Леонид Млечин

Кристина + Сергей = смерть. Любовь под присмотром КГБ

Часть первая

Комитет государственной безопасности. Кабинет Андропова

Начальник секретариата председателя КГБ позвонил по внутренней связи первому заместителю начальника разведки генералу Калиниченко:

— Приезжайте, Юрий Владимирович ждет.

— Что взять с собой? — деловито уточнил Калиниченко.

— Голову, — пошутил начальник секретариата.

Заместитель начальника главного управления контрразведки генерал Игнатенко уже находился в приемной председателя. На сей раз им пришлось ждать. В приемной с высокими потолками на третьем этаже старого здания на площади Дзержинского две двери. Налево — кабинет начальника секретариата. Направо — через тамбур — большой, но скучный, с казенной обстановкой кабинет председателя.

Когда их наконец пригласили войти, Андропов без предисловий спросил:

— Выкладывайте обещанные неприятности. Что случилось?

Начал генерал Калиниченко:

— Юрий Владимирович, мы вам докладывали, что наш резидент в Ливане поддерживает деловой конспиративный контакт с членом политбюро Народного фронта освобождения Палестины Вади Хаддадом.

Игнатенко пояснил:

— Те самые ребята, которые попросили дать им взрывчатку, чтобы уничтожить оборудование, купленное Аристотелем Оазисом для своего завода. Небольшая организация, но они провели много успешных боевых акций.

Калиниченко продолжал:

— Хаддад в доверительной беседе изложил перспективную программу диверсионно-террористической деятельности своей организации. Они готовят ряд специальных операций. В том числе намерены наносить удары по крупным нефтехранилищам в различных районах мира — в Саудовской Аравии, в Персидском заливе, и уничтожать танкеры. Задача — нанести чувствительный удар арабским странам, которые союзничают с Соединенными Штатами и не поддерживают палестинское освободительное движение.

Игнатенко уточнил:

— Что теоретически может привести к дальнейшему росту мировых цен на нефть. И это для нас неплохо. Но они намерены нанести удар и по империи Оазисов.

— А что именно предполагается? — поинтересовался Андропов.

— По нашим сведениям, — ответил Калиниченко, — их боевики убили сына Оазиса — Александра. Судя по всему, они же убрали и самого Аристотеля Оазиса. Сейчас нацелились на его дочь Кристину. Похоже, не успокоятся, пока не изведут все семейство под корень.

В кабинете повисло молчание.

Андропов спросил:

— Помешать мы им не можем?

— Нет, — сразу ответил Калиниченко.

— Почему?

— В отместку могут последовать теракты против наших людей, — объяснил Игнатенко. — Причем в любой точке Ближнего Востока. Против любого сотрудника советской колонии. Мы не в состоянии обеспечить полную безопасность.

Калиниченко уточнил:

— Принцип нашего сотрудничества с боевиками таков. Мы им помогаем — оружием, спецтехникой, обучаем, если просят… А они не совершают против нас теракты. Откажемся от этого принципа — сами станем мишенью.

Андропов вздохнул:

— А вот это нам совсем не нужно.

— Наши источники внутри компании Оазисов, — добавил Калиниченко, — гарантируют, что… после Кристины Оазис, скажем так, наше сотрудничество будет только развиваться. На сегодняшний день — она и только она тормозит подписание новых контрактов.

Игнатенко не согласился:

— Я, напротив, думаю, нам надо с Кристиной Оазис договариваться. Но прежде необходимо принять принципиальное решение.

— Незавидный у нас выбор, — заключил Андропов. — Если мы закрываем глаза на операции боевиков, то мы, выходит, в выигрыше. Добыча нефти в Западной Сибири за десять лет увеличилась в десять раз, добыча газа — в пятнадцать. Нефтедоллары позволят нам импортировать почти все, что нужно — от зерна до новых технологий… Если же пытаемся остановить боевиков, то несем серьезные убытки, опасные для нашей экономики… И самое страшное — рискуем жизнями наших людей… Я должен обо всем доложить Леониду Ильичу. Такое решение может принять только генеральный секретарь.

Воскресная проповедь

К воскресной проповеди в маленькой православной церкви в центре Афин собралось несколько пожилых прихожан. Сергей Глазов, который был здесь в первый раз, устроился в стороне, чтобы видеть всех, кто приходит. Ждать пришлось долго. Кристина Оазис, самая богатая женщина в мире, появилась в церкви вся в черном, когда проповедь уже завершилась. Ее сопровождал один охранник.

Она подошла к священнику, который ее знал и почтительно приветствовал. Кристина заговорила с ним. И, не совладав с обуревавшими ее чувствами, расплакалась:

— За что Бог меня покарал? Почему это произошло именно со мной? Если Бог справедлив, если Он способен к любви и всепрощению, как мог Он так поступить со мной — отнять всех, кто у меня был? Сначала брата, потом мать и, наконец, отца?

Ее большие черные глаза были залиты слезами. Она требовала ответа от священника — скромного маленького человека, который растерянно пытался ее утешить:

— Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, Кристина. Но я знаю, ты преодолеешь эту боль. Бог позволил, чтобы это случилось с тобой, потому что Он знает — ты достаточно сильна, чтобы это вынести.

Кристина рыдала:

— Несчастья должны происходить только с неправедными, бесчестными людьми, сильно провинившимися перед Богом и людьми. Так нас учит церковь. Отчего же гибнут и страдают те, кто ведет праведную жизнь? За что я наказана?

Священник внушал ей:

— Сказано так: не плачь по умершему, а радуйся. Ибо Бог забрал его из этого греховного мира к себе. Теперь он уже навсегда избавлен от страданий и греха. Он там, где нет ни горя, ни печали. Поблагодарим за это Бога.

Сергею Глазову стало не по себе. Мало того, что Кристина лишилась всех близких, она еще почему-то должна этому радоваться… В его представлении страдающий человек нуждался в ином — в сочувствии, в душевной теплоте. Он должен чувствовать, что люди рядом с ним понимают и разделяют его горе. Нужны друзья, которые позволят ему плакать, а не станут призывать его быть примером спокойствия и терпения.

Священник поспешно благословил Кристину Оазис и переключился на других прихожан. Несколько минут Кристина молилась в одиночестве. По ее красивому смуглому лицу безостановочно катились слезы. Потом она резко повернулась и пошла к выходу. Глазов остановил ее в дверях:

— Госпожа Оазис, я хотел выразить вам соболезнования…

Насторожившийся охранник хотел встать между ними, но Кристина его остановила. Она сразу узнала Глазова:

— Вы же из советской делегации и участвовали в переговорах?

Она уже перестала плакать. Хотела выйти на улицу, но Глазов продолжал:

— Я невольно стал свидетелем вашего разговора со священником. Простите, что вмешиваюсь… Меня, как и вас, смущает это объяснение — насчет того, что Бог посылает нам испытание, дабы проверить насколько крепки мы в своей вере… Смерть, болезни и катастрофы посылает нам вовсе не Бог…

— Что вы понимаете в религии? — пренебрежительно заметила Кристина. — Вы коммунист, а коммунисты — атеисты и в Бога не верят.

Глазов мягко улыбнулся:

— Мои родители были глубоко верующими людьми, и я многому у них научился.

Охранник настойчиво напомнил:

— Пора ехать, госпожа Оазис.

Ее лимузин и автомобиль охраны стояли поодаль. Но Кристину заинтересовал неожиданный разговор. Хотя она по-прежнему смотрела на Глазова с недоверием:

— Я читала, что у вас в стране церкви разрушают, а священников сажают.

— Я в этом не участвовал, — ответил Глазов. — Поверьте, что я сознаю глубину вашего отчаяния после смерти всех ваших близких. И понимаю, какие вопросы вы себе задаете… Жизнь — нечестная игра. Не те люди болеют и умирают. Не тех людей убивают… Видя эту несправедливость, многие в отчаянии думают: «Бога нет». Но никто не может обещать нам жизнь без горя и разочарований.

— Теперь я это знаю, — тихо произнесла Кристина.

— И когда трагедия произошла, главное — в трудную минуту не остаться в одиночестве. Мне кажется, ценность молитвы в том, что она избавляет человека от одиночества, в котором оказался человек, переживший трагедию. И тогда голос Бога звучит в душе страдающего: «Позволь Мне присесть рядом с тобой, чтобы ты знал — ты не одинок».

Кристина Оазис не могла скрыть удивления:

— Не думала, что услышу такие речи от советского коммуниста… Возможно, вы правы. Ощущение одиночества — невыносимо. Мне иногда кажется, что в опустевшем доме я сойду с ума.

Охранник еще раз напомнил:

— Госпожа Оазис, мы очень задержались. Вас ждут.

Кристина пропустила его слова мимо ушей.

— Вы так искренне говорите… Вы пережили нечто подобное? — спросила она.

Сергей Глазов кивнул:

— Моя сестра погибла в авиакатастрофе. Ее самолет разбился при посадке.

— Как это произошло?

— Она улетала в командировку. Опаздывала на рейс. Родители говорят: ладно, улетишь завтра. А она была очень ответственной: «Это невозможно! Меня же там люди ждут». Успела на рейс. В последний момент. А если бы послушалась родителей, сейчас бы воспитывала своих детей… Садились — плохая погода, туман… Летчик не рассчитал… Промахнулся и пролетел мимо посадочной полосы… Все погибли… Вот с тех пор я и суеверный.

— Сколько лет было вашей сестре? — сочувственно спросила Кристина.

— Двадцать семь.

Кристина произнесла совсем тихо:

— На два года старше моего брата… И все равно совсем молодая.

— Я несколько лет вообще не мог летать, — поделился Глазов. — Боялся самолетов. А у меня же на службе сплошные поездки. Думал, уволят за профессиональную непригодность.

Кристина так же откровенно призналась:

— Я и сейчас боюсь самолетов. Не в силах забыть, как в последний раз увидела брата. Он тоже попал в авиакатастрофу… Александр лежит без сознания на больничной койке. К нему тянется множество проводов… Он уже не мог сам дышать. Подключили аппарат искусственного дыхания. Я гладила его по руке. Говорила с ним. Думала: вот сейчас он откроет глаза, узнает меня, улыбнется… И все будет, как прежде. Но поздно…

Она не успела договорить. На улице перед церковью раздался громкий взрыв. Столб пламени вырвался из лимузина, ожидавшего Кристину Оазис. Тяжелая машина, как игрушка, взлетела в воздух, перевернулась и грохнулась на землю.

Ударной волной их отшвырнуло к стене. Охранник неудачно стукнулся головой и, потеряв сознание, рухнул на каменные ступени. Глазов инстинктивно прикрыл собой Кристину. Несколько секунд, оглушенные и ошеломленные, они ничего не слышали.

Прибежали другие охранники Кристины. Они помогли ей подняться, весьма нелюбезно отодвинув Глазова:

— Госпожа Оазис, немедленно уходим! Сейчас подъедет другая машина.

Когда вооруженные охранники уводили ее, она повернулась к Глазову:

— Вы спасли меня.

И вдруг остановилась.

Негромко спросила:

— Вы знали, что это произойдет? Поэтому и задержали меня здесь, на лестнице?

Служебный долг требовал от него ответить правильно… На кон было поставлено нечто большее, чем его карьера. И все-таки он не стал лукавить:

— Знал… Они начали с вашего брата… И не остановятся…

Самолет падает

За четыре года до этого Александр Оазис, сын владельца крупнейшей в мире судовладельческой компании, ранним утром приехал на аэродром. Он привычно занял место первого пилота в самолете, который принадлежал семейной авиакомпании.

Александр намеревался показать новому летчику, как управлять недавно купленной дорогой машиной. Самолет прокатился по взлетной полосе. Замер в ожидании ответа от контрольной вышки. Получив разрешение диспетчера, Оазис-младший уверенно поднял машину в воздух. А через несколько секунд после взлета самолет спикировал и рухнул на землю.

Его подруга жизни Фиона Тиссен появилась в Афинах только на следующий день — добиралась с другого конца мира. Младший Оазис совсем не был похож на отца. Не слишком уверенный в себе, он искал убежища в объятиях женщин значительно старше себя. В девятнадцать лет влюбился в баронессу Фиону Тиссен, которая была всего на три года моложе его матери. Бывшая манекенщица из Шотландии, она стала обладательницей дворянского титула, побывав замужем за немецким бароном Генрихом Тиссеном.

Отцу, Аристотелю Оазису, нашептывали, что дело неладно, что любовью тут и не пахнет, чистый расчет — Фиона получает немалые деньги от его конкурентов в обмен на обещание выведать у Александра детали семейных коммерческих планов.

Но удержать сына от романа с не юной уже баронессой отец не смог. Он утратил власть над сыном. Александр не собирался следовать по стопам отца. Не интересовался бизнесом. Зато прекрасно играл в теннис, катался на лыжах и водил машину, как гонщик. Свободно говорил по-французски, по-английски и по-итальянски и не очень хорошо владел родным греческим.

Словом, во всех смыслах сильно огорчал отца, к которому с недавних пор относился с опаской.

Кристина, когда они оставались вдвоем, часто говорила брату:

— Отец способен на все. Он приказывал убивать людей. И мне страшно — и за себя, и за тебя.

Александр не в первый раз слышал, что его отец совершал какие-то преступления. Но до определенного момента считал, что большой бизнес требует принятия решений, которые не назовешь глубоко моральными. Тем более когда у тебя множество врагов… Но разговоры с сестрой окончательно отвратили его от отца.

За несколько дней до смерти Александр встретился с отцом в Париже. Они пообедали на Елисейских Полях. Александр потом позвонил Фионе:

— Старик очень плохо выглядит, зато был весьма благосклонен.

Оазис-младший увлекся винтокрылыми машинами. Аристотель новой страсти своего наследника не одобрял. Но в Париже внезапно расщедрился. Пообещал купить сыну новый вертолет и вообще не приставать к нему с требованиями всерьез заняться наконец семейным бизнесом.

Фиона путешествовала с детьми по Мексике. Она удивилась: почему Александр так оптимистичен и верит словам отца? Но не стала задавать этот вопрос — не доверяла телефонам. Фиона строила уютный дом в Швейцарии. Они собирались туда переехать, после чего Александр намеревался твердо сказать отцу:

— Я намерен жить с Фионой и найти себе новую работу.

Не успел.

Александр Оазис так и не пришел в сознание. Его подключили к системе жизнеобеспечения после операции, в ходе которой нейрохирурги убрали кровяные сгустки, которые давили на его мозг. Казалось, он почти не пострадал от падения самолета. Только несколько порезов на руках. Но нейрохирурги, доставленные из Америки, пришли к выводу, что его мозг поврежден и ситуация безнадежна. Он не выйдет из комы…

Жизнь в нем поддерживал аппарат искусственного дыхания. Отец, сидя в больничной палате, завороженно наблюдал за тем, как работает эта помпа.

Аристотель Оазис был самым богатым человеком в мире. Но все накопленные им миллионы не могли вдохнуть жизнь в его несчастного сына. Аристотель распорядился дождаться Кристину, чтобы она смогла попрощаться с братом, а потом отключить машину и «больше не мучить мальчика».

Кристина прилетела после полудня. Она провела с умирающим братом пятнадцать минут. В полном отчаянии вышла из больничной палаты. Через несколько часов врачи отключили аппарат искусственного дыхания.

Все было кончено.

В комнату, где царило отчаяние, вошла жена самого Аристотеля Оазиса — знаменитая и все еще неотразимая Жаклин Кеннеди, в первом браке жена американского президента Джона Фицджералда Кеннеди. Безукоризненно одетая, она подсела к убитой горем баронессе Фионе Тиссен.

Судьба умирающего мальчика Жаклин мало интересовала. У нее были свои заботы:

— Александр мне рассказывал, что Аристотель Оазис хочет со мной развестись. Не знаете, какую сумму он мне выплатит?

Баронесса была потрясена. В невыносимо тяжкую для себя минуту она ожидала слов сочувствия. Тем более от Жаклин Кеннеди, которая сама потеряла мужа при самых трагических обстоятельствах.

Техническая экспертиза показала, что самолет, принадлежавший семейной компании, рухнул из-за того, что перепутали рули управления. Но как это могло произойти? Роковая небрежность аэродромного механика, готовившего самолет к полету? Или диверсия? И кто в таком случае это подстроил? Кто-то из врагов Аристотеля?

В авиакатастрофе погиб только сын Оазиса. Второй пилот и пассажир удивительным образом остались живы. Шептались, что на самом деле в полете Александра ударили по голове молотком…

Аристотель Оазис не пошел на похороны сына, потому что со всего света примчалось множество журналистов, в том числе телевизионных:

— Враги скорее увидят меня мертвым, чем страдающим.

Он ездил на могилу по ночам, когда его никто не видел.

Возвращался и напивался в одиночку. Иногда часами стоял у двери навсегда опустевшей комнаты Александра в семейном доме на принадлежавшем Оазису острове Скорпиос в Ионическом море. Плакал и просил сына о прощении.

Аристотель не верил, что произошедшее — несчастный случай. Что бы ни говорили ему следователи, уверившиеся, что причина аварии — ошибка наземного персонала, Оазис твердил:

— Они убили моего мальчика.

Окружающие терялись в догадках: кто эти «они»?

Оазис обещал заплатить миллион долларов за информацию, которая приведет к поимке убийц. Многие считали это паранойей.

Они не все знали.

Через двадцать минут после того, как отключили аппарат искусственного дыхания и врачи зафиксировали смерть сына Аристотеля Оазиса, его доверенный человек вылетел в Монте-Карло, чтобы осмотреть квартиру Александра. Это был Ларри Андерсон, руководитель службы безопасности семейной компании Оазисов и бывший сотрудник Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов.

Опытному профессионалу не составило труда установить, что квартира Александра Оазиса нашпигована аккуратно замаскированными звукозаписывающими устройствами. Тот, кто установил в его доме жучки, точно знал, когда и на чем он собирается лететь…

Но кто прослушивал разговоры Александра?

Аристотель Оазис был вне себя: почему служба безопасности, на которую он тратит такие деньги, раньше не обнаружила подслушивающие устройства? Разгневанный, он прилюдно ударил начальника своей службы безопасности — за то, что тот не сумел спасти его мальчика.

Казалось, Аристотель Оазис не в силах справиться с горем, и он оставил все дела. Но внезапно в Афинах появились новые партнеры. Они предложили ему крайне рискованную сделку, но казавшуюся — в случае успеха, разумеется, очень выгодной.

Партнеры приехали из Москвы. Оазис сам вел с ними дела. В компании решили, что он пытается найти утешение в работе, точнее в том, что всегда приносило ему удовольствие, — в зарабатывании денег.

Переговорам предшествовал короткий телефонный разговор между Афинами и Москвой. Оба собеседника давно знали друг друга.

Москвич изложил суть делового предложения. Афинец внимательно выслушал и ответил:

— Пусть ваши люди приезжают. Во-первых, мне кажется, мы все на этом хорошо заработаем. Во-вторых, ты же знаешь, что я тебе доверяю. Ты когда-то спас мою дочь… Помнишь, когда вывез ее из Нью-Йорка?

Афинским собеседником был Аристотель Оазис, московским — заместитель начальника главного управления контрразведки генерал Игнатенко.

После смерти сына Аристотель стал готовить Кристину к роли наследницы. Для начала отправил ее работать в нью— йоркский офис, чтобы она погрузилась в дела семейной империи. Аристотель Оазис искал не денег, а спасения. Он точно знал, кто охотится за его семьей. И за ним самим.

Разговор в комитете

Черная «Волга» ГАЗ-21 резко затормозила у цитадели страха и тайны — здания Комитета государственной безопасности СССР на площади Дзержинского. Из машины стремительно вышел невысокий худощавый человек в штатском костюме. Он пересек безлюдный тротуар и потянул на себя массивную дверь с гербом. Увидев его, переговаривавшиеся от скуки сотрудники внутренней охраны, как положено, замолчали.

Он вытащил из кармана пиджака служебное удостоверение и привычно раскрыл красную книжечку перед глазами старшего смены. Прапорщик из службы охраны здания бросил тренированный взгляд на удостоверение и кивнул.

Сослуживец, вошедший вслед за ним, ухватил Глазова под руку и стал шептать:

— Слышал, какой у нас в управлении комичный был случай? Возвращались из командировки. Когда на самолет билеты брали, все удостоверения на стол выложили. Потом разобрали. Один из старших инспекторов взял чужое — первого заместителя начальника управления. И с этим удостоверением месяц проходил! А генерал — с его документом. Первого зама прапорщик в лицо знал и удостоверение не смотрел. Но инспектор-то предъявлял чужой документ, и прапорщик ему привычно козыряет: генерал идет! В конце концов какой-то дотошный все-таки заметил: извините, это не ваше удостоверение. Вот тебе и бдительность!

Офицер довольно захохотал и нажал кнопку старого лифта. Сергей Глазов по красной ковровой дорожке прошел через один коридор, оказался на лестничной площадке и вошел в другой коридор, обшитый полированным деревом. И тут заметил двоих мужчин, которые, оживленно беседуя между собой, направлялись в его сторону.

Он развернулся и двинулся в противоположном направлении. Легко перепрыгивая через ступеньки, поднялся по мраморный лестнице на следующий этаж. Остановился и осмотрелся. Убедившись, что поблизости ни души, подошел к полированной двери, распахнул ее и вошел.

В приемной дежурный секретарь, услышав фамилию, посмотрел на него с интересом. Сверился со списком:

— Здравствуйте, Сергей Игоревич!

Глазов кивком показал в сторону начальственного кабинета:

— Мне назначено ровно на девять.

— Проходите.

Гость шагнул к двери. Но вдруг остановился, посмотрел на дежурного секретаря:

— Вы меня не видели, меня здесь нет.

Он вошел в кабинет и плотно прикрыл за собой дверь. За столом сидел крепкий на вид мужчина — и тоже в штатском. Это был генерал Игнатенко, заместитель начальника главного управления контрразведки.

— Разрешите, Григорий Федорович?

Игнатенко нажал клавишу переговорного устройства, предупредил секретаря:

— Меня ни для кого нет.

Он подошел к Глазову, крепко пожал ему руку:

— Здравствуй, Сергей… Тебя можно поздравить?

— Нет, — отрезал Сергей.

— Почему? — в голосе Игнатенко звучало удивление. — Разве ты не?..

— А с чем поздравлять? Я, честно говоря, этой новой жизни не представляю.

Сергей Игоревич Глазов говорил спокойным голосом, неторопливо, легкая улыбка скользила на его губах. Это была его обычная манера разговора. Только тема разговора была необычной.

— Я тебя все равно поздравляю, — сказал Игнатенко. — Нам здесь, в управлении, известна ситуация в экономике. Если что-то можно сделать для страны, надо сделать. Тебе представляется редчайшая возможность помочь государству.

— Есть такая формула: поздравляю с сочувствием, — пробормотал Глазов. — Мой случай.

Игнатенко улыбнулся:

— Ну, ты присядь, успокойся. Может, тебя чаем угостить, пока не перешел на чисто греческие напитки? А впрочем, у меня и «Метакса» найдется. Кто-то из ребят привез из Афин. Можем отпраздновать. Свадьба как-никак — приятное событие. Невеста — молодая, красивая, темпераментная.

Сделав паузу, добавил:

— С приданым…

Гость от всего отказался:

— Спасибо, товарищ генерал. Ни чая, ни коньяка. Единственное, что прошу: если кто позвонит, спросит — вы меня не видели.

