

Мисс Биссель упала в обморок у китовой арки, ее отнесли в кухню и оставили в компании сержанта полиции и бутыли бренди.

— Может, в холл с телевизором? — рискнула мисс Амброуз.

— Исключено, сегодня вторник, — довольно таинственно отказала Гейл, но пояснять не стала. — Так и быть, можете воспользоваться комнатой для персонала, только к восьми потрудитесь закончить. У меня новая смена придет, и мне тоже нужно переодеться.

Мы сидели в ряд, ожидая своей очереди. Обстановка комнаты отдыха персонала к отдыху не располагала: стулья были деревянные и разномастные, некоторые явно сбежали из столовой и стремились доказать свою полезность даже на клею и скотче. Входили люди, не обращая на нас внимания, хлопали дверцами шкафов и поворачивали ключи, надевали форменную одежду и превращались в кого-то еще. Я барабанила ногами, чтобы скоротать время, но Элси посмотрела на меня в упор, и я начала постукивать пальцами по вчерашнему меню.

— Как думаете, где может быть Ронни? — повторяла я. — Кто-то должен за ним следить!

— Снаружи, у гостиницы. — Джек кивнул на входную дверь. — Он будет держаться на виду, вместе с остальными. Ему не с руки пакостить, когда вокруг столько полиции.

— Почему бы нам не сыграть в игру? — предложила Элси. — Возьмем вон ту полку!

Я посмотрела на полку.

— Часы, открытки, засыхающий цветок. — Я поколебалась. — Свечка?

— Больше, — сказала Элси.

— Подсвечник?

— Молодец!

— Профессор Плам с подсвечником в зимнем саду, — выпалила я и удивилась: — Слушай, а почему я это сейчас сказала?

— Это из настольной игры. Ты иногда играешь в нее в общей гостиной после недолгих уговоров.

— Да? Не помню. Куда, по-твоему, подевалась миссис Ханимен?

Элси задумалась:

— Может, просто заблудилась, убрела куда-то. Такое бывает.

— Она вернется, — вмешался Джек. — Вот увидите.

Я подобной уверенности не разделяла. Старики пропадают постоянно, а мы, мимолетно посочувствовав, переворачиваем газетный лист. Возвращаются ли потерявшиеся домой? Не знаю. Элси заметила, что надо бы полить растение на полке, и я ухватилась за эту мысль. Порой нужно сосредоточиться на маленькой проблеме, чтобы не давать себе изводиться из-за большой.

Джек повернулся на стуле и в шестой раз посмотрел на дверь.

— От этого дело не пойдет быстрее, — напомнила Элси.

— Полицейский допрос — самое интересное событие за много лет, — добавила я. — Люди не сдадутся без борьбы.

— Не понимаю, для чего им вообще нас допрашивать, — повернулся к нам Джек. — Нас там даже не было, мы ходили в музыкальный магазин!

— Ну, это пока не спросят о причине, для чего нам понадобилось в музыкальный магазин…

— Думаешь, им будет интересно? — загорелась Элси.

— Это свободная страна, — пожал плечами Джек.

В этот момент дверь в комнату для персонала открылась, и полицейский проводил последнего допрошенного, который все еще договаривал:

— …и вот для чего я плачу свои налоги!

Полицейский кивал, загораживая проход обратно в кабинет своими широкими плечами. Джек с трудом поднялся на ноги.

— Я следующий, — вызвался он.

Но Хэнди Саймон опередил нас и скрылся в кабинете.

— Ну, знаете, — только и сказал Джек, глядя на закрывшуюся дверь.

Я прищурилась на полку на стене напротив:

— Пожалуй, полью-ка я этот цветок.

Хэнди Саймон

Хэнди Саймон недолюбливал полицию. Однажды его остановили, потому что он ехал с включенными стоп-сигналами, и Саймон еще три дня приходил в себя. На него действовала не полицейская форма — он привык к отцовской, а опасение, что его примут за кого-то другого. Саймон считал себя похожим на фотороботы из сводки криминальных новостей. У него лицо такое — стандартное. В зеркале Саймон ничего такого не замечал, но люди-то видят, поэтому всякий раз, заслышав громкий хлопок, он торопился взглянуть на часы и запоминал, чем был занят в эту минуту, на случай, если это был выстрел и теперь его посадят в одну камеру с татуировщиком по имени Дэрил.

Полицейский за письменным столом улыбнулся. Почему, Саймон не понял: не то из желания ободрить, не то обрадовавшись неожиданному узнаванию.

— Прежде всего давайте уточним некоторые детали. — Полицейский занес ручку над бумагой.

Как можно четче Саймон подтвердил свое имя и адрес, даже повторил пару раз — для верности.

— Сколько вы работаете в «Вишневом дереве»?

— Чуть больше пяти лет. Пять лет, два месяца и пятнадцать дней.

Полицейский поднял голову и снова улыбнулся. Улыбка была неожиданной и совершенно сбивающей с толку.

— Пять лет? Должно быть, вам нравится ваша работа?

Явный подвох. Саймон неловко поерзал, придумывая ответ. Отвечать надо искренне, но ему не хотелось, чтобы излишняя честность стала потом доказательством против него в суде.

— В ней есть свои плюсы и минусы, — ответил он наконец.

Ручка в руке полицейского еще не касалась бумаги.

— Вы не будете это записывать? — не выдержал Саймон. — Как часть показаний?

— Что?

— Что в работе есть плюсы и минусы?

— Нет, я просто поддерживал беседу. — Полицейский кашлянул. — Когда в последний раз вы видели миссис Ханимен?

— Это еще беседа или уже вопрос? — уточнил Саймон.

— Вопрос.

— Я точно не помню. Трудно сказать наверняка.

— Почему?

— Ну, они же все похожи одна на другую, если не приглядываться.

— А вы не приглядывались?

Саймон выпрямился на стуле.

— Еще как приглядывался! Вы не найдете другого работника, кто приглядывал бы за ними так пристально, как я… и столько раз пересчитывал их по головам. — Он потянулся к рюкзаку, но увидел, что его папка уже на столе. — Она точно была со всеми в начале прогулки, потому что я ее посчитал.

Полицейский взглянул на его табличку.

— Но когда вы подошли к воротам парка, ее уже не было?

Саймон кивнул.

Полицейский несколько минут записывал. В комнате слышалось лишь легкое скрипенье ручки по бумаге.

— Саймон, а как бы вы описали миссис Ханимен?

Саймон уставился на пятно на своей куртке.

— Не знаю.

— Давайте начнем с внешности.

— Разве вы это еще не выяснили?

— Выяснили, но я хочу услышать с ваших слов.

— Среднего роста, нормального телосложения… — Саймон не отрывал взгляда от пятна в надежде, что оно придаст ему вдохновения. — Волосы седые.

— Такое описание подойдет большинству участников экскурсии, вам не кажется?

— Наверное. — Саймон потер пятно, потому что оно явно не помогало.

— Особые приметы?

Саймон поднял голову:

— В каком смысле?

— То, что отличало ее от остальных?

Саймон думал несколько минут, прежде чем ответил:

— Она здорово играет в карты.

— Ну? — вырвалось у мисс Амброуз, стоявшей возле стола администратора.

Саймон, боясь взглянуть в глаза начальнице, промямлил, обращаясь к телефону:

— Да ничего…

— Но я надеюсь, вы подчеркнули, как ответственно мы в «Вишневом дереве» относимся к своим обязанностям, и наш основной приоритет — безопасность подопечных? Вы не забыли, что я просила вас об этом сказать?

— Мне вернуться? — спросил Саймон.

Он осмелился взглянуть на начальницу — к счастью, в это мгновение мисс Амброуз стояла, крепко зажмурившись. Обычно он хорошо выполнял распоряжения, по крайней мере, когда требовалось передвинуть мебель или прочистить засор, но если речь заходила о людях, следовать инструкциям Саймону становилось труднее.

Пока он ждал, когда мисс Амброуз закончит глубоко дышать, несколько жильцов «Вишневого дерева» подтянулись в холл и маячили у лестницы. Он понимал, что они чувствуют. И совершенно не представлял, как ему поступить.

Мисс Амброуз посмотрела на них:

— А почему вы не с полицейским? Мне казалось, сейчас очередь Джека?

— Мне тоже так казалось. — Джек странно посмотрел на Саймона, и тот искренне не понял почему. — Но констебль решил сделать маленький перерыв. Нас просили вернуться через четверть часа.

— Надо продолжать поиски, — встряла Флоренс, — а не сидеть тут, болтая с полицией!

— Полностью согласен. — Джек начал застегивать пальто, но мисс Амброуз вскинула руку, и все замерли, чтобы на это поглядеть.

— Даже не думайте, — процедила она, делая очень большие паузы между словами. Эти паузы заставили Джека снова расстегнуть пальто, а остальных — сгрудиться у лестницы и притихнуть.

— Мне удалось связаться с Глорией, — сказала мисс Амброуз, обращаясь к Саймону. — Она нашла личное дело миссис Ханимен и выслала документы факсом.

— Есть родственники, которых нужно известить? — спросил Саймон.

— Никого. — Мисс Амброуз взглянула на бумаги, которые держала в руках. — Детей нет, родителей, естественно, тоже, причем они, судя по всему, умерли очень давно… Даже не знаю, как их звали… — Она перевернула страницу. — А, вот, Артур и Кларисса.

В холле стояла тишина, поэтому не было сомнения, кто произнес следующую фразу. Саймон расслышал каждое слово.

— Любившие это место! — закричала Флоренс от лестницы.

Флоренс

— Какая скамья?

Мы вернулись в комнату для персонала. Полицейский еще не пришел, но Джек все равно говорил шепотом.

— Возле китовой арки! — Я в отчаянии всплеснула руками. — Мы сидели на ней сегодня днем!

— Я сидел? Что-то я не помню, чтобы сидел на скамейке у китовых костей, — удивился Джек.

— Да не вы! Там бронзовая табличка: «В память Артура и Клариссы, любивших это место»! — Я снова перешла на крик, и Элси на меня шикнула.

— Что ты пытаешься сказать, Фло? — Жестами подруга призывала меня присесть, но «сидеть» и «думать» не всегда хорошо сочетаются.

— Таких совпадений не бывает! Это наверняка родители миссис Ханимен! — заявила я.

— И если это ее родители, то?.. — Глаза Джека стали узкими, как щель в почтовом ящике.

— «Любившие это место» означает, что они часто туда приходили. Может, даже жили здесь. Значит, она тоже жила в Уитби! А кто еще связан с Уитби? Кто здесь родился?

Джек поерзал на пластиковом стуле.

— Габриэль Прайс, — сказал он.

— И смотрите, какое странное совпадение: пропала именно миссис Ханимен, а не кто другой!

— Но нельзя же действовать очертя голову. — Элси тронула меня за локоть, будто могла этим остановить. — Куда разумнее предоставить дело компетентным людям.

Я демонстративно сделала очень глубокий вдох, прежде чем ответила:

— Совершенно согласна. Именно поэтому я намерена поговорить с полицейским.

Существует расхожая фраза, что полицейская форма молодит, но этот коп и вправду был совсем молоденьким: руки и ноги длинные и неловкие, движения неуклюжие, как бывает только у юнцов. Хаос на верхней губе позволял догадаться, что он пытается отрастить усы, но, боюсь, он торопит время. Я откровенно глазела на него, а Элси не могла меня одернуть. Раз уж люди настаивают на том, чтобы иметь волосы на лице, пусть пеняют на себя за острый интерес к их персоне. Нас вызывали для беседы по одному, но мы с Элси пошли вдвоем: она заявила, что я на грани срыва. Кстати, никто нам и слова не сказал.

— Постарайся сначала думать, потом говорить, — попросила подруга.

Помещение было очень маленьким. Судя по металлическим стеллажам и огромным банкам с кружка́ми ананасов, оно служило чем-то вроде склада. Воздуха здесь было мало, точно дышать полагалось по очереди. Полицейский возился с оконным шпингалетом, потом обернулся к нам с улыбкой, и я сразу немного успокоилась. Полицейские всегда оказывают на меня успокаивающее действие. Полицейские и священники. Одни защищают от преступников, другие — от огня и серы, то есть я подстрахована со всех сторон.

Полицейский задавал стандартные вопросы. Я назвала еще и дату своего рожденья, хоть он и не просил.

— Мне восемьдесят четыре, — заявила я. — Мы с Элси ровесницы, просто я меньше времени проводила на солнце.

Полицейский просмотрел бумаги, которыми был завален стол.

— Вы одного возраста с миссис Ханимен, — сказал он.

— Да? — удивилась я.

Элси выпрямилась на стуле:

— Я этого не знала.

Полицейский кивнул. Он спросил, насколько близко мы были знакомы. Он говорил как-то неуверенно, но я не хотела лишиться его внимания и сказала, что мы все отлично знаем друг друга. Конечно, это неправда. Почему-то все считают, что старики прекрасно ладят между собой, плывут, так сказать, в одну сторону, как косяк рыбы. По опыту могу сказать, что старость похожа на поле боя и воевать всегда приходится на стороне выживания.

— Как бы вы описали миссис Ханимен? — спросил полицейский.

Я придерживала слова во рту, пока думала.

— Круглолицая, молчунья, недолюбливала ступеньки.

— Очень тихая, — добавила Элси. — И много спала. У меня иногда мелькала мысль, что у нее депрессия.

— Я тоже гадала, уж не депрессия ли у нее, — согласилась я. — Ей словно не с кем было поговорить.

— Вот как? — Полицейский взглянул в свои записи. — Об этом никто не говорил. Может, она перенесла тяжелую потерю?

— Разве что своих лучших лет, — ввернула я, но полицейский предпочел не отвечать.

— Как вы считаете, можно ли назвать миссис Ханимен беззащитной? — спросил он.

Я подумала:

— Да, наверное. Но мы все беззащитны, если задуматься.

Полицейский постучал ручкой по столу, прежде чем начать писать.

Через несколько минут он поднял голову:

— Что-нибудь еще?

— Мочевой пузырь у нее не больше ореха, — нашлась я.

Элси укоризненно цокнула языком:

— Вряд ли сержанту интересна почечная функция миссис Ханимен, Флоренс!

— Да она и пропала-то при посещении туалета! — Я попыталась выпрямиться на стуле, но, потеряв за последние годы добрую пару дюймов роста, не достигла эффекта.

— Ее видели, когда она заходила в туалет, — отвернувшись от меня, Элси обратилась к полицейскому.

— Да, мы знаем, — кивнул он.

— Но это не самое важное, — перебила я. — Я не об этом хотела с вами поговорить.

Полицейский перестал писать.

— А что же вы считаете важным, мисс…

— Клэйборн, — подсказала я. — Родилась одиннадцатого декабря 1933 года.

— Вам кажется, что полиции следует что-то знать, мисс Клэйборн?

— Безусловно, мы должны вам кое-что рассказать.

— Мы?

— Я и Элси. Ну, и Джек, конечно.

— Джек?

— Он ждет в соседнем помещении.

— Понятно. — Полицейский сунул руку под мышку и незаметно зевнул в ладонь другой руки.

— У вас в списке кое-кто есть. — Я ткнула пальцем в стол. — По имени Ронни Батлер. — Я смотрела, как полицейский ведет ручкой над фамилиями обитателей «Вишневого дерева». — Нет, так вы его не найдете.

Он посмотрел на меня:

— Почему?

— Потому что он записан не как Ронни Батлер, а как Габриэль Прайс.

Рот у полицейского чуть заметно приоткрылся.

— Инспектор, он выдает себя за другого! Он чрезвычайно опасен, всегда таким был, — настаивала я.

Полицейский выпрямился:

— Это очень серьезное заявление, мисс Клэйборн.

— Никакое это не заявление, а точно установленный факт. Он утонул в 1953-м и вдруг воскрес из мертвых другим человеком! Если это не считать опасным, то я уж и не знаю…

— Да, это завидное достижение…

— Но шрам-то на месте! — Я торжествующе указала на угол рта. — Это точно он!

— Понятно. — Полицейский попытался выпрямиться еще, но дальше была уже спинка стула. — И какое отношение этот джентльмен имеет к миссис Ханимен?

— Ну, это же очевидно! — возмутилась я. — Он ее убил!

Полицейский смотрел на нас так, будто ему хотелось что-то сказать, но звук изо рта не выходил.

— Он пробирался в мою квартиру! — выпалила я. — Несколько раз.

Полицейский начал было говорить, но передумал и покачал головой.

— Переставлял вещи, купил двадцать тортов. Но мне никто не верит, даже мисс Амброуз!

— Позвать мисс Амброуз? — предложил полицейский.

— Как свидетельницу? — Я ухватилась за край столешницы.

— Нет, я просто…

— Он убил Бэрил, но ваши не смогли это доказать! Запомните имя — Ронни Батлер. Вы добьетесь его ареста?

Полицейский встал. Мы с Элси тоже поднялись, как на приеме у врача или адвоката. Странный рефлекс.

— Я сообщу куда следует, — пообещал он.

Я тронула его за форменный рукав.

— Вы первый, кто меня выслушал, — призналась я.

Я ждала ответа, но — ничего.

Поздно вечером, когда Элси вышла из ванной, я стояла, прислонясь к подоконнику, и смотрела на месяц. Разговоры с полицейским заняли больше времени, чем ожидалось; уже совсем стемнело. Просто поразительно, сколько каждому нашлось чего рассказать о миссис Ханимен, учитывая, что мы ее почти не знали. Для нас был накрыт легкий ужин в столовой, хотя ни у кого не было аппетита. Но я видела, как Ронни Батлер ел за двоих. Джек с трудом проглотил две слоеные булочки, но большая часть еды вернулась на кухню нетронутой. Гейл (через «е») громко фыркнула, принимая блюда обратно, и много чего добавила о странах третьего мира, но никто ее не расслышал из-за фырканья.

Подошла Элси и встала рядом. Она была в ночной рубашке — темный силуэт на фоне неба и моря: белые кудряшки и хрупкие старческие плечи, залитые светом йоркширской луны.

— Ты по-прежнему не голодна? — спросила она.

— Ну, я бы выпила «Овалтина»[16], — не поворачиваясь, ответила я. — Слушай, у меня из головы не идет, как это она невесть где и совсем одна. Бессмыслица какая-то!

— Да уж, — отозвалась Элси.

— Она нормально ориентировалась, она не забрела бы неизвестно куда!

— Может, свою роль сыграло то, что она увидела Уитби спустя столько лет? Что, если она заблудилась в прошлом и не смогла найти дорогу назад?

Вдалеке на воде танцевали огоньки. Наверное, корабли. Спят себе в океане. Даже через стекло я слышала шум волн. Бесконечный прибой, отталкивающий землю, формирующий пейзаж.

Мы смотрели, как женщина выгуливает собаку.

— Уитби никогда не спит, — констатировала я. — Большинство городков ночью, глядишь, и угомонятся, но Уитби живет себе, дела делает.

— Мне кажется, это из-за моря. Каждая волна проходит тысячу миль, чтобы оставить свой след на берегу. Трудно спать, когда происходят такие поразительные вещи.

Я собиралась задернуть шторы, но что-то меня удержало. Я в последний раз взглянула на океан.

— Надеюсь, с ней все в порядке, — проговорила я. — Хоть бы она нашла дорогу обратно.

Я держалась за ткань. Еще никогда в жизни мне не было так трудно задернуть штору.

22:01

Не помню, когда я впервые начала спать в кресле.

Однажды провела так ночь, потому что мне претила мысль лечь в постель, да и повелось. Я не нарочно. Я взяла из спальни две подушки, а с кушетки маленькое одеяло. Очень даже удобно, когда привыкнешь, а если подоткнуть одеяло, то почти и не холодно. Я не осмеливалась включать на ночь электрокамин после всего, что произошло, но не выключала его из розетки и смотрела, как щели между воображаемых угольков просвечивают красным цветом, притворяясь пламенем.

Я бы никогда и не узнала о своей привычке, если бы мисс Амброуз однажды не зашла без предупреждения. Я всегда относила подушки на кровать и ворошила для маскировки пуховое одеяло, но она застала меня врасплох.

«Флоренс, — строго спросила она, — вы что, спали в кресле?»

Я предпочла рассматривать обстановку гостиной.

«Если это так, придется назначить к вам ночные визиты».

Я повернулась к ней: «Я не желаю, чтобы кто-нибудь входил сюда и отводил меня в кровать, как несмышленыша!»

«Тогда не могли бы вы, пожалуйста, спать, как все люди?»

Я хотела сказать, что лучше высыпаюсь в кресле, чем в постели, где я лежу и слушаю, не вошел ли Ронни в квартиру, и не могу заснуть, потому что мозг постоянно работает, разгадывая причину ночных шорохов. Но как разговаривать с женщиной, чьи глаза тебя не слушают?

«Значит, договорились?»

Вместо ответа я сложила руки на груди и через несколько секунд услышала, как закрылась входная дверь. Мне очень хотелось и дальше ночевать в кресле, но у мисс Биссель талант видеть нас насквозь, даже если мисс Амброуз еще ничего и не подозревает.

Сейчас я бы все отдала, чтобы оказаться в кресле.

Если повернуть голову, я его увижу, но поворачиваться все труднее. Чем дольше я лежу, тем меньше слушается тело. Легче просто смотреть на мусор под тумбочкой, который я уже не различаю, потому что совсем стемнело.

Я думаю о Мейбл и маленьких детях, которыми полон ее дом. Я никогда всерьез не задумывалась о том, чтобы иметь детей. Как тут задумываться, когда за душой ни гроша? Я не то чтобы сознательно решила не рожать, просто жизнь стремительно набирала скорость будто сама по себе, и не успела я оглянуться, как на фабрике меня торжественно проводили на пенсию. Вино в белых пластмассовых стаканчиках, люди, которые раньше даже не здоровались, машут на прощанье. Идешь домой и только тут спохватываешься, что забыла обзавестись семьей. Когда видишь детей так близко, невольно приходит на ум, что ведь они — твои маленькие копии — останутся на земле после того, как тебя не станет.

Мейбл обещала, что приедет в гости. Звонка от нее пока не было, но ведь заходят же люди и без предупреждения? Взять хоть мисс Амброуз. Может, меня найдет Мейбл.

«Чем это ты занималась, Флоренс? — спросит она. — Как ты умудрилась туда угодить?» Она не станет меня поднимать: «Тебе нельзя двигаться! Я читала об этом в журнале».

Мы станем ждать санитаров «Скорой помощи», и Мейбл будет говорить со мной, пока едет «Скорая». О ратуше, о танцах, о квикстепе, который мы отплясывали вдвоем. Она и в машине будет говорить, и в неотложную помощь войдет с разговорами, и переговорит со всеми в очереди, потому что такой уж человек наша Мейбл. Она приедет в белой блузке и цветастой юбке, и цветы на юбке затанцуют, когда она пойдет через комнату. Ее руки будут пахнуть мылом, и когда я скажу что-нибудь, чтобы ее обрадовать, смеяться будет каждая черточка в ее лице.

Она поговорит и с медсестрой, когда меня отвезут в палату, и они найдут общий язык, потому что Мейбл с каждым человеком находит что-то общее. Сестра взглянет на часы, прицепленные у нее к карману халата, и кивнет, и Мейбл позволят со мной посидеть. На сестринском столе будет гореть лампа, но койки будут в тени, палата будет купаться в жидком спокойствии. Мейбл подтянет стул поближе, чтобы мы могли перешептываться, уберет волосы с моего лица, поправит одеяло и скажет, что все будет хорошо. Порой это все, что нужно, — чтобы кто-то был рядом. Тот, кто посидит с тобой, пока ты не уснешь. Тот, кто скажет: «Все будет в порядке».

Флоренс

При дневном свете столовая гостиницы показалась незнакомой. Мы рассматривали тарелки с яичницей и пакетики коричневого соуса, будто недоумевая, для чего они перед нами поставлены. На плотных льняных скатертях поблескивали крупинки сахара, кто-то не удосужился смахнуть крошки со столов. Я была твердо настроена указать на это официантке, но после спора с Элси просто смела сор в ладонь и демонстративно ссыпала на пол. Столы были сдвинуты так тесно, что я временами задевала локтем рукав кардигана мисс Амброуз.

— Моря себя голодом, делу не поможешь, — рассуждала мисс Амброуз, отправляя в рот жареный гриб. — Нужно поддерживать силы.

Вытертые обои в гостиной были из таких, где есть и узор, и текстура. Их хочется потрогать, чтобы узнать, какие они на ощупь.

— Слушай, прекрати, — попросила Элси. — Люди смотрят.

Я убрала руку.