Глазов сел в кресло и наконец сам рассмеялся:

— А то это «поздравляю» никогда не закончится.

Игнатенко вернулся на свое место за письменным столом.

— Сергей, посиди тихо, я должен закончить работу над срочным документом — Юрий Владимирович ждет. Допишу, и мы с тобой спокойно поговорим.

— Да, конечно, — Глазов откинулся на спинку кресла.

Зазвонил один из трех телефонов цвета слоновой кости — АТС-1, аппарат высшей правительственной связи.

Игнатенко снял трубку:

— Да, Семен Кузьмич.

Благодаря сильной мембране голос первого заместителя председателя комитета госбезопасности был отчетливо слышен:

— Ты Сергея Глазова не видел? Мне доложили с проходной, что он в комитете. А найти не могу.

— Нет, — Игнатенко посмотрел на Глазова, — ко мне он не заходил.

Он повесил трубку.

— Спасибо, Григорий Федорович, — благодарно наклонил голову Глазов.

Игнатенко кивнул и стал писать.

— Поздравляют! — Глазов покачал головой, словно продолжал разговор сам с собой. — С чем тут поздравлять?..

По глазам было видно, что настроение у него совсем не праздничное. Он замолчал. А взгляд его рассеянно скользил по кабинету. Он увидел пачку сигарет и коробок спичек на журнальном столике. Удивился:

— Григорий Федорович, вы разве курите?

— Нет, — ответил Игнатенко. — Никогда не курил. И не буду. Это ребята из первого отдела утром заходили. Кто-то из них забыл.

— И я никогда не баловался, — Глазов усмехнулся.

Неожиданно спросил:

— Можно я закурю?

— А ты теперь ни у кого ничего спрашивать не должен, ты теперь сам себе хозяин, — очень серьезно ответил Игнатенко, продолжая писать. — Хочется покурить? Покури.

У тебя сейчас, может быть, самый трудный момент. Один этап жизни завершился, а другой начинается… Такое событие… Кури.

Глазов неумело вытащил сигарету. Потянулся за спичечным коробком. Резким движением зажег спичку. Вспыхнуло яркое пламя.

Генерал Игнатенко посмотрел на своего гостя. Кажется, совсем недавно здесь, на Лубянке, решалась судьба этого офицера. Хотя прошло немало лет… Кто был тогда заместителем председателя комитета по кадрам?

В огромном кабинете грузный человек в новеньком генеральском мундире листал личное дело молодого офицера госбезопасности, только еще начинавшего свою службу. И что-то ему не нравилось. Зампред спросил Игнатенко, тогда еще полковника:

— А почему Глазов — в министерстве морского флота? Молодой офицер, старательный, энергичный… Такие в центральном аппарате нужны, а вы его держите в действующем резерве.

Действующий резерв КГБ — это офицеры, которые служат в других ведомствах, но негласно представляют там интересы комитета.

— Там есть семейные проблемы, с родственниками непорядок, — доложил Игнатенко.

— По еврейской линии? — насторожился главный кадровик Лубянки. — А как он тогда вообще в комитет попал?

— Не по еврейской, — поспешил успокоить его Игнатенко. — Можно сказать, совсем наоборот.

— Что это означает? — удивился зампред. — Не говори загадками.

— Есть ориентировка наркомата госбезопасности Украины от сорок пятого года. Его дед и бабка по отцовской линии в сорок первом при наступлении немцев не эвакуировались. Остались в Киеве, работали на оккупационную администрацию. Потом ушли вместе с немцами.

— Чем занимались под немцами? В полиции служили?

— Нет, по гражданской части.

Зампред с сомнением покачал головой.

— Ну, не так страшно… Но как же его к нам приняли с такими родственниками?

— За него Юрия Владимировича просил Громыко.

Игнатенко многозначительно добавил:

— Лично.

Заместитель председателя КГБ заинтересовался:

— Почему? Выяснили? Родственник? Сын старых друзей?

— История куда сложнее. Я сам хорошо знаю отца Глазова. Когда Юрий Владимирович спросил мое мнение, я рекомендовал Сергея Глазова взять в кадры.

Зампред с интересом посмотрел на Игнатенко:

— Ну заинтриговал, полковник. Давай, рассказывай.

— История долгая, — предупредил Игнатенко.

Часть вторая

Карьера Аристотеля Оазиса

Совсем еще молодой Аристотель Оазис прошел мимо большой вывески с надписью «Объятия Афродиты» и толкнул обшарпанную дверь. Лестница с выщербленными ступенями вела вниз, в подвал. Аристотель уверенно стукнул в дверь кулаком. Высунулся здоровенный охранник:

— Какого черта тебе надо?

Не договорив, узнал Аристотеля. Криво улыбнулся:

— Заходите, пожалуйста.

Аристотель прошел в конуру хозяина и, не здороваясь, поставил сумку на стол. Хозяин конторы вздохнул и вытащил из сейфа большую пачку денег:

— Возьми половину, а? Остальное через неделю, клянусь матерью. Неделя плохая была, ничего не заработал.

Поколебавшись, вытянул из кармана две новенькие купюры и протянул гостю:

— А это лично тебе от меня. Клянусь, никто не узнает. Маленький подарок. По рукам, а?

Аристотель вырвал у хозяина из руки ключ. Сам открыл сейф, отсчитал вторую половину условленной суммы и бросил купюры в сумку. Хозяин с затравленным видом смотрел, как исчезают его деньги. Аристотель подхватил сумку и так же молча пошел к выходу. Охранник распахнул перед ним дверь и сделал вид, что улыбается.

За два года до этого Аристотель Оазис приплыл в Буэнос-Айрес на пароходе из обескровленной кризисом Европы, чтобы здесь, в Латинской Америке, добиться успеха. Оазис рассказывал потом, что ему еще не исполнился двадцать один год — возраст совершеннолетия по местным законам, поэтому он прибавил себе несколько лет, дабы выправить аргентинские документы и получить право работать.

В карманах у него было пусто. Нанялся мыть посуду в кафе. Комнату делил с дальним родственником и его женой. Комната располагалась над танцевальным залом. Спать было невозможно: внизу играла музыка, на соседней кровати пылкая пара неутомимо любила друг друга.

Оазис нашел место ночного оператора на телефонной станции и отсыпался днем, когда оставался один. Учил испанский язык, для чего читал местные газеты и внимательно слушал телефонные разговоры. Но вышибать долги по поручению местного мафиози прибыльнее и приятнее. Заработав первые деньги, потратил их на новые костюмы и уроки танго. Снял себе отдельную комнату.

Владельцы массажного салона избегали посторонних людей, поэтому вывеска на здании отсутствовала. Клиенты знали, что нужно подняться на третий этаж и позвонить в железную дверь без номера. Аристотелю даже звонить не пришлось. Его ждали, и дверь распахнулась, едва он вышел из лифта.

Его сразу провели к управляющему. Большой бумажный пакет уже лежал на столе. Пока Аристотель пересчитывал деньги и укладывал их в сумку, на столе появилась бутылка вина, фрукты, маслины и сыр.

— Давно хотел с тобой поговорить, Аристотель, — сказал управляющий, молодой, но уже совершенно лысый человек. — Не знаю, доволен ты своей работой или нет, но сделаю предложение. Переходи к нам. Мы тоже неплохо платим. Я уж не говорю о том, что у нас лучшие девушки в городе. А нам очень нужен такой надежный и хладнокровный человек, как ты, который никогда не выходит из себя.

Аристотель, чуть улыбнувшись, потрепал управляющего по плечу и пошел к выходу.

— Подумай над моим предложением! — крикнул ему вслед управляющий.

Следующую остановку Оазис сделал в ресторане, который только что открылся. Там работали новые люди. Аристотеля они не знали. Охранник остановил его у входа:

— Читать не умеешь? Написано: работаем с шести вечера.

— Проводи к директору, — не повышая голоса, сказал Аристотель.

Охранник окинул его скептическим взглядом.

— Директор занят.

— Проводи к директору, — повторил Аристотель.

Охранник схватил его за плечо, чтобы выставить непрошеного гостя на улицу, но Аристотель перехватил его руку и вывернул ее за спину с такой силой, что охранник рухнул на колени и взвыл от боли.

— Так где директор? — так же тихо поинтересовался Аристотель.

— Отпусти!.. По коридору… Последняя дверь…

Директор ресторана Аристотелю даже понравился.

Невысокий крепыш с ясными глазами.

— Вам известно, кто я и зачем пришел, — сказал Аристотель. — Я жду первый взнос.

— Мы не будем платить, — спокойно ответил директор ресторана.

— Вы знаете, от кого я пришел, — напомнил Аристотель.

— Он не хозяин этого города, — заметил директор ресторана. — Есть и другие.

— Обычно у людей, которые не желают с ним ладить, возникают неприятности, — предупредил Аристотель.

— Я вам кое-что объясню, — сказал директор.

Он встал из-за стола и сел напротив гостя.

— Ваш хозяин просит слишком много. А мы вложили в ресторан все свои деньги и намерены не только их вернуть, но и хорошо заработать. Мы люди серьезные. Можем за себя постоять. Так что вашему хозяину ничего не обломится.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел давешний охранник, а с ним еще один здоровяк. Оба с пистолетами в руках.

— Я его пристрелю! — рявкнул охранник, с которым Аристотель обошелся столь невежливо.

На лице у Аристотеля не дрогнул ни один мускул. Он словно и не обратил внимания на людей с оружием.

Директор остановил своих людей:

— Все в порядке, можете идти. Мы просто беседуем.

Когда охранники исчезли, директор развел руками:

— По-моему я все объяснил. Платить мы не будем.

Аристотель поднялся и подхватил свою сумку. Когда он уже стоял в дверях, директор спросил:

— Вы действительно такой хладнокровный или просто умеете сдерживаться?

— Сдерживаюсь, — ответил Аристотель.

Когда он вернулся в контору своего хозяина, тот как раз приехал. Дорогой автомобиль остановился у самого подъезда. Два телохранителя сразу заняли позиции у задних дверей. Но хозяин не спешил выйти. Он продолжал разговор с человеком, который сидел рядом с ним. Это был его новый компаньон. Увидев Аристотеля, тот спросил:

— И ты ему веришь?

— Его обвинили в том, что пристрелил напарника. Я его, можно сказать, вытащил из тюрьмы… Так что он мне всем обязан. Я ему дал работу, снял квартиру. Исключительно полезный человек, хотя совсем еще молодой. Знаешь, сколько ему? Девятнадцать.

— Выглядит старше, — заметил компаньон. — Далеко пойдет.

Тем временем Аристотель сдал принесенные деньги и вполголоса сказал кассиру:

— Нужно переговорить с хозяином.

— Что-то случилось?

— Да, это касается нового ресторана. Не хотят платить.

Кассир понимающе кивнул:

— Сейчас он зайдет.

Хозяин вошел в комнату и уставился на Аристотеля.

— Я переговорил с новенькими, они отказываются наотрез, — доложил Оазис.

— Надавить пробовал? — поинтересовался хозяин.

— Крепкие ребята. Надо или отступиться, или разбираться с ними всерьез.

— Обсудим, — задумчиво сказал хозяин. — Мне надо навестить кое-кого, не привлекая внимания. Без охраны. Ты меня отвезешь, заодно и поговорим… Через полчаса у заднего входа.

Хозяин за обедом выпил, поэтому в машине разглагольствовал с несвойственной ему откровенностью. Он расположился на переднем сиденье, рядом с Аристотелем.

— Меня одна баба ждет… Моим-то совсем не надо знать, с кем я провожу время. Но ты, Аристотель, другое дело, ты надежный парень. Люблю молчаливых и спокойных.

Хозяин с наслаждением закурил.

— Так что с рестораном делать?

— Эти ребята не испугались, — повторил Оазис. — Так что проще забыть о них.

— Нет, так не пойдет, — недовольно сказал хозяин. — Тогда и другие решат, что меня можно не бояться. Они или заплатят, или исчезнут с моей территории.

— Есть один вариант, — как бы нехотя произнес Аристотель. — Я проверил — они ресторан еще не успели застраховать. Так что если он, например, сгорит ночью, то восстановить бизнес им уже будет не на что.

Несколько секунд хозяин размышлял и потом кивнул:

— Мне нравится. Организуй.

Аристотель покачал головой:

— Пусть этим займется кто-то другой. Я такими делами заниматься не стану.

Хозяин разозлился:

— Чистеньким хочешь остаться? Напарника пристрелил — так рука не отсохла.

Аристотель тихо напомнил:

— Суд меня оправдал.

Хозяин развеселился:

— Так ведь судья не знал про тебя то, что знаю я. А твой сосед рассказал мне, что видел, как ты выходил из квартиры напарника ровно в два часа — как раз когда его убили. И твой сосед работает на меня. В любой момент может дать нужные показания.

Аристотель побледнел, и его лицо приобрело угрожающее выражение. Рука хозяина скользнула под пиджак и вернулась вместе с пистолетом.

— Так что запомни, — как-то весело произнес хозяин, — ты делаешь все, что я приказываю. А не то посажу. На свободу выйдешь к старости. Понял?.. И, кстати, давай без эмоций, по-деловому.

Аристотель резко выжал тормоза, машина пошла юзом. Не ожидавший этого директор сильно ударился головой о стекло. Аристотель выхватил у него из рук пистолет и дважды выстрелил ему в сердце. Открыл правой рукой дверцу и выбросил труп на дорогу.

Лицо у Аристотеля приобрело несколько обиженное выражение.

— За кого вы все меня принимаете? — сказал он вслух. — Что я, не человек и вспылить уже не могу?

Он выжал газ, и машина понеслась по пустынной дороге. Теперь это была его машина, что радовало — автомобили были еще редкостью. И еще он решил, что больше не станет сдерживаться.

Он сознавал, что только что обзавелся первыми опасными врагами. Отнесся к этому легкомысленно. Предположить не мог, как много их наберется в его жизни.

Ужин с шампанским

Женщины — вот ради кого он старался. Добиться успеха, заработать большие деньги, одерживать впечатляющие победы над конкурентами и соперниками — все это лишь ради того, чтобы завоевывать женщин!

В Буэнос-Айресе, купив впервые билет в оперу, он увидел на сцене поразившую его мужское воображение итальянскую примадонну с пышной фигурой. Он атаковал приму со всей страстью, на которую был способен. Напор и настойчивость покорили ее сердце, хотя она была на двенадцать лет его старше. Она помогла ему разбогатеть, и он еще больше уверился в том, что женщины — главное в мире.

Оазис обратил внимание на то, что в Аргентине сигареты набивают кубинским табаком. Аргентинки их не покупали — слишком крепкие. Греческие родственники, знавшие толк в этом бизнесе, прислали ему более мягкие восточные табаки. Когда пришел приятно пахнущий груз, он организовал в Буэнос-Айресе производство новой марки сигарет. Попросил свою любовницу почаще курить их на публике и нахваливать. Бесплатная реклама помогла ему заработать первые большие деньги.

Но это был лишь первый шаг.

Аристотель Оазис вместе со своим партнером Ставросом Ниархосом занялись судовым бизнесом. Скупали по дешевке старые суда, ремонтировали, перепродавали с большой выгодой. Как только заработал миллион, приобрел собственный танкер. Почувствовал: перевозки нефти — золотое дно.

Летом 1940 года Аристотель Оазис оказался в Лондоне. И сразу почувствовал, что приехал не вовремя. За океаном и не сознавали, что в Европе уже разгорелась Вторая мировая война. Объединенные силы французов и англичан были наголову разгромлены германским вермахтом. Франция признала поражение и сдалась на милость победителя. Немецкие войска дошли до Ла-Манша и готовились к высадке в Англии. Казалось, что британцы побеждены и вот— вот капитулируют.

Больше всего они боялись, что немцы, как в Первую мировую, пустят в ход химическое оружие. Лондонцы с ужасом представляли себе, как облако отравляющего газа накроет город, люди ослепнут и задохнутся. Детям раздавали противогазы с изображением Микки-Мауса. Каждого лондонца обязали носить с собой противогаз. Двух дезертиров приговорили к смерти, их уже вывели из зала суда, чтобы привести приговор в исполнение, но тут возмущенный нарушением правил полицейский заметил, что они забыли взять свои противогазы…

Пожалуй, один только премьер-министр Уинстон Черчилль в те дни вселял в страну уверенность и надежду. Он обещал:

— Мы будем сражаться на побережье! Мы будем сражаться на полях и на улицах наших городов! Мы никогда не сдадимся!

Когда он выступал по радио, все так внимательно вглядывались в громкоговорители, будто могли каким-то чудом разглядеть его лицо. На самом деле большей частью они слышали голос актера Нормана Шелли, которому поручали читать по радио речи, которые Черчилль произносил в палате общин.

Слова премьер-министра наполнили англичан уверенностью. Они не переживали по поводу утраты уже капитулировавших перед Гитлером союзников. Им даже нравилось, что теперь они в одиночку противостоят проклятым немцам.

Великобритания построила океанский флот. Но небольшое население не позволяло сформировать мощные сухопутные силы. Англичане не заблуждались относительно соотношения сил. Но тут и проявился британский стоицизм: они предпочитали не говорить и не думать о плохом.

В тот вечер, когда самолеты вермахта кружили над Лондоном, выбирая цели для бомбардировки, в одном из аристократических домов, где собралось большое общество, к ужину подали шампанское.

— Надо же отметить начало настоящей войны, — объяснила хозяйка дома.

Приглашенный к столу Аристотель Оазис оценил вкус шампанского, предложенного гостям. Но хозяйка не вполне была довольна:

— Я не смогла найти все, чем собиралась вас угостить. В лондонских ресторанах сократился ассортимент пирожных и сыров. Война.

Сосед Оазиса, владелец модного заведения, посетовал:

— Посетители заказывают черной икры в двадцать раз меньше, чем раньше. А в дни, когда объявляется воздушная тревога, вообще предпочитают отсиживаться дома.

Один из гостей рассказал, как недавно, заглянув в любимый ресторан, ужинал практически в полном одиночестве:

— Я заказал фуа-гра, филе морского языка и хорошо зажаренного голубя. Сдобрил это бутылкой белого вина и бокалом старого арманьяка. Но во время ужина бомба упала на другой стороне улицы. Все заволокло дымом… Пришлось уйти, не закончив трапезу. К тому же я не смог поймать такси. Так что пошел домой пешком и на все лады клял войну.

Он сожалел о недоеденном, поскольку предчувствовал скорое оскудение ресторанных меню:

— В лондонском зоопарке опустел огромный аквариум — рыбу съели. Панды, слоны и другие крупные животные эвакуированы. А ядовитых змей и пауков умертвили хлороформом — из соображений безопасности.

Главным гостем на ужине был американский посол Джозеф Кеннеди. Аристотель Оазис смотрел на него во все глаза, хотя и не предполагал тогда, как тесно его судьба окажется переплетенной с судьбой клана Кеннеди.

Он уже многое знал о Джозефе Кеннеди. Американец удачно играл на фондовом рынке. Он умел вкладывать деньги. После Первой мировой войны получил важный пост в судостроительной компании. И быстро покончил с забастовкой рабочих, которые требовали прибавки зарплаты. Его усилия оценил молодой заместитель министра военно-морского флота Франклин Делано Рузвельт. Став президентом, он назначил в 1938 году Джозефа Кеннеди послом в Англии.

Кеннеди-старший вошел в историю как страстный сторонник умиротворения нацистской Германии. Он боялся войны.

Весной 1917 года Соединенные Штаты вступили в Первую мировую. Миллион американцев облачился в военную форму и готовился к отправке в Европу, чтобы сражаться с Германией. Джозеф Кеннеди — в отличие от всех своих приятелей по Гарварду — избежал летом семнадцатого обязательной военной переподготовки. Он не хотел участвовать в войне, хотя подлежал призыву в вооруженные силы. Он обратился к призывной комиссии с письмом: просил разрешить ему исполнять работу, важную для страны в военное время. Комиссия отказала. Но его друзья пустили в ход все связи в Вашингтоне, и он не попал в армию, остался дома. Его жена Роуз не желала сознавать, что вышла замуж за человека, которого многие считали трусом.

Двадцать лет спустя американский посол в Англии Джозеф Кеннеди был готов на все, лишь бы избежать новой войны! В сентябре 1938 года Роуз отдыхала на французской Ривьере. 28 сентября ей позвонил муж и велел немедленно возвращаться на родину.

Вождь Третьего рейха Адольф Гитлер требовал передать Германии населенную немцами и входившую в состав Чехословакии Судетскую область. Угрожал в противном случае объявить войну Праге и получить Судеты силой.

Джозеф Кеннеди физически ощущал, как пламя войны приближается к его сыновьям. Он был охвачен животным страхом за свою семью. Он рассматривал политику — обычно это случается с женщинами — как силу, намеренную ворваться в его личную жизнь. Это было то, в чем обычно мужчины обвиняют женщин: эмоции преобладают над разумом. Он смотрел на лица своих сыновей и думал: почему они должны стать солдатами и погибнуть в этой ненужной Америке войне? Какое американцам дело до чехов и их забот?

Когда были подписаны Мюнхенские соглашения и Гитлер без единого выстрела получил все, что желал, Роуз Кеннеди записала в дневнике: «Все испытали облегчение и счастье». Тогда восхищались британским премьер-министром Невиллом Чемберленом, великим человеком, который отдал Судеты нацистской Германии и, как считалось, тем самым спас Европу от войны.

Когда годом позже война в Европе все равно началась и немецкие самолеты бомбили Лондон, американский посол был уверен, что немцы вот-вот высадятся в Англии. Он не считал, что это его война, и не собирался умирать за чужое дело. Но другие американцы, которые находились в Англии, и сами британцы, защищавшие свою родину, называли его трусом…

Во время ужина отставной британский генерал, не отказывавший себе в шампанском, громко заметил:

— Главное, что нас отличает, — это терпение и стоицизм. Возможно, вас удивит мое замечание, но меня восхищают наши проститутки. Во время авианалета, в то время как все бегут в поисках бомбоубежища, они преспокойно вышагивают по лондонским мостовым в ожидании клиента.

Сосед предложил Оазису сигару:

— Здесь вы можете это себе позволить. А на нашей улице одного джентльмена бдительные соседи обвинили в том, что он своей сигарой подает сигналы врагу. Написали в полицию: «Специально попыхивает так, чтобы сигара ярко вспыхивала, и всякий раз направляет сигару прямо в небо».

Сосед слева, совсем молодой человек, поинтересовался у Оазиса:

— Чем вы зарабатываете себе на жизнь, сэр?

Он говорил с заметным акцентом. Оазис в свою очередь спросил:

— Откуда вы?

— Из Советского Союза, — ответил молодой человек и протянул ему визитную карточку. — Я Григорий Игнатенко, дипломат.

— И как вам тут, под непрерывными бомбежками? — сочувственно спросил Оазис.

— Днем стараемся работать нормально. И в общем удается. Вечерами спускаемся в подвал под нашим зданием и, если налет не очень сильный, продолжаем работать там. Если же налет слишком интенсивен, идем в городское убежище. Кто может заснуть — спит. После отбоя воздушной тревоги возвращаемся домой и досыпаем оставшуюся часть ночи, раздевшись, в своих постелях…

Игнатенко улыбнулся:

— Так чем вы занимаетесь?

— У меня есть несколько танкеров, — сказал Оазис. — Перевожу нефть.

Советский дипломат заботливо положил его визитную карточку во внутренний карман пиджака.

— Я слышал, вы направляетесь в Америку. Меня тоже переводят в Вашингтон. Приходите в наше посольство.

Я оставлю вам мой новый номер… Моя страна добывает много нефти. Раз война, значит, растет спрос на нефть. Почему бы нам не сотрудничать?

Накануне войны Аристотель Оазис предусмотрительно вложил все деньги в покупку нефтеналивных судов. Потребление нефти стремительно росло. Но подводные лодки топили суда воюющих держав. Поэтому перед судовладельцами из нейтральных стран открылась возможность хорошо заработать. Только надо было уцелеть самому.

1 июля 1940 года Оазис сел на лайнер, которому предстояло пересечь Атлантику. Он хотел как можно скорее покинуть Европу. Смертельно боялся, что судно будет потоплено немецкой подводной лодкой. Но судьба его хранила. Он благополучно пересек океан.

Написал своей подруге:

«Все мои труды двух десятилетий могут пойти прахом, все жертвы могут оказаться напрасными. У многих в моем положении опустились бы руки, и самоубийство кажется логичным выходом. Десять дней и ночей я спал, не раздеваясь. Ночью я располагался на диване в курительной комнате, чтобы успеть выскочить на палубу первым, если нас торпедируют».

Оказавшись в Вашингтоне, Аристотель Оазис вытащил из бумажника визитную карточку советского дипломата и набрал телефонный номер. В посольстве ответил голос с сильным славянским акцентом. Оазис попросил соединить его с господином Игнатенко.

Прием у Сталина

Весной 1939 года ученого секретаря Института экономики Академии наук СССР Андрея Андреевича Громыко вызвали в комиссию ЦК партии, которая набирала кадры для наркомата иностранных дел. Вакансий образовалось много. Прежних сотрудников или посадили, или уволили. Комиссии понравилось, что молодой экономист Громыко — партийный человек, из провинции, можно сказать, от сохи, а читает по-английски. Знание иностранного языка было еще редкостью.

В наркомате его оформили ответственным референтом — это примерно равняется нынешнему рангу советника. Но уже через несколько дней поставили заведовать американским отделом. Высокое назначение его нисколько не смутило. Отдел США не был ведущим, как сейчас. Главными считались европейские подразделения.

Громыко несказанно повезло. Репрессии расчистили ему стартовую площадку. Через несколько месяцев его вызвали к Сталину, что было фантастической редкостью. Даже среди полпредов лишь немногие имели счастье лицезреть генерального секретаря. В кабинете вождя присутствовал недавно назначенный наркомом иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. Он, собственно, и устроил смотрины — показывал Сталину понравившегося ему новичка.

— Товарищ Громыко, имеется в виду послать вас на работу в наше полпредство в Америке в качестве советника, — порадовал молодого дипломата Сталин. — В каких вы отношениях с английским языком?

— Веду с ним борьбу и, кажется, постепенно одолеваю, — осторожно доложил будущий министр, — хотя процесс изучения сложный, особенно когда отсутствует необходимая разговорная практика.

Вождь дал ему ценный совет:

— Когда приедете в Америку, почему бы вам временами не захаживать в американские церкви, соборы и не слушать проповеди церковных пастырей? Они ведь говорят четко на английском языке. И дикция у них хорошая. Недаром русские революционеры, находясь за рубежом, прибегали к такому методу совершенствования знаний иностранного языка.

В октябре 1939 года Громыко отправился в Вашингтон. Много позже Молотов рассказывал:

— Я Громыко поставил — очень молодой и неопытный дипломат, но честный. Мы знали, что этот не подведет.

В один из дней, слушая по радио последние новости, Андрей Андреевич узнал, что Джозеф Кеннеди покинул дипломатическую службу.

Президент Франклин Делано Рузвельт долго не хотел ссориться со своим послом в Лондоне, который оставался влиятельной фигурой в американском обществе. Президент боролся за переизбрание и нуждался в поддержке всех и каждого, кто мог быть на его стороне. Но Джозеф Кеннеди перебрал. Он говорил журналистам:

— Я буду делать все, чтобы наша страна не вовлеклась в войну.

Кеннеди настаивал на том, что демократии и диктатуры должны жить в едином мире, нравится это кому-то или нет.

Голливудским магнатам он внушал:

— Англия уже потерпела поражение. Перестаньте делать фильмы, которые оскорбляют диктаторов.

Иначе говоря, не трогайте Адольфа Гитлера и Бенито Муссолини. Не раздражайте сильных мира сего… Президент вызвал посла в Белый дом. Неприятный разговор продолжался десять минут. После чего президент попросил Кеннеди уйти.

Элеонора Рузвельт нашла мужа в бешенстве:

— Я не желаю видеть этого сукиного сына! Возьми у него заявление об отставке и выпроводи из Белого дома.

Политическая карьера Джозефа Кеннеди завершилась. Теперь он будет ждать, когда успех придет к его детям…

Летом в Вашингтоне жарко. В выходной день советские дипломаты устремлялись к воде. Громыко не раздевался и на пляже. Скидывал пиджак, но сидел в брюках и рубашке с галстуком. Боялся американских журналистов: останешься в одних трусах — мигом сфотографируют и выставят в смешном свете.

Однажды на пляже семья Громыко — Андрей Андреевич, его жена Лидия Дмитриевна и сын Анатолий — обратили внимание на компанию спортивных молодых людей. Один из советских дипломатов — Валентин Михайлович Рожков пояснил:

— Между прочим, это дети Джозефа Кеннеди, который только что перестал быть послом в Лондоне.

Лидия Дмитриевна наставительно заметила сыну:

— Посмотри, какие крепкие ребята. Заниматься спортом — полезно. Я тебе об этом каждый день говорю.

Когда Анатолий, послушавшись матери, пошел плавать, Рожков слегка улыбнулся:

— Я несколько раз встречал детей Джозефа Кеннеди. Старший, которого назвали в честь отца, крепкий парень. А средний из сыновей, Джон Кеннеди, болезненный юноша.

Здоровье Джона Кеннеди с детства вызывало тревогу. Он был из тех детей, к которым липнет всякая зараза. Он будил мать по ночам своим плачем. Часто простужался, подхватывал то грипп, то скарлатину.

Роберт Кеннеди считал, что внутри старшего брата сидит какая-то зараза:

— Если комар укусит Джека, то и комар сдохнет.

Однажды одноклассников предупредили, что Джек умирает и им надо молиться за него. Но он выкарабкался.

Он постоянно принимал лекарства, лежал в клиниках. При этом его учили не обращать внимания на собственное нездоровье. Жаловаться в принципе не разрешалось.

Отец внушал детям:

— У нас не плачут. Нам неудачники не нужны. В нашей семье мы хотим видеть только победителей.

— Нас учили не сдаваться, — рассказывал самый младший из братьев Эдвард Кеннеди, — что бы ни случилось, держаться до последнего — сколько хватит сил, воли и надежды.

Джек так много времени проводил в постели, что пристрастился к чтению. Единственный в семье. Он стал ироничным, мог посмеяться и над собой. Писал из больницы: «Вчера мне удалось заглянуть в мою историю болезни, и я понял, что врачи мысленно уже снимают с меня мерку для гроба».

— Джек любил верховую езду, — вспоминал Эдвард Кеннеди, — но по возвращении у него случались приступы астмы, из чего он сделал вывод, что у него аллергия на лошадей.

И что же?

Он продолжал кататься, не позволяя недугу взять над собой верх.

И так всю жизнь. До самой смерти.

Медаль лейтенанта Кеннеди

Когда в декабре 1941 года японские торпедоносцы атаковали американский флот в Пёрл-Харборе и началась война на Тихом океане, Джозеф Кеннеди-младший, старший сын недавнего американского посла в Лондоне, оставил Гарвардскую юридическую школу, чтобы стать военным летчиком и защищать родину.

Джон Кеннеди хотел последовать его примеру. Но не прошел медицинскую комиссию. У него диагностировали язву двенадцатиперстной кишки, колит, воспаление толстой кишки. Постоянные боли в спине означали, что ему не место на военной службе. Но отец по-дружески обратился к адмиралу Алану Кирку, который прежде служил у него в посольстве в Лондоне военно-морским атташе, и флотские кадровики закрыли глаза на заключение комиссии. Удовлетворились справкой, выданной домашним врачом. Джона взяли в военно-морскую разведку.

В Вашингтоне его сестра Кэтлин познакомила брата с двадцативосьмилетней журналисткой Ингой Арвад, красивой блондинкой родом из Дании. Когда она работала в нацистском Берлине, то пустила в ход все свое обаяние и получила интервью у Адольфа Гитлера, а также у второго человека в рейхе Германа Геринга и министра пропаганды Йозефа Геббельса. На Олимпийских играх 1936 года ее сфотографировали вместе с Гитлером.

В Вашингтоне у нее было море поклонников. Но Ингу поразил юный Кеннеди. Она знала толк в мужчинах и разглядела в нем амбиции и таланты, которые он искусно маскировал иронической улыбкой. А его восхитила яркая, умная, опытная женщина, искушенная и европейски изощренная. Обычно его страсть угасала, едва он удовлетворял желание. С ней он не хотел расставаться.

— С тобой мне не надо притворяться и что-то изображать из себя, — признался он Инге Арвад. — Ты меня слишком хорошо чувствуешь.

Роман разрушила война. После нападения японцев на американский флот в Пёрл-Харборе, как это всегда бывает, началась охота на шпионов. Иностранцы попали под подозрение. Пошли разговоры о том, что приехавшая из нацистской Германии Инга Арвад работает на Берлин. Военноморская разведка всерьез проверяла, не использует ли она свою яхту «Южный крест» для того, чтобы заправлять немецкие подводные лодки, которые дежурят у американских берегов. Агенты Федерального бюро расследований, занимавшиеся контрразведкой, прослушивали ее телефонные разговоры.

Под подозрение попал и ее любовник — молодой флотский офицер Джон Кеннеди. Тут уж вмешался его отец. В разговоры о шпионстве Инги он не верил. Но исходил из того, что датская журналистка — в любом случае не пара его сыну. Она старше. Дважды была замужем. Не знает, что такое супружеская верность.

Старший Кеннеди обратился к военно-морскому министру Джеймсу Форрестолу. На следующий день лейтенант Джон Кеннеди получил предписание о переводе из Вашингтона на военно-морскую базу в Чарлстоун, штат Южная Каролина.

А он не желал расставаться с любимой женщиной! Они провели выходные в гостинице, где в номере № 123 Инга зарегистрировалась под чужим именем. За парочкой следили и ФБР, и военно-морская разведка. В гостиничном номере установили подслушивающие устройства. Отвечавший за операцию специальный агент ФБР учился с Кеннеди в Гарварде. Вернувшись домой, он признался жене:

— Знаешь, кого я сегодня подслушивал? Джона Фицджералда Кеннеди!

Джек был по-настоящему влюблен. Возможно, в первый и последний раз в жизни. Но Инга рассталась с ним. Для нее роман с молодым человеком не имел перспективы. Эта история сильно на него подействовала. Больше ни одна женщина не завоюет его сердце. Им будет принадлежать его тело, но не душа. И ни с одной он не будет откровенен.

Инга Арвад не была шпионкой. В марте 1945 года Федеральное бюро расследований прекратило ее дело. В последний раз они с Кеннеди встретились в ноябре 1946 года в Нью-Йорке. Через три месяца она вышла замуж за бывшего актера Тима Маккоя и уехала с ним в штат Аризона. Через шесть месяцев родила сына. Спустя двадцать лет мать призналась ему:

— Я была беременна, когда выходила замуж за Тима Маккоя. И я не знаю, кто твой отец — он или Джон Кеннеди. Действительно не знаю.

Боли в спине заставили Джона Кеннеди лечь в клинику. Ему рекомендовали операцию на позвоночнике. Он отказался и был отправлен на Тихий океан. 29 сентября 1942 года он написал благодарственное письмо другу семьи — драматургу Клэр Бут Люс. Она прислала ему счастливую монетку, принадлежавшую ее матери. Он ответил: «Удача — товар, который нынче пользуется большим спросом». Удача ему понадобится.

Лейтенант Кеннеди получил под командование торпедный катер РТ-109.

Ночью 2 августа 1943 года японский эсминец «Амагири» направлялся на Соломоновы острова, чтобы доставить туда пополнение. В темноте эсминец протаранил американский торпедный катер, практически разрезав его пополам. На другом патрульном катере, увидев, что произошло, решили, что РТ-109 конец и его экипаж пошел ко дну.

Машинное отделение развалилось, топливо разлилось и вспыхнуло. Двое моряков погибли. Нескольких смыло за борт. Командир катера вновь и вновь нырял, чтобы их спасти. Он наглотался разлившегося по поверхности ядовитого топлива, но троих вытащил. Двенадцать часов моряки держались за разрушенный корпус, пока командир не принял решение покинуть катер. Оставшиеся в живых проплыли четыре мили до ближайшего кораллового атолла. Командир катера плыл, зажав в зубах нейлоновый шнур, и тащил за собой плот с тяжело раненным мотористом.

Джозефу Кеннеди сообщили, что его сын пропал без вести. Но он, крепкий орешек, ни слова не сказал жене. Через несколько дней флотское командование пришло к выводу, что экипаж катера точно погиб. Военно-морской священник отслужил панихиду…

На атолле Науро не было пресной воды. Командир катера поплыл к другому островку. Там он обнаружил кокосовые орехи и брошенный транспортный корабль. Нашлись канистры с питьевой водой, аптечка и консервы. Что смог, он прихватил с собой и поплыл назад. И проделывал это несколько раз, чтобы поддержать своих моряков.

9 августа его заметили полинезийцы, ловившие рыбу. Они отвезли на остров, занятый войсками союзников, скорлупу кокосового ореха, на которой командир катера нацарапал: «Науро. Одиннадцать живы. Кеннеди».

Моряки были спасены.

Кеннеди отправили в госпиталь. Его ждала операция на позвоночнике. Почти через год он получил медаль за мужество. В наградном листе лейтенанта Джона Фицджералда Кеннеди записано: «Действовал в соответствии с лучшими флотскими традициями ответственности и заботы о людях».

О подвиге молодого офицера написали в газетах, и Джон Кеннеди стал известен всей стране. 1 марта 1945 года его демобилизовали, признав негодным к несению военной службы вследствие «травмы, полученной во время выполнения боевого задания».

Прием у Громыко

Прием в советском посольстве в Вашингтоне был в полном разгаре. На большом экране демонстрировали советскую военную хронику. Посол Громыко и военный атташе подошли к группе американских военных. Те угощались армянским коньяком.

— Господа, надеюсь, я не заставил вас ждать слишком долго? — осведомился Андрей Андреевич.

— Ожидание было приятным, — ответил старший из гостей, поставив на столик пустой бокал. — Что вы нам скажете, господин посол? Что ответила Москва? Может, ответ таков, что и нет смысла занимать ваше время?

— Господа, — начал Громыко, не обращая внимания на задиристый тон генерала, — нам с военным атташе поручено сообщить вам, что Ставка Верховного Главнокомандования Красной армии откликнулась на вашу просьбу. Верные своему союзническому долгу, части Красной армии начнут наступление через десять часов. Из-за разницы во времени вы здесь будете спать, когда наши бойцы атакуют немцев, чтобы помочь попавшим в беду американским солдатам.

— Господин посол, лучшей новости и представить себе невозможно! — произнес старший из американских генералов.

Советский военный атташе предложил:

— Пройдемте ко мне, господа, и я посвящу вас в детали, чтобы мы могли координировать наши действия.

Старший из американских военных крепко пожал руку Громыко и последовал за военным атташе. Второй поступил так же. Третий, адмирал, задержал руку Громыко в своей:

— Мы благодарны за решение вашего командования начать наступление и помочь нашим частям, попавшим в беду. Мы понимаем, что такое фронтовое братство. Младший сын моих близких друзей сражался на Тихом океане. Его катер японцы пустили ко дну. Но его спасли. Кстати, вы наверняка знаете его отца, Джозефа Кеннеди. Он ваш коллега, служил послом в Лондоне…

К Громыко подошел помощник — Валентин Михайлович Рожков, молодой человек с шапкой вьющихся темно-русых волос:

— Андрей Андреевич, государственный секретарь уходит. Сказать, чтобы в зал принесли еще икры и шампанского?

— Побережем запасы. Не тот случай. Я его провожу.

Государственный секретарь Соединенных Штатов куртуазно поцеловал руку жене советского посла.

— Ваша кухня, как всегда, выше всяких похвал. Но, к сожалению, я должен вернуться к делам. Военное время. Мы обязаны находиться на боевом посту.

Он повернулся к Громыко:

— Не оставляйте ваших гостей.

Посол настоял:

— Я провожу вас. Мы дорожим вашим обществом.

Спускаясь по лестнице, государственный секретарь сказал:

— Я хочу передать вам слова президента Рузвельта. Передайте их в Москву. Красная армия получит все, что вам необходимо. План поставок по ленд-лизу и впредь будет выполняться неукоснительно. Но!..

Он поднял указательный палец.

— Забудьте идею с принятием в Организацию Объединенных Наций, которую мы сейчас создаем, всех ваших республик. Поверьте, это неисполнимо. Нас никто не поймет. Не ставьте под угрозу наше сотрудничество в борьбе с общим врагом. Сейчас, когда мы с двух сторон атакуем Гитлера, зачем ставить заведомо разъединяющие нас вопросы?

Проводив государственного секретаря, Громыко пошел в сторону своей квартиры. Подошел к лифту, но не смог в него сесть. Сотрудники посольства — все в мыле — таскали огромные чемоданы.

— Что тут происходит? — недовольно поинтересовался Громыко.

— Это багаж Андрея Януарьевича, — почтительно произнес человек с двумя чемоданами.

— Где посол? — В коридоре появился первый заместитель наркома иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский, как обычно чем-то недовольный.

Он начал с выговора:

— Почему я должен вас искать?

— Я на своем рабочем месте, — хладнокровно ответил Громыко.

— Я хотел побеседовать с госсекретарем, — бросил Вышинский.

— Он уже ушел.

— Как так? — разозлился Вышинский. — Почему вы его не задержали?

— Вы ни словом не обмолвились о намерении говорить с госсекретарем сегодня.

— Сами должны были догадаться!

Вышинский повернулся к помощникам и прошипел:

— Что вы так долго возитесь? Отправляйте вещи!

Те испуганно исчезли.

Вышинский сказал Громыко:

— Получите сегодня шифровку из Москвы. От хозяина. Приказано добиваться, чтобы в состав Организации Объединенных Наций, которая сейчас образуется, вошли все наши республики. Зарубите себе на носу: от этого зависит ваша карьера. Не справитесь — пришлем на ваше место другого человека.

Поднявшись к себе в квартиру, Андрей Андреевич озабоченно спросил жену:

— Как Эмилия?

— Температура высокая.

— Бедный ребенок, — огорчился посол. — Врача вызвали?

— Будет с минуты на минуту.

— Я должен идти, — извиняющимся голосом сказал посол.

Лидия Дмитриевна взяла Громыко за руку:

— Что случилось? Он орал на весь коридор. У тебя неприятности?

— У меня задание, которое невозможно исполнить.

Андрей Андреевич вернулся в зал, где продолжался прием. Советник посольства Игнатенко подвел к нему молодого Аристотеля Оазиса.

— Андрей Андреевич, хочу вам представить нашего нового гостя… Видный судовладелец и наш будущий деловой партнер…

Штат резидентуры внешней разведки в Вашингтоне был сравнительно небольшим. Резидент Степан Захарович Апресян, кадровый чекист, производил на посла странное впечатление. Потом Громыко объяснили, что старшего брата резидента, тоже чекиста, в разгар большого террора расстреляли. И Степана Апресяна арестовали, а через год столь же внезапно отпустили и командировали в Вашингтон.

Но расстрел брата и год за решеткой оставили тяжкий след на его психике. Перед каждой встречей с американцами он дико нервничал и не мог скрыть этого от своих подчиненных. Послу намекали, что резидента скоро отзовут и его место займет молодой Игнатенко. Поэтому Андрей Андреевич внимательно относился к его словам.

Кабинет Громыко

Следующее утро началось с совещания в кабинете посла.

— История вопроса такова, — докладывал политический советник. — В январе 1944 года на пленуме ЦК союзным республикам предоставили полномочия в области внешних сношений. В феврале поменяли конституцию. Республики получили право вступать в отношения с другими государствами, заключать с ними соглашения и даже обмениваться посольствами и консульствами.

— На совещании с американскими и британскими дипломатами, — кивнул посол, — я заявил, что в Организацию Объединенных Наций обязательно должны войти все союзные республики.

Советник продолжал:

— Американский президент в личном письме товарищу Сталину ответил, что в таком случае надо принять в ООН и все сорок восемь американских штатов… Товарищ Сталин написал Рузвельту, что для Советского Союза это принципиально важный вопрос, и напомнил, что, скажем, Украина и Белоруссия по количеству населения и по политическому значению превосходят некоторые государства.

Советник-посланник мрачно заметил:

— Из разговоров в государственном департаменте следует, что американцы считают наше предложение неудачной шуткой.

Громыко посмотрел на него:

— Сомневаетесь, что мы сможем добиться нужного результата?

— Все против, так что принять решение способен только сам Рузвельт.

Игнатенко добавил:

— Но кто-то должен ему посоветовать это сделать. Те, кому он доверяет. Его личные друзья. Даже не помощники. А именно друзья!

— Надо обратиться к жене президента, — раздумчиво произнес Громыко. — Где сейчас находится Элеонора Рузвельт?

В коридоре секретарь партийной организации посольства Новиков остановил Валентина Рожкова, помощника Громыко:

— Я, может, еще не знаю местных правил… Но почему посла отправили на какую-то встречу одного?

— Он нам не докладывает, куда направляется, — объяснил Рожков. — Он посол.

— Поинтересуйтесь! — наставительно сказал Новиков.

— Не положено, — кратко ответил Рожков.

— Я как партийный работник знаю: нет для советского человека такой формулы — не положено. А вдруг он в беду попадет? Провокацию устроят, и все…

— Ну хорошо. — Помощник посла не знал, как ему поступить. — Андрей Андреевич на встрече с женой президента. Но это должно оставаться тайной. Беседа на крайне деликатную тему.

— А, ну тогда понятно, — озабоченно произнес Новиков и ушел.

В Белом доме у Элеоноры Рузвельт

Советскому послу устроили встречу с женой президента Рузвельта.

— Наши общественные организации хотели бы организовать в Вашингтоне выставку. Необычную. Лишь поэтому я и рискую попросить вас о помощи.

Громыко разложил на столе большие фотографии — снимки мертвых детей.

— Это дети, убитые немцами на советской территории.

— Боже мой, — сказала потрясенная Элеонора Рузвельт, — конечно же я помогу организовать эту выставку. Все должны увидеть, какие немцы преступники.

В детстве она была стеснительным и одиноким ребенком. В политической жизни расцвела. Она ездила по стране, беседовала с людьми, не боялась проблем. Врагов встречала с открытым забралом. Элеонора училась летать, хотела стать пилотом. Она была смелой женщиной. Отказалась от охраны, которую обеспечивала секретная служба.