— Зачем тогда клеить бархат на стены, если его никто не трогает?

Чай был еле теплый, тост, положенный на подставку для писем, — холодный и неаппетитный. Странно, как волнение влияет на аппетит: некоторые совершенно теряют интерес к еде, а другие только и делают, что едят.

— Простуду заедай, лихорадку мори голодом, — припомнила я поговорку. — Интересно, а волнение нужно заедать?

— У меня для этого желудка не хватит. — Джек отодвинул от себя тарелку. — Есть новости от полиции?

Мисс Амброуз расправлялась с картофельным оладушком.

— Пока нет, но я уверена, они делают все возможное.

— Не сомневаюсь. — Джек выпрямился. — Надеюсь, внимательно отнесутся к нашим показаниям.

Оладушек исчез, оставив эхо томатного соуса на губах мисс Амброуз. Я сочувственно вытерла собственный рот. Я никогда не говорила этого Элси, но после смерти Бэрил я потеряла веру в полицию. Ронни же так и не арестовали. Вот как подобное могло произойти, и никого не наказали? Иногда пережитое разрезает тебя пополам прямо по живому, и две разные версии тебя всегда будут по разные стороны, как корочки книги.

Погоняв по тарелке последнюю оладью, мисс Амброуз сказала, что нам нужно очень-очень стараться вести себя как обычно, только больше не теряться, бога ради, и быть в гостинице самое позднее к шести часам. Джек взглянул на нас исподлобья, и мы с Элси незаметно ответили ему взглядами, хотя толком не знали, зачем мы это делаем, а Джек не мог ничего объяснить, пока мы не вышли на крыльцо.

— Хозяин музыкального магазина, — пояснил он, застегивая пальто. — Надо подробнее расспросить об изысканиях, которые он провел.

Я глубоко вдохнула морской воздух, и мы втроем пошли по тропинке к китовой арке под первыми лучами солнца.

Утро на побережье особенное. В каждом новом дне заключен безграничный потенциал, когда рядом море! Яркий блеск воды начисто очищает память, как парадную лестницу, и ты готов начать жить заново.

Мы шли мимо спящих фургончиков с мороженым и мокрых бетонных остановок, однако ближе к китовой арке начали встречаться люди. Все встали пораньше, чтобы выжать из выходных максимум времени. Мне все казались туристами, потому что их окружала атмосфера воскресной одежды и животов, плотно набитых гостиничными завтраками. Только машины ездили на местный манер: малолетние гонщики, носившиеся вдоль берега, с визгом тормозили, вспугивая целые стаи чаек.

Свернув за угол, мы увидели женщину с двумя детьми: один плотно пристегнут в рюкзачке, а другая бродила по тротуару, слезая с бордюра и снова ступая на него, как в игре, правила которой известны только ей. Женщина, наклонившись и то и дело заправляя волосы за уши, пыталась освободить колесо коляски, застрявшее в трещине тротуара. Над заливом плыл звон колоколов церкви Св. Марии — на другом берегу закончилась субботняя служба.

— Помогите ей, Джек, у нее не получается, — распорядилась я. Джек прислонил трость к скамейке и склонился к коляске. Женщина огляделась в поисках маленькой девочки, поймала ее за руку и оттянула от дороги. Джек выручил колесо и выпрямился. Женщина как раз благодарила его, когда из-за угла вылетела одна из гоночных машин, вспоров воздух по всему побережью. Джека едва не сбило с ног волной, но женщина его поддержала.

Когда он вернулся к нам, я заметила:

— Вот вы и сделали сегодня доброе дело!

— Пустяки, — ответил Джек, но в каждой морщине его лица читалось удовлетворение.

— Ну и персонаж, доложу я вам, был этот Габриэль Прайс!

Хозяин музыкального магазина встретил нас за стеклянным прилавком, изящно сложив руки на груди, будто простоял так всю ночь.

Мы подались вперед.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовался Джек.

— Ну… — Он быстро перебрал пальцами, переплетая их, будто показывал фокус. — Не люблю сплетничать, тем более когда человек уже не может себя защитить… Не дай бог, чтобы нашу жизнь тоже когда-нибудь рассматривали под лупой…

Мы дружно промычали что-то в знак согласия.

— Он был тот еще проходимец, — заявил хозяин магазина.

— Да? — поразилась Элси.

— Вечно ловил удачу за хвост, не вылезал с ипподрома…

— Вы уверены? — Мне вспомнилась мягкая улыбка человека с фотографии и его добрые глаза.

— Абсолютно. — Хозяин положил кулаки на прилавок. — Он из Уитби, а здесь, как в любом городишке — ничего не забудут, хоть сто лет пройдет. Еще наверняка живы люди, которые его помнят, хотя, конечно, они уже очень пожилые.

Он неловко улыбнулся. Мы тоже ответили улыбками и сочувственным бормотанием.

— А вы не знаете, где найти людей, знавших его лично или помнящих, что с ним случилось? — спросил Джек.

— Тут какая-то тайна. — Хозяин покачал головой. — Прайс бесследно исчез через несколько лет после войны. С подобным постоянно сталкиваешься, когда пытаешься кого-нибудь разыскать. Тогда от людей почти не оставалось следов. Вот следующее поколение вообще не встретит проблем при поисках кого-нибудь из нас… — Он разгладил на прилавке какие-то листки, которые вовсе не были мятыми. Видимо, это был намек, что нам пора уходить.

— Можете, конечно, заглянуть в библиотеку — там масса архивной информации.

Мы уже были в дверях, и колокольчик праздновал наш уход, когда хозяин добавил снова:

— Только под именем Прайс вы его не найдете, это сценический псевдоним.

— А как его настоящая фамилия? — Джек повернулся к владельцу магазина, который так и стоял с листками в руке.

— Странная штука, его настоящая фамилия больше похожа на псевдоним, чем та, которую он выбрал.

— Так какая же? — В голосе Джека я расслышала отчаяние, которое владелец магазина пропустил мимо ушей. Ему больше нравилось перебирать бумажки, чем ответить на абсолютно простой вопрос.

Наконец он поднял голову.

— Ханимен[17], — сказал он. — Габриэль Ханимен.

Хэнди Саймон

На набережной Хэнди Саймон ждал, пока сведут мост. Он, как нарочно, всегда попадал к разведенному мосту. Не иначе, корабли высматривали его на горизонте и сразу давали полный вперед. Он слышал медленное урчанье дизельных моторов, ведущих суда по воде. Пережидать пришлось целую вечность, вокруг успела собраться небольшая толпа. Тут были подростки без родителей, и малыши, пытавшиеся вырваться из своих колясок и присоединиться к подросткам, пакеты с покупками, наполненные в субботу с утра пораньше и качавшиеся в обгоревших на солнце руках. Чайки, не сдерживаемые кораблями и мостами, взирали на все с парапета и изумленно вскрикивали. Саймон не доверял чайкам. Мать однажды сказала ему, что они сразу выклюют человеку глаз, если зазеваться. С тех пор Саймон всегда держался с этими птицами настороже. Вокруг не было знакомых лиц из «Вишневого дерева»: мисс Биссель решительно высказалась за то, чтобы никого не выпускать из гостиницы, но в конце концов сошлись на том, что подобное заточение вызовет больше проблем, чем решит.

— Но будьте бдительны, — приказала мисс Биссель. Именно от таких туманных инструкций Хэнди Саймон всегда нервничал.

Он глянул на западный берег залива, где собралась такая же толпа ожидающих. Среди них он почти сразу заметил мисс Амброуз: она говорила по мобильному, иногда поднимая глаза, и вид у нее был странно сконфуженный. Мисс Амброуз всегда находила для Саймона дело, и сейчас он ломал голову, как бы незаметно прошмыгнуть через мост. Но начальница вдруг убрала телефон и побежала обратно по узкому проходу между домами. Значит, они будут на одном берегу… При этой мысли Саймон непроизвольно стиснул лямки рюкзака и оттянул пальцем ворот футболки. Он уже решил, как проведет утро, и не собирался отказываться от своих планов.

Западный пирс — единственная часть Уитби, которая полностью принадлежит туристам; остальное гости занимают на летние месяцы, карабкаясь по ступеням аббатства и гуляя по пляжам. По-настоящему Уитби принадлежит Йоркширу и судоходству, китобоям прошлых веков и современным рыбакам, разрезающим своими лодками гладкую черноту раннего утра. Он принадлежит капитану Куку и его «Индевору» и всем, кто плывет к горизонту, не зная, с чем доведется встретиться. В отличие от других приморских городков Уитби не покорился игровым автоматам и розовой сахарной вате: дворы, улочки и переулки хранят следы предков англичан. Там, где холмы уходят в Северное море, прошлое ценят, а не забывают, и каждый приехавший сюда невольно задумывается о своем месте в истории.

Саймон медленно шел по Западному пирсу. Здесь можно было только тащиться с черепашьей скоростью, несмотря на ранний час, толпа стремительно увеличивалась, и все шли неспешным воскресным шагом. Аромат жареного лука смешивался с йодистым запахом водорослей. Саймон вдохнул полной грудью. Может, так он сможет удержать в себе этот запах и сумеет ощутить его снова, когда жизнь вернется к лапше быстрого приготовления и забившимся трубам. На ходу он разглядывал киоски. Между хот-догами и мороженым торговали сувенирами: открытки, карамель на палочках и нанесение имен на что угодно. Когда Саймон был маленьким, у него все вещи были подписаны: карандаши, закладки, футболки, копилки без денег и кольца для ключей без ключей. Даже на двери в его комнату красовалась соответствующая табличка — не иначе, на случай, если родители вдруг ошибутся дверью и решат там переночевать. Саймон не знал, зачем он это делал, но всякий раз при виде вещицы с надписью «Саймон» его охватывало неудержимое желание забрать ее домой. Может, это был единственный способ объявить миру, кто он такой? Ведь все, что у него было в том возрасте, — имя и представление, кем он может стать. На песчаной дорожке Саймон сбросил ботинки. Может, он до сих пор ищет себя?

За сувенирными киосками, где кончались торговые ряды и бетон переходил в дощатый настил, а ветер, отвернувшись от моря, ожесточенно нападал на туристов, Саймон нашел, что искал. Шатер был маленьким, всего шесть квадратных футов, зато из красного бархата и с бахромой. Рядом стояла черная грифельная доска с надписью:

Цыганка Роза,

известная на весь мир ясновидящая и звездный медиум!

Разговаривает с умершими и откроет вашу судьбу!

Ниже скотчем был приклеен листок: «Ушла в кафе, буду через 15 минут».

Саймон разглядывал ряд черно-белых фотографий, пришпиленных к бархату. На всех снимках цыганка Роза была с клиентами; везде в одном и том же платке и с одинаковым выражением лица. Менялось только положение рук, словно всех этих людей цыганка Роза вызвала с помощью колдовства. Саймон не знал, кем могут быть ее спутники. Может, звезды, медиумом которых, как гласило объявление, работала Роза? Но Саймон никого не узнал.

— Не трать деньги, приятель! — крикнули ему с пирса.

Саймон не стал оборачиваться. Он отошел к невысокой стене и присел ждать цыганку с ее латте под объявлением о распродаже подержанных вещей. Если его застанет мисс Амброуз или, не дай бог, мисс Биссель, он сможет сослаться на внезапный интерес к антиквариату.

Чтобы скоротать время, Саймон наблюдал за чайками. Одна из них вступила в сражение с мусорным пакетом: била по нему клювом и рвала, пока не нашла, что хотела. Когда птица исчезла над заливом вместе со своим сокровищем, ветер начал приподнимать и ворошить содержимое пакета, вывалившееся на дорожку. Легкий пакетик из-под чипсов сорвался и подлетел к его ногам.

Саймон уставился на него.

Чипсы были с луком и сыром.

Флоренс

В таком историческом городке, как Уитби, ожидаешь увидеть старинную библиотеку с решетчатыми окнами и стертой каменной лестницей, но нашим глазам предстало современное здание из стекла и бетона. Низкие турникеты на входе, видимо, предназначались помешать посетителям сбежать, прихватив побольше книг.

Я немного запуталась в турникете, Элси вернулась мне помочь и тоже запуталась. В итоге нас выручил один из сотрудников. Джек отошел к энциклопедиям, мне показалось, он сторонится нашей бестолковой суматохи. Когда мы наконец попали в зал, я глазам не поверила: сколько же вокруг томов! Неужели на свете существует столько историй? Полки тянулись, насколько хватало глаз, а над головой был еще целый второй этаж с приключенческой литературой.

— Откуда начнем? — спросила я.

— С местной истории, — ответил Джек и скрылся в проеме между «железным веком» и «елизаветинской Англией».

Если вы вдруг соскучились по капитану Куку, то вам сюда: в библиотеке Кук был повсюду. Им были заняты все столы, он ждал в застекленных шкафах и даже смотрел со стены, убеждаясь, что о нем не забыли.

— Приятный мужчина. — Элси остановилась перед портретом. — Какие добрые глаза!

— А мне показалось, что у Габриэля Прайса глаза добрые, — отмахнулась я. — Это лишь доказывает, какими обманчивыми бывают глаза.

— Возможно, — уклончиво сказала Элси. — Но нельзя же судить о человеке лишь на основании одного аспекта анатомии?

— Я вообще не готова о нем судить, — проворчала я, — пока мы не поговорим с кем-нибудь, знавшим его лично.

— Капитана Кука?! — обернулся Джек.

— Да нет же! — Видимо, я досадовала довольно громко, потому что кое-кто из посетителей поднял голову от своих микрофильмов. — Габриэля Прайса!

— Кук был бесстрашным первопроходцем. — Джек подошел к портрету. — Представьте, что чувствуешь, отплывая от берегов Англии и не зная, что и кто тебя ждет впереди?

— Интересно, боялся ли он, — задумчиво протянула Элси. Мы поглядели в глаза человеку на портрете, ища подсказку. — Ведь храбрец — это человек, умеющий подавить свой страх.

— Сейчас такого трепета уже не испытать, — предположил Джек. — Мы слишком много знаем. Даже космонавтам говорят, куда они летят.

— Кроме смерти, — возразила я.

Джек и Элси воззрились на меня.

— Ну, это же, по сути, последнее путешествие к непознанному, — пояснила я. — Как у капитана Кука, поднимающего паруса в гавани, у умирающих нет никакого представления, что их ждет, и ни малейших догадок, есть ли там кто-нибудь еще.

— Для встречи со смертью нужно мужество, — произнес Джек.

— Каждое путешествие требует мужества. — Элси отвернулась от портрета. — Даже то, в котором у нас нет выбора.

Капитан Кук заполонил и полки — признаться, трудно было найти там что-то еще, хотя нам попадался англосаксонский поэт, аббатиса Хильда и разрозненные книги «Гарри Поттера».

— Все хочу посмотреть этот фильм, — признался Джек.

— Если до сих пор руки не дошли, значит, не судьба.

— Я не умру, не посмотрев «Гарри Поттера». — Джек поставил книгу обратно на полку. — Даю вам слово.

Габриэль Прайс будто нарочно прятался от нас. Я проверяла каждую полку, ведя пальцем по гладкому полированному деревянному краю. Иногда мое внимание привлекал интересный корешок, и Элли приходилось уговаривать меня идти дальше.

— Могу вам помочь?

Перед нами появился молодой человек — высокий, с прекрасной улыбкой и в такой безукоризненно белой рубашке, словно ее только что достали из целлофановой упаковки.

— Мы кое-кого ищем, — ответила я, задержав кончик пальца на одной из полок.

— Музыканта по имени Габриэль Прайс, — добавил Джек. — Он исчез вскоре после Второй мировой войны.

Джек объяснял, а я время от времени вставляла слово. Улыбка держалась на лице молодого человека уже через силу, но в конце концов нам удалось вразумительно изложить проблему.

— О, это винтаж, — сказал он и показал на айпад.

Мы сели за полированный деревянный стол. Я разглядывала библиотеку, стараясь не шевелиться, потому что еще чуть-чуть, и я коснулась бы левого бедра библиотекаря. Перед нами на полках стояла история. Я искала скрытые швы, переходы от одной эпохи к другой, но они были незаметны.

— Ну что? — не выдержал Джек.

Молодой человек заложил руки за голову и переплел пальцы.

— Значит, в вашей машинке нет ничего о музыканте из Уитби Габриэле Прайсе? — спросил Джек. — Или о Габриэле Ханимене?

Библиотекарь пожал плечами:

— Может, вам подойдет англосаксонский поэт?

Джек покачал головой. Мы собрались уходить.

— Или что-нибудь о святой Хильде?

Я задвинула стулья под стол — школьная привычка, оставшаяся на всю жизнь, и мы втроем направились к выходу.

— А о человеке, который изобрел воронье гнездо? — крикнул библиотекарь нам вслед, но Джек только отмахнулся.

Мы уже готовились совершить еще один переход через турникеты — Джек, обернувшись, делал ободряющие жесты свободной рукой, когда я спохватилась, что рядом стоит человек. Моложе нас, но ненамного. Одежда знавала лучшие дни, ботинки изношенные, сбитые. Человек стоял неподвижно. Я колебалась, уж не предписывают ли правила приличия нам первыми с ним заговорить (порой я не уверена), но он заговорил первым:

— Я невольно подслушал ваш разговор… — Он махнул назад, туда, где подслушал. — Вы спрашивали о Габриэле Прайсе?

Я кивнула:

— Вы его знали?

— Моя мать может о нем рассказать. Об истории Уитби она знает все.

— Ваша матушка?!

— Ей уже за девяносто, но ее разум по-прежнему ясен, и она рада любому поводу поговорить о прошлом. — Он назвал адрес. — Скажите, что вас прислал Фрэнсис.

Я смотрела, как он, шаркая, идет к своему стулу.

— У него очень яркие голубые глаза, правда?

— Да. — Элси взглянула на мой шарф и улыбнулась.

Мы вышли из царства стекла и бетона. По небу расстелились длинные перистые облака. Чайки над заливом кувыркались в воздушных потоках и пикировали на воду. Я засмотрелась на них. Никогда не могла решить, кто такие чайки — рабы воздуха или его хозяева.

На ходу я заглядывала в переулки и подворотни, всматривалась в витрины магазинов.

— Кого ты ищешь? — удивилась Элси.

— Ронни. — Я обвела взглядом очередной переулок. — Он где-то рядом, что-то замышляет. Помяни мое слово, мы разгадаем его планы, только когда станет слишком поздно.

Хэнди Саймон

Наконец цыганка Роза вернулась к шатру, балансируя бумажным пакетом, поставленным на картонный стакан. Другой рукой она прижимала к уху мобильный телефон и оживленно с кем-то щебетала. Все это слабо сочеталось с цветастым платком с бахромой, но Саймон решил, что нехорошо судить с ходу.

Увидев, что он встал со скамьи у невысокой стенки, Роза сказала в мобильный, что у нее дела, и повернулась к новому клиенту. Выражение ее лица было таким же, как на черно-белых снимках. Саймон подумал, что без кофе ему бы и жест изобразили.

— Вы ищете свою судьбу? — спросила Роза из-за коричневого бумажного пакета.

Саймон кашлянул, переступил с ноги на ногу и незаметно огляделся, не слушает ли кто, после чего ответил, что, наверное, да.

— Пятнадцать минут — десять фунтов, полчаса — пятнадцать, — деловито сообщила Роза.

Заглядывать в будущее было явно выгоднее, чем прочищать водостоки.

Узнав имя нового клиента, Роза изогнула выщипанную в ниточку бровь:

— Все зависит от того, насколько вы заинтересованы в своей судьбе, Саймон.

Он протянул пятнадцать фунтов. Роза отцепила полог шатра от крючка для одежды, повесила табличку «Занято». «Как в туалете», — подумал Саймон. В шатре было так тесно и темно, что первым делом он врезался в стол и едва успел поймать хрустальный шар. Но Роза заверила — ничего страшного, он все равно небьющийся, да у нее в саквояже и запасной есть.

— Я всегда вожу с собой еще один. Кто знает, что может случиться! — добавила она.

У Саймона даже рот приоткрылся.

— Шучу, — усмехнулась Роза. — Гадалки тоже шутят. — И она отпила кофе.

Саймон сел за столом напротив Розы. Ему некуда было деть ноги, пришлось пристроить их между саквояжем и третьим стулом. Пахло затхлостью, смесью мокрой одежды и рыбы.

— Простите за запах. — Роза точно прочитала его мысли.

Саймону стало неловко.

— Бархат все впитывает. Я думала купить брезентовую палатку, но ведь у нее совсем не тот вид, согласны?

Саймон кивнул.

— Не представляете, какое тут амбре, когда ветер поднимается. Приходится даже пшикать освежителем…

Саймон кашлянул и незаметно глянул на часы.

Когда он снова поднял глаза, руки Розы уже лежали на хрустальном шаре, а глаза закатились под лоб. Лицо свела гримаса, и гадалка начала легонько раскачиваться на стуле. Это заняло довольно много времени. Саймон уже начал придумывать способы еще раз незаметно посмотреть на часы, на случай, если глаза Розы в этот момент выкатятся обратно.

— Вижу долгую поездку, — сказала она наконец. — За много миль.

Саймон начал объяснять насчет М-1, но Роза подняла руку:

— Я не слышу ду́хов, Саймон! Позвольте им говорить.

Он выпрямился на стуле, кусая нижнюю губу. Лишь через десять минут Роза заговорила снова, если не считать неразборчивого бормотанья. Саймон даже засомневался, неужели он настолько скучен, что даже потусторонний мир не желает с ним общаться, но когда он уже готов был махнуть рукой, Роза заговорила:

— Вы знаете кого-нибудь по имени Бен?

Саймон покачал головой.

Роза открыла один глаз.

— Знаете или нет? — повторила она.

— Я не хотел мешать говорить ду́хам. — Саймон заерзал на сиденье. — Нет, не знаю.

— Или, может, Боб? — поправилась Роза.

Саймон снова покачал головой и добавил вслух:

— Нет.

— Как-то на «бэ». — Роза приложила руку к уху: — Что? Я вас не слышу!

— Я ничего не говорил.

— Не вас, Саймон, ду́хов! Чем дольше кто-то мертв, тем тише говорит его дух.

— Как будто они дальше и дальше от нас? — уточнил он.

Роза глубоко вздохнула и очень энергично кивнула.

— Знаете ли вы или, может, раньше знали человека, чье имя начинается на «бэ»?

— Ну, мою маму звали Барбарой.

— Вот! — воскликнула Роза так громко, что Саймон подскочил, зацепившись ногой за стул. — Это ваша мама. Это точно она!

Саймон вглядывался в темноту, гадая, где может быть его мать. Может, за Розой? Но там мало места, а матушка его, положа руку на сердце, была дамой объемной. А может, она сидит на свободном стуле? Саймон убрал ногу.

— Ваша мама хочет, чтобы вы знали, как сильно она вас любит.

— Да? — При жизни мать никогда не признавалась кому-то в любви. Может, смерть делает человека откровеннее?

— О да. Она хочет, чтобы вы знали, она вас любит. И не волнуйтесь ни о чем, все закончится просто замечательно.

Трансформацию характера матери Саймон счел просто экстраординарной. При жизни Барбара рассматривала людей как под лупой, отыскивая потенциальные грешки, а если ничего не могла откопать, что-нибудь придумывала. Тот свет явно пошел ей на пользу. Саймон нахмурился: может, мать говорит о миссис Ханимен? Может, по ту сторону Барбара обрела угол обзора, которого нет у живых?

— А она не объясняет, что конкретно закончится замечательно? Нельзя ли у нее уточнить?

— Ах, Саймон. — Роза покачала головой. — Ду́хов нельзя расспрашивать, можно только слушать то, что они готовы открыть.

— Даже чуть-чуть?

Гадалка снова открыла один глаз.

— Нельзя, — повторила она. — Хотя…

Саймон подался вперед.

— …Барбара говорила о каком-то собачьем лае. Слушай собаку, которая лает, сказала она.

— Собаку? — удивился Саймон. — Но у нас не было собаки!

— Оу. Тогда, может, кошку?

Саймон покачал головой. Его мать не жаловала домашних животных. Она говорила, от них у нее астма.

— Все, она ушла. — Роза подняла лицо к верху шатра. Саймон тоже поглядел. Ему захотелось помахать в знак прощания, но он удержался.

На айфоне запищал таймер. Роза отпила еще глоток кофе. Саймон поднял свой рюкзак.

— Можно спросить? Прежде чем я пойду?

Роза прищурилась и кивнула на крючок:

— Ну, если только быстро. Не хочу открыть полог и увидеть там очередь.

— Мертвые оставляют нам какие-то вещи? Ну, в качестве знака, чтобы показать, что они рядом?

— О, постоянно. — Роза вынула из бумажного пакета сандвич с помидором и яйцом. — Перья, ключи, монетки. Если вы ничего не нашли, значит, просто не там смотрели.

— Зачем они это делают? Что призраки пытаются сказать?

— Мы живем в эпоху стрессов, Саймон. — Роза откусила от сандвича, и помидорный сок с зернышками потек ей на подбородок. — Всякий раз, когда вы взволнованы или напуганы, они вам что-то оставляют, чтобы показать, что вы не один.

— Не представляю, что бы я оставлял на их месте, — признался Саймон.

— Это можете знать только вы. — Роза сунула руку в пакет. — Вот черт, мне подсунули не с тем вкусом! Терпеть их не могу. Будете?

Она протянула Саймону пакетик чипсов. Чипсы были с сыром и луком.

Выйдя из шатра, Саймон заморгал от солнечного света. Казалось, он вернулся из параллельной вселенной. Даже не верилось, что мир в его отсутствие продолжал жить привычной жизнью. Понемногу глаза привыкли к яркому солнцу, и неожиданно для себя он лицом к лицу столкнулся с мисс Амброуз.

— Что вы тут делаете? — не удержался Саймон.

Мисс Амброуз обернулась к объявлению о распродаже старья.

— Да вот думала зайти взглянуть на старинные вещицы…

Мисс Амброуз

Антея Амброуз все утро бродила по улочкам Уитби. Это давало ей возможность искать миссис Ханимен или, по крайней мере, убедить себя, что она занята чем-то конструктивным.

Она еще никогда не теряла подопечных. Несколько месяцев назад случился небольшой переполох, когда одна из жиличек нечаянно закрылась в чулане с пылесосом, но никто не пропадал больше чем на сорок пять минут, а миссис Ханимен ищут уже почти сутки. Мисс Амброуз несколько раз будто замечала ее в толпе — мелькали то седая шевелюра, то сгорбленная спина, но всякий раз это оказывался кто-то другой. Антея Амброуз впервые поняла, как много вокруг стариков. Мир просто кишел ими! Исходив восточный берег (правда, в аббатство на вершине холма она принципиально не пошла), мисс Амброуз вернулась по мосту и обошла Уэст-Клифф. Она уже хотела снова перейти мост, когда мисс Биссель позвонила ей на мобильный и велела проверить супермаркет — раньше миссис Ханимен уже терялась в магазине. Прекрасное задание для Хэнди Саймона, но он как в воду канул, и Антея Амброуз целый час бродила среди консервированных овощей и мясных нарезок, пока менеджер магазина не поинтересовался, чем они могут ей помочь.

— Ничем, если у вас не продаются старики, — ответила она и разрыдалась.

Все это было для нее слишком. Антея Амброуз чувствовала себя ответственной за случившееся. Накануне вечером мисс Биссель громогласно заявила, что у нее «нет слов», после чего еще полтора часа использовала обширный словарь разнообразной лексики.

Мисс Амброуз отвели в помещение для персонала, дали слабенького чая и собеседника в лице укладчицы товара по имени Челси. От нее-то мисс Амброуз и узнала о медиуме с Западного пирса.

— Они разыскивают пропавших! — доказывала Челси. — По телевизору все время показывают, как медиуму дают одежду, и он по ней чует, где пропавший.

— Совсем как немецкие овчарки, — скептически заметила мисс Амброуз.

Тем не менее она шла по дощатому тротуару с кардиганом миссис Ханимен и пачкой носовых платков для себя, когда столкнулась с Хэнди Саймоном, державшим пакетик чипсов с сыром и луком.

Мисс Амброуз взглянула на объявление насчет кофе.

— Я думала взглянуть на всякий антиквариат, — соврала она. — А вы что здесь делаете?

Хэнди Саймон оглянулся на шатер.

— Да вот думал посмеяться. — В доказательство он попытался засмеяться, но у него ничего не вышло.

Мисс Амброуз обеими руками сжимала кардиган миссис Ханимен.

— Как по-вашему, она настоящая?

Саймон снова оглянулся:

— Пока не понял. Она сказала, что мне не нужно волноваться.

— А вы волнуетесь?

— Больше, чем до того, как мне сказали не волноваться, — честно ответил Саймон. — А вы?

Мисс Амброуз нащупала пачку платков в кармане пальто.

— Волнуюсь, Саймон. Всем говорю, что нет, но завтра нам возвращаться в «Вишневое дерево». А вдруг ее не найдут? Не можем же мы уехать без нее!

— Я могу остаться, если вы считаете, что это как-то поможет.

Предложение Саймона, в дополнение к виду его потертого рюкзака и луковых чипсов в руке, почему-то едва не доконало мисс Амброуз. На глазах у нее выступили слезы.

— Очень великодушно с вашей стороны. — Она вынула бумажный платок из пачки. — Но я не понимаю, чем это может помочь.

— Что с вами, мисс Амброуз?

— Это все морской воздух. Соль, — сказала она, сморкаясь. — Каждый раз такое начинается.

Саймон предложил ей взять его под руку, и они вместе поднялись по винтовой белой лестнице, выйдя на извилистую улицу, ведущую к гостинице. Навстречу им попадались незнакомые лица и большие семьи, у которых никто не потерялся и жизнь шла плавно, как по рельсам.

Флоренс

— Вон тот, в конце, — ткнул пальцем Джек, потому что показывать тростью внутри такси было тесновато. — Где кошка на окне сидит.

Мы ползли по Чёрч-стрит, превратившуюся в плотный клубок машин и туристов. Движение стопорилось возле летних домов, где отдыхающие выгружали и загружали свои жизни в багажники или прогулочным шагом шли по проезжей части, будто отдых даровал им странное бессмертие и право протискиваться между машин и раздражать чаек. Люди растягивали свой выходной, отдыхая на деревянных скамейках возле пабов, часами сидели с мороженым на парапете, глядя на лодки. Будто вдали от дома можно забыть, что такое наручные часы, есть, когда захочется, сидеть, если ноги устали от прогулок, глазеть вокруг, и никто не поторопит, не напоминает, что дела ждут.

Мы обычно тоже всячески растягиваем дневные часы, но это меньше походит на отдых и больше на игру. У меня возникло странное ощущение, как перед последним броском игральных костей. Всю дорогу в такси Джек дышал ртом, а Элси разговаривала сама с собой. Когда мы наконец добрались до нужного адреса, таксист испытал не меньшее облегчение, чем мы.

Дом выглядел плоским и безмолвным — я готова была поклясться, что внутри никого нет. Странно, как сразу понимаешь, что дом пуст, едва взглянув снаружи: присутствие людей согревает жилье изнутри, смех и разговоры словно просачиваются через кирпичную кладку. Но я ошибалась. Едва в ушах перестало гудеть от стука трости Джека по входной двери, как за матовым стеклом с пузырьками мелькнуло движение и послышался звук ключа, поворачивающегося в замке.

— Местная история? — Старуха была такой сморщенной, будто ее лицо пыталось сложиться внутрь и исчезнуть. — Кого же вы пытаетесь разыскать?

Она приоткрыла дверь лишь на щелочку. Хочу вам сказать, я бы сделала то же самое. Трое незнакомцев на пороге, да еще с престранным предлогом!

Джек объяснил, что к чему.

— Мы будем очень благодарны за любые сведения, — добавил он.

Я наблюдала, как очарование Джека проникает в дом. Это было мягкое, безвредное очарование. Можно себе представить, каким он был в молодости: морщинки-лучики у глаз от улыбки, сутуловатый и с золотым сердцем. Пусть он уступал другим в осанке, но женщины помнят таких всю жизнь, даже когда время утюгом выгладит их существование, и втайне жалеют, что когда-то не дали им шанса.

— Нас прислал Фрэнсис, — пояснила я. — С такими ярко-голубыми глазами.

Рука старухи, судорожно сжимавшая дверную ручку, немного расслабилась.

— Ну, тогда, пожалуй, входите, — позволила она. — Только не рассчитывайте выманить у меня денег. Может, я и старая, но из ума не выжила.

Джек улыбнулся:

— Я не вообразил бы такого ни на секунду, милая леди.

Хозяйка впервые улыбнулась в ответ:

— Можете звать меня Агнес.

Кот, по-прежнему сидевший на подоконнике, пристально смотрел на нас, когда мы, шаркая, разбрелись по гостиной. Агнес жила в бывшем рыбацком коттедже, и комнаты были очень маленькие. В прежние времена люди жили скромнее и заполняли пространство мыслями и беседой, а не сервантами и кофейными столиками. Агнес не предложила нам выпить. Она сказала, что ровно через пятнадцать минут начинается ее любимая телепередача и она не собирается ее пропустить, пусть к ней в дверь постучится хоть английская королева. Она села на стул и отказалась поменяться, хотя Джек с большими церемониями предлагал ей перебраться на диван.

— Ну, так кого вы разыскиваете?

Мы рассказали, что знали. Ронни мы не трогали, потому что он вечно все усложнял, да и не было пока причин его упоминать. В какой-то момент меня посетило искушение, но Элси так выразительно зыркнула на меня из угла, что я передумала.

— А почему он вам так сильно понадобился? — спросила Агнес.

Кот спрыгнул с подоконника и устроился у нее на коленях. Кошки такие умные, они всегда точно знают, куда им надо и как туда проще попасть.

— Ну? — поторопила Агнес.

Даже чары Джека оказались бессильны.

— Мы хотели с ним поговорить. Мы считаем, он может нам кое с чем помочь.

— Это по поводу денег?

— О боже, нет! Ничего подобного, — заверил Джек.

— Потому что, если из-за денег, я не хочу иметь с этим ничего общего.

Не стану клясться, но мне показалось, что кот утробно зашипел.

— Даю вам честное слово, что с деньгами это никак не связано. — Джек кашлянул. — У нас дело личного характера.

— Потому что есть много людей, которым Габриэль Ханимен нужен именно из-за денег.

— Так вы его знали? — спросила я.

— Нельзя было жить в Уитби и не знать Ханимена. Особенно если жить у ипподрома.

— Значит, он был игрок? — спросил Джек.

— Самый азартный, какого я видела в жизни. — Агнес начала гладить кота по голове, и тот немедленно запустил когти в ее юбку. — Все деньги, какие зарабатывал игрой на пианино, проматывал на лошадях.

— Получается, он был беден? — Я подалась вперед. Стул подо мной, по ощущениям, был набит соломой, и сидеть на нем было все равно что на обитом тканью тюке сена.

— Может, он сорвал куш и скрыл это? — предположил Джек.

— Он и срывал, и просаживал по-крупному, но когда Габриэль что-нибудь выигрывал, он все раздавал. Верил незнакомым людям, которые рассказывали ему жалостные истории, записывал прибыльные схемы собственного изобретения на обороте нотных листов. Этим и прославился — в его нотах было больше идей, чем слов в песнях. Говорят, одна из его инвестиций наконец окупилась. Совсем недавно. Жалко, что он уже не может получить причитающийся процент.

Джек поглядел на нас:

— Музыкальный магазин! Вот почему Ронни проявлял к нему такой интерес. Хотел проверить, не написал ли Габриэль чего-нибудь полезного на обороте нот.

Я видела, что Агнес внимательно слушает разговор, но свои соображения держит при себе.

— Он вечно давал деньги незнакомцам и вкладывал в дурацкие пирамиды, — продолжала она. — Его так легко было уговорить… В нем с одного взгляда угадывался разиня… Шляпа он был, одним словом.

— Он улавливал свои долгие секунды.

— Он был простофилей, — нахмурилась Агнес, — но его нельзя было не любить.

Значит, я была права, что глаза у Габриэля добрые! После этого открытия я минут пять просидела с самодовольным видом.

— А у него были братья? — спросил вдруг Джек. — Кузены?

Агнес подняла глаза от своего кота:

— Мне об этом неизвестно. А что?

— Просто… — Джек поколебался. Он поглядел на Элси, на меня, и мы согласно кивнули. — Есть такая миссис Ханимен. Ну, в одном заведении… — Он тщательно подбирал слова. — Немного моложе его. И мы не можем понять, в каком они родстве.

Агнес поцеловала кота в макушку и сняла с коленей на пол.

— Так это его жена.

Мисс Амброуз

— Вы когда-нибудь слышали голоса?

Мисс Амброуз опустила журнал. Она не читала, а лишь просматривала фотографии с показов мод, чтобы отвлечься. Это помогло: уже несколько минут она всерьез обдумывала, не купить ли ей комбинезон.

— Что я когда-нибудь? — переспросила она.

— Голоса слышали? Ну, в голове?

Они молча сидели рядом уже целый час. Когда Антея Амброуз последний раз отрывалась от журнала, Хэнди Саймон рассматривал потолок, но, оказывается, в дальнем углу гостиной явно происходило нечто масштабное.

— Вы на что-то намекаете, Саймон?

— Нет, я-то ничего не слышу, кроме собственного голоса. — Он еле слышно вздохнул. — Но собственный голос не в счет.

— Ну, все зависит от того, что вы пытаетесь себе сказать.

— Я думал о цыганке Розе, которая слышит духов…

— Если действительно слышит.

— Она считает, что расслышала мою мать и та что-то говорила о лающей собаке.

— У вас была собака? — Мисс Амброуз хотела сочувственно наклонить голову, но вид у Саймона не был расстроенный, а скорее, сбитый с толку. Хотя чего уж там, у него на лице всегда написана растерянность.

— Нет, мама сразу начинала задыхаться от шерсти.

— Ну, вот вам и доказательство. Гадалка все придумывает, лишь бы содрать с вас пятнадцать фунтов… — Мисс Амброуз кашлянула. — Или сколько она там запрашивает.

После секундной заминки она снова взялась за журнал.

— Но представьте, что вы слышите голоса или видите покойников! Что тогда было бы? — не унимался Саймон.

— Положили бы в стационар и назначили нейролептики.

— Жанне д’Арк в видениях являлись ангелы! — разошелся Саймон. — Они велели ей прогнать англичан из Франции.

— Вот это новость!

— Если бы она жила в наше время, неужели ей бы назначили таблетки и записали на прием к врачу?

— Религиозные видения — совсем другое дело. История знает немало примеров, когда люди видели Бога, и ангелов, и чего только ни видели. У них не было острого психоза, они просто истово веровали.

— А в чем разница? — Хэнди Саймон перевел взгляд с потолка на мисс Амброуз. — В какой момент человек перестает быть религиозным или просто нервным и становится душевнобольным?

— Саймон, вы задаете очень странные вопросы. Понятия не имею! — Мисс Амброуз взялась за журнал, но читать не смогла. Отвернувшись к окну, она пыталась сформулировать свое мнение.

Флоренс

— У него была жена? — Голос Джека прозвучал чуть громче, и на этот раз я четко расслышала, как шипит кот.

— Недолго, — ответила Агнес. — И то по необходимости. Он лишил ее чести и сделал беременной до того, как они повенчались. Свадьбу сыграли тайно. Сейчас-то все по-другому…

— О, мы не намного младше вас, — галантно сказал Джек.

— В старости годы давят все сильнее. — Кот крутился у ног хозяйки, обвивая хвостом щиколотки. — Некоторые десятилетия тяжелее остальных.

Джек подумал и согласился.

— Она была та еще штучка, его жена. Любила выпить, любила вечеринки…

— Ну, это не про миссис Ханимен, — усомнилась я.

— Это сейчас не про нее, — поправила Элси. — А когда-то мы все такими были… В смысле, некоторые из нас.

— Мисс Амброуз говорила, что у миссис Ханимен нет родственников, — вдруг сказала я. — Помните?

Я возгордилась своей памятью, особенно когда удивление выгнуло дугами брови Элси.

— У нашей миссис Ханимен нет детей, — подтвердил Джек. — Значит, это не может быть его жена.

— Так у жены Габриэля ребенок в итоге тоже не родился! Она его потеряла, упав на ступенях аббатства. — Агнес посмотрела на улицу сквозь тюлевые занавески. — Ужасный случай. Они заказали скромную поминальную службу… Весьма необычно для того времени. Тогда таких детей заворачивали в упаковочную бумагу и уносили неизвестно куда. По-моему, бедняжка так и не оправилась. Я про разум.

Миссис Ханимен из четвертой квартиры. Круглолицая, неразговорчивая и очень не любит лестницы… Несколько минут мы все молчали.

— А что сталось с Габриэлем? — наконец заговорил Джек.

Агнес выпрямилась и снова перевела взгляд на окно.

— Пропал. Вскоре после свадьбы. Жена потеряла ребенка, а муж исчез в одном из своих туров. С тех пор о нем не было вестей.

— А что произошло? — спросила Элси.

— Прям бесследно исчез? — Я подумала о человеке с добрыми глазами с фотографии. — И никто о нем ничего не слышал?

— Так и не вернулся, — подтвердила Агнес. — Поговаривали, не то он выиграл хорошие деньги на скачках, не то встретил другую девушку в другом городе…

— А что вы сами думаете? — интересовался Джек.

— Габриэль Ханимен был игроком и простофилей, но прохвостом он не был. Да, он не вернулся, но я ни секунды не думала, что это произошло по его воле.

Комната переполнялась молчанием, но никто не открывал рта. Единственный звук издавал кот, вылизывавший лапы. Я посмотрела на Джека, но он не ответил взглядом.

— А что сказала полиция? — не выдержала я. Обычно я прекрасно переношу тишину, но сейчас пауза показалась мне невыносимой.

— Что он взрослый человек и это его решение, — ответила Агнес.

— Ну еще бы, — пробурчал Джек, но пояснять ничего не стал.

Агнес не сводила с нас глаз.

— В вашей головоломке есть и другие части, которые мне предстоит услышать?

— У нас нет доказательств. Некоторые вещи застряли так далеко во времени, что их уже не разглядеть. — Джек взял свою кепку и трость. — Вы, наверное, никогда не слышали о Ронни Батлере?

Агнес медленно повторила это имя и покачала головой:

— Нет, не слышала.

— Это я так, а вдруг повезет. — Джек пошел к дверям, но комната была настолько мала, что больше нескольких шагов ему не понадобилось. — Мы, пожалуй, оставим вас в покое, а то скоро телепередача начнется.

Я тоже встала, но, видимо, чересчур резко, потому что комната вдруг накренилась. Кровь отлила от головы, и я ухватилась за спинку стула.

— Что с вами, Флоренс? — забеспокоился Джек.

— Присядьте, — велела Агнес. — Сядьте, пока не упали.

Я сказала, что со мной все в полном порядке, и отпустила стул, но даже без зеркала понимала, что бледна как смерть.

— Зря я так вскочила, — посетовала я. — У меня из головы не идет миссис Ханимен, потерявшая ребенка. Не могу представить себе ничего ужаснее.

Агнес покачала головой.

— Да ведь и не бывает ничего хуже, — сказала она. — Мой Фрэнки как-то раз в детстве потерялся, так это были самые страшные часы в моей жизни. К счастью, за ним присмотрели добрые люди, пока я его не нашла.

Я оглядела комнату. Над камином фотографии: свадьбы, внуки, праздники, минуты счастья, хранимые под стеклом, как сокровище. Элси тоже поняла — она обернулась от двери, и мы улыбнулись друг дружке под тиканье часов на каминной полке.

Хэнди Саймон

— Не уверен, что это удачная мысль. — Хэнди Саймон просматривал коробку с кассетами исполнителей, о которых он никогда не слышал: «Подпоем военному времени», «Двадцать песен, которые сделали Британию великой». — Какой-то праздник получается.

— Это не праздник, — возразила Антея Амброуз со стремянки, сражаясь с гирляндой флажков. — Это называется вести себя как обычно. Старики любят рутину, от этого у них на душе спокойнее. — Стремянка покачнулась, и мисс Амброуз схватилась за карниз. — Мы это проходили на курсах.

Хэнди Саймон промолчал, опасаясь оказаться в записной книжке мисс Амброуз со своими разговорами о Жанне д’Арк, однако он уже не знал, что понимать под обычным поведением. Он бы в жизни не поверил, что можно скучать по «Вишневому дереву», но он с радостью бы сидел сейчас в комнате для персонала со своей лапшой быстрого приготовления и чтобы поблизости не было ни единой чайки.

— А мисс Биссель поддержала эту затею?

Мисс Амброуз с силой вдавила канцелярскую кнопку в обои.

— Здесь по субботам обычно танцы, отчего ж не воспользоваться случаем? Кто знает, Саймон, может, и вам понравится!

Мать раньше говорила ему то же самое: «Попробуй, Саймон, может, тебе понравится», однако Саймону не нравилось. Он много чего перепробовал: испанскую гитару, дзюдо, шахматы. Однажды целый день пытался залезть на лошадь, но коняга не желала сотрудничать. Отец предложил регби, но уже в раздевалке Саймон обливался холодным потом. Мать предлагала научиться звонить в колокола, но Саймон молча покачал головой. Иногда жизнь похожа на попытку перемерять весь ассортимент обувного магазина, причем каждая пара жмет тебе пальцы.

— Может, я бесталанный? — говорил он матери. — Не каждому же нужно увлечение!

— Чепуха, у всякого есть свой талант. Ты просто пока не нашел себя.

Она умерла, когда Саймон все еще пребывал в поиске.

— Разве что… — Положив кассету в коробку, он принюхался и еле заметно подвигал указательным пальцем, глядя на потолок.

— Вы что-то сказали, Саймон? — Мисс Амброуз поглядела вниз со стремянки. — Если нет, давайте делайте что-нибудь полезное. Передайте мне вон тот край, с британским флагом.

Когда приготовления были закончены, гостиная выглядела очень нарядно: мебель отодвинули, освободив середину, вдоль стены поставили столы с напитками. Гирлянда флажков мисс Амброуз обегала всю комнату, кроме небольшого участка в углу, где висел огромный портрет принцессы Уэльской. Саймон и мисс Амброуз стояли подбоченясь и восхищались своей работой.

— До сих пор душа болит из-за Дианы, — произнесла мисс Амброуз, глядя в угол.

— Я могу принести скотч, — предложил Саймон.

Мисс Амброуз уставилась на него:

— Я о том, что она погибла совсем молодой!

— О! А, ну да. Хотя… — Саймон поколебался, но когда у него зарождалась мысль, ему казалось неправильным не озвучить ее и оставить пропадать. — По-моему, хорошего возраста для смерти не существует…

Мисс Амброуз скрестила руки на груди:

— Не знаю, не знаю. Мне кажется, я буду готова к смерти, когда состарюсь.

— Но когда вы состаритесь, вы, наверное, с этим не согласитесь. Вы будете чувствовать то же, что и сейчас.

Саймон сразу усомнился, что надо было об этом говорить: в глазах мисс Амброуз мелькнул страх.

— А может, и нет, — добавил он. — Может, вы правда будете совершенно готовы умереть.

Край гирлянды вырвался из-под кнопки и свесился на подоконник.

— Приколите, как было, — распорядилась мисс Амброуз. — А я пойду возьму себе десерт и отдохну пять минут.

Саймон проверил стремянку. Осторожность лишней не бывает, особенно вдали от дома. Пошатав ее несколько раз для верности, он поднялся наверх, взялся за крайний флажок. И тут он их увидел. Они сидели на одной из скамеек на набережной лицом к песчаному пляжу. Кажется, между ними происходил оживленный разговор, потому что время от времени Джек размахивал руками и указывал на Северное море.

Саймон тщетно попытался вспомнить, где он оставил свою записную книжку.

Флоренс

— Ужасная смерть — утонуть, — прошептала Элси.

Я лишь взглянула на нее.

— Ну, это мое мнение, — пояснила она. — Но может быть и довольно мирной, если человек сам смирился.

— Каждая кончина мирная, если верить газетам. — Я туже затянула пояс пальто. Мне приходилось напрягать слух, чтобы расслышать Элси: ветер, оставлявший дорожки на поверхности воды, относил ее голос в сторону. — Но сама я не понимаю, как смерть может быть мирной. С другой стороны, как тут поймешь, пока до этого не дойдет. Спросить-то не у кого.

Элси вздохнула:

— Может, оно и к лучшему.

— Получается, утонул Габриэль Прайс, а не Ронни? Но ведь я была абсолютно уверена… — Я говорила в намотанный до самых ушей шарф, и тепло дыхания прилетало обратно мне в лицо. Подняв глаза, я перехватила взгляд Элси. — Мы все были уверены, — поправилась я.

Джек ушел в киоск за чаем, я смотрела, как он бредет по траве. Не знаю, причиной тому игра света или визит в рыбацкий коттедж, но Джек будто усох, казался не таким значительным, будто стал занимать меньше места в мире.