Рузвельт не сердился на жену за резкость ее высказываний, потому что знал, что чаще всего она оказывалась права, и редко пытался ее остановить. Однажды сказал ей:

— Америка — свободная страна. Говори, что думаешь. Я всегда вывернусь. Весь мир знает, что я не в состоянии тебя контролировать.

Будучи первой леди, она старалась сама зарабатывать на жизнь. Вела колонку в газетах. Читала лекции. Выступала по радио. Довольная, писала подруге: «Я зарабатываю столько же, сколько Франклин». Элеонор сама оплачивала свои счета. Одевалась с достоинством, носила только американское. В отличие от модниц не заказывала туалеты за границей.

Она разглядывала принесенные Громыко снимки, и слезы выступили у нее на глазах:

— Где все это происходит?

— На Украине, — объяснил Андрей Андреевич, — это советская республика, которая по численности населения и по размерам больше многих европейских государств. Часть Украины была оккупирована немецкими войсками и разграблена.

— Почему я об этом ничего не знала?

— У украинцев не было возможности рассказать о себе. Сейчас создается Организация Объединенных Наций. И мы хотим, чтобы Украина получила право вступить в нее. Но не встречаем понимания.

Кто такой конгрессмен Фрэнсис?

Помощник посла Валентин Рожков появился в двери:

— В приемной главный редактор газеты «Дейли ньюс».

Громыко задумчиво посмотрел на него:

— Опять станет задавать каверзные вопросы?

— Нет, сегодня он в отличном настроении, — улыбнулся помощник посла.

Экспансивный редактор тряс послу руку:

— Я хочу сердечно поблагодарить вас за помощь! Наши корреспонденты прислали первый репортаж из расположения частей Красной армии.

— Будем читать, — осторожно откликнулся Громыко.

— А у меня еще одна просьба. Я хочу взять интервью у маршала Сталина.

— Товарищ Сталин — верховный главнокомандующий воюющей армии и глава государства. Он очень занят.

— Но иногда же он дает интервью!

— Редко.

— Позвольте напомнить вам, что я редактирую главную газету страны, к нам прислушивается вся Америка и даже президент Рузвельт.

— Даже президент? — Громыко позволил себе легкое сомнение.

— Мою газету он читает первой! — уверенно ответил редактор. — И воспринимает наши оценки и советы!

— Я работаю здесь не первый год. Нет ощущения, что президент Рузвельт нуждается в чьих-то советах, — мягко заметил советский посол.

— А вот и нуждается, — ухмыльнулся главный редактор. — Он прислушивается к жене, к адмиралу Джонсу и к конгрессмену Фрэнсису, чья племянница теперь работает в Белом доме. И к моей газете.

— Ну что же, — сдался Громыко, — обратитесь с официальной просьбой к товарищу Сталину об интервью. А я перешлю ее в Москву, сопроводив своими благожелательными комментариями.

Когда редактор ушел, Громыко вызвал Игнатенко:

— Вам что-нибудь известно о конгрессмене Фрэнсисе? Что он за человек? Какие у него взгляды?

Из кабинета Андрей Андреевич перешел в свою служебную квартиру. Сказал жене:

— Одевайся! Мы едем в оперу!

— Что случилось? — удивилась она. — Я уж и не помню, когда мы в последний раз были в опере.

— Я внезапно ощутил любовь к оперному искусству, — признался Громыко.

Настроение у него было превосходное.

Они оказались в одной ложе с пожилой парой: это были конгрессмен Фрэнсис и его жена.

— Господин посол! — приветствовал он Громыко. — Могу ли я осведомиться, как дела на фронте?

— Сейчас идут бои за освобождение Белоруссии.

— А вы знаете, что родители моей жены из Витебска?

— Неужели! — поразился Громыко. — Так мы с вашей супругой земляки. Мы с женой тоже из Белоруссии.

— Говорят, Белоруссия сильно разрушена.

— Разрушено очень многое, — подтвердил Громыко. — И сейчас в Москве задумались о том, как ее восстанавливать.

— Чем помочь? — поинтересовался Фрэнсис. — Я спрашиваю искренне. Я-то родом из Греции. Греки и русские всегда помогали друг другу. Тем более что мой соотечественник Аристотель Оазис попросил вам всячески содействовать. А его слово для меня важно, он, знаете ли, становится важной фигурой.

— Белоруссия нуждается очень во многом. Но у нее нет возможности сказать о себе. Сейчас создается ООН. И мы считаем, что Белоруссия, которая пережила столь многое, должна быть принята в состав Объединенных Наций, чтобы после разгрома Германии участвовать в сохранении мира.

— Это справедливо, — согласился Фрэнсис. — Я скажу об этом президенту. Мы с ним вместе часто обедаем… У жены остались родственники в Белоруссии. Как вы думаете, они живы?..

— Если вы назовете мне имена и адреса, попытаюсь узнать.

Москва. Наркомат иностранных дел. Кабинет наркома

Вышинский зашел к наркому иностранных дел Молотову и положил на стол шифровку от Громыко.

— Вот видите, Вячеслав Михайлович! — торжествующе произнес он. — Я предупреждал, что столь ответственная миссия Громыке не по плечу! В тот момент, когда следует сконцентрироваться на главном направлении, он болтает с американскими журналистами и просит, чтобы товарищ Сталин дал интервью какой-то газете. Будто у товарища Сталина нет других дел!

— У вас есть конкретные предложения? — хмуро поинтересовался нарком.

— Конечно, я сам мог бы заняться этим делом…

Вышинский сделал паузу, ожидая реакции Молотова, но не дождался.

— Громыко доложил вам о беседе с женой Рузвельта? — спросил Андрей Януарьевич.

— Нет.

— И мне не счел нужным доложить. Что это означает? Недисциплинированность? Или поддержание каких-то сомнительных контактов без ведома руководства? Он себя там удельным князем ощущает. Или в свои игры играет, недостойные советского дипломата.

— А вы запросите Громыко, — посоветовал Молотов, — пусть все объяснит.

— Надо дать Громыке в помощь надежного работника. В посольстве в Вашингтоне есть вакансия советника.

— Кого рекомендуете?

— Новикова. Он все-таки раньше работал в ЦК партии.

Вашингтон. Советское посольство. Кабинет посла

На совещании Громыко обратился к Новикову:

— Вы заметили необычный тон сегодняшних редакционных статей американской прессы?

— Я их еще не читал, — ответил Новиков.

— Ас чего же вы начинаете утро? — поинтересовался посол.

— Утром я читаю «Правду», — гордо ответил Новиков.

— А вы знаете английский, товарищ Новиков? — спохватился посол.

— Не знаю.

— Начинайте учить, — посоветовал Громыко.

В кабинет посла вошел шифровальщик:

— Срочная телеграмма!

Шифровальщик прочитал: «Напоминаю, что вам не рекомендуется проводить встречи, не санкционированные Москвой, которые могут быть неверно истолкованы в стране пребывания».

Громыко поднял голову:

— Кто подписал?

— Товарищ Вышинский.

Вашингтон. Квартира посла

Вечером Громыко сказал жене:

— Сегодня открытие картинной галереи. Там будет Элеонора Рузвельт. Но ты поедешь одна.

— Я не хочу без тебя. Что мне там делать одной?

— На тебя возлагается важная дипломатическая миссия. — Губы Громыко изогнулись в улыбке. — Ты подойдешь поздороваться и передашь ей этот пакет с фотографиями. Объяснишь: это новые снимки для выставки о детях — жертвах войны. И не беспокойся — с тобой поедет хороший переводчик.

— Наверное, я не должна задавать тебе этот вопрос. Но почему ты обратился именно к Элеоноре Рузвельт?

— Элеоноре было всего восемь лет, когда умерла ее мать, и десять, когда скончался ее отец. Он спился. Ранняя смерть родителей, собственное одиночество воспитали в ней умение сочувствовать и сопереживать. Она готова помочь тем, кто попал в беду, кто нуждается в помощи и поддержке…

Вернувшись, Лидия Дмитриевна вошла в кабинет мужа:

— Все произошло так, как ты говорил. Элеонора Рузвельт сама подошла ко мне. Просила передать тебе, что она беседовала с президентом. И нашла у него полное понимание.

— Спасибо тебе. — Громыко поцеловал жену. — Думаю, это был решающий разговор.

Кабинет советника Новикова

Один из сотрудников посольства зашел к советнику Новикову, информировал:

— Жена Громыко передала жене Рузвельта какой-то пакет.

— А что та сказала?

— Что говорила с мужем и нашла у него понимание…

— Что это за секретные переговоры наш посол устроил с американским президентом? — недовольно заметил Новиков. — Никого не поставив в известность.

— Личные дела устраивает? — подхватил молодой дипломат. — Не собирается ли он…

Новиков снисходительно кивнул:

— Спасибо, можете идти… Главное — сохранять бдительность. Обо всем важном докладывайте мне лично.

Кабинет посла

Постучав, в кабинет посла вошел молодой человек с бледным лицом — он редко покидал свою комнату. Это был шифровальщик. В руке он держал папку.

— Срочная телеграмма из Москвы! Я только что расшифровал.

Посол взял папку. Прочитал шифровку. И нажал кнопку вызова:

— Где военный атташе?

В кабинет вошел генерал:

— Слушаю, Андрей Андреевич.

— Если мне не изменяет память, к вам должен зайти адмирал Джонс.

— Так точно. Жду его ровно через час.

— Когда он будет уходить, предупредите меня. Я должен его повидать.

Адмирал быстро спускался по лестнице. Андрей Андреевич поднимался ему навстречу.

— Господин посол!

— Господин адмирал! Как младший сын ваших друзей, о котором вы беспокоились?

— Лейтенант Джек Кеннеди в госпитале. Но прогноз хороший. Главное — он не попал в плен к япошкам и будет сражаться.

— Я искренне рад, господин адмирал. Скажите, а правда, что вы по воскресеньям играете в бридж с президентом Рузвельтом?

— Совершенно верно. Когда-то охотились, но сейчас это развлечение недоступно президенту. Так что играем в бридж. Хотите присоединиться?

— Я неважный игрок, — признался Громыко.

— Вы себя недооцениваете, — откликнулся адмирал.

— В карты, — пояснил посол. — Но мне очень нужно поговорить с президентом в неофициальной обстановке.

Адмирал пристально посмотрел на посла:

— Я понял. Сделаю что смогу.

В воскресенье утром Громыко, как обычно, пришел в свой кабинет.

— Как-то мало людей в посольстве, — недоуменно заметил он.

— Так сегодня воскресенье, — осторожно ответил Рожков.

— Неужели? — искренне поразился посол.

Громыко хотел прикрыть за собой дверь.

— Андрей Андреевич, извините, что напоминаю… Завтра утром в Москве будут ждать шифровку. Когда прислать шифровальщика?

— Я скажу.

Громыко закрыл да собой дверь.

В два часа дня влетел Рожков:

— Только что звонили из Белого дома! Президент ждет вас!.. Но вы ничего не говорили о предстоящей встрече.

— Предупредите шифровальщика, — распорядился Громыко. — Когда я вернусь, он должен быть готов к работе.

Белый дом. Овальный кабинет

В овальном кабинете советский посол застал президента Франклина Рузвельта, вооруженного лупой. Перед ним лежали альбом с марками и каталог.

— Я и не подозревал, что вы такой страстный филателист! — сказал Громыко.

— Только по воскресеньям, — объяснил Рузвельт. — Каждое воскресенье мне присылают из государственного департамента марки, срезанные с поступающей со всего мира почты. А в будние дни я работаю президентом — у меня контракт с американским народом.

Он отодвинул в сторону альбом.

— Верно, у вас очень важное дело, если вы мобилизовали такие важные персоны в Вашингтоне. Элеонора просила вас принять.

Рузвельт нажал кнопку звонка. Появилась секретарь.

— Где первая леди? — осведомился президент.

— Она в тюрьме, — ответила секретарь.

— Меня это не удивляет, — заметил Рузвельт. — Но за что?

— Она в женской тюрьме, — принялась объяснять секретарь, не уловив президентского юмора. — Она же занимается правами заключенных…

Рузвельт отослал секретаря и повернулся к Громыко:

— Я бы предложил вам перекусить, но боюсь, кухня Белого дома вас разочарует.

Громыко знал, что, по мнению Элеоноры Рузвельт, президент страны не вправе тратить слишком много казенных денег на еду. Она составила дешевое меню для обитателей Белого дома: омлет с кетчупом, поджаренный хлеб, картофельное пюре, пудинг с черносливом… Элеонор знала, что в еде ее муж эпикуреец, но не хотела с этим считаться. Полагала, что если Франклину три раза в день готовить яичницу с беконом, он будет вполне доволен.

Посол приступил к делу:

— Господин президент, я родом из Белоруссии. Белорусы пережили то же, что и американские военные моряки в Пёрл-Харборе, на которых ранним утром посыпались бомбы. Но японцы, отбомбившись, улетели. А в Белоруссии на смену немецким самолетам пришли немецкие танки. Немцы оккупировали Белоруссию, как они оккупировали Францию. Но белорусы в отличие от французов не капитулировали. А продолжали сражаться. Одни, отступив, на фронте. Другие ушли в партизанские отряды. На американскую землю вражеские армии не высаживались. Американцы не знают, что это такое.

— Господин посол, я глубоко сочувствую вашим соотечественникам. И делаю все, чтобы им помочь. Но невозможно принять в ООН все ваши республики…

— Господин президент, вы всегда стремитесь найти разумный компромисс. И я хотел бы от себя предложить компромиссную формулу, которая всех устроит. В ООН примут три республики, которые больше всех пострадали в войну, — Белоруссию, Украину и Литву. И я готов отстаивать этот компромисс перед моим руководством в Москве…

— Литву? — переспросил Рузвельт. — О Литве я ничего не знаю. Знаете что… Давайте так. В ООН вступают Белоруссия и Украина. И все!

Громыко смотрел на него молча, глубоко задумавшись.

— Хорошо, господин президент. Будем считать, что договорились.

— Но ваше правительство примет такую договоренность? — уточнил Рузвельт.

Громыко поднялся:

— Я уверен, что сумею убедить наше правительство в том, что это разумный компромисс.

Он пошел к двери.

— Конгрессмен Фрэнсис просил передать вам поклон, — сказал ему вдогонку президент. — Он проявил поразительную осведомленность в делах вашей родной Белоруссии, где он никогда не был. Он ведь не белорус, а грек.

Советское посольство. Кабинет посла

В посольстве Громыко продиктовал шифровку в центр, сообщив о разговоре с президентом Рузвельтом.

— Но, Андрей Андреевич, — неуверенно заметил Рожков, — Москва будет недовольна. Президент дал согласие только на две республики!

— Москва вчера поставила задачу обеспечить вступление в ООН Украины и Белоруссии. Так что мы сегодня неукоснительно исполнили указание центра.

В кабинет посла заглянул Игнатенко. Андрей Андреевич сделал приглашающий жест:

— Я хотел поговорить относительно вашего Аристотеля Оазиса…

Белый дом. Овальный кабинет

К президенту в овальный кабинет стремительно вошел государственный секретарь:

— Господин президент, но мы же с вами говорили о том, что исполнить сталинское требование невозможно! И вдруг я узнаю, что вы дали Громыко согласие!

— Да? — Рузвельт посмотрел на госсекретаря. — Вы же знаете мою манеру вести дела. Левая рука не должна знать, что делает правая.

Госсекретарь поинтересовался:

— Меня вы считаете какой рукой?

— Вы — моя правая рука. Но левую я держу под столом.

— Господин президент, я высоко ценю ваш юмор. Но речь идет о коренных принципах мироустройства! Я считал, что мы с вами единомышленники.

— Не горячитесь. Сталин требовал принять все республики. Я согласился только на две — Украину и Белоруссию.

— Но все равно, господин президент, это принципиальный вопрос, — настаивал госсекретарь. — Украина и Белоруссия — всего лишь части Советского Союза.

Рузвельт посмотрел на госсекретаря:

— Манера Громыко вести переговоры напоминает бормашину в зубоврачебном кабинете. Такая же глубоко проникающая, непрерывная и очень болезненная. Спорить с Громыко — все равно что спорить с бормашиной. Проще согласиться.

Москва. Наркомат иностранных дел. Кабинет наркома

Вышинский стремительно вошел в кабинет Молотова:

— Вячеслав Михайлович, я считаю необходимым…

Молотов остановил его движением руки:

— Минутку. Я хочу, чтобы вы узнали первым. Только что расшифровали сообщение Громыко о встрече с Рузвельтом. Громыко докладывает, что американский президент согласился на вступление Украины и Белоруссии в ООН. Дело сделано!

Молотов, довольный, встал:

— Еду к товарищу Сталину.

Он спохватился на полпути:

— Да, у вас же какое-то срочное дело?

Вышинский решительно качнул головой:

— Вполне терпит до вашего возвращения.

Кабинет Вышинского

Вышинский влетел в свою комнату в полной ажитации. Вытащил листок из папки и стал рвать его на мелкие кусочки.

Помощник заглянул в кабинет первого заместителя наркома:

— Вызывали, Андрей Януарьевич?

— Да вас час не дозовешься! — закричал Вышинский. — Что за работников бог послал! Все обленились! Расслабились! Военное время! Всех надо разогнать!

Он глянул на помощника:

— Что вы тут стоите? Идите и работайте!

Вашингтон. Советское посольство. Кабинет посла

Громыко примерял новый посольский мундир.

— Тебе очень идет, — сказала Лидия Дмитриевна.

Послу полагался мундир с вышитой звездочкой на погонах и металлической золоченой эмблемой — двумя скрещенными пальмовыми ветками.

Постучав, вошел шифровальщик. Извиняющимся тоном объяснил:

— Срочная шифровка из Москвы, Андрей Андреевич. Лично вам!

— Что-то случилось? — озабоченно спросила Лидия Дмитриевна.

Кабинет Игнатенко

Игнатенко набрал номер Аристотеля Оазиса.

Тот лежал в постели с молодой девушкой. Когда зазвонил стоявший на туалетном столике телефон, отвлекся с неудовольствием. Протянул руку и небрежным жестом поднял телефонную трубку.

— Хочу сказать вам спасибо за неоценимую помощь, — произнес Игнатенко.

— Что-то я таких денег не знаю — «спасибо», — буркнул Оазис.

Игнатенко у себя в кабинете снисходительно улыбнулся:

— Очень скоро вы убедитесь в том, что сделали очень надежное капиталовложение.

Встреча в Потсдаме

Летом 1945 года разгромленный Берлин казался мертвым городом. Поэтому руководители стран-победительниц собрались в пригороде столицы, в Потсдаме; он меньше пострадал от авиационных налетов и артиллерийских обстрелов. Здесь Иосиф Сталин, американский президент Гарри Трумэн и премьер-министр Уинстон Черчилль решали, что делать с разгромленной Германией. И сохранять ли ее вообще как самостоятельное и единое государство.

Все, кто приехал на конференцию в Потсдам, конечно же пожелали осмотреть столицу поверженного Третьего рейха. Андрей Андреевич Громыко и его помощник Валентин Рожков тоже постояли возле разрушенной имперской канцелярии.

Рожков вполголоса сказал послу:

— Андрей Андреевич, смотрите — министр Форрестол.

Американский военно-морской министр Джеймс Винсент Форрестол не скрывал своей нелюбви к коммунизму и коммунистам и потому не пользовался популярностью среди работавших в Вашингтоне советских дипломатов.

— Вот что было бы с нами, если бы они победили, — заметил министр Форрестол, проходя мимо.

Форрестол и Громыко слегка поклонились друг другу.

— Видите того молодого человека? — так же тихо произнес Валентин Рожков. — Это молодой Кеннеди.

— Сын Джозефа Кеннеди, недавнего посла в Лондоне и сторонника умиротворения Гитлера? — уточнил Громыко.

— Да, — подтвердил помощник, — Кеннеди-младший отличился в боях на Тихом океане с японцами. Награжден. А теперь его комиссовали, он стал журналистом. Но собирается заняться политикой.

Загорелый, стройный, но очень худой молодой человек, широко улыбаясь, подошел к советским дипломатам.

— Я Джек Кеннеди, — непринужденно представился он. — Могу я попросить об интервью с генералиссимусом Сталиным, раз уж он здесь, в Берлине?

Громыко и бровью не повел. Рожков улыбнулся:

— Руководитель советского государства полностью поглощен важными переговорами. В том числе с вашим президентом.

Кеннеди улыбнулся еще шире.

— Я знаю, что Сталин вчера приезжал к Трумэну. Они познакомились и неплохо поговорили. Мне даже известно, чем наш президент угощал вашего.

Открыв блокнот, который он держал в руке, Кеннеди перечислил:

— Суп со шпинатом, жареная печень, бекон, запеченная свинина, картофель, фасоль, фрукты, пирожные… Ну и аппетит у них… От сигары Сталин отказался, а калифорнийское вино оценил.

Джон Кеннеди закрыл блокнот. Улыбка не сходила с его лица.

— Так как насчет интервью с генералиссимусом?

Громыко участливо поинтересовался:

— Как вы себя чувствуете после той драматической истории у Соломоновых островов?

Часть третья

Нью-Йорк. Машина советского представителя

На конференции в Сан-Франциско в июне 1945 года от имени Советского Союза Андрей Андреевич Громыко подписал Устав ООН. Этот символический акт закрепил за ним место в истории дипломатии.

В апреле 1946 года Громыко утвердили постоянным представителем в ООН и для укрепления его аппаратных позиций одновременно назначили заместителем министра иностранных дел. Эпоха сотрудничества с западными державами заканчивалась, начиналась холодная война. В конце сороковых Громыко больше двадцати раз использовал право вето, данное постоянным членам Совета Безопасности ООН, поэтому его и стали именовать «мистер Нет».

После большого приема на обратном пути в машине Андрей Андреевич делился впечатлениями с женой:

— Заметила, как изменилось лицо государственного секретаря Джорджа Маршалла, когда он меня увидел? Только что он улыбался кому-то, и вдруг глаза похолодели. А ведь когда после высадки войск союзников в Нормандии в сорок четвертом товарищ Сталин наградил его полководческим орденом Суворова, именно я вручил ему награду. И передал слова товарища Сталина: «Я доверяю Джорджу Маршаллу, как самому себе». Представляешь себе! «Я доверяю Джорджу Маршаллу…» Тогда он был генералом, а теперь он государственный секретарь, отвечает за внешнюю политику Соединенных Штатов и терпеть нас не может.

— Тогда мы были друзьями и союзниками, а теперь непонятно кто, — откликнулась Лидия Дмитриевна.

Представительство СССР в ООН. Кабинет Громыко

Прочитав расшифрованное послание из Москвы, Громыко задумался. В кабинет заглянул Валентин Рожков:

— Андрей Андреевич, все собрались.

Громыко занял председательское место в зале заседаний, где расположились все старшие дипломаты представительства СССР в ООН.

— Товарищ Сталин поручил нам ответственное дело, — сказал Громыко. — Заканчивается британский мандат на Палестину. Но… Англичане уходить не намерены. Они хотят создавать там военные базы. Надо заставить англичан уйти. Такая возможность найдена. Наша новая линия — добиваться раздела Палестины на два государства, арабское и еврейское. Это позволит покончить с британским владычеством на Ближнем Востоке. Этот регион должен стать сферой нашего влияния. Если мы добьемся успеха, без нас здесь ничего не будет решаться.