— А я бы хотела отойти во сне, — доверительно сообщила я. — Вон как женщина из шестнадцатой квартиры. Достойный итог.

— Ты так говоришь, будто за смерть во сне дают награду!

— Вечером закрыть глаза, а к утру дело сделано. Я бы так выбрала.

— Флоренс, мы же не в агентстве путешествий.

Некоторое время мы сидели в молчании, глядя на море. Отлив обнажил влажный песок — гладкий, нетронутый. Не устаю удивляться, как океан смывает оставленные за день следы ног, разговоры и споры и все становится как новенькое. Ребенком я обожала гулять с Сетом по чистому песку. Он облаивал волны, наши следы оставались на пляже первыми, но я всегда оглядывалась и с грустью смотрела на нарушенную песчаную безупречность. Отец смеялся надо мной и говорил: «А как же, по-твоему, вообще получается песок?» Вот бы узнать, там ли еще следы лап Сета, погребенные под столькими днями других людей…

Скамья была холодной и жесткой, недоброй к старым костям. Поднялся ветер, и волны закручивались белыми узлами пены, мелькавшей вдали. По кромке воды шла женщина с собакой. Я попыталась вспомнить, что это за порода. Пес был из тех азартных, энергичных собак, которые бесстрашно носятся по волнам, поднимая тучу брызг, приносят палку и находят радость в самых неподходящих местах.

— А ну, Флоренс, — словно прочла мои мысли Элси, — что это за порода?

Я смотрела на следы, которые они оставляли на песке.

— Не лабрадор, — начала я, — и не далматинец. Я могу перечислить все породы, к которым он не принадлежит, но не могу понять, что же это за пес. Может, мне так и сделать — перебрать до конца и поглядеть, что останется?

— Это бордер-колли, Флоренс. Сможешь запомнить?

— Наверное, — пожала я плечами. — Знаешь, единственный недостаток смерти во сне в том, что уходишь в одиночестве.

— Ты не бываешь одна, — возразила Элси. — Если ты кого-то не видишь, это не значит, что их нет рядом.

Я поглядела на нее, но взгляд Элси был устремлен в морскую даль.

— С молоком и без сахара. — Подошедший Джек подал мне картонный стакан с маленьким гофрированным пояском и крышкой. — Берите двумя руками, погрейтесь.

Джек присел на край никому не посвященной лавки (я специально проверяла). Может, оставили свободные скамьи на случай, если вдруг вспомнят о тех, кто приходит на ум в последний момент.

Я грела пальцы о картонные стенки стакана.

— Странно, почему миссис Ханимен ничего не сказала о том, что у нас появился незнакомец с фамилией ее мужа.

— Миссис Ханимен живет в полусне, — сказал Джек. — Она пребывает в собственном маленьком мирке.

— Самое лучшее место, если хотите мое мнение, — вставила Элси, жадно вдыхая холодный морской воздух.

— Наверное, она просто не обратила внимания. — Джек сделал глоток чая. — Ну, появился некто с фамилией, которую иногда использовал ее покойный муж, исчезнувший шестьдесят лет назад…

— И совершенно на него непохожий, — добавила я.

Женщина с собакой была уже далеко у пирса — два живых пятнышка, не больше бисквитных крошек. Мне казалось, я их еще различаю, но, наверное, это был обман зрения.

Джек поставил свой чай на лавку.

— О чем вы думаете, Флоренс?

— Как вам кажется, — начала я, — мы сможем погулять по пляжу?

Идти по песку оказалось неожиданно трудно. А так и не подумаешь! Со стороны кажется, что ничего не может быть легче, но на влажном песке ноги сразу тяжелеют и гораздо быстрее устают. Через минуту каждый шаг дается с огромным усилием.

Джека хватило ненадолго, он привалился к одинокой скале.

— Я, пожалуй, тут подожду. — Он очертил палкой полукруг. — А вы погуляйте, если хочется.

Немного обогнав Элси, я ступала медленно и осознанно, оставляя следы на песке, и часто оглядывалась на них, заодно проверяя, не отстала ли подруга.

— Что ты делаешь? — крикнула она, но море украло ее слова и отнесло их прочь.

Шагая, я смотрела на волны: начинался прилив. Вода наползала на пляж, будто убеждая в чем-то песок, каждый раз все ближе, все успешнее. Должно быть, это инстинкт побуждает нас смотреть на воду: подспудно мы понимаем важность моря и следим за ним, убеждаясь, что оно не пропало.

Я остановилась снова поглядеть на следы, и Элси меня нагнала.

— Ты не устала? — спросила она.

Но я ответила, что в порядке. Я хочу походить, оставить побольше следов. Элси спросила почему, но я пошла дальше по пляжу.

— Да куда ты припустила-то, Фло? — крикнула подруга. — Что на тебя нашло?

Если бы мы в детстве остановились и подумали, что однажды вернемся сюда, скрюченные и седые, если бы нам дали на секунду представить, как мы будем сражаться с ветром, чтобы не упасть, как наши ноги станут робкими и неуверенными, может, тогда мы не стали бы торопиться и насладились мягкими, легкими днями чуть дольше, когда тело послушное и сильное, а ум не знает мучительных сомнений. Может, мы протанцевали бы нашу юность немного медленнее.

У воды было холодно. Гораздо холоднее, чем вверху, на скалах. Я застегнула верхнюю пуговицу пальто, и Элси это увидела.

— Здесь страшный холод, Фло, — прокричала она. — Надо возвращаться!

— Что ж ты свой шарф не надела, — крикнула я ей, — который тебе связала Гвен? Красный!

И тут я замедлила шаг.

Я чувствовала, как воспоминание протискивается наверх из глубин памяти. Сперва я даже не понимала, что́ это, только знала — нечто важное. Это как проснуться утром, когда накануне случилось ужасное, и не сразу вспомнить, что произошло. Я знала, пройдет одно мгновение, прежде чем я вспомню, и все изменится.

Когда воспоминание добралось до сознания, я спохватилась, что застыла на месте и смотрю на песок. Я повернулась поглядеть на Элси, подруга тоже стояла неподвижно, только ветер играл краем пальто и прядью волос.

Элси направилась ко мне.

Я ничего не сказала. Сунув руки поглубже в карманы, я всматривалась ей в лицо, ища подсказку, потому что это воспоминание породило целый хоровод других.

— Это была ты, — сказала я.

Она не ответила.

— Это ты, — повторила я. — Ты была в машине с Ронни в ту ночь! Что-то красное, деталь одежды, которую видела Мейбл. Это твой шарф!

— Да, это был мой шарф.

Соленый воздух стал жестким, от него саднило глаза и губы, он въедался в кожу и заполнял рот вкусом моря, убивая все другое.

— Почему же ты не призналась? Почему ничего не сказала?

— Мы еще тогда сказали все, что надо было, много дней не говорили ни о чем другом.

— Да? Не помню. Не было такого!

— Флоренс, ты просто забыла.

— Ну так напомни! Подскажи, как ты всегда делаешь!

Элси колебалась. По лицу было видно, что она ищет объяснение.

— Моя мать, — наконец сказала она. — Помнишь, Ронни угрожал написать на нее заявление?

Я покачала головой.

— Он сказал, что сдаст ее властям, если кто-нибудь из нас пойдет в полицию. Он добьется, чтобы ее отправили в сумасшедший дом, если мы хоть слово вякнем о том, как погибла Бэрил. И мы с тобой вдвоем решили, что раз Бэрил уже не вернуть, так хоть мою мать защитим. Она бы под замком и минуты не прожила, лечебница ее бы доконала.

Я глядела на Элси через полоску песка, силясь подобрать правильные слова.

— Да он бы в жизни не смог такое провернуть! Ну вот как бы Ронни добился принудительного лечения для твоей матери?

— Флоренс, все же знали, что она не в своем уме. Все до единого были в курсе, просто смотрели сквозь пальцы. Если бы Ронни заявил на нее в полицию, якобы в связи с нападением, и ее состояние зафиксировали бы официально, власти не смогли бы и дальше бездействовать. В больнице и так заподозрили неладное, когда зашивали ему рану.

— Выходит, ты позволила ему уйти безнаказанным? — возмутилась я. — Он должен был ответить по закону!

— То есть наше слово против его слова? Ты же знаешь, какие тогда были лечебницы. Переполненные скорбью и вонью! Мы приняли правильное решение: мама осталась с нами, в безопасности.

— Ты видела, как убили твою родную сестру, и помалкивала? Да как ты…

— Я не могла потерять их обеих! — закричала Элси. — Открыть рот значило пожертвовать матерью!

Мы стояли в молчании. Ветер над водой улегся, мы оказались в мертвой тишине.

— Мне нужно, чтобы ты нашла в себе силы простить, — прошептала Элси. — А когда простишь, я хочу, чтобы ты не забывала об этом, что бы ни случилось.

— Но я ничего этого не помню! Почему ты мне постоянно нужна, чтобы напоминать, кем я была раньше?

Элси начала отвечать, но слова застряли в горле. Справившись с собой, она спросила:

— А что ты помнишь?

— Танцы помню, — ответила я. — Музыку помню, только мы ее не хотели слушать.

— А почему? Почему мы не хотели?

Я судорожно искала в памяти дорожку к тому вечеру.

— Потому что следили за Бэрил и Ронни. Они ссорились на парковке, и мы старались что-нибудь расслышать через стекло.

— И?

— Бэрил в бешенстве ушла. Так? Ушла в темноту.

Элси кивнула.

— И я решила пойти за ней!

— Я пыталась тебя остановить. Убеждала, что не твое дело за ней идти.

— И разговор шел в раздевалке! Ты предупреждала, что я замерзну насмерть, но я закуталась поплотнее и заявила, что переживу.

— Точно. — Голос Элси совсем съежился, сорвался в шум моря и пропал.

— Больше я ничего не помню. Должно быть, пока я искала Бэрил, ты села в его машину. Забарабанила в окно и потребовала тебя впустить, рассчитывая быстрее найти сестру.

Элси прищурилась от соленого ветра.

— Он же выпил тогда, — вспомнила я. — Взбешенный, ошалевший. Гнал машину, едва придерживая руль. Видел перед собой только что случившуюся ссору, а не дорогу. Ты наверняка повторяла: «Смотри, куда едешь, ты нас обоих угробишь», но он лишь исходил ядом и не обращал внимания. Завидев на шоссе Бэрил, ты схватилась за руль и попыталась увести машину в сторону, потому что Ронни Бэрил даже не видел. Элси, я знаю, ты пыталась ее спасти!

От этих слов меня отчего-то пробрала дрожь.

— Звук, — вспомнила я. — Этого звука ты не могла забыть. Я помню, как ты мне рассказывала.

— Помнишь? — переспросила Элси.

— Мы потом сидели у вас на кухне — ты, я и Ронни — и втроем восстанавливали, как это произошло, кусок за куском. — Я поглядела на Элси. — И шарф тоже там был, лежал посреди стола. Я видела, где Гвен упустила петлю. Безукоризненные ряды петель — заметить ошибку можно, только если знать, куда смотреть, но как только углядел, то уже ничего, кроме нее, не видишь.

— Тебе не обязательно все это помнить, Флоренс. Порой прошлое лучше не ворошить.

— Но я хочу понять! — Воспоминания уже валились кубарем, и я пыталась их схватить, пока они снова не исчезли. — Ты сказала мне, что Ронни затормозил и бегом вернулся к лежавшей на обочине Бэрил. Ты оставалась в машине, ты не могла на это смотреть, но это же ничего, что ты осталась в машине! Это не делает тебя плохим человеком!

— Не делает.

— В этом месте шоссе прямое и с разметкой. Когда ты оглянулась, Ронни был четко виден вдали, в свете зимней луны. Бэрил была мертва. С концами, как выразился Ронни, снова садясь за руль. Иначе ты бы нашла уличный телефон. Ты бы никогда не оставила ее лежать на дороге, если бы оставался хоть один шанс. Ты бы вызвала «Скорую» или полицию…

— Ронни никогда не дал бы этого сделать.

— А когда Ронни снова сел в машину, вдалеке показались фары другого автомобиля. Бэрил заметили, и вы с ним смотрели через заднее стекло, как кто-то остановился, вышел и нагнулся к обочине.

— И тогда, не включая мотор и фары, Ронни снял машину с ручника, и она покатилась вперед.

— Тут-то стало понятно, что он намерен все скрыть, несмотря на весь ужас случившегося.

— Ты подралась с ним, Флоренс. У вас завязалась настоящая драка.

— Откуда ты знаешь?

Элси смотрела на меня через разделявшую нас полосу песка:

— Потому что я до сих пор вижу следы борьбы на твоем лице.

— И ведь было не поздно! Даже когда мы сидели у вас на кухне, можно было позвонить в полицию и все объяснить. Они бы поняли, что мы были в шоке. Никто ничего не сделал, потому что все были в шоке!

— Но Ронни начал нам угрожать. Сказал, мою мать запрут на всю жизнь. — Элси отвернулась и стала смотреть на океан. — Помню, как при этих его словах я машинально посмотрела вверх. Мама была повернута на идее, что ее подслушивают сквозь стены и весь дом напичкан микрофонами и скрытыми камерами. Она голыми руками отковыряла гипсовую штукатурку, чтобы нам доказать, помнишь?

Я кивнула.

— Как легко было бы забыть о Бэрил и жить, как прежде! Как просто было бы шагнуть в дверь, которую Ронни нам открыл! Это было так легко и просто, однако я не смогла себя заставить!

Мы глядели друг на друга, и я чувствовала, что именно такими взглядами мы обменялись шестьдесят лет назад. Мой восьмидесятилетний кокон словно распадался, высвобождая меня прежнюю. В ту ночь мы условились больше об этом не говорить. Завернуть случившееся в папиросную бумагу прошлого и никогда не извлекать. Однако вот они, те самые слова, витавшие в воздухе шестьдесят лет в ожидании шанса прозвучать снова.

Пока мы говорили, солнце ушло за горизонт. День безвозвратно покинул небо, и свет стал таким жидким и слабым, что я едва различала лицо Элси.

— Не вини себя. Ты не виновата, ты поступила так, как считала правильным.

— Ты меня прощаешь? — спросила Элси.

— Конечно. Я всегда тебя прощу.

Она протянула руку, а я вытянула свою, будто мы столько лет носились с кусочком прошлого и наконец нашли для него место.

— Мне только хотелось бы вспомнить остальное, — призналась я. — У меня ощущение, что по-прежнему многого недостает.

— Если ты когда-нибудь вспомнишь все… — Элси колебалась. — Запомни, ты меня простила. — Ее голос сплетался с ветром. — Помни, ты сказала, что я не виновата!

— Ты это к чему?

Элси ответила не сразу, а когда наконец заговорила, я едва разобрала ее слова:

— Если ты когда-нибудь откроешь эту ячейку, Флоренс, если ты когда-нибудь ее откроешь и найдешь нечто неожиданное, ты просто помни, что мы значим гораздо больше, чем наши худшие поступки. Помни об этом, Флоренс! Пожалуйста, помни, даже когда меня не будет рядом!

Мы стояли в молчании. Я слышала только собственное дыхание. Казалось, прошла целая жизнь, вечность, прежде чем мы пошли обратно, взявшись за руки. Они стали совсем старыми, наши руки, — обвисшая кожа в старческих пятнах, и все косточки наперечет, но рука Элси по-прежнему идеально ложилась в мою, и я чувствовала ее силу. Я стиснула ее, убедиться, что она тоже чувствует эту силу.

— У тебя все будет хорошо, — сказала Элси. — Все с тобой будет хорошо.

Хэнди Саймон

Хэнди Саймон глядел на зеркальный шар под потолком. Гипнотическая штука, отчасти даже убаюкивающая. Словно в маленьких зеркальцах мир теряет большую часть своей важности.

— Вы весь вечер на него смотреть намерены?

Мисс Амброуз, успевшая полежать и вернуться, курсировала между кухней и фуршетным столом с разнообразными закусками. Щека у нее была измята от сна там, где подушка вдавилась в мысли.

— Если можно побеспокоить вашу особу, то торт уже разморозился.

Саймон вошел в кухню. Гейл через «е» стояла у металлического стола с темным от сдерживаемого гнева лицом.

— Я не привыкла, чтобы из кухни делали проходной двор! — вспылила она. — Надеюсь, руки у вас чистые! Нам тут снова санитарная инспекция не нужна!

— Что значит — снова? — не удержался Саймон.

— Мы пытаемся поддерживать нормальную обстановку, — огрызнулась Гейл. — Смотрите лучше, куда несете этот торт!

Саймон обтер руки о штаны и понес блюдо в гостиную, превращенную в бальный зал. Там уже суетился массовик по имени Лайонел, облаченный в рубашку с оборками, разбегавшимися от бархатного галстука-бабочки и параллельными линиями исчезавшими под широким кушаком.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — пропел Лайонел.

Саймон выравнивал тарелки с нарезанным тортом.

— Нет-нет, — отмахнулся он, — я из персонала.

— Молодой человек, не бывает людей категории «персонал». — Лайонел вытаращил глаза: — Разве вы не умеете танцевать?

— Не знаю, нет, по-моему. — Саймон на секунду посмотрел на крошечные зеркальца шара.

— Все умеют танцевать, все! Нужно только найти подходящую песню. — Маленькой палочкой Лайонел нарисовал в воздухе восьмерку.

— А разве будет оркестр? — спросил Саймон, не отрывая взгляда от палочки.

— Кассеты, молодой человек, кассеты. — Лайонел выговорил это слово на итальянский манер, отчего оно даже стало интересным.

— Записи, — пояснила мисс Амброуз, проходившая мимо.

— Даже кассетам нужен дирижер. — Лайонел еще раз эффектно расписался в воздухе. — А танцорам нужно показывать, когда делать повороты, а когда шассе.

— Что? — не понял Саймон.

— Смотрите. — Лайонел указал на свои туфли, начищенные с таким энтузиазмом, что в них, казалось, отражался весь мир. Он изобразил шаг вальса и ткнул пальцем в Саймона: — А теперь вы!

Саймон повторил. Это оказалось на удивление легко.

— А теперь вот так, — предложил Лайонел. — Ага, а теперь соедините первое и второе!

Странно, но ноги Саймона прекрасно знали, что делать. Обычно они ждали команды от мозга, а мозг у Саймона редко составлял четкое мнение о событиях, однако повороты и шаги были ему абсолютно понятны.

Лайонел восторженно зааплодировал:

— Молодой человек, да у вас просто природный талант!

Саймон расплылся в улыбке, но спохватился, что до сих пор держит в руках тарелку с куском торта.

— Если позволите, — язвительно начала мисс Амброуз, забирая у него торт, — то там крекеры просто кричат о своем желании соединиться с сыром из тюбика.

Флоренс

Мы вернулись в гостиницу и, отогрев носы и щеки в отапливаемых комнатах, готовы были пуститься в пляс, как много лет назад. Мы с Элси прикладывали платья, выбирая лучшее, одалживали друг другу украшения — словом, делали все, чтобы побыстрее забылся разговор на пляже. Когда мы вышли из номера, Джек уже ждал на площадке.

— Давайте спустимся вместе, — сказал он, предлагая мне руку. — Негоже леди входить в бальный зал без кавалера.

Я взяла его под руку, и мы втроем вошли в зал с музыкой и зеркальным шаром, будто попав в далекое прошлое, о существовании которого почти забыли.

На танцполе есть своя магия, даже когда никто не танцует. Может, это запах натертого пола, или ритм музыки, или воспоминания о былых днях, как мы кружились по залу, а туфли немилосердно жали пальцы, но мы все равно были счастливы. Мелодия обволакивала, заглушала мысли и смягчала одиночество.

— А вот еда, — обрадовалась Элси. — И бесплатные напитки. В ратуше такого никогда не бывало!

Я поглядела туда, где мисс Амброуз надзирала за блюдом сандвичей с яйцом. На этот раз они были без корок, потому что иногда проблемы лучше предупреждать, чем решать. Рядом с сандвичами и мисс Амброуз, завернутый, как в саван, в темноту угла, стоял Ронни Батлер, заложив руки за спину, и разглядывал людей в зале.

— Но почему сейчас? — допытывался Джек. Его слова заглушала музыка. — К чему рисковать спокойной жизнью под чужим именем, объявившись сейчас?

Я стояла под самым прожектором, Ронни наверняка меня видел, но я дошла до точки, когда это уже неважно. Иногда я теряла его из виду: зал заполнялся людьми, парочки проходили на танцпол, но Ронни неподвижно стоял у стены и смотрел сквозь время.

— Причина, наверное, в молодом человеке, который спас его от грабителя. Ронни столько лет скрывался, а тут вдруг попал на первые полосы газет! — догадалась я. — Должно быть, испугался, что его узнают и минувшее его настигнет, и решил первым догнать прошлое.

— В итоге получилось то, что вы, кажется, называете «смертельным проколом», — задумчиво проговорил Джек.

Мы нашли место у противоположной стены и с тарелками бутербродов на коленях смотрели, как мир кружится в ритме танго и вальсов.

— Я помню все фигуры, — похвасталась Элси. — А ты, Флоренс?

Я тоже ничего не забыла. Странно, как некоторые вещи западают в память. Пусть мои ноги отшагали десятки тысяч миль, преодолев восемьдесят с лишним лет жизни, пусть сейчас они ступают медленнее, опасливо и чаще спотыкаются, они не забыли, какой я была раньше, даже если этого уже не помнит мой мозг.

В зале было много незнакомцев: постояльцы соседних отелей, дезертировавшие на один вечер, и любители танцев из Уитби, да и кое-кто из обитателей «Вишневого дерева» вальсировал в свою прежнюю жизнь. Хэнди Саймон в центре зала исполнял фигуры, как настоящий танцор. Мужчин на танцах, как всегда, не хватало, и едва Саймон заканчивал один танец, как другая дама увлекала его на следующий.

— А вы не хотите потанцевать, Флоренс? — наклонилась к нам мисс Амброуз, свято верившая, что с собеседниками надо общаться на одном уровне. На самом деле это лишь выставляло на обозрение ее декольте.

— Я бы пригласил вас на танец, но, боюсь, мое время давно миновало. — Джек очень мягко постучал тростью по полу.

— Всегда можно рекрутировать нашего Билли Элиота. — Мисс Амброуз кивнула на Хэнди Саймона. — Похоже, он наконец нашел себе занятие по душе!

— Спасибо, мне и здесь неплохо, — чинно ответила я, сжимая тарелку сандвичей с яйцом. — Иной танец и пропустить не грех. Так жизнь устроена.

Элси смотрела на меня. Я догадалась об этом по наклону ее головы, но оборачиваться не стала. Когда мисс Амброуз отошла к кому-то еще, а Джек ушел взять побольше бутербродов, Элси прошептала мне на ухо:

— А со мной ты потанцуешь, Флоренс? За дружбу прежних дней? Может, это наша последняя возможность!

Маленький человечек на эстраде взмахнул дирижерской палочкой перед кассетным магнитофоном, и первые такты поплыли по залу.

— Эл Боулли! — торжествующе воскликнула Элси. — Это судьба. Последний танец, Флоренс! Еще один фокстрот!

Мы не танцевали вдвоем с самой смерти Бэрил. Мы как-то отдалились друг от друга, и отношения уже никогда не стали прежними. Я, конечно, танцевала с другими, но это не было как с Элси. А теперь мы снова рядом, и казалось, оркестр в ратуше молчал всего минуту и вот играет новую песню. Многолетняя пауза таинственно исчезла из нашей жизни.

Плечи Элси стали совсем хрупкими, все косточки наперечет. Она стала легкой, как птичка, того и гляди ветром унесет, но когда начался танец, все это стало неважно: она была знакомой, неизменной, прежней Элси.

Мы больше шаркали, чем танцевали. Не знаю, кто из нас шаркал, я или Элси, но ни она, ни я не двигались с прежней уверенностью и плавностью. Элси подпевала в такт шагам, и я подпевала тоже: «Что б ни случилось, я не забуду полночь, звезды и тебя!»

Потому что иногда нужно петь и танцевать, даже если тебе восемьдесят четыре, даже если все кости выпирают и тебя может унести ветром.

Толпа танцующих раздвинулась, давая нам место, и когда голос Эла Боулли отзвучал и замер, мы с Элси оказались посередине танцпола. Я видела устремленные на нас взгляды мисс Биссель и мисс Амброуз. Рядом таращился Хэнди Саймон. Джек, поднявшись со своего стула, смотрел мне прямо в глаза. Но мне было все равно. Меня не заботило, насколько странным покажутся две танцующие вместе женщины или что я себе подпеваю. Я уже хотела сказать всем, кто нас осудил, что меня не волнует их мнение, но тут двойные двери распахнулись и на пороге зала остановилась женщина: растерзанная, недоумевающая и растерянная.