Один из советников заметил:

— Андрей Андреевич, нет ни единого шанса. Расклад такой. Англия — категорически против раздела Палестины и создания двух государств. Соединенные Штаты — скорее против, Франция — ей не до того… Китай проголосует так же, как Англия и Америка… Арабские страны, разумеется, против. Латинская Америка — против… Кто же за?

Он развел руками.

Советник Новиков подытожил:

— Пустые хлопоты.

Громыко не разделял общего пессимизма:

— Сейчас определяется будущее Ближнего Востока. Этот регион со временем будет играть важнейшую роль в жизни всего мира. Там нефть. И не только… Упустим возможность стать ключевым игроком — впредь нас не станут принимать всерьез.

Квартира Громыко

Лидия Дмитриевна ждала мужа, чтобы покормить ужином. Громыко вернулся в свою квартиру поздно.

— Поешь, — предложила она.

— На ночь глядя наедаться вредно.

Лидия Дмитриевна понимающе кивнула:

— Опять невыполнимое задание?

Москва. МИД. Кабинет заместителя министра Деканозова

В Москве в кабинет заместителя министра иностранных дел Владимира Георгиевича Деканозова стремительно вошел его секретарь. Закрыв за собой дверь, сообщил:

— В вашей приемной Максим Максимович Литвинов.

Деканозов, маленького роста бледный блондин с голубыми глазами, скривился и вяло махнул рукой:

— Заводи!

Когда появился Литвинов, который почти десятилетие был министром иностранных дел, Деканозов привстал и небрежно пожал ему руку:

— Поздравляю с семидесятилетием. Присаживайтесь.

Он плюхнулся на свое место за огромным письменным столом.

— Мне поручили сообщить вам, что вы освобождены от работы и переведены на пенсию. Решением Совета министров вам дали персональную пенсию союзного значения.

— Но я писал товарищу Сталину. Просил дать мне какую-то работу. Я не привык бездельничать.

Деканозов со скукой посмотрел на него.

— Да, я знаю. Можем подобрать вам должность в Комитете по делам искусств.

Максим Максимович возмутился:

— Я ничего в этом не понимаю.

Деканозов рассердился:

— Какую же работу вы имели в виду?

— Я четверть века в наркомате иностранных дел!

— Другой работы у меня для вас нет! Отдыхайте, товарищ Литвинов.

Когда дверь за бывшим наркомом иностранных дел закрылась, помощник сочувственно сказал Деканозову:

— Обиделся Максим Максимович.

— Обиделся? — раздраженно повторил Деканозов.

Он даже вскочил с кресла:

— Знаешь, что он в своем кругу брякнул? Что наркоматом руководят три человека — Молотов, Вышинский и Деканозов — и ни один из них не понимает ни Америки, ни Англии. Ну, насчет Вышинского он, конечно, прав… Но сказать, что я не разбираюсь в американских делах!.. Как у него язык не отсох!..

Деканозов вернулся на свое место.

— Ладно. Займемся делами. Товарищ Сталин поручил нам проголосовать за раздел Палестины. Составьте инструкции для Громыко, я подпишу… Такого содержания…

Помощник вооружился блокнотом и ручкой.

— Американцы боятся, что еврейское государство, если оно будет создано, станет коммунистическим и превратится в нашу базу на Ближнем Востоке… Правильно боятся! Так и будет! Поэтому я считаю, что сейчас нам надо осторожно высказываться в пользу создания еврейского государства. Ни в коем случае не проявлять активности… Обманем американцев… Объясните Громыко, чтобы он вел себя тише воды ниже травы.

Нью-Йорк. Представительство СССР при ООН

По лестнице советского постпредства в Нью-Йорке поднимался высокий, элегантно одетый джентльмен с бледножелтым отливом кожи и большой лысиной. Его сопровождал советник постпредства Новиков.

— У вас есть своя армия? — Новиков плохо представлял себе ситуацию на Ближнем Востоке.

— О какой армии вы говорите?

— О еврейской армии!

— Нет, своей армии у нас нет, у нас еще нет государства.

— Как же вы собираетесь отстаивать свою независимость?

— В составе британской армии в войну сражались еврейские подразделения, но командование не позволяет их объединить.

Новиков удивленно спросил гостя:

— Как хорошо вы говорите по-русски! Где учили?

— Русский — язык моего детства. Я же родился в Российской империи.

Он не без удовольствия сказал Новикову:

— А вы знаете, что во время Генуэзской конференции весной двадцать второго года меня даже приняли за Ленина? Мы ведь похожи, верно?

С лица Новикова мгновенно исчезла улыбка. Он отчеканил:

— Товарища Ленина ни с кем нельзя спутать.

Кабинет постпреда Громыко

Помощник Громыко распахнул перед неожиданным гостем дверь. Андрей Андреевич вышел навстречу:

— Прошу, господин Вейцман.

Гость расположился напротив Громыко. Улыбаясь, заметил:

— Еще недавно трудно было себе представить, что советские дипломаты будут принимать главу Всемирной сионистской организации.

— Я знаю вас, господин Вейцман, как химика с мировым именем, — отозвался Громыко. — Но перейдем к делу. Я задам вам прямой вопрос. Какими вы видите отношения между будущим еврейским государством в Палестине и Советским Союзом?

— По географическим, экономическим и политическим причинам установление тесных отношений с Советским Союзом будет первоочередной заботой еврейского государства. Мы рассчитываем на дружбу и взаимопонимание с вашей страной. О дружеских чувствах, которые палестинские евреи питают к русскому народу, и говорить не приходится…

— Что же, — кивнул Громыко, — это я и рассчитывал услышать. Тогда расскажите, какой вам видится нынешняя ситуация.

Вейцман пожаловался:

— Вся беда в том, что англичане категорически против. Они столько лет противятся созданию нашего государства.

— Мы обратили внимание на слова министра иностранных дел Великобритании о том, что палестинским евреям не нужно свое государство, — заметил Громыко. — Но вашему делу мешают не только англичане. Американская администрация, как я вижу, тоже не поддерживает идею раздела Палестины и создание еврейского государства. Белый дом, Пентагон и государственный департамент — все против вас.

Коридор в здании представительства СССР при ООН

Новиков в коридоре постпредства остановил другого советника:

— Товарищ Деканозов дает нам прямое указание — скрывать от американцев наши намерения, вести себя осторожно и аккуратно. Не понимаю Андрея Андреевича! Он идет против указаний товарища Деканозова!

Второй советник не пожелал участвовать в столь опасной дискуссии:

— Начальству виднее. Товарищ Громыко знает, что делает.

И убежал.

— Не уверен, — пробормотал Новиков. — По-моему, это непартийный подход к делу.

Государственный департамент США. Кабинет госсекретаря

Государственный секретарь США Джордж Маршалл внушал главе Всемирной сионистской организации Хаиму Вейцману:

— Для вашей собственной пользы вам следует избегать любого выражения симпатий к России. Подумайте над тем, как Соединенные Штаты и западный мир воспримут особые отношения между вами и Советским Союзом. Неужели вы не понимаете, что русские поддерживают вас с одной целью — торпедировать американскую политику?

Джордж Маршалл грозно предупредил Вейцмана:

— Если на еврейское государство нападут арабские армии, на помощь Соединенных Штатов рассчитывать не следует. Так что я советую вам не спешить с провозглашением своего государства, чтобы не подвергать себя риску быть уничтоженными. Повремените!

Хаим Вейцман с достоинством ответил:

— Господин государственный секретарь, евреи ждали этого момента две тысячи лет. Никто не может обвинить нас в недостатке терпения…

Белый дом. Овальный кабинет

Президент Соединенных Штатов Гарри Трумэн проводил совещание в Белом доме. В овальном кабинете государственный секретарь Маршалл внушал участникам совещания:

— Нельзя ссориться с нефтедобывающими странами. Без них Америка существовать не может. А без еврейского государства американцы уж как-нибудь обойдутся… Ближневосточная нефть важнее всего остального. Задача нашей внешней политики — обеспечить вооруженные силы нефтью. Вы просто не понимаете, что сорок миллионов арабов легко столкнут четыреста тысяч евреев в море. И все. На этом история еврейского государства закончится, не начавшись. Лучше подумайте о нефти — мы должны быть на стороне нефти.

Президент Трумэн с ним не согласился:

— Я намерен признать еврейское государство, если оно будет провозглашено.

Лицо государственного секретаря Джорджа Маршалла побагровело. Глядя президенту в глаза, он сказал:

— Если вы это сделаете, то на выборах я проголосую против вас.

Нью-Йорк. Представительство СССР при ООН. Кабинет Громыко

На совещании в постпредстве Громыко сказал:

— Министр иностранных дел Великобритании объявил о решении передать вопрос о Палестине в Организацию Объединенных Наций. Жест отчаяния. Англичане умывают руки.

Андрей Андреевич позволил себе пошутить:

— Значит, нам надо засучить рукава. Теперь судьба Палестины зависит от двух великих держав — Советского Союза и Соединенных Штатов.

Он продолжил:

— Насколько нам известно, самые влиятельные фигуры в администрации Трумэна категорически возражают против еврейского государства. И президент ничего с ними не может поделать. Как ему пойти против Джорджа Маршалла с его ореолом военного героя! Трумэн может сколько угодно менять чиновников в государственном департаменте, но ссориться накануне выборов с одним из самых популярных в стране людей — немыслимо.

Один из советников добавил:

— Политическое будущее самого Гарри Трумэна рисуется в мрачных тонах. По опросам общественного мнения, он неминуемо проигрывает будущие выборы. Его влияние упало даже в собственной администрации.

Громыко кивнул:

— Словом, ему не до палестинских евреев. Знаете, что это означает?

Он обвел глазами своих помощников.

— Что решающее слово остается за нами. Мы должны ясно заявить свою позицию. И если сделаем это умело, наша позиция и будет принята.

— Арабские страны обидятся, — заметил Новиков.

— Они нас не принимают всерьез. А в их мире ценится только сила. Пусть осознают наше влияние и наши возможности. Вот тогда они захотят с нами дружить.

Новиков настороженно сказал:

— Но на каждый шаг нам нужна санкция Москвы.

— Разумеется, — согласился Громыко. — Где шифровальщик?

Москва. МИД. Кабинет заместителя министра

В Москве заместитель министра Деканозов был крайне раздражен:

— Почему Громыко не исполняет моих указаний? Подготовьте телеграмму о том, что все свои шаги он должен согласовывать со мной. Со мной! А не с Вышинским. При чем здесь Вышинский?.. Давайте быстро шифровку. Я жду.

Нью-Йорк. Вышинский вернулся

Советский представитель в ООН не мог пропустить концерт, на который собралось все высшее общество Нью— Йорка. Оркестр еще играл, когда в ложу, где сидел Громыко, проник запыхавшийся сотрудник посольства. Сказал на ухо:

— Андрей Андреевич, вас срочно просят вернуться.

Громыко очень тихо поинтересовался:

— Что-то случилось?

— Мне не сказали.

Громыко повернулся к жене:

— Нам надо идти.

Когда они спускались по лестнице, Лидия Дмитриевна испуганно спросила:

— Что произошло? Ты не догадываешься?

Громыко покачал головой.

Когда машина въехала в ворота советского представительства, ожидавший его помощник распахнул дверцу:

— Андрей Андреевич, вас очень ждут наверху.

Лидия Дмитриевна была недовольна:

— Андрюша, ты еще не ужинал.

— Сейчас вернусь, — обещал Громыко. — Не отдавай никому мой ужин.

Пока они поднимались, Валентин Рожков объяснил послу ситуацию:

— Товарищ Вышинский вернулся!

Громыко посмотрел на него с удивлением.

— Пилот самолета, на котором он вылетел из Нью-Йорка, сразу после взлета обнаружил неполадку. Самолет совершил вынужденную посадку. Первый заместитель министра приехал сюда.

Помощник с каменным выражением лица предупредил Андрея Андреевича:

— У товарища Вышинского плохое настроение…

В зале для совещаний спешно собрались все старшие дипломаты. На председательском месте, которое обычно занимал Громыко, расположился Вышинский.

— Наконец-то вы пожаловали! — голос Вышинского был полон сарказма. — Нашли время развлекаться! Здесь первый заместитель министра, а постпред на концерте… Только я улетел, все перестали работать. Ну и порядки у вас тут!.. В результате ваш непосредственный начальник вынужден трудиться вместо вас!

Пока Вышинский, сверкая глазами, произносил эту тираду, Громыко преспокойно уселся на место рядом с ним, поинтересовался:

— Вы не голодны, Андрей Януарьевич?

— Что? — Вышинский сбился с тона.

— Я беспокоюсь, покормили ли вас? Или мне распорядиться насчет ужина?

— Я поел, — ответил Вышинский. — Давайте к делу. Раз я оказался здесь, то завтра заменю вас. Сам выступлю в ООН.

На заседании одного из комитетов ООН в Нью-Йорке председательствующий объявил:

— Слово предоставляется первому заместителю министра иностранных дел Советского Союза господину Андрею Вышинскому.

Присутствующие надели наушники. За стеклянной перегородкой переводчики зашевелили губами. Вышинский говорил эмоционально, жестикулировал.

Андрей Андреевич Громыко и другие дипломаты заняли места напротив. Один из помощников задремал, другой листал иллюстрированный журнал, третий что-то меланхолично рисовал. Громыко слушал внимательно. Он быстро написал что-то на бумаге и склонился к помощнику:

— Отнесите Андрею Януарьевичу.

Рожков прошел через весь зал и положил записку перед Вышинским. Тот, продолжая ораторствовать, развернул ее. Там было написано: «Андрей Януарьевич, вы излагаете американскую позицию. Наша позиция следующая…»

Вышинский как ни в чем не бывало договорил. Сделал паузу. Скомкал записку и громко произнес:

— То, что я сейчас излагал, — это позиция поджигателей войны! Это позиция англо-американцев! Она неприемлема для людей доброй воли. Мы придерживаемся совершенно иной позиции…

Когда выходили из зала, Громыко поздравил Вышинского:

— Сильное выступление, Андрей Януарьевич!

— Вы находите? — Вышинский растаял. — Мне тоже показалось, что я был в ударе.

Громыко придержал его за локоть:

— Хотел попросить вашего совета. Товарищ Деканозов часто дает нам указания по палестинскому вопросу…

— Вот оно что, — неприятно удивился Вышинский.

— Мне представляется, что одно из его указаний неточно. С нашей точки зрения, необходимо обращаться к общественному мнению. Мобилизовать американцев в пользу нашей точки зрения. Только это способно заставить президента Трумэна проголосовать так, как нам надо.

Вышинский посмотрел на Громыко оценивающим взором:

— Думаю, вы правы. Я вас поддержу в Москве. Что касается указаний Деканозова… Забудьте. Это не его епархия. Я удивляюсь, почему он вмешивается в эти вопросы.

Лидия Дмитриевна и Андрей Андреевич вышли на обязательную вечернюю прогулку. Когда они отошли подальше, она озабоченно спросила:

— Почему два твоих начальника — Вышинский и Деканозов так не любят друг друга?

— Все очень просто, — пояснил Громыко. — Это состязание за право влиять на Молотова. Деканозов силен близостью к органам и к Берии. Вышинский — юрист, умеет быстро формулировать. Деканозов, чувствуя поддержку Берии, ведет себя уверенно, смело решает любые вопросы, дает указания послам.

— А что же Вышинский? Он же все-таки первый зам.

— Андрей Януарьевич публично не проявляет своего недовольства, боится конфликтовать с Деканозовым, которого Берия привез из Грузии. Но Вышинскому не нравится, что тот вмешивается в его епархию.

В зале заседаний ООН председательствующий объявил:

— Слово предоставляется представителю Советского Союза.

Громыко прошел на трибуну:

— Представители арабских стран указывают на то, будто бы раздел Палестины — историческая несправедливость. С этой точкой зрения нельзя согласиться хотя бы уже потому, что еврейский народ связан с Палестиной на протяжении длительного исторического периода. И мы не можем упускать из виду положение, в котором очутился еврейский народ в результате последней мировой войны. В результате войны, навязанной гитлеровской Германией, евреи как народ потерпели больше, чем какой-либо другой народ. Поэтому советская делегация поддерживает рекомендацию о разделе Палестины.

В зале его выступление слушали с неослабевающим вниманием. Выступление имело успех, о чем Громыко рассказал жене, когда они вышли на вечернюю прогулку.

— Ты не очень рискуешь, играя на противоречиях между Вышинским и Деканозовым? — спросила Лидия Дмитриевна.

— Я не играю. — Легкая улыбка появилась на губах Громыко. — Я использую сильные стороны каждого из них ради общего дела.

Лидия Дмитриевна покачала головой:

— Я решительно отказываюсь понимать ваш мужской мир… Но, Андрюша, я тебя прошу: будь осторожен… Я боюсь Вышинского. Всякий раз, когда он появляется, мне не по себе… Не могу забыть, что он столько лет служил прокурором…

— По-моему он и не перестал им быть.

— Деканозов еще опаснее.

— Знаешь, поначалу на первом плане в министерстве был Деканозов. Надо отдать ему должное. Он умеет выдвигать перспективных людей. Но теперь верх берет Вышинский. И что-то мне подсказывает, что Деканозов не задержится на своем посту.

На совещании в постпредстве Громыко задумчиво заметил:

— Голосов не хватает.

— Что делать?

— Есть только одна возможность. Надо, чтобы латиноамериканские страны либо проголосовали за раздел Палестины, либо воздержались.

— У нас нет рычагов влияния на Латинскую Америку, — констатировал советник.

— У нас нет, — согласился Громыко. — А у администрации Трумэна есть. Помощник государственного секретаря Нельсон Рокфеллер способен надавить на каждого из латиноамериканских диктаторов. Он их всех знает.

Советник развел руками:

— Вот на него мы повлиять точно не можем. И даже если все скинемся, чтобы его подкупить, денег не хватит.

Громыко пропустил его шутку мимо ушей:

— Нельсон Рокфеллер вел тайный бизнес с нацистской Германией. И многие латиноамериканские страны поддерживали отношения с гитлеровцами. Если напомнить об этом, то получится, что латиноамериканские диктаторы возражают против создания еврейского государства из антисемитских, то есть фашистских, побуждений. И Нельсон Рокфеллер их поддерживает.

— Выходит, он тоже антисемит и фашист, — подхватил советник. — Это прозвучит сильно. Но кто все это скажет?

— Поговорим с главным редактором «Дейли ньюс». Он умолял нас организовать ему интервью с товарищем Сталиным. Мы это сделали. Теперь он просит дать въездную визу его корреспонденту. Мы снова поможем… А сейчас надо обратить его внимание на сомнительное прошлое господина Рокфеллера. Подготовьте убедительные материалы.

Когда сотрудники посольства разошлись, Игнатенко подошел к послу.

— Рокфеллер вложил несколько миллионов долларов в добычу нефти в Венесуэле. Сейчас его компания налаживает экспорт венесуэльской нефти. Нужны танкеры. Нам известно, что Рокфеллер обратился к Аристотелю Оазису. Пока это держится в секрете. Я поговорю с Оазисом?

Громыко задумался:

— А зачем Оазису ссориться с нефтедобывающими арабскими странами и поддерживать раздел Палестины и создание там еврейского государства?

— Аристотель Оазис возит на своих танкерах латиноамериканскую нефть. Арабы с их нефтью — конкуренты. Утопить их — в прямом или переносном смысле — святое дело. Так что Оазис нам союзник.

Вашингтон. Белый дом. Овальный кабинет

В овальном кабинете Белого дома президент Гарри Трумэн и государственный секретарь Джордж Маршалл остались одни.

— Вот уж никто не ожидал, что Советский Союз придет сионистам на выручку, — сказал Гарри Трумэн. — Да еще как! Громыко не просто выразил симпатию еврейскому народу, а потребовал создания в Палестине еврейского государства.

Джордж Маршалл мрачно заметил:

— Обычно Громыко говорит «нет». На сей раз он сказал «да». И очень громко!

Трумэн констатировал:

— Идея создания еврейского государства в Палестине обрела черты реальности.

Государственный секретарь еле сдерживал себя:

— Господин президент, значит, вы все-таки намерены поссориться с арабскими странами, которые поставляют нам нефть?

Перед президентом лежали газеты с изложением выступления советского представителя.

— Я прочитал речь Громыко, — объяснил Гарри Трумэн. — Даже сами евреи никогда не выступали в свою защиту так ярко и убедительно. Поймите, Джордж, если уж Сталин однозначно поддержал создание еврейского государства, как же я могу быть против? Это исключено. Избиратели меня не поймут. Я уже позвонил нашему представителю в ООН и сам объяснил ему, что он должен проголосовать «за». Чтобы не произошло сбоя в бюрократической цепочке… И если еврейское государство будет создано… Мы опоздали и не сумели первыми высказаться за его создание. По крайней мере признаем первыми.

Государственный секретарь развернулся и вышел из овального кабинета. Гарри Трумэн с сожалением посмотрел ему вслед. Перед ним лежала утренняя газета с портретом советского посла Громыко.

Москва. МИД. Кабинет заместителя министра

В Москве в кабинет заместителя министра иностранных дел Деканозова вошла молодая хорошо одетая девушка. Глянув на нее, Владимир Георгиевич воодушевился.

— Вы — Спиридонова? И хотите работать у меня секретарем? Что же, я думаю, вы мне подходите.

Маленький и толстый, Деканозов вышел навстречу ей из-за стола, взял за руку, чтобы поздороваться, нагло притянул к себе и попытался поцеловать. Девушка покраснела и слегка отстранила его. Он еще крепче держал ее. Она размахнулась и отвесила ему звонкую пощечину. Он не ожидал отпора. От неожиданности выпустил ее из рук.

Девушка опрометью бросилась из кабинета.

Деканозов нажал кнопку звонка. В кабинет вошел его помощник, столкнувшись с убегавшей девушкой, которая не успела вымолвить ни слова.

Деканозов, потирая покрасневшую щеку, сказал помощнику:

— Что-то я смотрю, Громыко там своевольничает. Что он о себе возомнил? Надо его приструнить. Сейчас я этим займусь.

Едва помощник вышел, зазвонил аппарат правительственной связи. Деканозов снял трубку, услышал голос и вытянулся:

— Слушаю, Лаврентий Павлович!.. Да, была. А что?..

Растерянно переспросил:

— Чья она дочка?

Слушая голос Берии, Деканозов побледнел. Когда Лаврентий Павлович бросил трубку, Деканозов без сил опустился в кресло:

— Мне конец!..

Нью-Йорк. Представительство СССР при ООН. Кабинет Громыко

Игнатенко стремительно вошел в кабинет Громыко:

— Сработало, Андрей Андреевич! После долгого и бурного разговора с Аристотелем Оазисом заместитель государственного секретаря Нельсон Рокфеллер вот уже третий день — это нам точно известно — обзванивает всех, кого он знает в Латинской Америке, и призывает поддержать раздел Палестины.

— А знает он всех, кто принимает решения в каждой из стран, — заметил Громыко.

— И, видимо, он очень убедителен, — согласился Игнатенко. — По нашим данным, Бразилия и Гаити, собиравшиеся голосовать «против», проголосуют «за». Никарагуа, Боливия и Эквадор, намеревавшиеся воздержаться, тоже проголосуют «за». Аргентина, Колумбия и Сальвадор, возражавшие против раздела Палестины, воздержатся при голосовании.