Миссис Ханимен.

Хэнди Саймон

— Она не произнесла ни слова. — Одной рукой мисс Амброуз держала мобильный, а другой хваталась за голову. — Ни единого слова! Полиция считает, у нее шок.

Хэнди Саймон подглядывал в приоткрытую дверь на миссис Ханимен, которую усадили в огромное кресло в комнате для персонала. А может, кресло вовсе не было огромным, просто миссис Ханимен усохла за последние двадцать четыре часа.

— Где она пропадала? — Саймон снова поглядел в щелку. — Чем занималась?

— Никто не знает, Саймон. — Мисс Амброуз смерила его особым взглядом, который обычно удавался только мисс Биссель. — В этом-то все дело. Когда мы ее спрашиваем, она только молча смотрит на нас.

— Может, врачу позвонить?

Мисс Амброуз указала на свой мобильный и надула губы.

Чтобы избежать дальнейшего задирания бровей и раздувания щек, Саймон отошел к доске объявлений и начал читать о времени выселения из номеров и дополнительных подушках. Он не умел эффективно справляться с кризисами, потому что рядом всегда был отец, обладавший врожденной способностью сразу начинать действовать. Саймон обычно мялся в сторонке, помахивая руками и подгибая колени, чтобы не сливаться с мебелью.

Несмотря на распоряжение всем из «Вишневого дерева» оставаться в танцевальном зале, к ресепшену подтянулась группа беглецов под предводительством (кто бы сомневался!) Флоренс Клэйборн, образовав вокруг мисс Амброуз озерцо любопытства.

Саймон слышал, как начальница кричала над их головами:

— Я знаю не больше вашего! Да, но она ничего не говорит… Нет, пойти к ней нельзя!

— Но должна же она была вам как-то намекнуть? — Голос Флоренс взвился над остальными, пока они ходили по холлу за мисс Амброуз с ее мобильным. — Сказала же она хоть слово?

— Нет, ни звука не издала! А теперь извините, я тут стараюсь дозвониться до… Да-да, алло!

Мисс Амброуз отвернулась к ворсистым обоям, и старики одновременно повернули головы в сторону Саймона, как гепарды в парке Серенгети.

— Не смотрите на меня, — испугался он. — Я знаю еще меньше вашего.

Приехавшего врача проводили в комнату с огромным креслом. Саймон попытался войти следом, но мисс Биссель захлопнула дверь с оглушительным грохотом, отбросившим Саймона минимум на три шага назад. Прямо на мисс Амброуз, явно намеревавшуюся испробовать тот же маневр.

— Это из предосторожности, — сказала мисс Амброуз, стараясь устоять на ногах. — Мне она кажется абсолютно здоровой.

— Абсолютно здоровой, — повторил Саймон. По словам его отца, перед сердечным приступом мать тоже выглядела абсолютно здоровой, даже взяла себе стаканчик с тележки с напитками и надула шейную подушку.

— Подождем здесь, не будем перегружать ее впечатлениями. — Мисс Амброуз тоже начала рассматривать объявление, и Саймону пришлось искать, на что перевести взгляд. В конце концов он выбрал дверь в кухню, обшитую ободранной по углам фанерой. Из кухни то и дело выглядывала хозяйка гостиницы.

— Для вашей вечеринки что-нибудь еще понадобится? — осведомилась Гейл. — Фуршет, все силы йоркширской полиции или уж сразу вооруженная охрана?

Мисс Амброуз покачала головой. Саймон уставился в пол. На лестнице образовалась муравьиная тропа обитателей «Вишневого дерева», спускавшихся и поднимавшихся под предлогом взять себе рекламку со стойки администратора или убедиться, что они знают, как получить дополнительные подушки. Мисс Клэйборн спускалась по меньшей мере четыре раза. Саймону с его места было видно, что на лестничной площадке ее ждет Джек. Спустя целую вечность врач наконец ушел, и мисс Амброуз, подбоченившись, встала у ресепшена. Миссис Ханимен на всякий случай забрали в больницу, хотя она так и не сказала, где была. Мисс Биссель официально заявила, что она на пределе, и ушла поискать, где можно прилечь и утешиться бутылочкой бренди.

— Пожалуй, нам всем нужно отдохнуть, — постановила мисс Амброуз. — Завтра вечером мы возвращаемся в «Вишневое дерево». Путь неблизкий.

Саймон был с ней полностью согласен. Встав со стула, он хотел что-нибудь ответить, но за сегодняшний вечер вокруг столько швырялись словами, что у него ничего не осталось. Видимо, не только миссис Ханимен онемела от шока. Поднимаясь по лестнице, Саймон взглянул на верхнюю площадку. Поручиться он не мог, но был почти уверен, что заметил сапоги со шнуровкой мисс Клэйборн и кончик трости, поспешно исчезнувшие из виду.

Флоренс

— Где тут местная больница?

Мы с Элси сидели напротив Джека и его яичницы из двух яиц, которые он гонял по тарелке уже полчаса.

— Возле библиотеки. Я вчера заметил, когда мы садились в такси.

— Думаете, нас пустят? — засомневалась я. — Может, у ее палаты сидит полицейский!

— Она же не преступница, — возразила Элси. — И не поп-звезда.

— Пустят, если она захочет нас видеть, — сказал Джек. Оставив яичницу, он отодвинул тарелку.

Я поглядела в угол столовой, где сидел Ронни. Он тоже не жевал свой завтрак, а следил за нами поверх чашки кофе. В его глазах пряталась улыбка — торжествующая, победная. Я уже решила подойти к нему при всех, но Элси заставила меня сесть.

— Не начинай, Флоренс, — потянула она меня за руку. — Не обращай на него внимания.

— Я хочу высказать ему все, что накипело! — Доливая себе чая, я заметила, что руки у меня дрожат. — Сказать, сколько горя он всем причинил!

Я не хотела кричать и спохватилась, когда все обернулись. Мисс Амброуз уставилась на наш стол с другого конца столовой. «Старайся говорить твоим комнатным голосом», — увещевала меня когда-то мама. Но в жизни бывают ситуации, когда комнатный голос неуместен.

— Давайте не будем терять хладнокровия и посмотрим, что скажет миссис Ханимен. — Джек встал.

— Если миссис Ханимен вообще есть что сказать, — буркнула Элси, и мы вышли за Джеком в солнечный свет и воскресный шум, к лентам на машинах и крикам чаек, и направились в Уэст-Клифф, где нас поглотила суета выходного дня.

Унылые заведения, эти больницы, никогда их не любила. Всякий раз походы туда связаны со страданиями: моя мать, отец, друзья и подруги, чьи жизни надломились и выдохлись задолго до моей.

— Ненавижу больницы, — призналась Элси, словно прочитав мои мысли.

Мы шли по коридору за особой в синем халате, которая добрую четверть часа раздумывала, впускать нас или нет. Даже Джек с его шармом не сразу ее покорил.

— Очень необычное время для посещений, — говорила она, — воскресное утро.

В конце концов нам разрешили войти на десять минут. Из коридора мы свернули в комнату, омытую утренним солнцем и еле уловимо пахнувшую мылом. Миссис Ханимен лежала в кровати с тем же выражением лица, что и накануне, разве что менее измученная.

— Физически она в порядке, — сказала медсестра, — но психика восстанавливается очень медленно. Проблема в том, что мы не знаем ее исходного состояния…

— Исходного? — переспросил Джек.

— Какая она обычно? — Это прозвучало как вопрос, и я впервые поняла, что ни разу не побеседовала с миссис Ханимен за все время в «Вишневом дереве».

— Обычно она очень тихая.

— Но, наверное, не настолько? — Медсестра поправила одеяло и еще немного отодвинула штору.

— Нет, — согласилась я, — не настолько.

— Она много спит, — сказал Джек.

— Почему? — удивилась медсестра.

Мы посмотрели на миссис Ханимен и снова на медсестру и ничего не ответили.

— Может, потому что старая? — в конце концов предположила я.

— Простите, вы с ней примерно ровесники? — Мы закивали. — Вы тоже много спите?

— Не особенно.

— Тогда это нечто большее, чем возраст.

Мы согласились. Я выдавила вялую улыбку.

— Десять минут. — Это был уже не вопрос, а крахмально-жесткое форменно-синее распоряжение, и медсестра оставила нас с миссис Ханимен в палате, омытой солнцем и мылом.

Миссис Ханимен. Я спохватилась, что не знаю ее имени, и посмотрела на табличку над кроватью, где фломастером было выведено: «Руфь Ханимен».

— Руфь! — позвала я. В глазах лежащей не было искорки узнавания — они смотрели вдаль на что-то невидимое нам. Руки на одеяле были сжаты в кулаки.

— Руфь, я Флоренс из «Вишневого дерева».

Ничего.

— Мы пришли посмотреть, все ли с вами в порядке, не надо ли вам чего.

Джек шумно вздохнул. В палате было тихо, только в углу неодобрительно тикали часы.

— Руфь, нам нужно с вами поговорить. — Я подтянула стул к ее кровати и попыталась взять одну из ее ладоней. — Нам не разрешат пробыть здесь долго, а мы хотим побеседовать о Габриэле.

Она впервые взглянула на меня широко открытыми, белыми глазами, полными тревоги:

— Он не мой Габриэль!

— Мы знаем, что он не Габриэль, — кивнула я.

— Но об этом нельзя никому говорить, — прошептала она и отогнула указательный палец, чтобы прижать к губам.

— Постарайтесь не волноваться.

— Он сказал, если полиция будет задавать вопросы, мы должны сказать, что это он.

Ее лицо затянуло страхом.

— Что он вам сказал? Что заставило вас исчезнуть на два дня? — спросила я.

Миссис Ханимен снова будто потерялась в неведомых далях. Я слышала ее дыхание: тихие влажные вздохи, исходившие из самого сердца, которое отжило свой век.

— Это не моя вина. — Миссис Ханимен сказала это не нам. По-моему, она вообще ни к кому не обращалась. Иногда слова нужно просто произнести, и неважно, чьих ушей они достигнут. — Я не была пьяной, я просто упала… Габриэль не бросил меня оттого, что я убила собственного ребенка. Он просто… — Она подыскивала слово. — Исчез.

Ее глаза встретились с моими. Для такой безмолвной и рассеянной женщины взгляд миссис Ханимен был неожиданно острым. Быстрым. Казалось, эти глаза повидали все.

— Я оступилась, — продолжала она, — и не удержалась на ногах. Я хотела за что-нибудь схватиться, но там ничего не было…

Оглядываясь назад, я склонна думать, что именно в тот момент я начала вспоминать, что случилось с Ронни. Отрывки воспоминаний стремительно сшивались воедино, и в них появилась какая-то логика.

— Руфь, он вас не бросал.

— Не бросал?

— Честное слово, не бросал. Я не могу сейчас всего объяснить, я сама только начала понимать, что к чему. Вы пока мне просто поверьте: он вас не бросал. Он бы вас никогда не оставил.

Я потянулась взять ее за руку, и когда миссис Ханимен разжала кулак, из пальцев что-то выпало. Камушек, но не простой. Окаменелость. Аммонит. Спираль из прошлого, свидетельство существования давно минувшей эпохи, напоминание о том, что́ когда-то жило на Земле. Я подобрала камушек.

— Я знаю, где она была, — вдруг догадалась я.

Я сжимала аммонит в кармане, когда мы шли по вылизанному коридору к выходу. Миссис Ханимен не взяла камушек обратно. Может, для нее он выполнил свое назначение, или она доверила его мне на сохранение. Как бы то ни было, сейчас я не могла выпустить аммонит из пальцев. Мы двигались медленно и осторожно, чтобы не спугнуть мысли, и когда наконец вышли в яркое солнце и запах утра, ощущение было, словно мы вернулись из долгого путешествия.

Не сняв пальто, мы сидели в столовой и глядели на пустой стол, с которого убрали все, кроме толстой льняной скатерти. Аммонит я положила перед нами. Он казался мелким и невзрачным. Странно подумать, что в таком неприметном камушке заключена история тысячелетий.

Мимо прошел Хэнди Саймон, но сразу сдал назад, заметив аммонит.

— Окаменелость, — констатировал он без всякой надобности. — Интересные штуки — эти окаменелости!

— Да, — подтвердила я.

— Порой только они служат доказательством существования некоторых доисторических организмов.

— Вы считаете, это правда?

Саймон выпрямился и скрестил руки на груди:

— Журнал для географов считает это правдой!

— А вы сами, Саймон? Что вы думаете? Какое ваше мнение?

Саймон сглотнул, точно немного проглоченного воздуха должно было помочь ему переварить вопрос.

— Что-то я затрудняюсь с ответом, — наконец признался он. — Я об этом никогда не думал.

— Так подумайте сейчас, — предложил Джек.

Саймон переступил с ноги на ногу и глубоко вздохнул.

— Мне кажется, — начал он, — необязательно что-то видеть своими глазами, чтобы оно получило определенную важность, значимость…

— Так-так, — подбодрила я.

— Прежде чем эту окаменелость нашли, — он еще раз покосился на аммонит, — она ведь уже что-то значила и по-своему влияла на Вселенную, просто нам неизвестны подробности.

Джек жестом предложил ему не продолжать.

— И все, на что она повлияла, — договорил Саймон, — тоже, в свою очередь, изменило Вселенную, пусть нам уже и не установить, как именно.

— Да, это вряд ли, — согласилась я.

Хэнди Саймон отступил на шаг, будто осознание громадных последствий существования аммонита предоставило ему побольше места в мире.

Я взяла камушек и задержала на ладони:

— Неважно, долгая или короткая у тебя жизнь, от твоего существования мир уже немного изменился. Правда, не представляю, как это доказать…

— И не надо, — сказал Саймон. — Просто знать уже достаточно.

Когда Саймон ушел, унося свою точку зрения на жизнь, мы втроем остались сидеть в молчании.

— Что теперь? — заговорила я, потому что остальные явно решили не нарушать тишину.

— Я не исключаю, — начал Джек, — что стоит дать Ронни возможность снова исчезнуть.

— Как вы можете такое говорить?! — почти заорала Элси впервые за всю нашу дружбу.

— Джек, на вас это не похоже, — нахмурилась я. — Где ваш боевой дух?

— Остался на полях сражений. — Джек силился улыбнуться. — Полиция нам не верит, Ронни удается смертельно запугивать всех, с кем он встречается. Кто станет слушать то, что мы готовы рассказать?

— Но нельзя же дать ему победить! — Я взглянула на аммонит. — Нельзя позволить Ронни Батлеру перекраивать мир по своему хотению!

— А как его остановишь? — Джек поднялся и взялся за спинку стула. — Флоренс, у нас автобус через пару часов. Я, пожалуй, пойду прилягу.

Мы смотрели, как он медленно идет к выходу из столовой, сутулясь под тяжестью лет и мыслей. Может, это морской воздух так действует? Здесь постоянно ощущаешь усталость, будто соль вытягивает из тебя энергию. Я поглядела на Элси:

— Ты тоже хочешь пойти полежать?

— Конечно нет! А ты, гляжу, забыла, да?

— Забыла что?

Она подмигнула мне:

— Попрощаться с морем!

Мы прошли мимо ларьков, где продавали тянучки и толстые палочки-леденцы, мимо раковин, бус и открыток. Почти до самой лестницы аббатства. Здесь на мощеных улочках прятались магазины, ожидая своих путешественников.

— Помнишь, мы часами решали, что увезти с собой домой?

— В этом мы почти не изменились. — Я поглядела на часы. — Но задерживаться не будем, иначе мисс Амброуз хватит удар.

Элси залюбовалась витриной художественного салона.

— Пожалуй, я куплю пейзаж, — решила она. — С видом залива или с пляжными домиками.

Мне сразу вспомнилась пустота возле двенадцатой квартиры и звон разбитого стекла о металл мусорного контейнера.

— А я нет, — отрезала я.

— Почему? Как могут не нравиться пляжные домики? Они выстроены линией, напоминающей улыбку!

— Печенье в жестяной коробке, — постановила я. — Это практичнее.

— Отдых — не время быть практичной, Флоренс. Прибереги практичность на весь остальной год.

Мы подошли к витрине с гагатом из Уитби — гладким, черным, отполированным до зеркального блеска. Серьги и ожерелья, браслеты и кольца точно приветствовали нас со своих подставок.

— Какой красивый камень, правда? — восхитилась Элси. — Гагат из Уитби!

Я не отрываясь смотрела на витрину.

— Тоже окаменелость.

— Как так?

— Представь себе. Окаменелое дерево. Тысячелетнее существо, которому резец придал узнаваемую форму.

— Откуда ты знаешь? — спросила Элси.

— Читала, — отозвалась я, — в журнале. В Викторианскую эпоху гагат считался единственным украшением, подобающим дамам в трауре. — Я указала на брошь в углу витрины: — Хотя как такая красота может ассоциироваться со скорбью, выше моего понимания.

— Может, это помогало им смириться с потерей, показывая, что даже такая древность по-прежнему существует?

— Ну, может, — согласилась я.

Брошь смотрела на нас из витрины. Это был идеальный круг, безукоризненный, сияющий и черный как смоль, вечный пленник блестящей оправы — серебряного витого шнура.

— Ну, побалуй себя! — предложила Элси. — Будет на что поглядеть!

— Вряд ли.

— Отчего же нет? Тебе ведь понравилась брошка!

— Это подарок любимым, себе такое не покупают. К тому же я не ношу украшений.

— Может, пора начинать? — не сдавалась Элси, но я уже пошла дальше.

— Песочное печенье. Я куплю коробку печенья. Не съем, так отдам мисс Амброуз на приз в лотерею.

В итоге мы сошлись на печенье. Элси скрылась в туалете, а я слушала церковные колокола и купила нам по мороженому. Потом мы быстро пошли к гостинице.

— Вот вы где! — Мисс Амброуз со своей папкой встретила нас на тротуаре. — Я уже начинала волноваться.

— О нас не нужно волноваться, мисс Амброуз. — Я поднялась в автобус, улыбнувшись Эрику. — Мы прощались с морем.

Мисс Амброуз начала что-то говорить, но передумала и только покачала головой, глядя на Хэнди Саймона. Эрик завел мотор, сказал: «Такая работа» и повез нас обратно в «Вишневое дерево». Всех, кроме мисс Ханимен. Больше мы ее так и не увидели. Иногда я беспокоюсь, что ее отправили в «Зеленый берег», но мне больше нравится думать, что она осталась в Уитби в палате, наполненной солнцем, запахом мыла и ощущением невесомости от прощения себя, которое приходит лишь спустя много лет.

— Не понимаю, почему я должна ехать!

Уже двадцать минут я энергично вышагивала по гостиной. Вообще, от эмоций я не мечусь по комнатам, это Элси у нас переживает тревогу на ногах. Я обычно заламываю руки и дергаюсь, но сейчас отчего-то ходила и ходила, и никакие увещевания подруги не могли меня остановить. Мы вернулись в «Вишневое дерево» меньше суток назад, поэтому мне приходилось обходить чемодан, поставленный в угол комнаты и еще не распакованный.

— Я не прошла испытательный срок, и теперь меня сбагрят в «Зеленый берег»!

— Наверняка это просто плановая процедура. На нее всех направляют рано или поздно. Ничего особенного.

Я остановилась:

— Тогда почему меня первую? Почему не тебя, например? Элси, взглянем правде в глаза — пришла пора прощаться!

— Поедем вместе, — решительно заявила подруга. — Ты не обязана ехать туда одна. Никто не будет возражать.

Я замедлила шаг.

— А вдруг я не пройду тест? — Я замерла. — Тогда меня отправят в «Зеленый берег»?

— Пройдешь ты тест! Думай о нем как о дружеской беседе. Ну, будет врач задавать дурацкие вопросы. Ты его в два счета за пояс заткнешь!

— Думаешь?

— Конечно! — Не глядя мне в глаза, Элси показала в окно: — Посмотри, какая красота! Разве в такой день может случиться что-нибудь плохое?

В самом деле, иногда в октябре погода забывает о временах года. Маленькие облачка еле слышно шепчутся по краям ярко-голубого неба, солнце согревает краски и высушивает следы вчерашнего дождя, и все вокруг такое яркое и веселое, будто кто-то подарил Богу новый набор фломастеров.

Одна из помощниц мисс Биссель поехала на такси с нами. Кажется, ее зовут Наташа, хотя она не потрудилась представиться. Пахнет жвачкой, носит фиолетовый плащ и судорожно хватается за телефон, едва он запищит. Не знаю, как звали водителя, потому что он и слова не сказал до самой больницы, предпочитая подпевать радио и барабанить пальцами по рулю. Элси сидела рядом со мной на заднем сиденье, а я всю дорогу сглатывала ком в горле, думая, что со мной станется.

— Все будет прекрасно, все будет хорошо, — повторяла Элси каждые несколько минут, будто колыбельную. — Мы пробудем там совсем немного, а потом зайдем в кафе и закажем пирожные с заварным кремом!

Я смотрела на небо. Где-то между «Вишневым деревом» и объездным шоссе небо изменилось. Странно, как оно умеет меняться: стоит отвернуться, и все уже другое. Дождь прочертил по стеклу косые линии, отчего у мира за окном сделался разочарованный вид.

— Или эклсскую слойку. Ты же любишь эклсские слоечки!

— Мне надоел изюм, — отказалась я, не отрывая взгляда от неба. — Да и слишком уж они мудреные.

В молчании мы доехали до больницы. Таксист остановился в зоне высадки пассажиров, и мы выкарабкались из машины на странные яично-желтые линии, мокрые от октябрьского дождя.

— Ну, вот и все, — обреченно сказала я. — Я тестов со школы не проходила. Мне казалось, меня можно уже и не экзаменовать!

— Не думай об этом как о тесте, это просто беседа, — убеждала Элси. — Светский разговор.

Наташа шла за нами, задрав мобильный к самым крышам.

— Если я вас потеряю, мне голову оторвут, — сказала она.

По коридору мы тоже шли вдоль проведенных краской линий.

— Когда состаришься, жизнь превращается в один сплошной экзамен, — буркнула я.

В приемной сидело много людей, однако здесь было до странного тихо. Всякий раз, как открывалась дверь, все поворачивали головы в надежде увидеть врача или медсестру — признак, что очередь движется. Сюда направляли из разных клиник, и сейчас мы с боем прорывались к свободным стульям в углу через ходунки, инвалидные кресла и целую армию маленьких детей. Наташа тут же прилипла к окну, подняла телефон к самому потолку и нахмурилась.

— Я бы с удовольствием выпила чаю. Тут чаю нет? А вот в парикмахерских наливают!

У дальней стены стоял автомат, но поперек него было приклеено объявление, чтобы все желающие шли в отделение неотложной помощи.

— У меня в сумке есть мятная конфета, — предложила Элси.

— Я хотела отвлечься от своих мыслей, — покачала я головой. — Иногда в этом помогает чашка чая.

Я поглядела на штакетник тростей, на очередь, точно нарисованную серым и бежевым с редкими вкраплениями белого, где у стариков когда-то были волосы. Обувь почти всем была велика. Мой отец говорил, что отвлечься — лучший способ победить тревогу. Журналы, как один, оказались распотрошенными и давно поссорились со своими скрепками, поэтому я взяла рекламный буклет.

«Как жить с деменцией» — гласил заголовок.

В буклете приводилась статистика. Вот бы Хэнди Саймон обрадовался!.. Видите, я помню его имя! Здесь говорилось, какова вероятность того, что у вас начнется деменция, и в каком возрасте она впервые нагрянет в вашу жизнь. Там было множество фотографий пожилых людей с густыми волосами и розовыми щеками в сопровождении родственников, переполняемых терпением и пониманием. На второй странице в рамочке был список симптомов.

Элси долго копалась в недрах своей сумки, ища очки, но в конце концов сдалась.

— Что там написано?

— «Нарушения логического мышления». Хотя логика никогда не было моей сильной стороной.

— А еще?

— Проблемы с общением.

— Ты всегда общалась без проблем!

— Я бы поспорила.

— А третье?

Я взглянула на маленькую рамку:

— Перепады настроения.

Элси начала смеяться, и я засмеялась вместе с ней. Мы так хохотали, что Наташа отложила на минуту свой мобильник и спросила, все ли в порядке.

— В совершенном порядке, спасибо. Наташа, у вас бывают перепады настроения? А с логикой трудности случаются? — Я поглядела на телефон в ее руке. — А сложности в личном общении испытываете?

Наташа нахмурилась и отошла подальше, поглядывая на нас, отрываясь от экрана мобильника. Из кабинета вышла медсестра и жестом пригласила нас зайти.

— Ну, вот и наша очередь, — со вздохом сказала я, поднимаясь.

Для медицинского кабинета комната была очень красивой: на подоконнике цветы, хотя я заподозрила их искусственную природу, и целая коллекция таких же буклетов, как я читала в приемной, разложенных маленьким веером на кофейном столике, вроде мятных конфет. Вместо жестких пластиковых стульев — кресла, и даже с подушкой. Правда, я ее сразу убрала на пол, у Элси от подушек ломит поясницу.

Врач сидел за столом с целым ворохом бумаг. На шее у него покачивался стетоскоп.

— Мне что, и сердце послушают?

— Вряд ли. — Элси нахмурилась при виде стетоскопа. — Мне кажется, это чтобы все сразу понимали, кто перед ними.

Врач улыбнулся и принялся задавать стандартные вопросы. Я отвечала за нас обеих, потому что Элси считает, мне нужна практика.

— А вас как величать? — спросила я.

Врач воззрился на меня.

— «Здравствуйте, меня зовут…» — подсказала я. — Я смотрела сериал «Госпиталь Холби-сити», я порядок знаю.

Его звали доктор Эндрюс. Вымыв руки, врач закатал рукава выше локтя и сказал, что задаст несколько вопросов.

— А есть какой-то лимит времени на обдумывание ответов?

Доктор Эндрюс взглянул на часы, висевшие над нами с Элси, и напомнил, что в коридоре, вообще-то, много пациентов.

— Мини-проверка психического состояния обычно проходит быстро, — заверил он.

— Мини? — нахмурилась я.

Врач пообещал, что вопросов будет тридцать, и это вовсе не показалось мне «мини». Медицина вообще грешит преуменьшениями: маленькая царапина, легкий дискомфорт, незначительная эрозия. Я предложила врачу подборку примеров из личного опыта, но углубляться не стала, иначе пришлось бы потратить на меня целый день.

— Ну что, начнем? — сказал доктор Эндрюс, и мы с Элси выпрямились в креслах.

Поразительно, как легко сбиться, когда за тобой наблюдают. Если бы эти заурядные вопросы мне задали на автобусной остановке или в очереди в супермаркете, ответы пришли бы на ум с легкостью, но когда доктор Эндрюс сверлит тебя глазами, занеся ручку над бумагой, усомнишься даже в том, как тебя зовут. Конечно, я знала, что сегодня вторник, но поездка в Уитби сбила меня с толку, и я, не подумав, ляпнула — четверг. Элси сказала, что она выбрала бы вторник, но дала мне возможность ответить первой, желая послушать, что я скажу. Огорченные ошибкой, мы сбились, и когда врач перешел к месяцу и году, я выпалила первое, что пришло в голову. Конечно, сейчас не 1997 год. В 1997-м погибла Диана. Я рассказала об этом доктору Эндрюсу, поинтересовавшись, не полагается ли нам дополнительный балл за эрудицию, но он лишь покачал головой:

— Для принцессы Уэльской в анкете места не предусмотрено.

Ни я, ни Элси не смогли припомнить название больницы — на такие вещи как-то не обращаешь внимания. Кнопку в лифте нажимала Наташа — откуда нам знать, на каком мы этаже? Я сказала, что на это ему ответит Наташа и что я могу за ней сходить, но доктор Эндрюс перешел к следующему вопросу:

— Отнимайте от ста по семь, пока я вас не остановлю.

Я вгляделась в листок на его столе.

— У вас же есть ответы, — возмутилась я. — Вон, сбоку напечатаны!

Доктор Эндрюс прикрыл листок рукой, как школьник.

— Вас не должны волновать мои знания.

— Почему? Конечно, меня волнует, что вы там знаете — вы же будете решать, кого из нас отправят в «Зеленый берег»! — Я вытянула шею. — «Назовите буквы в слове «мир» в обратном порядке: р, и, м…»

Доктор Эндрюс взвился с кресла, как чертик из табакерки, и остаток теста проводил из угла у окна. Элси плохо слышит на это ухо, и мне приходилось все ей повторять. Последнее, что сделал доктор Эндрюс, — поднял листок бумаги с надписью «Закройте глаза».

— С какой стати? — осведомилась я.

— Потому что я вас прошу. — Доктор Эндрюс поднес листок к нам поближе.

— Это сюрприз?

Доктор Эндрюс вздохнул:

— Разве вы обычно не делаете, как вас просят?

Я нахмурилась:

— Нет, если могу не делать.

По окончании теста доктор Эндрюс исписал целый лист А4. Мы с Элси застегивали пальто, когда я обернулась и спросила, каков результат.

Врач сказал, что перешлет заключение в «Вишневое дерево» в надлежащие сроки, и не поднял глаза, даже когда я возмутилась:

— Это же наши баллы! Почему нельзя нам первым сказать?

Медсестра вытурила нас в приемную и сдала на руки Наташе с ее мобильным. Нас вывели из больницы и мимо кафе препроводили до заднего сиденья такси. Я уставилась в окно.

— Мне совершенно не понравилась эта светская беседа, Элси, — буркнула я.

У «Вишневого дерева» водителю с трудом удалось развернуться, потому что посреди нашей парковки раскорячилась полицейская машина.

Наташа впервые за двадцать минут оторвалась от своего мобильника и уставилась на нее. Странно, как люди всегда смотрят на машины экстренных служб. При звуке сирены все прилипают к окнам и провожают взглядом мчащуюся машину, понятия не имея, куда она спешит. Может, на душе становится легче, когда сирена затихает вдали, подальше от нашей жизни? Машина в «Вишневом дереве» стояла с выключенной сиреной, но припаркована она была под таким углом, как умеют только полицейские.

Разумеется, мы с Элси сразу направились в общую гостиную, смотреть на кабинет через стеклянные перегородки. Джек, уже занявший наблюдательную позицию на диване, кивнул нам.

— Что-то происходит, — сообщил он, — правда, никто не говорит, что именно.

В офисе мисс Амброуз орудовали двое полицейских — их форма занимала все свободное пространство. Мисс Амброуз, зажатая в угол за письменным столом, смотрела, как полицейские опустошали металлические шкафы.

— Может, вскрылось какое-нибудь мошенничество? — предположил Джек. — Подделка бухгалтерских книг?

— Мисс Амброуз на такое не способна, — усомнилась я. — Она всю одежду себе покупает в «Маркс и Спенсер».

Джек прошелся до доски объявлений, замедлив шаг у двери.

— А что, покупки в «Маркс и Спенсер» дают иммунитет или какую-то гарантию? — возмутилась Элси. — В таком случае половина «Вишневого дерева» вообще святые!

— Ни слова не расслышать, черт побери, — досадовал он.

Джек вернулся на диван. Через несколько минут в двойных дверях появился Хэнди Саймон с папкой в руках, но при виде полицейских сразу сдал назад и исчез.

— Думаете, они приехали за нашим работником? — спросила я. — Ведь обычно убийца — садовник!

Элси строго посмотрела на меня:

— Жизнь — это не сериал про детектива Коломбо.

— Иногда — да, — уперлась я.

Полицейские ушли через десять минут, надев фуражки и унося разнообразные конверты. Мисс Амброуз посмотрела на нас через клетчатое стекло. На секунду мне показалось, что на губах у нее мелькнула улыбка, но, наверное, я ошиблась. Когда она наконец вышла из кабинета, Джек открыл глаза и громко спросил:

— Это что сейчас такое было?

Мисс Амброуз отозвалась:

— Вы мне скажите, оба будем знать.

Это надолго сбило меня с толку.

— Ну, хоть о больнице думать перестали, — утешилась я.

Джек, проводив взглядом мисс Амброуз, которая ушла по коридору, повернулся ко мне:

— Как прошло, кстати?

— Лучше не бывает, — заверила я.

Джек пристально поглядел на меня. Его глаза долгую минуту удерживали мои слова.

— Вы уж поберегите себя, Флоренс. Всем нам требуется помощь время от времени, нужно только попросить о ней.

— Вряд ли я заслуживаю помощи.

— Конечно заслуживаете, как все люди. Почему вы вдруг так заговорили?

Ответ вылетел раньше, чем я спохватилась:

— Я была абсолютно уверена, что утопленник — Ронни. Я бы головой поручилась!

Видно было, что Джек колеблется.

— А почему вы были так уверены, Фло? — осторожно спросил он.

Я поглядела ему в глаза:

— Потому что я сама столкнула его в воду.

22:13

В Уитби я об этом вроде бы вспомнила, но сразу спрятала воспоминание в одну из ячеек памяти и постаралась о нем не думать.

После гибели Бэрил мы больше не ходили на танцы, не могли. В ту ночь, когда утонул Ронни, я просунула голову в дверь ратуши, но краски были слишком яркими, музыка чересчур громкой, да и сами танцы показались мне чуть ли не непристойными. Я уже хотела уйти, когда заметила Ронни, стоявшего у бара с какой-то незнакомой девушкой. Я ее раньше никогда не видела. Он что-то шептал ей на ухо — слишком близко и на долю секунды дольше, чем допускали приличия. А еще он смеялся. Смеялся, будто все забыто и он может начать с чистого листа.

Не помню, как я ушла. Не помню, как повернулась, закрыла дверь и спустилась по ступенькам. Следующий момент, когда я снова начала себя осознавать, на кухне у Элси, куда я ворвалась, ища, с кем разделить свой гнев.

В доме было тихо, все спали. Я металась по пустой кухне, потом подошла к лестнице и прислушалась. Обычно в любой час ночи в доме раздавались шаги матери Элси, но даже из ее комнаты не доносилось ни звука. Помню тиканье часов в холле и безмолвные половицы, помню, как подумала, что наконец-то дом задремал. И тут я расслышала плач. Сперва показалось — где-то по соседству плачет ребенок, но издать такие звуки младенцу слишком сложно: плач был не требовательный, а глухой, будто кто-то рыдал в подушку. И тут меня как ударило: Элси!

Я хотела пойти к ней. Я даже поставила ногу на первую ступеньку, но что-то меня остановило. Удерживала не мысль, что время уже позднее, и не неловкость застать ее в слезах, потому что это Элси, а с ней не бывает неловко. Просто я понимала, что бы я ни сказала, словами ничего не изменить. Как бы я ни любила подругу, как ни хотела ей помочь, словами я ничего не сделаю. В ту ночь меня остановило сознание, что подняться к Элси с утешениями означает расписаться в собственной несостоятельности.

Меня трясло, когда я вернулась в кухню. Не знаю, от гнева, отчаяния или холода ноябрьской ночи. Помню, как я ворошила кочергой в камине и смотрела на пламя, пока не защипало глаза. Должно быть, именно тогда, глядя на пылающие угли, я решила, что должна что-то сделать. Если я не умею подобрать нужные слова, надо заполнить пробелы между ними. Если все боятся схлестнуться с Ронни Батлером, значит, это задача для меня.

Выйдя из дома, наполненного сонным дыханием, я захлопнула дверь черного хода. Громыхнуло на всю улицу, но я не обернулась. Решительно пошла обратно в ратушу. Конечно, все уже разошлись. За окнами лежал брошенный вечер, а внутри — пустая сцена, деревянный пол, засыпанный серпантином, и узоры из стаканов на безмолвных столиках. Все попрятались в тепло кухонь или уют постелей. Улицы тоже опустели, но я продолжала искать. Ронни где-то рядом, и я не смогу взглянуть Элси в глаза, пока не найду его.

Не знаю, сколько я ходила по улицам, может, час, может, больше. Я заглядывала в пабы, зная, что музыканты часто засиживаются в задних комнатах, устраивая вечеринки для своих за закрытыми дверями. Может, Ронни кого-нибудь уболтал и его пустили посидеть? Я дошла до самого его дома на другом берегу реки, но окна были темные, в квартире не видно движения. Я дважды обегала наш городишко и готова была отправиться на поиски в третий раз, как вдруг увидела Ронни у поворота дороги, почти там, откуда час назад начала поиски. Он пьяно споткнулся и привалился к стене, чтобы не упасть.

Понятия не имею, где он болтался. Может, нашел себе в баре собеседника по душам или не самую разборчивую женщину, а может, шатался по улицам, как я, силясь отыскать дорогу домой. Я набрала полную грудь воздуха, чтобы крикнуть, но голос застрял в горле — не знаю, от испуга или от долгих поисков. Мне захотелось прочувствовать удовлетворение оттого, что я нашла Ронни Батлера. Он плелся по улице, шатаясь от фонарей к заборам, а я шла сзади, держась на некотором расстоянии и остро жалея, что ноги у меня такие большие, а дыхание белым облаком клубится у рта. Ронни не оборачивался, он явно пытался собрать разбегавшиеся мысли, и я незаметно подобралась совсем близко, следя за ним из тени.

Река делила город надвое, отрезая старую часть от новой. Богадельни и хибары рабочих на том берегу, где жили мы с Элси, смотрели через крутой мост на фабрики, многоэтажки и отели за рекой. Ронни жил на новой стороне, где улицы были шире, а люди пришлые. Чужаки, не задерживавшиеся настолько, чтобы примелькаться. Ронни мог пойти по мосту, сделать небольшой крюк и попасть домой, но он предпочел пойти по берегу. Он сделал свой выбор, а я колебалась. Река, быстрая и широкая, пробегала через город, увлекаемая приливами к устью, и отец взял с меня слово никогда не ходить по берегу в темноте. «Слишком опасно, — говорил он, — сорваться можно в два счета». Но сейчас все было иначе. Я должна была пройти по краю, чтобы не упустить Ронни после всех этих поисков.

Круглая луна плотно сидела в небе, но временами по ней проплывали темные спутанные нити облаков, и тогда фигура впереди становилась нечетким наброском, смутным движением на черном фоне. Чтобы не оступиться, я вела рукой по высокой траве слева от себя, но слышала только шум подстерегавшей меня реки, ждавшей, когда я оступлюсь. И тогда я сделала то, что всегда делала в детстве, когда боялась: я начала считать. Сперва я считала свои вздохи, но они были слишком частые и сливались в один. Тогда я стала считать шаги. Я старалась идти в такт Ронни, прислушиваясь к звуку его ботинок, но так увлеклась счетом, что не заметила, как он остановился, и едва не наткнулась на него. От Ронни разило пивом и кожей ботинок; звук его дыхания отдавался у меня в голове. Он согнулся, уперевшись руками в колени, и его вырвало на пологий берег реки.

Выпрямившись, он утерся рукавом пальто. Он мало что соображал и не понимал, где находится. Наверное, у него кружилась голова. И в тот момент, когда он поднял голову, я его толкнула. Странно, как порой совершаешь поступки, вообще не размышляя. Все решилось в одну секунду. Ведь я пошла за Ронни, чтобы высказать ему все, что я о нем думаю, но там, на берегу, столкнуть его в реку вдруг показалось мне изначальным намерением. Падал он сперва медленно, как тарелка, накренившаяся на краю стола, или ребенок, который учится ходить. Я еще могла дотянуться до него в темноте и задержать падение, однако оно казалось неизбежным. Неотвратимым. Меня не покидало ощущение, что так и должно быть и останавливать это бесполезно. И я прошептала ему, пока он падал: «Не надейся, что я тебе помогу…»

И тут же закричала, завопила во всю мощь легких: «Даже не думай, что я тебе помогу!»

Я слышала, как он кричит, барахтаясь, слышала, как река поглотила его, но оглушительнее всего была тишина, когда он скрылся под водой. Я ждала, прислушиваясь, на том месте, где он стоял всего секунду назад. Через несколько минут я убедилась, что все кончено, и кинулась бежать по кромке берега обратно к мосту. Как я не сорвалась в реку, не понимаю до сих пор. Повезло. Бог помог. Судьба. Мы всегда благодарим удачу или провидение, не зная, кому еще предложить нашу благодарность. Выбежав на дорогу, я ухватилась за парапет моста, думая, что никогда не отдышусь. Городок словно ждал моего возвращения. Вдалеке послышались голоса, смех, прощания и разговоры — наверное, компания возвращалась с танцев. Они не стояли тогда на берегу реки и не смотрели, как тонет человек.

Я могла бы найти говоривших. Я могла бы позвать на помощь. Я могла бы забарабанить в первую же дверь. Я много чего могла бы, но я предпочла ничего не делать и следующие шестьдесят лет старалась отыскать дорожку, приведшую меня к такому решению. Вряд ли, лежа здесь в темноте, я ее найду, но это никогда не мешало мне искать. И не мешало помнить прежнюю Флоренс и стараться вновь ею стать.

Флоренс

Они слушали мой рассказ молча. Джек лишь прикрыл глаза, будто ему необходимо было отрешиться от всего и сконцентрироваться на моих словах.

— Я ведь была уверена, что это Ронни, — прибавила я.

Джек коснулся моего локтя узловатой рукой:

— Каждому доводилось действовать в пылу момента. Никто не без греха.

— Я отняла человеческую жизнь, — возразила я. — Я убила Габриэля Прайса.

— Но ты же думала, что это Ронни! — Элси глядела на меня в упор.

— Разве легче оттого, что я забрала не ту жизнь?

Джек не убирал свою руку с моей.

— Флоренс, в определенных обстоятельствах это могло случиться с любым из нас.

— Но нельзя же убивать! — упорствовала я.

— Вы планировали его убить?

— Нет, — сразу ответила я. — Я лишь хотела сделать ему побольнее, как он сделал Элси. — Я поглядела на подругу. — Да и всем нам.

— Вот вам и ответ, — сказал Джек.

— Прости себе, Флоренс, — попросила Элси. — Ты легко прощаешь других, отчего же так казнишь себя?

— Но я должна кому-то рассказать! Признаться полиции. Я плохой человек. С пороком, с изъяном…

— Что правда, то правда.

Я уставилась на Джека.

— Такова человеческая суть: каждый из нас с изъяном. Людям необходимы несовершенства, изломы, трещины…

— Да? — удивилась я.

— Конечно. Иначе как бы в нас проникал свет?

Элси улыбнулась.

— Нельзя судить о себе по одному случаю. — Джек очень крепко сжал мою кисть, и я почувствовала, что он дрожит. — Этот эпизод не определяет вас.

— А что определяет? — требовательно спросила я.

— Многое, Флоренс, — ответил Джек. — Все остальное.

Мисс Амброуз

Антея Амброуз сидела в японском садике, рассматривая свои ногти. До поездки в Уитби ногти были куда длиннее. Раньше она думала, что у нее будет работа, где можно писать дорогой чернильной ручкой, а не сломанной одноразовой, и кабинет из стекла и хрома, а в нижнем ящике тумбочки будут лежать модные «шпильки». Собеседование, которое пропустила мисс Амброуз, было как раз на подобную должность. Может, имеет смысл им позвонить, вдруг у них снова открылась вакансия?

— Какая вакансия? — поинтересовался Джек.

Только тут мисс Амброуз заметила, что он стоит перед ней, и спохватилась, что произнесла последнюю фразу вслух.

— На должность, — пояснила она. — Я несколько лет назад пропустила собеседование из-за инцидента в «Вишневом дереве» и вот сижу думаю, может, попробовать снова?

Джек присел на скамью рядом с ней:

— Вы действительно этого хотите? Что, если сама судьба заставила вас пропустить то собеседование?

— Вы верите в эту чепуху с роком и фатумом?

— Я верю в долгие секунды, — ответил Джек. — Может быть, тот, кто закрыл для вас возможность сходить на собеседование, помог вам написать собственную историю?

Казалось, ее замешательство забавляет старика.

— По толкованию Флоренс, — продолжал он, — в долгую секунду время как бы замедляется, давая вам лишнее мгновение на принятие правильного решения.

— А вам доводилось переживать такие долгие секунды?

Джек откинулся на спинку скамьи. Его куртка лоснилась на рукавах, на ней не хватало пуговиц, торчали нитки. Надо поговорить с Крисом и подобрать новую. Старики не всегда понимают такую необходимость. Этому Антею Амброуз учили на курсах.

— Как же, — отозвался Джек, — на войне. Я увидел солдата, бегущего с поля боя. Немолодой мужчина, доведенный до крайности. Он повернулся и пошел, просто не мог остановиться.

— То есть дезертировал?

— Дезертиров тогда было очень много, больше, чем принято считать. Страх буквально душил людей. Трудно представить себе такой страх, не пожив с ним бок о бок.

— И что вы сделали?

— Пошел следом. Бежал, пока не поравнялся с ним.

— Вы подали рапорт?

— Нет, я с ним заговорил. Он был сам не свой от страха. Изнурение, холод, голод, повсюду трупы. Куда ни повернись, всюду смерть. Он тосковал по своим детям, которых отчего-то называл по буквам нотной клавиатуры.

— И чем все кончилось?

— Я убедил его вернуться. Кто бы мог поверить, что такое под силу самонадеянному зеленому юнцу вроде меня, но в итоге мы вместе пошли обратно и больше не вспоминали об этом случае.

Мисс Амброуз покачала головой:

— Вам повезло вернуться оттуда.

— Едва не остался там. Была одна ночь…

Он замялся. Мисс Амброуз отвела глаза, чтобы дать ему возможность перевести разговор на другое, но Джек справился с собой.

— Однажды ночью мы провели под обстрелом несколько часов. Уже и не ждали, что это когда-нибудь закончится. Хуже всего был шум. Исчезало чувство пространства, не было тишины. Мы рассчитывали пересидеть и переждать, но пришел приказ наступать.

— И что дальше?

— Приказы надо выполнять, тут выбора нет. Но земля была буквально нашпигована противопехотными минами. Представьте, вот идешь через поле и знаешь, что следующий шаг может стать последним, и сквозь грохот снарядов слышишь свое дыхание. Мы почти дошли до конца поля, почти его пересекли, когда солдат слева оттолкнул меня в сторону. Видимо, что-то заметил… И принял на себя всю ударную волну. Его разнесло в пыль. Он буквально исчез, мисс Амброуз. Вот только что стоял — и нету, будто и не было человека.

Они замолчали. Мисс Амброуз засмотрелась на зарянку, кормившуюся на столике-кормушке: мягкие коричневые перышки, красная грудка, глазки, как кораллы. Антея Амброуз не знала, сколько времени смотрела на птицу, а когда спохватилась, то уже не знала, не привиделось ли ей все это.

— Значит, это и была ваша долгая секунда? — проговорила она наконец.

Джек покачал головой:

— О нет, она случилась, когда я убедил дезертира вернуться.

— Разве? А не когда другой солдат спас вам жизнь?

Джек улыбнулся:

— А как вы думаете, кто меня спас?

Мисс Амброуз почувствовала, как судорога сжала ей горло.

— Не волнуйтесь, здесь лучшее место для воспоминаний.

— Японский садик? Мне казалось, до него никому нет дела!

— О, вы бы удивились! Миссис Ханимен ходила сюда постоянно, и Флоренс здесь нравится. Она любит следить за птицами и ходить взад-вперед по этому затейливому мостику. Вы сотворили маленький шедевр, мисс Амброуз.

Горло у Антеи стиснуло еще сильнее.

— Джек! — сказала она.

— М-м?

— Который час?

Он потрепал ее по руке.

— Мне уже пора уходить, — улыбнулся он, и мисс Амброуз невольно улыбнулась в ответ, хотя улыбка Джека была слабой, неуверенной и дрожала в уголках.

Антея смотрела, как он шаркает по дорожке, пристукивая тростью по гравию, в протертой на локтях куртке. Пожалуй, она не станет говорить с Крисом. Если поразмыслить, Джек хорош, как он есть.

Флоренс

Мы сидели в общей гостиной перед телевизором. Я сказала, что останусь, пока не начнется кулинарное шоу, поэтому для меня нашли какую-то викторину, где люди едва не сносили с места свои маленькие тумбы, лишь бы выиграть денег. Мой взгляд блуждал по гостиной, но все лучше, чем смотреть в одну точку.

— Разве не интересно? — восторгалась Элси. — Почтальонша из Лейтон Баззарда вот-вот выиграет сто пятьдесят фунтов!

— Мне — не очень, — отрезала я.

Джек перегнулся через подлокотник дивана и поднял с пола пакет:

— На этот случай я принес кое-что для поднятия настроения.

Я посмотрела на пакет:

— Что у вас там?

— Мисс Амброуз купила для меня на барахолке в Уитби. И не говорите теперь, что я не держу обещаний! Ну-с, какой поставим?

Из пакета появилась стопка дисков с Гарри Поттером. Обложки были глянцевые, с узорами и мечами. С каждым фильмом мальчик в очках становился старше.