По радио передавали репортаж о голосовании на сессии Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций.

— За раздел Палестины и создание двух государств — еврейского и арабского — проголосовали тридцать три страны, — говорил диктор. — Против — тринадцать. Несколько стран, в том числе Англия, воздержались. Решение принято!

В кабинет Громыко внесли кинопроектор.

— Прислали свежую кинохронику из Палестины, — пояснил помощник.

Пленка зашуршала в проекторе. На большом экране возникли кадры праздничного Тель-Авива.

— Сотни тысяч палестинских евреев, обезумевших от счастья, вышли на улицы, охваченные энтузиазмом, — говорил диктор. — Около двух тысяч человек собрались в здании одного из самых больших кинотеатров. Над столом президиума большой портрет Сталина и лозунг: «Да здравствует дружба между Государством Израиль и СССР!» При упоминании Советского Союза, особенно когда звучит имя Андрея Громыко, зал взрывается аплодисментами.

Громыко смотрел вполглаза. Махнул рукой:

— Заберите! И вызовите шифровальщика.

Он продиктовал срочное сообщение министру иностранных дел Молотову:

«Голосование на Генеральной Ассамблее ООН свидетельствует о полном успехе нашей внешней политики. Мы доказали свою способность влиять на ключевые проблемы мировой политики и добиваться нужных нам решений. Отныне все знают, что на Ближнем Востоке ни одна серьезная проблема не может быть решена без участия Советского Союза».

Вечером в квартире советского представителя за ужином Лидия Дмитриевна осторожно поинтересовалась:

— У тебя много дел на конец недели? Может быть, соберемся за город наконец? Погуляем… Такая погода хорошая. Тебе надо отдохнуть после всего, что здесь происходило. И немного отвлечься. Пора научиться отдыхать.

— Это тоже надо уметь, — согласился Андрей Андреевич. И добавил: — Только что пришла шифровка от Молотова. Меня отзывают в Москву.

Лидия Дмитриевна с тревогой посмотрела на мужа:

— Мы провели здесь целых девять лет. В Москве столько изменилось за эти годы… В министерстве новые люди. Ты никого из них не знаешь… Что нас там ждет?

Нью-Йорк. Крестины Кристины Оазис

На родине Аристотель Оазис конечно же устроил бы пышные крестины своей долгожданной дочери. На чужбине организовать праздник, достойный столь важного события, оказалось труднее.

Аристотель женился на Афине (дома ее называли просто Тиной) Ливанос, дочери корабельного магната Ставроса Ливаноса, сразу после войны. А Тина подарила ему ребенка только через четыре года.

Кристина появилась на свет в Нью-Йорке. Далековато от родных мест ее родителей, и людей собралось сравнительно немного. Но церковь была пышно украшена. Священника счастливый отец тоже не обошел вниманием, так что крестины дочери Аристотеля Оазиса стали главным событием того дня.

Крестным стал партнер Оазиса — Ставрос Ниархос. Он держал девочку на руках.

— Отрекаешься ли ты от сатаны, и от всех дел его, и от всех демонов? — вопрошал священник.

— Отрекаюсь, — говорил за нее Ниархос.

Священник прочитал «Символ веры»:

— Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым…

Закончив молитву, спросил Ниархоса:

— Каким именем нарекаешь ее?

— Кристина, — громко произнес Ниархос.

У Аристотеля Оазиса — невиданное дело — на глазах появились слезы.

Священник опустил девочку в купель и трижды полил ей голову водой, произнося:

— Крещается раба Божья Кристина во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Маленькая Кристина перенесла все стоически, даже не заплакала. Ее переодели в белую рубашечку, отстригли ей прядь волос и повесили на шею преподнесенный Ниархосом дорогой золотой крестик.

Гости по очереди подходили к улыбавшимся родителям и протягивали конверты с деньгами для Кристины, повторяя:

— Дай Бог, чтобы она вас радовала!

Аристотель пригласил всех в ресторан напротив церкви, закрытый в тот день для других посетителей. Он был действительно счастлив. Когда они с женой подошли к ресторану, его остановили двое полицейских, которые явно не переживали из-за своего излишнего веса.

— Аристотель Оазис?

Он не утратил своей самоуверенности:

— А кого это интересует?

Один из полицейских ловко схватил его за руки, второй, сопя носом и отдуваясь, защелкнул наручники.

— Судью Гаррисона. Сейчас ты предстанешь перед ним.

Оазис возмутился:

— Я только что крестил дочь! Да у нас дома в такой день…

Полицейский запихнул его в машину:

— У себя дома делай что хочешь. А у нас правит закон.

Через несколько часов в тюрьму приехал его адвокат, который не сомневался, что Оазиса отпустят под залог.

— Вопрос только в сумме, — объяснил он.

Оазис недоумевал:

— Что им от меня надо?

— Тебе известно такое имя — Роберт Кеннеди? — спросил адвокат.

Аристотель задумался:

— А, помню! Этот мальчик присутствовал на приеме здесь, в Нью-Йорке, который устроила Памела Черчилль, невестка Уинстона Черчилля. Он мне сразу не понравился.

— Ты ему тоже, — заметил адвокат.

Роберту Кеннеди было двадцать семь лет, Аристотелю Оазису — пятьдесят три, хотя он скрывал свой возраст и говорил, что ему всего сорок семь. Удивительным образом эти два человека сразу почувствовали ненависть друг к другу. Эта ненависть одного из них унесет в могилу…

— Он мне в сыновья годится, а ведет себя как наместник всевышнего на земле, — возмущался Оазис. — Я понимаю, что его отец — важная шишка, но…

— А его старший брат Джон Кеннеди — герой войны и только что стал сенатором, — добавил адвокат. — Ему сулят большое будущее.

— И что им всем от меня нужно? — зло спросил Оазис.

Вечеринка у Мао Цзэдуна

Аристотель Оазис приобрел десять американских супертанкеров. Суда такого водоизмещения имеют стратегическое значение. Закон запрещал их продажу иностранцам. Оазис зарегистрировал фиктивную компанию, которая формально принадлежала четырем уважаемым американским гражданам, в том числе одному отставному адмиралу, герою войны. Они и приобрели эти танкеры. Потом их акции перекупила зарегистрированная в Панаме компания, принадлежавшая Оазису.

Таким образом он стал владельцем целого флота танкеров, который должен был приносить ему огромную прибыль. Но он был новичком на этом рынке. Клиенты к нему не спешили. И тогда поступило неожиданное предложение.

Григорий Федорович Игнатенко вновь работал в советском посольстве в Лондоне. Они встретились на дипломатическом приеме. Игнатенко сразу затеял с Оазисом деловой разговор:

— Есть страна, Аристотель, где готовы хорошо платить за фрахт ваших танкеров. А вы ее игнорируете. Отказываетесь от возможности заработать.

— А именно? — без интереса осведомился Оазис.

— Только что созданная Китайская Народная Республика.

— Красный Китай? — пренебрежительно бросил Оазис. — Да откуда у коммунистов деньги? Это же голодранцы. К тому же они под санкциями.

— Насчет денег вы ошибаетесь, — хладнокровно заметил Игнатенко. — Это огромная страна, и на дело государственного значения деньги найдутся. Что касается санкций… Почему вы должны подчиняться американским решениям? Вы гражданин Греции, у вас свои политические симпатии.

Аристотель Оазис полетел в Пекин. Добирался долго, с пересадками. Зато в аэропорту китайской столицы коммунисты встречали западного бизнесмена с почестями, словно главу государства. Такого Оазис еще не видел.

Верные своему убеждению, что прибывающие к ним иностранцы умирают с голода, китайцы взялись поразить Оазиса всем великолепием своей кухни. Блюда подавались одно за другим нескончаемой чередой. Хозяева следили за тем, чтобы тарелка гостя не пустовала.

— Обязательно попробуйте жареную свинину, приготовленную в остром хунаньском соусе с красным перцем, — настойчиво советовали Оазису. — Это блюдо любит председатель Мао.

Во время трапезы следовали бесконечные тосты. Пили за здоровье гостя и за дружбу. Бокал гостя наполняли и наполняли. При этом звучали бодрые выкрики:

— Гамбэй! Пей до дна!

После обильного ужина Аристотеля Оазиса отвезли к вождю коммунистического Китая Мао Цзэдуну, чьи фотографии он видел в газетах.

Не доезжая до площади Тяньаньмэнь, машина свернула влево и проехала через традиционные китайские ворота с красными колоннами. Резиденция Мао была окружена стенами Запретного города, старого императорского дворца. Мао разместился в императорском комплексе Чжуннаньхай, как вожди большевиков обосновались в Кремле. Всех выселили, и за стенами Запретного города обитал только вождь китайской революции, обслуживающий его персонал и охрана.

Аристотель Оазис во все глаза смотрел на человека, который управлял самым многочисленным народом на земле. Многое ему казалось странным.

С того самого момента, как, одолев всех врагов, под аплодисменты своих поклонников Мао стал главой огромного государства, он не умывался, не принимал ванну и не мыл голову. Его каждый день растирали горячими полотенцами, делали ему массаж, а парикмахер заботливо укладывал волосы.

В своих странностях председатель не был одинок. В уставе партии «продолжателем дела» Мао Цзэдуна, иначе говоря, его официальным преемником и наследником значился министр обороны маршал Линь Бяо, который тоже пришел на встречу с Аристотелем Оазисом. Переводчик объяснил, что имя маршала в переводе с китайского означает «Лесной барс». Но Линь Бяо казался очень застенчивым. Если министру обороны предстояло выступать на публике, ему вводили лекарство, которое официально именовалось «витамин С». Похоже, это был наркотический препарат.

К тому же Линь Бяо боялся воды. Он тоже никогда не мылся, его обтирали полотенцами. И он не пил. Жена размачивала в воде булочки и кормила ими маршала. Линь Бяо, командуя в Гражданскую войну частями китайской Красной армии, был четырежды ранен. Возможно, это объясняло особенности его поведения.

Мао Цзэдун неизменно держался подальше от поля боя, так что вражеские пули его не задели. Но и председателя преследовал страх, что клянущиеся в вечной преданности соратники предадут его и отравят…

Когда в кабинет председателя Китайской Народной Республики привели Аристотеля Оазиса, Мао посмотрел на посетителя пронизывающим, слегка ироническим взглядом, улыбаясь и как бы предупреждая всем своим видом, что бессмысленно пытаться его обмануть.

— Я вижу, вы человек решительный и не боитесь трудностей, — сказал Мао. — Мы такие же. Вы увидите, что с нами легко и выгодно сотрудничать. Американцы просто этого пока не поняли. А мы умеем быть благодарными.

Председатель не любил долгих монологов. Облекал свои мысли в форму болтовни и шуток. В результате главные мысли окутывались множеством трудно разгадываемых иносказаний. Речи Мао напоминали зыбкие тени на стене. Создавалось впечатление, что имеешь дело с пришельцем с другой планеты, который иногда чуть приподнимал завесу, скрывающую будущее, давая возможность заглянуть за нее, но никогда не раскрывая всего.

— Китай — бедная страна, — говорил Мао. — Считается, что бедность — это плохо. На самом деле бедность — это хорошо. Ужасно представить себе время, когда все станут богатыми. Из-за избытка калорий у людей вырастут две головы и четыре ноги. Я всегда презирал западных людей, объедающихся мясом. Что хорошего в том, чтобы растить живот, как у иностранного капиталиста в фильмах? Я считаю, надо научить наших людей варить похлебку пожиже и есть поменьше.

После коротких переговоров Мао пригласил Оазиса поужинать. По дороге оба зашли в туалет. Оазис не обнаружил в ванной комнате мыла.

— Мы экспортируем весь жир, — объяснил Мао, — да мыло и не нужно, я сам давно мою руки без мыла.

Оазис переел и перепил за обедом. Хотел отказаться от ужина, но понял, что это невозможно. Да и на сей раз он угодил не столько на трапезу, сколько на вечеринку, где было полно привлекательных женщин. И не только китаянок.

Оазис узнал одну из них — американскую журналистку крайне левых взглядов Агнес Смедпи. Принципиальная противница брачных уз, она когда-то была любовницей советского разведчика Рихарда Зорге, казненного во время войны японцами.

Переводчицей Агнес Смедли, которая не знала китайского, взяла театральную актрису Лили У. Они обе добивались внимания председателя Мао. Агнес раздобыла патефон и пластинки с модным тогда фокстротом и знакомила вождей китайских коммунистов с западными танцами.

Мао танцы нравились. Как и внимание женщин.

— Я уже говорил вам, что Китай — очень бедная страна, мы располагаем немногим, — сказал он Оазису. — Но что у нас имеется в излишке — это женщины.

Решив, что вождь шутит, Оазис ответил в том же духе:

— А разве их экспорт не запрещен?

— Если они вам нужны, можем выделить вам небольшое число — несколько десятков тысяч, — предложил Мао.

— Разумеется, на добровольной основе, — уточнил Линь Бяо.

Мао женился несколько раз. Судьбы всех его жен оказались трагичными.

Первую спутницу жизни — по имени Ло Игу — ему подыскал отец, когда будущему вождю китайской революции исполнилось всего четырнадцать лет. Невеста, его дальняя родственница, оказалась на четыре года старше жениха. Родители подписали брачный договор, не спрашивая мнения сына.

— Я никогда с ней не жил и женой не считал, — обиженно говорил Мао.

Брак оказался недолгим. Ло Игу умерла совсем молодой.

Тогда Мао женился на Ян Кайхуэй, красивой дочери своего преподавателя. Впрочем, любил он другую женщину, но она не приняла его радикальных политических взглядов. А вот Ян Кайхуэй сразу подпала под его чары. Она признавалась:

— Я решила, что если у нас с Мао ничего не получится, ни за кого другого я замуж не выйду.

Когда они поженились, квартиру Мао снял на деньги из партийной кассы. Кайхуэй работала учительницей, преподавала китайский язык и арифметику. Они часто ссорились.

Уезжая, он оставил ей стихотворение:

В уголках твоих губ и в изгибе бровей

Мне все видятся отблески гнева,

А в глазах твоих — капельки слез.

На дорогу к Восточным воротам иней лег толстым слоем сегодня.

И осколок луны освещает пруд и неба одну половину.

Как печально мне, как одиноко!

Она родила ему троих сыновей, но Мао быстро утратил к ней интерес. Кайхуэй тосковала, передавала мужу квашеную фасоль с красным перцем — любимое блюдо Мао.

Жена тоже писала ему стихи:

Я уже много дней не сплю.

Я просто не могу спать. Я схожу с ума.

Прошло уже столько дней, а он не пишет. Я жду день за днем.

Слезы…

Если бы только я могла забыть его. Но его прекрасный образ!

Как я люблю его! Небеса, дайте мне верный ответ!

Она знала об изменах мужа, и это отравляло ей жизнь. Хотела покончить с собой. Не решилась, не желая оставлять детей одних. Но жену Мао арестовали правительственные войска, преследовавшие коммунистов. После недолгого суда казнили. Солдаты сняли с расстрелянной жены Мао Цзэдуна башмаки и забросили их подальше — таково было поверье, иначе дух убитой стал бы их преследовать.

Когда солдаты ушли обедать, выяснилось, что несчастная женщина еще жива. Какой-то добрый человек побежал уведомить об этом солдат. Они оторвались от обеда, вернулись и добили ее.

О смерти второй жены Мао узнал из газет. Отправил теще тридцать серебряных юаней, чтобы она установила надгробие на могиле. Ян Кайхуэй умерла, потому что не пожелала отречься от своего мужа. А он уже давно жил с другой женщиной, которая родила ему дочь.

Мао не видел в своем поведении ничего предосудительного, повторял:

— Потребность в любви сильнее всего.

Третья жена вождя китайских коммунистов, Гуйюань, была на шестнадцать лет его младше. Но Мао не считал, что она одна вправе претендовать на его внимание. Многоженство было широко распространено в Китае. Женщина услаждает жизнь мужчины, и не более того.

Судьба детей тоже мало интересовала Мао. Не до них, когда его мысли отданы революции!

— Такие люди, как я, — объяснял Мао своему гостю Аристотелю Оазису, — в долгу лишь перед самими собой. Мы ничем не обязаны другим. Великие герои становятся могущественными, неистовыми и непобедимыми. Сила героев подобна урагану, вырывающемуся из теснин ущелья, подобна сексуальному маньяку, охотящемуся за своей жертвой. Нас не остановить…

Председатель Мао развлекался с гостями, пока в комнату не ворвалась разгневанная женщина. Как выяснилось, его жене Гуйюань характера было не занимать. Ей не понравилось, что она застала мужа в интимном обществе красивых дам. А ее мужа, который уже привык к подчинению и восхищению окружающих, появление жены крайне разозлило:

— Ты — железо, я — сталь, стоит нам столкнуться — все звенит.

К изумлению Аристотеля Оазиса, который привык к другому стилю взаимоотношений между мужчиной и женщиной, Гуйюань принялась колотить главу Народного Китая металлическим фонариком.

Потом она набросилась на разлучниц.

Мао пытался ее урезонить:

— Ты позоришь себя как коммунист! Иди домой, пока другие члены партии не узнали о твоем поведении.

Приказал охране увести Гуйюань.

Для Аристотеля Оазиса поездка в Пекин оказалась на редкость удачной. Игнатенко был прав. Его флот получил китайские заказы. Платили ему щедро и не торгуясь.

Но множилось и число врагов. Роберт Кеннеди обещал посадить Оазиса за антиамериканскую деятельность:

— Торговать с коммунистическим Китаем — помогать врагу!

Роберт Кеннеди, которого все называли просто Бобби, после юридического факультета Вирджинского университета начинал в отделе по борьбе с уголовной преступностью министерства юстиции. Но вскоре оставил работу, чтобы помочь брату завоевать место в сенате.

После победы Джона на выборах Бобби предложил свои услуги сенатору Джозефу Маккарти, председателю сенатского подкомитета по расследованиям. О сенаторе узнала вся страна, после того как он заявил в клубе женщин-республиканок:

— У меня в руках список в двести пять человек, которые известны государственному секретарю как члены коммунистической партии, но они тем не менее продолжают работать в государственном департаменте и определять нашу внешнюю политику.

Сенатор Маккарти так и не смог доказать свое обвинение. Да никакого списка и не существовало! Но он продолжал говорить о коммунистическом заговоре, преследующем цель подорвать Америку изнутри. Неустанная борьба с тайными коммунистами сделала его знаменитым. В его аппарате можно было сделать большую карьеру.

Но Маккарти не взял на работу Роберта Кеннеди. Объяснил, что уже обещал место главного юридического советника Рою Кону, помощнику прокурора Нью-Йорка. Рой Кон, несмотря на свою молодость, уже был юристом с именем. Он помог вынести обвинительный приговор советским агентам Юлиусу и Этель Розенберг, которых казнили за передачу Москве атомных секретов.

Роберт Кеннеди был крайне раздражен отказом. Не подозревал тогда, что Бог спас его от работы на сенатора Маккарти, чья яркая карьера вскоре завершится самым прискорбным образом.

Молодой юрист занялся другим громким и перспективным делом.

Роберту Кеннеди поручили выяснить, кто из союзников Соединенных Штатов позволяет себе тайно торговать с коммунистическим Китаем. Изучая донесения ЦРУ и военно-морской разведки, Кеннеди обнаружил, что грузы в Китай доставляют суда, принадлежащие греческим компаниям.

Роберт Кеннеди возмущенно рассказывал журналистам:

— Получается, что наши греческие союзники, получающие от нас значительную финансовую помощь, торгуют с китайскими коммунистами, которые убивают американцев!

Аристотель Оазис попал в черный список. Федеральное большое жюри постановило: любое его судно, которое зайдет в американский порт, будет арестовано. Судебное решение могло его разорить.

Расстроенный Аристотель Оазис встретился с Игнатенко в греческом ресторане.

— Как ваше дело? — поинтересовался советский дипломат. — Читал в газетах, что обвинения против вас выдвинули серьезные. Но я слышал, вы наняли одного из лучших адвокатов в городе.

— Я не за себя беспокоюсь, меня камера не пугает, да и ничего у них в суде не выйдет, — самоуверенно ответил Оазис. — За семью боюсь! За дочь прежде всего! Не знаю, что они придумают. Или американцы посадят мою жену вместе с ребенком, чтобы надавить на меня… Или конкуренты доберутся до них, чтобы меня шантажировать… Все знают, как много Кристина для меня значит.

Он настойчиво повторил:

— Мне надо вывезти отсюда дочь. Но не знаю, кому довериться.

Игнатенко неожиданно спросил:

— Мне доверите?

Оазис долго смотрел на него. Кивнул:

— Да.

Игнатенко пояснил:

— Через два дня уходит наш теплоход. Он везет на родину сотрудников советской колонии, срок командировки которых закончился. Дайте мне фото вашей жены, и я через наше консульство выпишу советский паспорт вашей жене и дочери. Они сядут на пароход как советские граждане. Они благополучно покинут американскую территорию, и никто об этом знать не будет.

Нью-Йорк. Квартира Громыко

В квартире постпреда полным ходом шли сборы. Семья Громыко готовилась к возвращению на родину. Андрей Андреевич без пиджака, но в безукоризненно выглаженной белой рубашке и черном галстуке разбирал скопившиеся на письменном столе бумаги. Счастливые дети Анатолий и Эмилия собирали вещи.

Помощник Громыко Валентин Михайлович Рожков доложил:

— Я утром побывал на «Победе». Это немецкий теплоход, назывался «Иберия». Ходил в Вест-Индию. Получили его в счет репараций. Трофей, короче говоря. Приписан к Черноморскому морскому пароходству. Познакомился с капитаном, опытный моряк. Пассажиров вы почти всех знаете — наши дипломаты с семьями. Спецрейс. Проверил вашу каюту, очень комфортная. Вам будет удобно.

Громыко кивнул:

— Мы уже почти готовы.

Рожков добавил:

— Но вот что я выяснил. Путешествие может затянуться. Капитан получил указание из министерства зайти еще и в Александрию и принять на борт египетских армян, которые возвращаются в Советскую Армению. Почти две тысячи человек. С вещами. Так что это займет время.

— Важное дело, — одобрительно кивнул Громыко. — Мы тоже этим занимались. Важно, чтобы все армяне смогли вернуться на историческую родину.

— Но путешествие из-за этого затянется, — напомнил Рожков. — Сначала репатриантов доставят в Батуми. Только после этого судно пойдет в Одессу. А вы, Андрей Андреевич, сказали, что спешите в Москву… Я бы предложил вещи погрузить на «Победу», а вам с семьей сесть на шведский пароход «Грипсхольм». Быстрее будете дома.

— Андрюша, детям понравится морское путешествие, — заметила Лидия Дмитриевна. — Когда еще им представится такая возможность. Зачем нам так торопиться?

Постоянное представительство СССР при ООН

Игнатенко остановил озабоченного Рожкова в коридоре постпредства:

— Хотел с тобой обсудить…

— Извини, тороплюсь, — сказал помощник полпреда. — Может, попозже?

— А, — понимающе кивнул Игнатенко, — уже провожаешь Андрея Андреевича на «Победу»?

— Нет, — объяснил Рожков, — «Победой» отправляем только вещи. Полпред с семьей поплывет на шведском пароходе.

Нью-Йорк. Порт

Григорий Игнатенко срочно встретился с Аристотелем Оазисом — в том же греческом ресторане, что и в первый раз. Есть ничего не стал. Сразу приступил к делу:

— Есть смысл отправить вашу семью на шведском пароходе. Это сложнее организовать. Но думаю, все получится. А плюс в том, что пароход в том числе сделает остановку в Афинах, и ваша жена с ребенком спокойно сойдут на греческий берег, где они будут в безопасности.

Аристотель Оазис поверил Игнатенко.

Он даже не мог проводить жену и дочь в порт. Не хотел, чтобы их видели вместе. Перед отъездом склонился над Кристиной и нежно поправил шапочку, прикрывавшую красивое личико. Прошептал:

— Я позабочусь о тебе, деточка. Ни о чем не беспокойся.

Игнатенко уже находился в порту, когда подъехало такси с женой Аристотеля Афиной Оазис. Несколько растерянная, она держала девочку на руках. Игнатенко легко подхватил ее чемодан и повел Афину к трапу шведского судна. Предупредил:

— Молчите, вы не знаете английского. Говорить буду я.

Он показал свою дипломатическую карточку и ее новенький советский паспорт. Скучающий американский иммиграционный инспектор сверил фамилию со списком пассажиров и приглашающе махнул рукой:

— Вас, русских, необычно много на пароходе. Только что ваш дипломат с семьей приехали.

Когда поднялись на палубу, Игнатенко провел жену Оазиса в отдельную каюту:

— Я обо всем договорился с помощником капитана. Мы ему хорошо заплатили. Еду вам будут приносить сюда, в каюту. Захотите выйти на палубу — на всякий случай держитесь подальше от остальных пассажиров. В Афинах вам помогут сойти на берег… Ни о чем не беспокойтесь. Мы с вашим мужем давние партнеры и держим слово, которое дали друг другу.

Москва. Министерство государственной безопасности

В огромный кабинет министра государственной безопасности Виктора Семеновича Абакумова вошел дежурный:

— Товарищ генерал-полковник, разрешите…

Абакумов нетерпеливо махнул рукой:

— Какие новости из Одессы?

— Летчики морской авиации Черноморского флота, облетев указанный район, обнаружили сгоревший теплоход «Победа» к юго-востоку от Ялты. На воде визуально наблюдаются несколько шлюпок с людьми.

— Список пассажиров составили?

— Так точно!

Дежурный положил папку на стол. Министр раскрыл ее и начал просматривать. Глаза остановились на знакомой фамилии:

— Громыко? Андрей Андреевич? Первый заместитель министра иностранных дел?

Дежурный кивнул.

Абакумов мрачно взялся за трубку правительственного телефона:

— Диверсия. Я должен немедленно доложить хозяину. Громыко — его любимец…

Генерал-полковник Абакумов был в фаворе. Вождь считал, что он хорошо себя проявил во время войны. Адъютант Абакумова в столовой восхищенно и даже с трепетом в голосе рассказывал приятелям, что Виктор Семенович вечерами пешком гуляет по улице Горького:

— Представляешь, со всеми здоровается и велит нам раздавать старухам по сто рублей. Они крестятся и благодарят.

Еще говорили, что Абакумов любит фокстрот, футбол и шашлыки — их ему привозили из ресторана «Арагви». А еще через несколько лет генерал-полковника Абакумова с треском сняли с должности и арестовали. И тот же адъютант, хихикая, рассказывал, будто бы когда Абакумова еще назначали министром госбезопасности, то на заседании политбюро он вроде как засомневался в своих силах:

— Товарищ Сталин, ведь у меня нет опыта…

Это легкое кокетство обычно прощается. Но в тот раз вождь, по словам адъютанта, почему-то пришел в плохое настроение и оборвал кандидата в министры:

— У нас, товарищ Абакумов, сейчас много свободных мест директоров чайных. Если вы в себе не уверены, может, назначить вас директором чайной?

Адъютант страшно веселился:

— Вот был бы номер, если бы Абакумова прислали к нам заведовать чайной! А мы бы с тобой заходили и небрежно так говорили: «А ну-ка, любезный, завари нам чайку». Представляешь себе?

Жена министра арестована

В новом кабинете Громыко в министерстве иностранных дел два монтера возились у приставного столика с батареей телефонных аппаратов — под присмотром пузатого офицера госбезопасности. Он доверительно заметил Громыко:

— «Кремлевку» и аппарат междугородной правительственной ВЧ-связи я сам проверил. Новенькие, мембраны мощные, слышимость хорошая… И такие же аппараты установим вам дома.

Многозначительно пояснил:

— Особое распоряжение нашего начальства!

Валентин Михайлович Рожков вошел в новый кабинет Громыко:

— Вызывали, Андрей Андреевич?

Громыко подошел к нему и крепко пожал руку:

— Я ведь еще не поблагодарил вас… Если бы не вы, мы с семьей остались бы на «Победе». И неизвестно, остались бы живы… Сорок с лишним человек погибли… Ужасная трагедия… Так что я вам очень благодарен.

Высокий и красивый Рожков смутился:

— Андрей Андреевич, вы преувеличиваете мои заслуги…

Громыко не был склонен к сантиментам и перешел к делу:

— Хочу предложить вам место заведующего секретариатом. Как вы отнесетесь?

— Почту за честь и впредь работать с вами, Андрей Андреевич!

Громыко не без удовольствия посмотрел на молодого человека:

— В ваши годы — это большое повышение. Так скоро и послом поедете.

Рожков хотел выйти, но остановился:

— Я только должен вас поставить в известность, Андрей Андреевич, относительно своих родителей. Они жили в Киеве, в сорок первом эвакуироваться не успели, оказались в оккупации. И я ничего не знаю об их судьбе. Я же работал в Нью-Йорке, поехать в Киев не мог. Писал старым знакомым, никто ничего не знает.

Стоявший рядом офицер госбезопасности предположил:

— Может, их угнали немцы, когда отступали?

— Так война кончилась. Они бы давно вернулись. Боюсь, они погибли.

— Не хороните родителей раньше времени, — остановил его Громыко. — Думаю, они найдутся.

Громыко приехал домой раньше обычного. Ужинать не захотел. Сказал жене:

— Прогуляемся. Устал.

Почувствовав настроение мужа, Лидия Дмитриевна оделась потеплее — все-таки январь, и они вышли. Уже стемнело. На улице никого не было.

Андрей Андреевич взял жену под руку, сказал:

— Сегодня арестовали Полину Семеновну Жемчужину.

Лидия Дмитриевна вздрогнула:

— Жену Молотова?

Громыко рассказал:

— Меня днем вызвали в ЦК и познакомили с документами политбюро. Министерство госбезопасности и Комиссия партийного контроля представили Сталину записку о «политически недостойном поведении» Жемчужиной.

— Так прямо и написано? — ужаснулась Лидия Дмитриевна.

— Предложили исключить ее из партии, — продолжал Андрей Андреевич. — Разбирали на политбюро.

— И Молотов был там?

Громыко кивнул.

— Что-то сказал в защиту жены?

Громыко качнул головой:

— Не посмел. При голосовании воздержался. А потом вернулся домой и написал покаянное письмо: «При голосовании в ЦК я воздержался, что признаю политически ошибочным. Я голосую за это решение ЦК, которое отвечает интересам партии и государства и учит правильному пониманию коммунистической партийности».

— И что теперь будет? — спросила Лидия Дмитриевна. — Он же всю жизнь любит Полину Семеновну! Других женщин для него нет и быть не может!

— Товарищ Сталин предупредил Молотова: «Тебе нужно разойтись с женой». Молотов вернулся домой, пересказал жене слова Сталина. Полина Семеновна ответила: «Раз это нужно для партии, значит, мы разойдемся». Собрала вещи и переехала к родственнице — это как бы развод с Молотовым. А сегодня ее арестовали.

Лидия Дмитриевна, понизив голос, произнесла:

— Представляешь себе, он теперь каждый день в своем лимузине с охраной будет проезжать мимо здания на Лубянке, где сидит его жена. Он — член политбюро. Его портреты носят на демонстрациях. А он даже жену спасти не в силах.

В ее глазах была тоска. Если уж сам Молотов не смог защитить жену, то что же ждет остальных?.. Андрей Андреевич, возможно, впервые в жизни не знал, что сказать. Он обнял ее и поцеловал.

«Приказано забрать у вас пропуск»

В министерстве иностранных дел Молотов занимал целый этаж: зал заседаний с длинным столом, собственно кабинет и комната отдыха с ванной и кроватью. На столике в комнате отдыха стояли ваза с цветами, тарелочка с очищенными грецкими орехами и ваза с фруктами, которые несколько раз в неделю доставляли самолетом из южных республик. Выпивкой Вячеслав Михайлович не увлекался.

Землистый цвет лица казался признаком какого-то недуга. Но Молотов находился в отличной физической форме и вообще был завидно здоров. От стрессов его спасала способность засыпать мгновенно, едва голова касалась подушки. Иногда он говорил своим помощникам или начальнику охраны:

— Я пойду прилягу. Разбудите меня минут через пятнадцать.

И разбудить его следовало строго в указанное время.

Поздно вечером в секретариате министра иностранных дел ожидали, когда он вернется от Сталина. Сели играть в шахматы.

Уже за полночь появился Вячеслав Михайлович, усталый и злой. Неодобрительно глянул на играющих. Буркнул:

— Я тоже играл в шахматы.

Сделал паузу и добавил:

— Когда сидел в тюрьме.

И прошел к себе в кабинет. Через секунду вызвал помощника:

— Где Громыко? Он мне нужен немедленно.

Когда появился его заместитель, Молотов читал «Правду». Его письменный стол был непривычно пуст. Он хмуро глянул на Громыко:

— Вы просили назначить Рожкова начальником вашего секретариата.

— Вы его тоже знаете, — напомнил министру Андрей Андреевич. — Он вас переводил в Нью-Йорке. Отлично владеет английским и немецким. Перспективный работник.

Молотов прервал его:

— Абакумов передал мне справку министерства госбезопасности. Еще перед войной отец вашего Рожкова арестовывался органами НКВД. Правда, был отпущен… После захвата немцами Киева в сорок первом Рожков-старший поступил на работу в оккупационную администрацию. По промышленной части. А мать работала переводчицей в немецкой полиции. За оказанные услуги оккупанты присвоили семье Рожковых права и привилегии фольксдойче, то есть к немцам их приравняли. И, отступая, вывезли их в Германию, где они, видимо, и находятся. Чекисты искали их в нашей зоне оккупации. Не нашли.

Молотов заключил:

— В этих условиях его работа в министерстве иностранных дел невозможна.

— Что с ним будет? — спросил Громыко.

Молотов равнодушно ответил:

— Это нас уже не должно интересовать.

Громыко осторожно заметил:

— Рожков человек квалифицированный. Его надо устроить в печать. Пусть займется журналистикой.

Молотов уткнулся в «Правду»:

— Меня это не касается. У нас ему нечего делать… Но ему о причине увольнения ничего не говорите! Секреты! Чекисты докладывают, что тут сделаешь! Ну, он молодой парнишка.

Когда Громыко уже уходил, Молотов сказал ему вслед:

— Не переживайте. Он еще легко отделался. Вы же знаете, что товарищ Сталин подписал постановление Государственного комитета обороны: семьи лиц, служивших немцам и добровольно отступивших вместе с фашистскими войсками, выселять в отдаленные области Союза. А он все-таки в Москве останется.

Андрей Андреевич подумал, что раньше, до ареста жены, Молотов, возможно, поступил бы иначе. Громыко знал, что однажды Берия, когда еще был хозяином Лубянки, представил Молотову список молодых дипломатов:

— Они готовили против тебя теракт. Предлагаю арестовать.

В списке значился и будущий заместитель министра Михаил Степанович Капица.

В ту пору Молотов чувствовал себя уверенно. И никто из дипломатов арестован не был. А теперь Молотов сам висел на ниточке…

Валентин Михайлович Рожков очистил сейф. Все бумаги отдал другому помощнику Громыко. Осмотрел опустевший стол, положил на него ставшие ему ненужными ключи. Взял на руку пальто и закрыл за собой дверь служебного кабинета. На нем не было лица. Не просто карьера оборвалась. Вся прежняя жизнь кончилась. Андрей Андреевич осторожно посоветовал уехать из Москвы — хотя бы на время. Работу в столице ему не найти.

Сотрудник секретариата проводил Рожкова. Молча. Держался несколько в стороне, чтобы никто не подумал, будто они вместе. Не попрощался и не пожал руку.

Когда Рожков на выходе предъявил служебный пропуск, дежурный офицер с синими петлицами взял документ в руки, внимательно изучил и оставил у себя. Пояснил:

— Приказано забрать у вас пропуск.

Новый министр

После переезда в Москву советского правительства в марте 1918 года наркомату иностранных дел передали особняк Тарасова на Спиридоновке и особняк на Малой Никитской (теперь это Дом-музей Горького).

В апреле 1918 года наркомат иностранных дел РСФСР перебрался в гостиницу «Метрополь». А с конца 1921 года дипломаты расположились в шестиэтажном доме бывшего страхового общества «Россия» на пересечении Кузнецкого Моста и Лубянки — это место потом переименовали в площадь Воровского.

Отдельный подъезд был выделен для наркома и его заместителей. В подвале оборудовали столовую, завели собственные ателье, парикмахерскую и прачечную. Здесь дипломаты оставались до 1952 года, когда министерству иностранных дел передали высотную новостройку на Смоленской площади, где дипломаты находятся и поныне.

Андрей Андреевич Громыко вылез из машины и невольно посмотрел вверх. С нового здания министерства иностранных дел только что сняли леса, и внушающая почтение высотка на Смоленской предстала во всей красе.

— Переезд идет полным ходом, — сообщил его новый помощник. — Включили все двадцать восемь лифтов.

Громыко хотел подняться по ступенькам. Помощник остановил его:

— Вам в другой подъезд, Андрей Андреевич.

Сотрудник секретариата докладывал Андрею Андреевичу:

— Две недели назад наш генеральный консул в Пекине Сергей Леонидович Тихвинский получил от китайских властей приглашение на церемонию, целесообразность участия в которой вызывала у него сомнения. Он запросил центр, как ему быть. Вы распорядились ответить, что генконсул может присутствовать на церемонии, но не должен выдвигаться на передний план.

Громыко кивнул:

— Я помню.

Сотрудник секретариата сообщил:

— Генеральный консул доложил, что точно исполнил указание центра — попросил китайцев выделить ему место во втором ряду.

На лице Громыко появилось выражение, которое при некотором воображении можно было принять за улыбку:

— Что ж, это свидетельство образцовой исполнительности. Я запомню это достоинство товарища Тихвинского.

Не постучав, в кабинет Громыко буквально влетел новый заведующий отделом министерства Новиков:

— Уже знаете? — Его лицо было возбужденно-радостным. — Молотов освобожден от должности министра иностранных дел. Министром назначен наш Андрей Януарьевич!

Лицо Новикова расплылось в искренней и счастливой улыбке.

Громыко вошел в хорошо знакомый ему кабинет. Теперь здесь расположился новый хозяин. Вышинский вальяжно сидел в кресле. Сознание собственной значимости читалось в его позе и выражении лица.

— Поздравляю с назначением, Андрей Януарьевич!

Вышинский с достоинством кивнул. Ему нравилось принимать поздравления.

Сталин на ХIХ съезде сделал его еще и кандидатом в члены президиума ЦК. Так Вышинский оказался на олимпе. Отныне был избавлен от всех бытовых хлопот. Ему полагалась охрана. Возле его приемной дежурил офицер-чекист. Еду Вышинскому привозили в запечатанных судках.

Люди из министерства госбезопасности взяли на себя заботу и обо всех хозяйственно-бытовых проблемах семьи. Не надо было думать ни о хлебе насущном, ни о пополнении гардероба. Любые продукты, которые давно отсутствовали в советских магазинах, доставлялись из столовой лечебного питания министерства госбезопасности. Достаточно было продиктовать обслуживающему персоналу, что именно нужно, — и всё привозили на дом. За это отвечало главное управление охраны министерства госбезопасности.

Вышинский собрал коллегию министерства.

Приказал помощнику:

— Вызовите Семенова.

Помощник встал и подошел к секретарю, передал распоряжение министра. Она сняла трубку и сообщила дежурному по европейскому отделу:

— Семенова — срочно к министру!

Пока тот дошел до зала заседания коллегии, Вышинский уже забыл, зачем звал. Когда появился заведующий европейским отделом, с удивлением посмотрел на него. Спросил у помощника шепотом:

— Не помните, какой у меня был к нему вопрос?

— Я и не знаю, — ответил помощник. — Вы мне не сказали.

Вышинский махнул рукой:

— Семенов, вы всю работу провалили! Я понимаю почему. К Громыко ходите, а с министром даже не советуетесь. Вы ничего толком и делать не можете, вы только детей умеете делать!

У Семенова действительно было много детей, и он резко ответил:

— А у вас, Андрей Януарьевич, это плохо получается, вот вы и злитесь.

Вышинский был настолько ошарашен, что не нашелся как ответить.

Зазвонил аппарат правительственной связи. Вышинский снял трубку. Услышав первые слова, встал:

— Конечно! Жду!

Радостно пояснил членам коллегии:

— Сейчас буду говорить с товарищем Сталиным.

Если звонил вождь, всем полагалось немедленно покинуть кабинет. Члены коллегии вскочили со своих мест и бросились к двери, чтобы оставить министра одного. Но дверь узкая, все сразу выйти не могли. Тому, кто протискивался последним, своим громким прокурорским голосом Вышинский многозначительно заметил:

— Я замечаю, что, когда я говорю с товарищем Сталиным, вы стремитесь задержаться в кабинете.

Тот вылетел пробкой…

В этот момент министра соединили с вождем.

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

Поговорив, Вышинский вытер платком вспотевшее лицо и распорядился:

— Мне нужен Громыко.

А у себя в кабинете Андрей Андреевич тоже беседовал по телефону. Нечто вроде улыбки появилось у него на лице:

— Это я вам говорю как ученый, который пишет диссертацию и намерен стать доктором экономических наук.

В кабинет вошел помощник:

— Вас ищет Андрей Януарьевич!

Они вместе поехали в Кремль. Встретивший их офицер повел по коридору в сторону приемной Сталина. Вышинский хотел произвести впечатление на Громыко, показать, что в коридорах власти он свой:

— Мне тут рассказывал Николай Сидорович Власик… Снисходительно пояснил Андрею Андреевичу:

— Начальник охраны товарища Сталина… В Новый Афон, где отдыхал товарищ Сталин, приехал товарищ Берия. К обеду подали молодое вино. Товарищ Сталин, рассказывал Власик, велел хранить вино при температуре не ниже тринадцати — пятнадцати градусов. А его переохладили. Разлили вино, пригубили, и товарищ Сталин возмутился, что его замечания не приняты к сведению. Власик мне говорит: «Не знаю, как сердце выдержало, думал, сознание потеряю. Трое суток заснуть не мог».

Вышинский наставительно посмотрел на Громыко:

— Вот что значит настоящая преданность вождю… Министр удивился:

— А кстати, где же Николай Сидорович?

Сопровождавший дипломатов офицер управления охраны, не поворачивая головы, вполголоса ответил:

— Вчера отбыл в Асбест.

— Куда? — не расслышал Вышинский.

Офицер с тем же неподвижным выражением лица пояснил:

— В город Асбест. По новому месту несения службы. Генерал-лейтенант Власик назначен заместителем начальника Баженовского исправительно-трудового лагеря.

Ошеломленный Вышинский замолк.

Подмосковье. Дача Громыко

За завтраком, пока Андрей Андреевич ел гречневую кашу с молоком, Лидия Дмитриевна укоризненно сказала:

— Ты вчера так поздно пришел. Случилось что-то особенное?

— Рабочий день министра заканчивается в четыре-пять утра, — пояснил Громыко. — Я же не могу уйти раньше него.

— Проводить совещание ночью, когда люди мало что соображают, — пожала плечами Лидия Дмитриевна. — Не понимаю.

— Сам Андрей Януарьевич исключительно работоспособен… К тому же смертельно боится отсутствовать на рабочем месте — вдруг позвонит товарищ Сталин.

Лидия Дмитриевна сказала:

— В МИДе его зовут Ягуаром Ягуаровичем. Слышал?

Громыко чуть улыбнулся:

— В моем присутствии министра не станут называть его прозвищем.

Лидия Дмитриевна продолжила:

— Девушки в секретариате, которые всё про всех знают, рассказали, что он совершенно одинокий человек. Из близких людей — жена и дочь. И все! Никаких друзей.

Громыко пожал плечами:

— Если вспомнить его жизненный путь. Прокурор Союза… Да еще в те годы… Когда все так относительно — сегодня друг, завтра враг. Какие уж тут друзья!

Министерство иностранных дел. Кабинет министра

Утром Вышинский вызвал к себе своего первого заместителя Громыко:

— Отправьте вашему преемнику в Организации Объединенных Наций Якову Александровичу Малику указание бойкотировать заседания Совета Безопасности в знак протеста против того, что место в ООН осталось за Тайванем, а не было передано народному Китаю.

— Андрей Януарьевич, это продуманное решение? — переспросил Громыко.

Вышинский возражений не терпел. Настроение у него испортилось:

— А вы думаете, что ваш министр способен на непродуманные решения? Андрей Андреевич, предупреждаю: можем и не сработаться.

Хладнокровие не изменило Громыко:

— Мы тем самым лишаем себя возможности влиять на принятие важнейших решений в Совете Безопасности!

Вышинский брезгливо отмахнулся:

— Какие решения принимает ООН? Одна болтовня! Так что мы ничего не теряем, а наш демарш прозвучит на весь мир! Мы сейчас обязаны проявить свою принципиальность и поддержать китайских товарищей. Китайские коммунисты изгнали из страны американских наемников, провозгласили народную республику. А место Китая в ООН занимает человек, который никого не представляет.

Громыко не оставлял надежды переубедить министра:

— Как вы помните, я несколько лет работал в ООН. Эта трибуна много раз давала нам важную возможность заявить о нашей позиции. Стоит ли лишать себя?..

Вышинский посмотрел на него с некоторым сожалением:

— Вопрос решен хозяином. Неужели не понимаете?.. Сегодня же отправьте Малику инструкции. Он должен заявить, что из-за отказа Совета Безопасности одобрить предложение СССР предоставить Китайской Народной Республике место, занимаемое представителем Тайваня, он покидает зал заседаний и не вернется, пока гоминьдановца не выведут из состава Совета Безопасности. Всё!

Вечером Андрей Андреевич и Лидия Дмитриевна ужинали. Из включенного радиоприемника доносились слова диктора:

— Войска американских агрессоров под флагом ООН высадились на Корейском полуострове.

Андрей Андреевич сказал жене:

— Помнишь, я хотел быть летчиком? Мечтал поступить в летное училище?

— Помню, — отозвалась Лидия Дмитриевна. — Ты опоздал.

— Да, в училище зачисляли только тех, кому еще не исполнилось двадцать пять, а я попал в Москву, как раз отметив двадцатипятилетие.

— И ты всегда говорил, что между летчиком и дипломатом есть нечто общее.

Умение не терять голову в экстремальных ситуациях.

— Уж этим искусством ты владеешь в совершенстве, — заметила Лидия Дмитриевна. — И вообще тебе грех жаловаться. Твоя жизнь сложилась удачно. Ты очень многого достиг.