— Я думаю, их надо смотреть по порядку. — Я начала сортировать диски, ориентируясь по примерному возрасту мальчика.

— Как это типично для тебя, — фыркнула Элси. — Жизнь всегда должна идти по правилам!

Джек взял диск с самого верха:

— Мне кажется, в определенном возрасте нужно меньше волноваться о правилах и больше о проживаемой минуте.

В общем, мы нашли Хэнди Саймона, который вставил диск в маленькую щель и настроил телевизор, и посмотрели фильм. Даже Саймон, который сначала прислонился к стенке, в конце концов сдался и присел в одно из кресел. Даже мисс Амброуз вышла из своего кабинета, но не стала отчитывать Саймона, а отчего-то села рядом с ним и открыла коробку шоколадных конфет. Из общей гостиной «Вишневого дерева» мы оказались в мире волшебников и летающих метел, где обычные люди оказывались в итоге совершенно необыкновенными. Иногда необходимо куда-то переноситься. Надо во что-то верить, не ища доказательств. Нужно чему-то радоваться, не задумываясь о ценности. Надо убегать от рутины к неизведанному, даже если ты настолько стар, что убежать куда-то можешь лишь в своей голове.

Я смотрела фильм, устроившись в углу: глаза следили за развитием сюжета, а рот повторял слова персонажей. Когда-то вся наша жизнь казалась непрочитанными главами, историями, которые вот-вот начнутся… Мне не хотелось, чтобы фильм заканчивался, потому что, как только пойдут титры, в моих мыслях опять поселится Ронни Батлер. Если бы я могла удержать всех нас в этой комнате навсегда, то отпустила бы из памяти все, что ждет за дверью…

Джека нашли на следующее утро. Я была с Элси, когда мне сообщили. Саймон сказал, вид у Джека был самый мирный, а мисс Амброуз добавила, что умереть во сне — блаженная кончина, о которой можно только мечтать.

— Но у меня не было возможности попрощаться. — Я сидела в офисе мисс Амброуз со стаканом воды в руке. — И он со мной не простился.

Хотя, если призадуматься, может, и попрощался, просто я не простилась.

Следующие несколько дней я искала Джека: прислушивалась, не раздастся ли постукивание трости или его голос, перебивающий чужие разговоры. Казалось, произошла ужасная ошибка и кто-то сейчас подбежит ко мне и скажет: «Ничего не было, ложная тревога». Без Джека мир казался таким несовершенным, неправдоподобным… По-моему, самое тяжелое в потере то, что тебе и дальше приходится жить в прежней обстановке, но человек, к которому ты привык, уже не является ее частью, и ты то и дело натыкаешься на пустоту там, где он был, и кажется, что, если изо всех сил сосредоточиться и напрячься, в этой пустоте можно найти ушедших, ожидающих тебя.

Я думала, похороны примирят меня с мыслью, что Джека больше нет, но все прошло неприлично быстро. Мы с Элси сели в заднем ряду — подруга беспокоилась, как бы мне не понадобился глоток свежего воздуха. Мисс Амброуз и мисс Биссель по очереди оглядывались на нас, а Крис, выходя из церкви, остановился и крепко сжал мой локоть.

Потом мы стояли на кладбище, Элси и я. Микроавтобус ожидал на парковке, и впервые мисс Амброуз не пыталась нас торопить.

Я чувствовала в октябрьском воздухе запах разрытой земли и дождевой воды, собравшейся в лужи на пластике. Кладбище было из тех, где все чисто и аккуратно: цветы в вазах, трава подстрижена, даже мертвые лежат ровными рядами, будто в загробной жизни требуется соблюдать приличия и ожидать своей очереди.

Постояв молча, мы пошли по дорожке к парковке мимо рядов непомнящих и забытых, высеченных в камне.

— Ты веришь в жизнь после смерти? — спросила я.

Элси ответила, не поворачивая головы:

— Конечно.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

Подруга улыбнулась:

— А разве это не логично, Флоренс?

Ну, хоть у Ронни хватило порядочности не показываться: в день похорон мы не видели его ни утром, ни даже за чаем, который Глория накрыла в общей гостиной. У меня не было особого аппетита, и я в основном простояла в углу, глядя, как люди ходят там, где был Джек.

— Нам вас точно не уговорить? — приставала мисс Амброуз. — Ну, хоть маленькую тарелочку?

Я покачала головой.

— Я, наверное, пойду к себе, — сказала я. — А заодно поищу Элси.

Мисс Амброуз схватила меня за руку.

— Побудьте еще, — попросила она. — Хочу убедиться, что с вами все в порядке.

Перекусив, все поплелись в общую гостиную и расселись перед телевизором, посматривая друг на друга и соображая, как себя вести. Мисс Амброуз сочла нужным переключить нас на что-то позитивное. Именно так она сказала Саймону, попросив снять коробку с играми со шкафа в гостиной.

— Дадим им другую пищу для размышлений, — постановила она.

Можно подумать, так легко вынуть какие-то мысли из наших голов и сразу заменить другими.

Я заметила, что Саймон нахмурился, но промолчал.

Выбрали «Эрудит». Элси в гостиной не было, и я ни секунды не думаю, что она огорчится, узнав, что́ пропустила. Я и трое незнакомых людей, с которыми мне как-то ни разу не пришлось пообщаться, сидели за большим столом, глядя на буквы на маленьких подставках перед нами.

Саймон, мисс Амброуз и Глория ходили вокруг стола, нагибались, переставляли за нас буквы и предлагали варианты. Вот почему бы им самим не поиграть и не мешать нам спокойно смотреть телевизор?

Они спорили, какие слова можно, а какие нет. Жиличка из седьмой квартиры спросила, почему одни буквы ценнее других, и разгорелись дебаты на четверть часа. Я молча смотрела на стул, на котором всегда сидел Джек. Его никто не трогал — это казалось святотатством. Хоть все понимали, что Джек на него больше не присядет. Наверное, когда кто-то наконец займет его стул, это станет концом главы, даст понять, что жизнь продолжается.

— Какие у вас хорошие буквы, Флоренс, — похвалил Саймон, заглядывая мне через плечо. — Вы уже составили какие-нибудь слова?

Я даже не глядела на них.

— Шар, пар, тара, — перечислял он.

Дотянувшись, Саймон начал передвигать буквы:

— Вот, смотрите, из пяти букв: тиара.

Саймон выглядел очень довольным собой.

— О, мы и получше можем, молодой человек!

Это был Ронни. Я чувствовала его дыхание на шее сзади. Хотела обернуться, но не могла, потому что, если обернусь, он прочтет страх в моих глазах и все будет кончено.

— Я не вижу слова из шести букв, — удивился Саймон. — Что, есть из шести?

Я так и слышала, что Ронни улыбается:

— Есть, но я думаю, надо дать Флоренс найти его самой.

Рука Ронни опустилась мне на плечо:

— И не думай, что я буду тебе помогать.

— Что? — переспросила я, не оборачиваясь. — Что ты сейчас сказал?

— Я сказал, — его дыхание стало ближе, голос перешел почти в шепот, — «не думай, что я буду тебе помогать».

Комната вдруг резко отдалилась: и с кем-то говорившая мисс Амброуз, и орущий телевизор в углу, и пустой стул Джека, ожидающий, когда его займут. Я будто смотрела на все с потолка, или из соседней комнаты, или откуда-то из будущего. Сумбур света и красок, замешательство, которое казалось чужим, не моим… Я встала.

— Не хочу больше играть, — заявила я. — Я передумала.

— Как, ты же только начала! — раздался рядом голос Ронни. — Не сдавайся, игра еще не кончена.

— Присядьте, Фло. — Саймон выровнял квадратики с буквами. — У вас отлично получается.

— Я не обязана играть! Я вправе делать, что хочу! Так вот, сейчас я хочу уйти!

Повернувшись, я задела край подставки, и буквы разлетелись по полу.

— Ну вот, смотрите, что вы наделали. — Присев, Саймон начал собирать плашки. — Весь пол усыпали!

Подняв глаза, я перехватила взгляд Ронни в упор.

— Это все ты, да?

Он не ответил.

— Я знаю, что ты. Я с самого начала поняла, что это ты! — Кажется, я перешла на крик, потому что Саймон встал и нахмурился на нас обоих.

— Ты права, Флоренс, это я. — Ронни взглянул на Саймона, который хмурился все сильнее. — Я задел край стола и опрокинул палетку.

— Понятно. — Саймон положил квадратики с буквами на стол. — Хотя, по-моему, это сделала Флоренс.

— Да, так могло показаться со стороны. — Ронни потрепал меня по плечу. — Но это всего лишь случай неверного опознания, да, Флоренс?

— Флоренс, я бы очень хотела, чтобы вы остались. — Мисс Амброуз подняла с ковра последние буквы. — Мне гораздо спокойнее, когда вы здесь, с нами!

— Я хочу вернуться к себе. Ни минуты не желаю находиться в этой комнате! — Я натягивала пальто. — С меня хватит.

— Я не могу вас заставить, — погрустнела она, — но мы будем здесь, если вдруг вы передумаете.

Я не собиралась передумывать. Я была сыта по горло светскими разговорами, маленькими тарелочками и играми. Я искала глазами Элси, но ее, как назло, нигде не было видно, поэтому я оставила мисс Амброуз и разговорившихся обитателей «Вишневого дерева» и направилась по коридору к выходу.

Я знала, что он идет за мной.

Знала, даже не оглядываясь.

— Разве у тебя нет времени еще на одну партию? — крикнул Ронни.

Я остановилась, развернулась и пошла обратно, пока не оказалась меньше чем в шаге от него.

— Это был ты, правильно? Все время ты?

Он ухмыльнулся, и шрам в углу рта исчез.

— Что значит — все время?

— Бинокль, торты, заказы пиццы и такси — твоих рук дело?

— Не забудь о слонике, Флоренс. Или слона ты и не приметила?

— Ты убил Габриэля Прайса! Это ты столкнул его в воду!

— Тебя я меньше всего ожидал увидеть на том берегу, Флоренс. Я ждал Габриэля. Я все распланировал. Мне требовалось позаимствовать имя, назваться кем-нибудь другим, но без лишнего шума. — Произнося это, он не менялся в лице. — А то ситуация начинала усложняться.

— Так ты его там поджидал?

— Я знал, что он пойдет в гостиницу короткой дорогой. И тут откуда-то выскочила ты. Большей удачи и представить было нельзя! Как ни странно, именно благодаря тебе присвоить его личность оказалось намного легче. Если бы кто-то и поднял шум и начал копать, так это ты, но, учитывая обстоятельства, потом вела себя тише воды. Флоренс, ты даже не догадываешься, как легко я доплыл до берега и сделал все задуманное!

— И полиция ничего не заподозрила?

— Меня записали в без вести пропавших. Через несколько недель на берег выбросило тело: схожее телосложение, примерно мой возраст. Я знал, что это может произойти, но Габриэля уже нельзя было узнать. Никаких ДНК-тестов тогда не существовало, полицейские использовали лишь свои дедуктивные способности. К счастью для меня, они размышляли неправильно.

— А Габриэля никто не искал. Никому и в голову не пришло, что это может быть он.

— Нет, конечно! Он ведь жил как кочевник. Все решили, что он переехал в другой городишко. Статус без вести пропавшего вообще зависит от того, заметит ли кто твое отсутствие.

— И ты занял его место? Украл документы и стал Габриэлем Прайсом?

Ронни только улыбнулся.

— Я все расскажу, — поклялась я. — Я расскажу все с самого начала!

— Ты правда думаешь, что тебя станут слушать?

— Люди меня всегда слушали, всю жизнь! Никто ни разу не усомнился в моих словах!

— Флоренс. — Ронни наклонился, и его слова на цыпочках вошли мне в ухо. — Когда ты уже поймешь-то? Ты давно уже не та, что прежде.

Я долго ощущала дыхание его слов на моем лице, даже когда ушла.

Я вернулась в квартиру, Элси сидела за столом, ожидая меня.

— Где тебя носило? — Я знала, что не должна кричать, но… — Почему тебя там не было?

— Да что стряслось, Фло? — Элси съежилась на стуле, показавшись очень маленькой. — Ты будто привидение увидела!

— Это Ронни. — Я подошла к окну и задернула занавески. — Он столкнул в воду Габриэля Прайса. Он ждал его у реки и убил. Он только что признался мне, когда мы играли в «Эрудит».

— Играли?!

— Он доплыл до берега, выбрался и дождался Габриэля Прайса. Сказал, я все только облегчила, потому что потом не стала поднимать шум.

Когда я обернулась, Элси не было.

— Ну, и где ты? Куда тебя унесло?

— Я здесь. У тебя шок, я делаю тебе сладкий чай.

Я пошла в кухню и поставила молоко обратно в холодильник.

— Не нужно мне чаю. Я хочу, чтобы ты меня выслушала.

Когда я закрыла дверцу холодильника, Элси уже снова сидела за столом с какой-то бумагой.

Я выхватила у нее листок.

— Нельзя спокойно посидеть, а не бегать по всей квартире? Я за тобой не успеваю!

Элси притихла, глядя на меня из угла.

— Не пойму, что ты от меня хочешь, — призналась она. — Скажи мне, что делать!

— Мне надо, чтобы ты выслушала! Он признался, и теперь я хочу, чтобы ты помогла мне решить, как лучше поступить. Джек бы знал. Будь Джек здесь, он предложил бы план!

— Но Джека нет. Здесь только ты, я и эта тайна. Кто нам поверит?

— Кто-нибудь да поверит. Ради Руфь Ханимен, ради Бэрил!

Элси промолчала.

— Я не понимаю, зачем ты пришла, если ты не готова мне помогать, — не выдержала я.

— Я тебе уже помогла. Я помогла выяснить правду. Я здесь именно для этого, — сказала Элси. — Разве ты меня не слушала?

Опустив глаза, я увидела, что у меня дрожат руки, а бумажка разорвана на мелкие клочки.

— По-моему, тебе нужно полежать, Флоренс, хотя бы полчасика. Дай голове отдохнуть.

Я не помню, как легла в постель, но очнулась уже на кровати, свет пробивался сквозь занавески. Первая мысль была о Ронни.

Я некоторое время стояла на мосту после того, как он упал в воду. Вместо того чтобы искать помощь, я решила найти Элси. Она бы единственная меня поняла. Она единственная, кому я могла довериться. Не отцу, который бы мне заведомо все простил, не Гвен, которая скроила бы для меня оправдание, а Элси.

Она была моей лучшей подругой.

Только она нашла бы нужные слова.

Потому что Элси всегда знает, что нужно сказать, чтобы мне стало легче.

Я бежала по тротуарам, булыжным дорогам и темным улицам. Не знаю, на что я обратила внимание в первую очередь, но, наверное, на запах. Я не поняла, почему я вдруг закашлялась и стало трудно дышать, но когда я подбежала ближе, он был повсюду, черный дым, заполнивший улицы, сворачивавшийся длинными спиралями, пробиравшийся сквозь ночь. Потом я услышала треск пламени и увидела огромный оранжево-красный всполох на фоне ночного неба. Я все поняла. Поняла, еще даже не свернув за угол, потому что вспомнила, как смотрела в камин, забыв обо всем на свете, обуреваемая мыслями. Я же не поставила заслонку обратно! Я поворошила угли кочергой и оставила тлеть! Видимо, искра выскочила на ковер. Дом Элси сгорел дотла по моей вине!

Пожарный вынес из огня почти всю семью. Почти всех женщин.

За исключением одной.

Обычно я не спала днем, тем более одетая, и когда я проснулась, простыни были смятые и истерзанные, а лоб покрыт испариной. Элси ушла. Я сразу это поняла, потому что без нее в квартире стало пусто.

— Ты здесь? — крикнула я. — Я решила все рассказать мисс Амброуз!

Мой голос потонул в тишине.

— Мне нужно, чтобы ты пошла со мной!

Встав с кровати, я запнулась о свалившееся на пол покрывало. Ногу пронзила резкая боль, но это было неважно. Я думала только о том, чтобы найти Элси. Я вышла во двор и стала заглядывать в комнаты. Я хотела постучаться к ней, но не могла вспомнить, какой у нее номер квартиры. Это она всегда приходила ко мне в гости, уверяя, что у меня из окна вид лучше. Мой взгляд пытался пробраться сквозь стекла и занавески, но я видела только свое отражение, цветы в горшках, бутыли с моющей жидкостью на подоконниках и пустые жизни других людей. Джек бы знал, в какую дверь постучать… Пришлось напомнить себе, что у него теперь не спросишь. Я никак не могла толком проснуться, и мыслям приходилось пробиваться сквозь пласт густого ила у меня в голове.

Наверное, Элси меня опередила. Она впервые сама приняла решение и уже сидит у мисс Амброуз и ждет меня.

Хэнди Саймон

Саймон никогда не видел, как проводят арест. Совсем непохоже на то, что показывают в телесериалах: наручники не надевали, и ни разу не прозвучало слово «сцапали». Это были те же полицейские, что и пару дней назад, только на этот раз они не снимали фуражек.

Рональд Дэвид Батлер.

Он не был похож на Рональда Батлера. Хотя, честно говоря, он и на Габриэля Прайса уже мало походил.

— Может, какая-то ошибка? — только и произнесла мисс Амброуз, справившись с отвисшей челюстью.

Габриэль Прайс — вернее, Ронни Батлер — промолчал. Казалось, он не удивился своему аресту, хотя, конечно, такого быть не могло. Этого никто не ожидал. Саймон и мисс Амброуз убирали тарелки с остатками поминального чая. Им помогали все, даже Шерил. Всякий раз, как Саймон поворачивался, она оказывалась рядом, а когда он составлял друг на друга чашки и блюдца, подошла к нему, и они завели долгую беседу о том, как все это печально и какая жалость, что никто не знает, чем жил человек, пока викарий со своей кафедры не перечислит заслуги усопшего. Саймон уже хотел отнести тарелки на кухню, когда Шерил спросила, что он делает в выходные.

— Да ничего, — от неожиданности он ответил правду.

— Вы в кино ходите?

Саймон ответил, что не планировал, и Шерил рассмеялась, покачав головой.

— Ну а я бы сходила, если вам интересно.

Саймон торопливо сказал, что еще как, боясь, что Шерил передумает.

— Вы кажетесь веселее обычного, — заметил он. — Отчего это у вас улыбка расцвела?

Шерил секунду колебалась, потом взглянула ему в лицо и ответила:

— Вообще-то это из-за Флоренс.

— Да вы что?!

— Да, из-за Флоренс. Она спросила меня об Элис. Никто никогда не интересовался Элис.

Саймон смутился:

— Мы не знали, что сказать, Шерил. Никто из нас не решался, боялись вас расстроить. Не могли найти правильные слова…

— Это потому, что тут нет правильных слов, — перебила Шерил, — и быть не может. Но иногда в отсутствие правильных слов лучше воспользоваться теми, что есть. Меня больше расстраивает не говорить о ней, потому что так она все дальше уходит в прошлое.

Саймон недоумевал, как такая маленькая женщина может носить в себе столько горя.

— Вы можете обсуждать со мной Элис в любое время, — сказал он. — Я с удовольствием послушаю о ней.

Шерил дотянулась и поцеловала его в щеку.

— В вас скрыто намного больше, Саймон, чем можно подумать на первый взгляд.

Собирая последние тарелки, Саймон думал о Шерил, пытаясь удержать тепло ее доброты на своем лице, когда Глория взглянула в окно:

— Опять Старый Билл[18] пожаловал!

Она смотрела слишком много телесериалов. Саймон пошел на кухню с кучей тарелок в руках, но Глория его перехватила и заставила собрать крошки со скатерти. Он сосредоточился на крошках, но когда полиция спросила Габриэля Прайса, обернулся как ужаленный и уставился на них во все глаза, не в силах справиться с собой.

— Габриэля Прайса? Нашего Габриэля Прайса? — переспросила мисс Амброуз, будто где-то рядом был целый эскадрон Габриэлей Прайсов, только и ожидавших, когда их позовут.

Полицейский кивнул.

Мисс Амброуз отправила Глорию за Прайсом. Все переглядывались. Саймон очень тщательно собирал крошки с ковра, а мисс Амброуз перечитывала объявление, которое сама же и написала десять минут назад. Полицейские ждали. Они явно привыкли к тишине и не чувствовали необходимости в наполнителе из слов.

Когда Габриэль Прайс (а может, Ронни Батлер) наконец явился, полицейские объявили, что он обвиняется в попытке поджога.

— Гладильная доска в коридоре мисс Клэйборн? — уточнила мисс Амброуз, которая уже десять минут беседовала с полицейскими и многословно объясняла насчет здоровья и безопасности подопечных.

Нет, заверили ее, речь об инциденте 1953 года. Пожар в доме со смертельным исходом.

У Саймона даже рот приоткрылся.

Ронни Батлер не дрогнул. Он выправил шляпу, улыбнулся и уже повернулся к выходу, когда в двойные двери ворвалась мисс Клэйборн, из которой во все стороны летели крики и истерика. В руках она сжимала клочки разорванного нотного листа.

— Наконец-то! Наконец-то кто-то ко мне прислушался!

— Мисс Клэйборн, Флоренс… — Слова мисс Амброуз не возымели никакого эффекта. Первый полицейский вывел Ронни Батлера из гостиной и повел к парковке. Флоренс, казалось, готова была наброситься на него в любую секунду.

— Он столкнул его! — кричала она им вслед. — Он его столкнул!

— Никто никого никуда не толкал. — Мисс Амброуз заставила Флоренс опуститься в кресло и присела перед ней на корточки. — Его забирают в связи с пожаром, правда, подробностей я не знаю.

— Пожаром? — Флоренс замерла. — С каким пожаром?

Мисс Амброуз взглянула на второго полицейского, который проводил коллегу взглядом и, кашлянув, пояснил:

— С очень давним, пятидесятых годов. Приехавшая пожарная бригада спасла всех, кроме одного.

Саймон открыл было рот, но промолчал.

— Как же можно кого-то связать с поджогом спустя столько лет? — недоумевала мисс Амброуз.

— О, Ронни Батлера и тогда подозревали. Среди его вещей нашли горючее вещество.

— Какое?

— Бензин, — ответил Саймон и переступил на месте. — Обычно поджигатели используют бензин. Хотя в 1953-м его еще выдавали по талонам.

Полицейский пристально посмотрел на него, долго не сводя взгляда.

— Я много читаю, — пояснил Саймон. — Это одно из моих хобби.

— А еще свидетели видели Ронни Батлера на месте преступления.

Саймон поглядывал на Флоренс. Она замерла, словно кто-то нажал на кнопку паузы: истерика никуда не делась, но ее что-то сдерживало.

— Так это Ронни устроил пожар? — переспросила она. — Ронни, а не я?

Полицейский нахмурился.

— Так почему, черт побери, его не арестовали еще шестьдесят лет назад? — не выдержала мисс Амброуз.

Полицейский снова кашлянул и заглянул в свою записную книжку:

— Потому что он, по существу, был мертв.

— Мертв?!

— Утонул, — пояснил полицейский. — По крайней мере, всех заставил в это поверить.

— Его выбросило морем на Лэнгли-бич, — прошептала Флоренс. — Рыбы его порядком обглодали. Мой Фрэд был бы очень горд.

Мисс Амброуз мельком взглянула на Флоренс и снова переключила внимание на полицейского.

— А как вы нашли его сейчас и почему он назвался Габриэлем Прайсом?

— Он привлек внимание, когда на него напал грабитель. Габриэль Прайс по-прежнему числился у нас в списке пропавших. Мы его допросили, и кое-что не сошлось.

— У нас тут тоже кое-какие концы не сходились, — процедила мисс Амброуз.

— Нам поступило несколько телефонных звонков, один из которых был от детектива на пенсии. По отдельности мы бы не сочли их важными, но в совокупности… Плюс поступила интересная информация из полиции Северного Йоркшира. У Батлера был мотив. Также он подозревается в наезде со смертельным исходом и бегстве с места преступления.

— То есть сбил человека и скрылся?! — Глаза мисс Амброуз стали круглые, как блюдца.

Полицейский вновь сверился с записями:

— Тоже в пятидесятые годы. Молодая женщина была сбита неизвестным, но обвинение никому не предъявили. Велось серьезное расследование, городок бурлил от слухов, но доказать ничего не смогли.

— И вы считаете виновным Габ… Ронни Батлера?

— Почти на сто процентов, — подтвердил полицейский. — Именно поэтому он поджег тот дом вскоре после гибели девушки — считал, что в доме важные свидетели.

— Подстраховался, — вновь подала голос Флоренс. — Он знал, что после танцев я всегда ночую у Элси. Это от меня он пытался избавиться на случай, если на него все-таки выйдут.

Полицейский снова нахмурился, но ничего не сказал и вновь обратился к мисс Амброуз:

— Мы рассчитываем, что сможем это доказать.

— А обвинения не предъявляли, потому что виновник якобы утонул?

— Совершенно верно. Тело, которое сочли принадлежащим Батлеру, выбросило на берег несколько недель спустя. Лабораторной идентификации в те дни не проводилось, но рост, телосложение и возраст подходили, а при осмотре прилегающей к устью реки территории были найдены документы Ронни Батлера. О пропавшем человеке никто не заявлял, и мы предположили, что утопленник — Батлер. Соответственно, возбужденное против него дело закончилось ничем.

— И никто не подумал, что утонувший мог быть Габриэлем Прайсом? — удивилась мисс Амброуз.

— Жена Габриэля не обращалась в полицию несколько месяцев, она полагала, что муж где-то в разъездах. Когда она наконец написала заявление в полицию Йоркшира, не было никаких причин связывать его и тело, выброшенное морем совершенно в другом месте.

— Пока Ронни не ограбили, — заключила Флоренс. — Благодаря отваге его защитника имя Габриэля Прайса попало на первые полосы газет.

— И Батлер пришел искать тех, кто мог его узнать, с намерением запугать их или дискредитировать. — На этом полицейский закрыл свою записную книжку.

— Но теперь вы сможете доказать, что все это его рук дело? — спросила мисс Амброуз.

— Мы считаем, шансов много, особенно с зубным снимком.

— Каким снимком?

Полицейский кивнул на металлический шкаф:

— В двадцать лет он делал рентген после травмы лица — ввязался в драку. — Полицейский издал короткий смешок. — К счастью для нас.

— Ему нужно сделать рентген и наложить швы. Мой отец его отвезет, — пробормотала Флоренс, хотя Саймон не понял, с кем она говорит. Он поглядел на мисс Амброуз, начальница сидела, зажав рот рукой.

Высыпав на крыльцо, все смотрели, как Ронни ведут через парковку. Странно было думать о нем как о Ронни, а не Габриэле, но все привыкли удивительно быстро. Может, имя действительно ничего не значит, подумал Саймон. Может, это и впрямь формальность, вроде даты рождения или номера социального страхования. А то, что делает человека самим собой, — это где он сейчас, где он хочет быть и как он намерен этого достичь.

В повисшей тишине все перешептывались, не решаясь говорить громко, пока Ронни садился в машину. Казалось, его не заботит арест, Саймону это показалось очень странным. Ронни даже начал насвистывать, правда, мелодию Саймон не узнал.

— Это Ронни устроил пожар! Ронни! — повторяла Флоренс, и ее невозможно было переключить на другую тему.

Мисс Амброуз принесла ей стакан воды, потом плеснула чуть-чуть шерри, но это не помогло.

— Он опасался, что я передумаю и сообщу в полицию! — твердила она. — Ронни знал, что я ночую у Элси каждую субботу, и хотел меня убить!

— Она несет какую-то бессмыслицу, — заключила мисс Амброуз. — О чем «сообщу в полицию»?

Саймон пожал плечами и опустился на колени:

— Флоренс, у вас на щиколотке здоровенный синяк. Вы споткнулись обо что-то? Тут нужен компресс.

Он кивнул Глории, которая тут же скрылась в кухне.

Флоренс подалась вперед.

— Пожар устроил Ронни! — раздельно сказала она. — Я столько лет казнилась, считая себя виновницей, а это он!

— Я знаю, что это он, Фло, но к вам это не имеет отношения, не волнуйтесь, — Саймон взял ее за руку.

— Надо рассказать об этом Элси! Она должна знать!

Мисс Амброуз взглянула на Саймона и едва заметно пожала плечами.

— Что вы с ней сделали? Где она? — Флоренс попыталась встать, но передумала. — Вы отправили ее в «Зеленый берег» за моей спиной?

Саймон повернулся к мисс Амброуз, силясь угадать по лицу начальницы, что ему делать.

— Никто никого в «Зеленый берег» не отправлял. — Мисс Амброуз тоже опустилась перед ней на колени. — Постарайтесь не нервничать, Фло!

— Тогда где она? Где Элси? Она без меня долго не может, у нее все путается!

Вернулась Глория с компрессом, и это на минуту отвлекло Флоренс. Она всмотрелась в Глорию:

— Глория, у вас очень добрые глаза. Вы мне кого-то напоминаете, но я не помню кого. Вы когда-нибудь в Лландидно бывали? На трамвае катались?

Глория покачала головой.

Флоренс огляделась:

— Ничего, Элси вспомнит. Будь Элси здесь, она бы подсказала! Что вы с ней сделали? Где она? Элси моя лучшая подруга! Вы должны знать о ней три вещи, и это первое!

— А второе? Что мы о ней должны знать во вторую очередь, Фло? — Саймон взял у Глории компресс и очень осторожно обернул пострадавшую щиколотку.

— Она всегда знает, что сказать, чтобы мне стало легче!

Саймон взялся за края бинта и начал их соединять.

— А третья?

Флоренс поглядела на него.

— Не знаю, — растерялась она. — Я забыла.

— Ну и ладно, — отозвался Саймон. — Значит, третье не так уж и важно. Может, оно и разницы никакой не делает.

— Но мне нужно найти Элси. — Флоренс снова сделала попытку встать. — Мне нужно убедиться, что с ней все в порядке.

Саймон взял Флоренс за руки и заглянул в пучину ее паники.

— Элси здесь сейчас нет, но волноваться не о чем. Отдохните немного. День сегодня был долгий, странный и очень печальный. Мой дед всегда говорил: «Отоспишься, так и полегчает». Наверное, он был прав.

Флоренс смотрела на Саймона:

— А ведь вы удержались.

— Насчет чего?

— Сейчас вы не говорили со мной, как с ребенком.

— Не говорил, — согласился Саймон, — потому что это было бы чересчур высокомерно, да?

Флоренс села в кресле поудобнее и улыбнулась.

— Я отправила к ней Наташу, — сказала мисс Амброуз. — Наташа побудет с Флоренс, пока та не успокоится, и оставит ей включенным телевизор. Флоренс любит новости, они дают ей новые поводы повозмущаться.

Саймон только что закончил носить на кухню грязную посуду.

— Я даже растерялся, — он задернул штору, — когда она завела речь об Элси.

— Никто из нас не знает, что с этим делать. Джек несколько раз пытался, но это трудно. Вы прекрасно справились.

Похвала была для Саймона непривычной, и он некоторое время удерживал слова мисс Амброуз, прежде чем отпустить.

— А кто эта Элси?

— Никто точно не знает. — Из шкафчика в своем кабинете мисс Амброуз достала бутылку бренди. — Мы наводили справки, когда Флоренс только приехала к нам жить, в надежде отыскать эту Элси, но она, оказывается, давным-давно умерла, когда им обеим было лет по двадцать, и похоронена на городском кладбище, у самого алтаря.

— Флоренс о ней все время говорит.

— Знаю. — Мисс Амброуз налила себе и Саймону бренди в маленькие пластиковые стаканчики. — Это ее утешает и никому не вредит. Иногда мне кажется, что Элси — часть самой Флоренс, единственная ее частичка, которая не подверглась возрастным изменениям. Мы просто принимаем ситуацию как есть.

— Странно, наверное, так пламенно верить и вдруг обнаружить, что это твой мозг шутит с тобой шутки.

— Доктор Эндрюс сказал, что во время теста Флоренс только с Элси и говорила. А вспомните, как она танцевала одна в Уитби! Жуткая штука, деменция. — Мисс Амброуз взглянула на Саймона. — Вы были очень добры к Флоренс: щиколотка и остальное.

— Понимаете, тут такая забавная штука. — Саймон колебался, не зная, станет ли мисс Амброуз слушать, но все-таки решил сказать: — Благодаря подвернутой ноге мама познакомилась с моим отцом.

— Правда?

— Кто-то ей уступил место в школьном автобусе, а иначе они бы никогда не нашли друг друга. Ну вот каковы шансы?

— А если бы они не встретились, не было бы вас, — подхватила мисс Амброуз.

— Мир бы ничего не потерял, — сник Саймон.

— Чепуха. Я, кстати, считаю, — мисс Амброуз плеснула еще бренди, — что вам нужно пройти переквалификацию.

Саймон подумал о желобах и водопроводных трубах.

— На кого?

— На патронатного специалиста. Будете заботиться о пожилых. В вас есть доброта. Я считаю, вы прекрасно справитесь.

— Но я только что записался на уроки танцев!

Мисс Амброуз улыбнулась:

— Ну, это можно сочетать. Вообще, мне кажется, что нам пора организовать побольше новых занятий.

— Каких?

— Тайцзи, — начала она, — для наших жильцов. Уроки бальных танцев.

— А я еще думал об уроках компьютерной грамотности, — не удержался Саймон.

— Блестящая идея! И нужно посадить вишневых деревьев! Целую рощицу, недалеко от входа.

— Но вы же не увидите, как они растут! — Саймон понюхал бренди и решил, что с него пока хватит. — Вы же резюме вон готовите.

Мисс Амброуз, явно не мучимая сомнениями, налила себе еще.

— Во мне произошла глобальная перемена, — заявила она. — Или не перемена, а переоценка ценностей.

— Значит, вы остаетесь?

— Остаюсь. Я тоже увидела свою долгую секунду.

Саймон решил не уточнять. Мисс Амброуз вдруг будто стала на десять лет моложе, и он не хотел все испортить.

— Так что еще?

— О, много чего, — улыбнулась мисс Амброуз. — Для начала — садоводство.

— Джек говорил, что в его возрасте сажать семена — большой оптимизм.

— Может, это самая лучшая причина сажать семена, — отозвалась мисс Амброуз.

22:54

Время совсем позднее. Все, кто мог бы меня найти, заняты сейчас своей личной жизнью.

Не Джек, конечно, и не Элси. В конце концов, она моя лучшая подруга. Это первое, что вы должны о ней знать. А второе: она всегда знает, что сказать, чтобы мне стало лучше. Есть и третье, но у меня из головы вылетело… Ну, значит, не так уж оно и важно, по большому счету.

«Мы значим неизмеримо больше, чем наш самый худший поступок», — сказала она мне на пляже в Уитби. Элси всегда знает, что сказать. Не представляю, как бы я прожила без нее все эти годы. Она говорила это и в ночь, когда погибла Бэрил.

В последний раз, как я видела Бэрил, мы с Элси прижимались носами к оконному стеклу в танцзале. Мы смотрели в темноту, отгораживаясь ладонями, чтобы не мешал свет. Смотрели, как Бэрил и Ронни ссорятся на парковке. Мы пытались разобрать, о чем речь. В скандале между ними не было ничего нового, но на это можно было посмотреть, передохнуть от мельтешения чужих ног. Впрочем, кричала одна Бэрил; Ронни молча смотрел на нее.

— Ты что-нибудь видишь? — Я плотнее прижала края ладоней к стеклу. — Ты слышишь, о чем они говорят?

Элси покачала головой.

— А вдруг он ее бить начнет? Что нам тогда делать?

— Там Сирил ходит. — От дыхания Элси стекло мутнело. — Ронни не ударит ее при свидетелях.

Мы смотрели, как Бэрил меряет шагами свою ярость по пропитанной гудроном щебенке. Ее руки так и летали в воздухе, вопя ему в лицо. Я видела, как кончик его сигареты становился ярким в темноте, когда он набирал полные легкие дыма. Вскоре Бэрил перестала кричать. Ее глаза оказались совсем близко к глазам Ронни, и я испугалась, что в воздухе все-таки мелькнет его кулак, но Бэрил круто развернулась и пошла куда-то к пустырю.

— Он же ее так не отпустит, — неуверенно сказала я. — Там темнота, хоть глаз выколи, к тому же она без пальто!

— Она сейчас вернется, далеко не уйдет. — Элси не отрывалась от окна.

Мы втроем ждали — мы с Элси у стекла, Ронни на парковке, — вглядываясь во мрак.

Бэрил не вернулась.

— Я пойду за ней, — решила я.

Элси увязалась за мной до раздевалки.

— Не смеши людей, Флоренс! Если кто-то и должен за ней пойти, то уж скорее я.

— Нет, ты с ней только тоже поссоришься. Пойду я. Я приведу ее назад.

Я натянула пальто. Руки нетерпеливо ссорились с рукавами, нужно было спешить.

— С чего ты так о ней печешься, Флоренс? С какой стати?

Я перестала воевать с пальто и посмотрела Элси прямо в глаза, минуя вопросы.

— Потому что мне невыносимо все, что причиняет тебе боль. Потому что, если что-то тебя задевает, я должна это прекратить.

Я слышала свое дыхание. Это единственное, что я помню о той минуте, и всякий раз слышу его заново, вспоминая, как мы стояли вдвоем среди одежды.

— Ты замерзнешь насмерть, — предупредила Элси.

Я дотянулась до вешалки и что-то взяла. Не мое.

— Надену это. Со мной все будет в порядке, — пообещала я. — В полном порядке.

Я намотала на шею красный шарф подруги и вышла в ночь.

Хэнди Саймон

Бренди согрело Саймона изнутри, но когда он вышел во двор и вдохнул вечерний воздух, его пробрал холод. На смену сентябрю пришел октябрь. Саймон подумал, какая это всегда резкая перемена. Другие месяцы переходят друг в друга мягко, а эти два словно соревнуются в контрастах, и люди в панике достают из шкафов теплые пальто. Он подумал прихватить что-нибудь из старья в комнате для персонала, чтобы дойти домой пешком, но решил, что доберется и так.

«Вишневое дерево» тонуло во мраке. Десять часов, все уже спят. Ботинки Саймона съедали усыпанную щебенкой дорогу. Вокруг было тихо, как в рождественское утро. Он уже наполовину прошел парковку, размышляя о том, что мог и не появиться на свет, когда услышал собачий лай. Собака лаяла так неистово, что Саймон замер на полушаге. Это был необычный лай: какой-то неровный, и трудно было понять, не то пес далеко, не то совсем рядом. В «Вишневом дереве» не было собак, мисс Биссель не позволяла держать питомцев, хотя однажды и разгорелся ожесточенный спор из-за золотой рыбки.

Он пошел на этот нервный звук, и пес, видимо, это почувствовал, потому что залаял еще громче. Саймон прошел по дорожке, свернул за угол и очутился перед окнами мисс Клэйборн. В квартире горела лампочка — слабая, в коридоре; на дорожку ложился еле заметный желтый отсвет. Лай прекратился. Саймон подошел к двери, и двор озарился ярким светом сенсорного фонаря. Наташа, должно быть, ушла уже несколько часов назад.

— Мисс Клэйборн? — Саймон легонько постучал в стекло. — Флоренс? Это Саймон! С вами все в порядке?

23:12

Если бы меня попросили оглянуться на прожитую жизнь и назвать какие-то судьбоносные вехи, я бы затруднилась выбрать. У меня было достаточно времени подумать, пока я тут лежу, но я так и не отвечу, что было самым важным.

Возможно, та минута, когда я села в машину к Ронни Батлеру. Теперь я это помню. От сидений пахло пивом, я держалась за приборную панель и умоляла его сбросить скорость. Я схватилась за руль, чтобы помешать ему наехать на Бэрил. Я сделала все, что могла. Я знаю, что это правда.

«Ты должна найти в себе желание простить», — сказала Элси. Тогда я не поняла, что простить нужно себя. Может, это и есть самое важное: не сама ошибка, а момент, когда ты наконец прощаешь себя за нее?

«Когда ты думала, что в машине была я, ты же меня простила, Флоренс? Отчего же ты не можешь простить себя?» — услышала я голос Элси, хотя ее здесь нет. Это странно, но иногда мне кажется, что Элси вообще от меня не отходит.

А может, самые важные дни — это те, которые мы проживаем не думая, очередные ничем не примечательные двадцать четыре часа? Еще один день, который предстоит прожить, прежде чем случится что-нибудь интересное? Мы размечаем жизнь днями рождения, Рождеством и другими праздниками, но, наверное, стоит лучше вглядываться в обыкновенные дни, которые пролетают незамеченными. Элси однажды сказала: «Невозможно узнать важность момента, пока не оглянешься на него из будущего». Мне кажется, она права.

Истекают последние из моих мгновений, мое «навсегда» наконец-то наступило. Я не думала, что все закончится вот так, что я буду в одиночестве лежать на полу и ждать тех, кто так и не пришел. Я думала, меня найдет Саймон, но он сейчас убирает остатки поминального чая вместе с мисс Амброуз, ставит тарелки одна в другую и сметает крошки. Он будет разговаривать, пока носит тарелки, такой уж он человек. В основном он будет говорить с Шерил. Мне кажется, она с ним кокетничает, но он глуп как пробка и ничего не замечает. Саймон выпьет капельку бренди на дорожку, чтобы согреться, и когда он пойдет по двору, гравий под его ботинками будет громко хрустеть в тишине. Он подумает, не позаимствовать ли пальто из комнаты отдыха, потом отчего-то вспомнит обо мне и решит проверить, все ли со мной в порядке. Бывают же у людей вспышки интуиции? В них нет никакой логики, но отчего-то ты вдруг проникаешься твердой уверенностью, что нужно сделать одно или другое.

Он заметит свет в коридоре, постучит в дверь и крикнет: «Мисс Клэйборн! Флоренс! Это Саймон. С вами все в порядке?»

Он будет звать меня снова и снова…

Я открыла глаза. На чье-то появление отреагировал уличный фонарь, квартира наполнилась светом. Сперва даже стало больно глазам, и я зажмурилась. Когда я вновь открыла глаза, все снова стало черным: мебель, занавески, телевизор, вся жизнь, которой я жила еще несколько часов назад, прежде чем упала. Но первое, что я увидела, когда свет залил комнату, — это мусор под тумбочкой. Ручки, монеты, все, что туда нападало. Глазам понадобилась секунда, чтобы ее найти, но она там, у самой стенки, полулежит на плинтусе.

— Флоренс! Фло!

Брошь.

Брошь с гладким темным камнем, отполированным почти до зеркального блеска. Окаменелость. Кусочек гагата из Уитби. Идеальный круг, безупречный и сияющий космической чернотой. Окруженный серебряным кантом-шнурком, который навсегда удерживает гагат в полированной раме.

— Флоренс?

Такие вещицы покупают любимым. Это не то, что можно купить себе в качестве сувенира.

— Мисс Клэйборн! Флоренс! Это Саймон! С вами все в порядке?

Я смотрела на брошь.

— Со мной все в порядке, Саймон! Все отлично!

Откуда взялись силы крикнуть, я не знаю. Из какого-то пространства, о существовании которого я не догадывалась.

— Точно? Может, вам что-нибудь нужно?

Брошь таинственно смотрела на меня. Все-таки Элси снова меня нашла. Я подавила желание ее достать, но тут же поняла, что больше нет необходимости пытаться.

— Нет, — отозвалась я, — мне ничего не нужно! Все, что мне нужно, у меня есть!

Я слышала, как Саймон уходит, на дорожке заскрипел гравий.

— Тогда спокойной ночи! — крикнул он.

Я выждала несколько секунд и, зная, что он уже не услышит, крикнула:

— Увидимся, Саймон! До встречи!

Свет щелкнул, и комната снова погрузилась во мрак. Странно, но теперь темнота казалась почти комфортной. Дружественной. Я ждала в тишине, когда зазвучит музыка Эла Боулли, а танцпол заполнится нами молодыми, и мы закружимся по залу в туфлях, которые немилосердно жмут пальцы, но все равно наполняют нас счастьем. Музыка, которая обволакивала наши сокровенные мысли и притупляла одиночество. Время, которое мы никогда не хотели покидать.

Я никогда и никому не доверяла свою тайну. Странно, ведь все остальное я им рассказала — даже о Ронни, в конце концов. Я просто не могла об этом говорить. Сперва и слова нельзя было сказать, а потом Элси встретила своего Альберта, и мне пришлось довольствоваться крохами чужого счастья, чтобы хоть немного украсить собственную жизнь. Я не так уж и возражала, раз мы остались подругами: лишь бы Элси меня не бросала. Странно, правда? Любовь — бумажный самолетик, который летит, куда хочет. Я уже убедилась, что приземляется он в самых неожиданных местах, и потом остается только тащить бремя этой любви всю оставшуюся жизнь.

Музыка уже звучит просто оглушительно. Не представляю, откуда она доносится, хотя, кажется, начинаю догадываться. Была минута, когда мне показалось, что Саймон вернулся и стучит в дверь, но стук был слишком тихим и легким, и я поняла — это не Саймон.

Я знаю, мне не придется ждать долго.

Я не уверена, что мне хватит времени снова вспомнить все с самого начала, ведь столько всего случилось на моем веку.

Я никогда не совершала ничего замечательного. Я не покоряла горных пиков и не завоевывала медалей, я никогда не стояла на сцене перед восхищенной публикой и не пересекала финишную черту первой.

Я прожила необыкновенную жизнь.

Благодарности

Я действительно верю, что каждая встреча в какой-то мере нас меняет: и мимолетное знакомство, и многолетняя дружба. Мы неизбежно меняемся от общения с попутчиками, назначенными нам судьбой, даже если нам по пути совсем недолго.

Памятуя об этом, почти невозможно поблагодарить всех, ведь я обязана стольким людям! Спасибо моему прекрасному литературному агенту Сью Армстронг и всей команде «Си + Дабл-ю», особенно Эмме, Джейку, Александре и Александру. Спасибо несравненному редактору Сьюзи Дорэ и целой армии блестящих профессионалов «Харпер Коллинз», особенно Кейт, Холли, Шарлотте, Ханне, Тому и Фрэн. Спасибо замечательной незаменимой Энн Биссель, хранительнице моего рассудка и выдающемуся публицисту. Работать с вами для меня огромная честь.

За творческую жизнь мне посчастливилось познакомиться с интереснейшими людьми: другими писателями, издателями, читателями и рецензентами. Огромное спасибо всем, кто нашел время прочесть мои книги, особенно Саймону Сэвиджу, Ханне Бекерман, Лейле Скелтон, Джону Фишу, Нине Поттелл и Энн Кейтер. Я не забуду вашу доброту.

Этот роман в какой-то мере служит признанием в любви городу Уитби. Вместе с родителями (которые заслуживают моей бесконечной благодарности) я проводила каникулы, бегая по ступеням аббатства, бродя по «Вулвортсу» и пугаясь до полусмерти на экскурсиях «с привидениями» с гидом Гарри, который, в отличие от Барри, рассказывал исключительно хорошие байки. От ресторана «Ботэм» до арки из китовых костей Уитби остается моим любимым местом на земле.

«Три вещи об Элси», как, впрочем, и другие произведения, никогда не появилась бы без моих пациентов. В Тамуорте, Дерби, Честерфилде и Бёртоне я не только работала со специалистами высочайшего уровня, но и общалась с пациентами, которых никогда не забуду. Моя жизнь очень изменилась после знакомства с вами, а наше краткое общение во время прогулок всегда будет влиять на мое творчество и образ мыслей.

Примечания

1

8-й британский размер — 41-й российский.

2

Английская поговорка, означающая, что говорящему стало не по себе.

3

Фильм Пола Шредера, где главный герой страдает старческой деменцией.

4

Св. Христофор почитается в католической церкви как покровитель путешественников.

5

В переводе — колесный мастер, каменщик, гончар, портной.

6

E, G, B, D, F — буквенная система обозначения нот, расположенных на линиях нотного стана от нижней до верхней. Ми, соль, си, ре, фа.

7

Charlie (англ.).

8

C — до.

9

В переводе «лесистый край», «дубовый двор», «сосновый приют».

10

Первый — исполнитель кантри-музыки, второй — архиепископ Кейптаунский.

11

Значок вручается детям, участвовавшим в съемках телешоу «Синий Питер» на Би-би-си.

12

Английский жест, призывающий сохранить что-то в тайне, секрет, конспирация.

13

Организация, содействующая реализации прав пожилых людей как активных, сознательных и равноправных граждан.

14

Нейтральное обращение к женщине, не подчеркивающее ее замужний или незамужний статус.

15

Клей для зубных протезов.

16

Шоколадно-молочный напиток из порошка.

17

Honeyman — дословно «медовый человек» (англ.).

18

Старый Билл — прозвище английских полицейских. По популярной версии, оно произошло от букв BYL на номерах служебных машин.

Content

Джоанна Кэннон
Три факта об Элси

Благодарности

Примечания