— Знаешь, — сказал Громыко как-то особенно серьезно, — я жалею, что я не летчик. Попросился бы в Корею. Воевал. В бою проще: вот свои, вот враги. Своих защищай, врагов — убивай. А сейчас… Никогда мне не было так трудно.

Загадочная болезнь Кристины

Во рту пересохло, горло саднило, голова стала тяжелой. Кристина Оазис заболела. Простуда? Инфекция? Аристотель пренебрежительно сказал, что простуду лечат горячим чаем с лимоном и хорошим сном. Тина заставила дочку надеть пижаму, укутала ее теплым одеялом. Кристина легла спать в надежде, что к утру все пройдет.

Она проснулась в шесть утра мокрая от пота. Свесила ноги с кровати и заставила себя встать. Ни ноги, ни руки не желали ее слушаться. Она наполнила ванну и тяжело плюхнулась в воду.

Кран с горячей водой она открутила до предела, и ванную комнату заволокло паром. У нее блаженно закружилась голова, и она задремала. Ей приснилось, что она попала в ад, о котором рассказывал священник. И ее, не дав времени на покаяние, сразу принялись поджаривать на адском огне… Но она проснулась раньше, чем успела свариться, вода в ванной уже была близка к кипятку.

Кристина Оазис не собиралась долго болеть. Но день проходил за днем, а температура не спадала. Она смотрела на обои, и девочке казалось, что они оживают и превращаются в страшных зверей, готовых ее сожрать. Ей становилось страшно, она не могла заснуть и звала родителей.

Врач прописал антибиотики. Они не помогли. Он выписал более сильные.

— После двух курсов антибиотиков все выздоравливают, — говорил он Кристине недовольно. — Наверное, ты симулируешь.

Врач не понимал, что происходит.

Посоветовал Тине Оазис побольше выводить девочку на свежий воздух. Но свежий воздух тоже не помог. Кристину положили в больницу. Теперь ее жизнь состояла из разнообразных медицинских процедур и дурацких больничных разговоров. Лежавшие там дети развлекались тем, что играли в карты на шоколад и другие сласти, которые родители передавали им или приносили сами.

Но Кристина чувствовала себя все хуже. С ней побеседовал больничный психиатр, солидный, лет пятидесяти. Он начал очень бодро:

— Благодарю вас, юная леди, что вы нас посетили.

И стал задавать нескромные вопросы:

— Как у тебя складываются отношения с родителями? Очень хорошо… У тебя есть брат? Младший или старший? Очень хорошо… А друзья? С учебой справляешься?

Расспросив, начал издалека:

— Не беспокойся, у всех случаются проблемы. Я же понимаю: учиться в школе трудно, иногда очень трудно. Иной раз кажется, что ты не в силах с этим справиться, верно? И не хочется ходить в школу, когда ты не уверена в себе, точно? И ты думаешь, как хорошо было бы заболеть, да? Если ты больна, тебя кладут в постель и не надо идти в школу, так? И проходит день за днем, и тебе теперь все страшнее вернуться в школу, и ты словно бы продолжаешь болеть, хотя ты на самом деле вовсе не больна, так?

Он слегка улыбнулся с видом все понимающего человека.

— Мы называем это психосоматическими явлениями. Впрочем, зачем нам эти термины? Ты, Кристина, ни в чем не виновата, и никто не собирается тебя в чем-то винить. Просто нам надо понять, как тебя поставить на ноги и вернуть домой веселой и здоровой. Что нам делать: правильно лечить тебя от простуды и головных болей? Или же решить твои школьные проблемы?

В основном детей приводили в больницу на день-другой: им вырезали аппендикс или гланды и отпускали домой. Только одна девочка лежала долго, и медицинские сестры не обращали на нее внимания. В ординаторской они жаловались на ее родителей:

— Что они ее здесь держат? Она же прекрасно себя чувствует.

В один день девочка исчезла. Проходя мимо ее палаты, Кристина увидела, что ее кровать пуста. Оказалось, что у девочки была опухоль мозга, которую врачи проглядели, и она умерла.

Однажды утром мама забрала Кристину домой. Но она чувствовала себя точно так же, как и раньше: глотать было трудно и голова трещала. Она еще больше похудела. Через день к ним примчался перепуганный семейный врач.

— Мы сделали анализ, — сказал он Тине Оазис, — по новой методике. У вашей дочери обнаружили редкую стрептококковую инфекцию. Кристина серьезно больна. Но теперь по крайней мере мы знаем, как ее лечить.

Кристина была счастлива. Теперь все эти психиатры отстанут от нее со своими глупостями. Но тут появился другой врач. И с другим диагнозом: «вирусный энцефалит». Кристина не знала, что это такое, но звучало загадочно. Она так долго болела без диагноза, теперь у нее были сразу два — взаимоисключающие.

Однажды ночью, когда Кристина Оазис лежала без сна, у нее в голове сложилось четверостишие. Ей понравилось, что она сочинила. Она включила свет и записала строчки на бумагу. Следующей ночью она придумала еще одно стихотворение. Потом еще. Тогда она просыпалась каждую ночь и придумывала четверостишия. Она почувствовала себя лучше. Когда она сочиняла стихи, голова не болела.

Кристина была не настолько глупа, чтобы рассказывать об этом врачам. Она начала вставать, прибавила в весе. Она вновь слушала музыку и смотрела телевизор. Болезнь отступила. Но что же именно с ней происходит? Какой загадочный недуг ее мучает?

Ближняя дача вождя

Поздно вечером министра иностранных дел Вышинского и его первого заместителя Громыко вызвали на ближнюю дачу Сталина.

Колючая проволока, высокий двойной забор, между стенами забора деревянный настил, на котором дежурят часовые в специальной мягкой обуви. Мышь не проскочит. Когда машина подъезжала к деревянным воротам, офицер охраны приоткрывал дверцу машины, чтобы его можно было видеть, и называл фамилию — свою, а не чиновника, которого сопровождал.

Старший наряда охраны сталинской дачи вышел из калитки, чтобы взглянуть на пассажира. В ярком свете прожекторов лицо сидящего в машине было хорошо видно. Тем более что офицеров, которые несли охрану у ворот, предупредили о появлении гостей. Гости поспешно прошли в главный дом, а их лимузины отогнали к гаражу.

За появлением гостей наблюдал офицер, дежуривший у телефонного пульта, размещенного в одной из комнат служебного дома. Рядом на столике — всегда включенный большой ламповый радиоприемник. Из него доносились стихи:

И длится вновь бессонный труд,

Страда защитников Кореи.

С утра усталые ревут Береговые батареи…

Появился Сталин. Недовольный. Бросил секретарю ЦК Маленкову:

— Бананы мне привезли гнилые. Чем Меньшиков кормит народ! Где он?

Маленков распорядился:

— Найдите министра внешней торговли Меньшикова!

Пока члены политбюро и приглашенные рассаживались, пришел дежурный:

— Товарищ министр внешней торговли находится на даче!

— Ну так соедините по телефону, — недовольно сказал Маленков.

Дежурный виновато доложил:

— Товарищ министр не может подойти, потому что принимает ванну!

Все замерли, ожидая реакции Сталина. Вождь повернулся к Маленкову:

— Надо принять постановление политбюро.

Маленков вооружился ручкой и блокнотом. Вождь продиктовал:

— Отметить, что товарищ Меньшиков мало занимается службой вследствие того, что он ездит на дачу. Запретить товарищу Меньшикову в будние дни ездить на дачу.

Тем временем в зал, где расселись Сталин и его соратники, принесли кинопроектор — показать хронику идущей в Корее войны. Кадры комментировал начальник главного оперативного управления генерального штаба:

— Товарищ Ким Ир Сен надеялся закончить войну меньше чем за два месяца. Наши военные советники сообщают, что его армия действует с опережением плана. Наступление развивается очень успешно. За четыре дня взяли Сеул. Правительство Ли Сын Мана бежало.

Сталин сказал:

— Войну нужно выиграть очень быстро. Южане не должны успеть прийти в себя, оказать сильное сопротивление и мобилизовать международную поддержку.

Министр госбезопасности Абакумов поспешил успокоить вождя:

— Наша разведка сообщает, что корейский народ на юге страны только и ждет помощи, чтобы восстать против антинародного режима. Товарищ Ким Ир Сен сумеет объединить под своим началом всю Корею, как товарищ Мао Цзэдун объединил Китай.

Сталин заметил:

— Но надо объяснить северокорейским товарищам, что им не стоит рассчитывать на прямое участие Советского Союза в войне, поскольку у нас есть другие серьезные задачи, особенно на Западе.

Военный министр маршал Василевский поспешил заверить вождя:

— Мы считаем, что война закончится быстро — полным разгромом южнокорейской армии, этих американских марионеток.

Сталин озабоченно повторил:

— Главное, чтобы американцы не успели вмешаться.

Вышинский услужливо заявил:

— Они не решатся. Они ни на что не способны. Политические импотенты.

— Что-то у вас все слишком гладко получается, — так же недоверчиво проговорил Сталин.

Он исходил из того, что его челядь, обвешанная орденами, постоянно мухлюет. Погрозил пальцем:

— Спросите англичан, американцев. Им никогда не удавалось меня обмануть, а ведь среди них были серьезные противники. А вы беретесь меня одурачить!

После совещания встревоженный Громыко подошел к Вышинскому, который стоял вместе с Абакумовым:

— Через несколько часов в Нью-Йорке созывается срочное заседание Совета Безопасности ООН. Считаю необходимым телеграфировать Малику, чтобы он принял участие в заседании.

— Зачем? — пренебрежительно заметил Абакумов. — Пусть болтают сколько хотят.

— В отсутствие нашего представителя, — пояснил Громыко, — западные державы могут одобрить резолюцию, которая противоречит нашим интересам. Если Малик примет участие, он сможет наложить вето.

Вышинский остановил его:

— Решение принято. Дискуссия на сей счет завершена…

Старая площадь. ЦК партии

Секретаря ЦК партии Маленкова Андрей Андреевич Громыко обнаружил не на обычном месте, а у большого стола. Распаковав большую коробку, Георгий Максимилианович увлеченно возился с новеньким микроскопом. Увидев Громыко, с сожалением отвлекся от микроскопа и сделал шаг навстречу.

Маленков не снимая носил придуманную Сталиным чиновничью униформу — френч с наглухо застегнутым воротником. Без наград, хотя орденами его вождь не обидел. Его обрюзгшее лицо всегда оставалось неподвижным. Никаких эмоций. Он протянул гостю вялую руку.

— Интересуетесь наукой?

— Историей, — ответил Андрей Андреевич.

Маленков предложил гостю присесть.

— В отличие от вас, гуманитариев, я — естественник. Больше всего люблю физику. Хочу, чтобы сын пошел по моим стопам. У вас есть дети?

— Сын и дочь.

— У меня тоже. Я много с ними занимаюсь. Увлеченность родителей службой не должна мешать общению с детьми.

Он занял свое место за письменным столом.

— Какой у вас вопрос?

Громыко старался быть убедительным:

— Георгий Максимилианович, наш представитель в ООН отсутствовал на заседании в Совете Безопасности и не смог наложить вето на резолюцию, требовавшую прекращения боевых действий и вывода всех войск с территории Южной Кореи.

Маленков кивнул головой.

Громыко продолжал:

— Сегодня опять собирается Совет Безопасности ООН. Он может принять новую резолюцию, которая отправит вооруженные силы стран ООН на Корейский полуостров. Тем самым американские войска получат право участвовать в войне и использовать флаг Организации Объединенных Наций.

— А что ваш министр? — спросил Маленков.

— Андрей Януарьевич не в силах пересмотреть свою позицию.

Маленков задумался. Молчание затянулось. Громыко ждал. И вдруг, что-то решив для себя, Георгий Максимилианович твердо сказал:

— Вам же известно, что по распределению обязанностей в политбюро я не занимаюсь внешней политикой.

И секретарь ЦК сменил тему разговора на более приятную:

— Еще я намереваюсь купить детям телескоп. Я читаю литературу о межпланетных путешествиях. Конечно, сегодня это представляется чистой фантастикой. Но завтра…

Министерство иностранных дел. Кабинет Громыко

— Который час? — спросил первый заместитель министра иностранных дел Громыко своего помощника.

— Двадцать два сорок пять, — отчеканил тот, — без пятнадцати одиннадцать вечера.

— Звоните в посольство Соединенных Штатов, — распорядился Громыко. — Скажите, что я прошу посла приехать ко мне через час.

Оставшись один, он вскрыл пакет, присланный из ЦК партии, и углубился в чтение документа с грифом «совершенно секретно».

Помощник вернулся:

— Посол Алан Гудрич Кэрк не может приехать. Объяснил, что у него грипп и он лежит в постели.

— Кэрк — военный моряк, вице-адмирал, как это он умудрился заболеть? — неодобрительно заметил Громыко.

— Посол просит разрешения прислать вместо себя советника-посланника.

Громыко секунду помедлил, посмотрел на лежащую перед ним бумагу и согласно кивнул. Когда ровно в полночь под аккомпанемент боя больших напольных часов в кабинет Громыко вошел американский дипломат, Андрей Андреевич встретил его демонстративно сухо. Сократив обязательные формальности до минимума, объявил:

— Я пригласил вас для того, чтобы от имени моего правительства заявить решительный протест. Обстрел советского аэродрома в Приморье американскими самолетами — невиданное нарушение международного права. Я уполномочен вручить вам ноту советского правительства.

Американский дипломат ответил:

— Я не могу ее принять, господин Громыко, так как с этим вопросом вам необходимо обращаться в Организацию Объединенных Наций. Поскольку, как вам хорошо известно, в районе Кореи действуют вооруженные силы ООН.

Громыко ответил ему ледяным тоном:

— Ваши доводы абсолютно необоснованны. Еще раз обращаю ваше внимание на то, что в ноте советского правительства речь идет о провокационном обстреле советского аэродрома самолетами военно-воздушных сил Соединенных Штатов, а не какими-то иными самолетами…

Он вытащил из папки копию документа, полученного из ЦК, и протянул американскому дипломату.

Советник-посланник встал и предусмотрительно заложил руки за спину:

— Тем не менее я отказываюсь принять ноту, поскольку ее содержание не имеет отношения к действиям моего правительства.

Прощание было еще более холодным, чем встреча.

Громыко не был ни удивлен, ни разочарован. Он знал, как действовать. Как только американский дипломат вышел, Андрей Андреевич вызвал помощника и распорядился:

— Тотчас же отвезите ноту в американское посольство и сдайте как почту.

Едва Громыко проводил американского дипломата, как позвонили из секретариата министра:

— Андрей Януарьевич ждет вас на совещание.

— Он один? — уточнил Громыко.

— Нет, у него товарищи из военного министерства и министерства госбезопасности.

Кабинет министра

Когда Громыко вошел, Вышинский вел разговор сразу по двум телефонам. Нетерпеливо спросил у Громыко:

— Вручили ноту американцам?

— Отказались принять. Но я отправил ее в посольство, сдадим как почту.

Когда Громыко занял свое место за столом, оказавшийся рядом молодой генерал с золотой звездой Героя, вполголоса спросил:

— А чего они кобенятся? Обстреляли наш аэродром, а теперь делают вид, что их там не было?

— Американские войска воюют в Корее под флагом ООН, вот они и просят все претензии адресовать ООН.

— А как это вообще получилось? — недоумевал генерал.

— Наш представитель не участвует в заседаниях Совета Безопасности ООН. И не смог наложить вето на решение отправить американские войска в Корею под ооновским флагом.

— Так это ошибка! — сказал эмоциональный генерал.

Внесли кинопроектор. И генерал начал:

— Мне поручено ознакомить вас с ходом боевых действий.

Запустили кинохронику:

— После первого успеха Корейской народной армии товарища Ким Ир Сена, как известно, вмешались американцы. Войска под командованием американского генерала Макартура высадились в тылу северокорейской армии. Одним ударом генерал Макартур перерезал линии снабжения северных корейцев и ударил им в спину. Через одиннадцать дней американцы отбили Сеул. К концу сентября половина северокорейской армии сражалась с перевернутым фронтом. Армия Ким Ир Сена, охваченная паникой, развалилась. Американцы взяли Пхеньян без боя.

Громыко вступил в разговор:

— Наш посол Штыков сообщает, что у товарища Ким Ир Сена «настроение подавленное и даже пораженческое. Война проиграна, и, если ему не помогут, Советский Союз потеряет Корею».

Представитель МГБ напомнил:

— Товарищ Сталин принял решение советские войска не посылать.

Вышинский:

— Попросили вмешаться товарища Мао Цзэдуна.

Молодой генерал продолжал рассказывать о ходе боевых действий:

— Мао Цзэдун решил, что Соединенные Штаты намерены не только захватить весь Корейский полуостров, но и вторгнуться в Китай, чтобы его свергнуть. 18 октября первый отряд китайских войск, названный добровольческим, перешел через реку Ялуцзян. Атака ста пятидесяти тысяч китайских добровольцев была настолько неожиданной для американцев, что они в панике отступили на юг.

Представитель министерства госбезопасности добавил:

— От отчаяния президент Трумэн на пресс-конференции грозно заявил: «Соединенные Штаты остановят агрессию в Корее. Мы примем все необходимые меры». Его спросили, обсуждается ли вопрос об использовании атомного оружия. Трумэн ответил: «Вопрос-то всегда обсуждается. Но я бы не хотел, чтобы бомбу пустили в ход».

Молодой генерал со звездой Героя подвел итог:

— Применить ядерное оружие они не решились. Идет позиционная война. На сегодняшний момент ни у одной из сторон нет превосходства в силах.

Когда участники совещания разошлись, Вышинский попросил Громыко остаться.

— Поздравляю, Андрей Андреевич! — голос министра был полон сарказма. — Решением политбюро вы утверждены чрезвычайным и полномочным послом в Великобритании!.. Товарищ Сталин подписал решение…

Громыко и бровью не повел:

— Благодарю за доверие. Кому сдавать дела?

— Я еще не решил, — сказал министр. — Но вот о чем я хочу вас предупредить. Я недоволен был вашей деятельностью в Москве. Недоволен!.. И намерен присматривать за вашей работой в Лондоне. Самым тщательным образом…

Советское Посольство в Лондоне. Кабинет Громыко

Помощник посла принес Андрею Андреевичу стопку свежих журналов. На обложке одного из них — фотография смеющейся блондинки.

— Мэрилин Монро, — пояснил помощник, — новая американская звезда. Мужчины от нее без ума.

Громыко скользнул взглядом по обложкам и спросил равнодушно:

— Нас это как касается?

— Американские генералы пригласили ее выступить перед солдатами, которые участвуют в корейской войне на стороне Юга, — пояснил помощник.

— Поддержать боевой дух? — иронически заметил Громыко.

— Именно, — подтвердил помощник. — На вертолете ее отправили на базу дивизии морской пехоты. Вот описание.

Он стал читать:

«Мэрилин переоделась в узкое фиолетовое платье с блестками и таким глубоким вырезом, что ее почти обнаженная грудь оказалась прямо под леденящими порывами ветра… Ряды собравшихся сотрясает овация. Она стояла на морозном воздухе в пасмурный зимний день с открытой грудью, распростертыми руками и разметавшимися во все стороны волосами. Она заставила слушателей стонать от возбуждения. Она поет и дрожит. Ей отчаянно не хватает голоса.»

Вашингтон. Капитолий. Кабинет сенатора Кеннеди

По странному стечению обстоятельств именно эту статью в тот же самый момент по ту сторону океана читал молодой сенатор Джон Кеннеди, сидя в своем новом кабинете. Он тоже обратил внимание на взволнованные слова Мэрилин Монро, сказанные журналистам после поездки на позиции американских войск.

— Пожалуй, я не понимала, как действую на людей, пока не побывала в Корее, — признавалась она.

Мэрилин выглядела ослепительно. Она была счастлива. Быть может, никогда она не ощущала себя такой безоблачно счастливой. Прощаясь, говорила офицерам:

— Единственное, о чем я жалею, — это о том, что мне не довелось повидать других ребят, повидать их всех.

Разглядывая журнал, сенатор Джон Кеннеди тоже признал, что Мэрилин Монро неотразима.

От ее красоты мужчины теряли голову. Мэрилин ничто не сдерживало. Через ее постель прошло множество мужчин. Все готовы были использовать ее тело, ее талант, ее имя. А она отчаянно желала любви, нежности, поддержки. Ей хотелось опереться на надежное мужское плечо. Но не получалось.

Мэрилин родилась 1 июня 1926 года вне брака. Безотцовщина. В то время это имело значение. Заполняя анкету, в графе «имя отца» писала: «Неизвестно»…

Ее настоящее имя Норма Джин Мортенсон. Она выросла в сиротских приютах. Нашла работу на авиационном заводе, где познакомилась с Джимми Доэрти. В шестнадцать лет вышла за него замуж. Она ему очень нравилась: прекрасная жена, чудесно готовит, умело ведет хозяйство. Но началась война. Джимми стал моряком. А красивую девушку приметили фотографы, и ее снимки замелькали на журнальных обложках.

Она развелась с мужем и взяла себе псевдоним Мэрилин Монро. Когда появился первый календарь с ее фотографиями, о ней узнала вся Америка. Снимки были вызовом консервативным ценностям пятидесятых, когда секс еще считался грехом.

Она познакомилась со знаменитым бейсболистом — Джо Ди Маджо. Его друзья удивлялись его выбору:

— Она же ничего не понимает в бейсболе!

— А мы с ней говорим не о бейсболе, — самодовольно отвечал он.

14 января 1954 года они с Ди Маджо поженились. Множество журналистов и их общих поклонников пришли в тот день в городское собрание Сан-Франциско, чтобы присутствовать при церемонии регистрации брака. Казалось, они созданы друг для друга: высокий и красивый любимец всей страны и новая звезда американского кинематографа… Медовый месяц они провели в Японии. Но они прожили вместе всего 274 дня. В октябре того же года развелись.

Выяснилось, что настоящая звезда — она, а вовсе не он. Знаменитый муж не пожелал быть в семье на вторых ролях. Мэрилин обвинила его в «психологической жестокости». И все же она плакала, когда судья объявил о разводе. Позже она поймет, что Джо Ди Маджо — единственный мужчина, который любил ее искренне. Но в любом случае сбывались все ее мечты, поскольку как минимум в ее случае мужчины точно предпочитали блондинок.

Однако же феерический успех, невероятная популярность и всеобщее поклонение не равнозначны счастью. Вот чего точно не хватало тонкой и ранимой Мэрилин Монро, так это душевного спокойствия и ощущения надежности бытия.

Ей, пожалуй, вредило то, что экранный образ смешался с реальным человеком. Исчезла разница между кинофантазией и реальностью. От нее ждали такого же поведения в жизни, как и на экране. А она жаждала равноправных и уважительных отношений. В мужчинах ценила больше всего ум. Мечтала сыграть Грушеньку в «Братьях Карамазовых» по Достоевскому.

Раздвоенность и ранимость Мэрилин Монро несли в себе зерна будущей трагедии, которая не обойдет стороной и клан Кеннеди.

Валентин и Валентина

Она позвонила ему поздно вечером — как ни в чем не бывало. Они не виделись десять лет. Но Валентин Михайлович Рожков все равно сразу же узнал ее голос. Да мог ли он ее забыть?

Ее звали Валентиной. Когда у них начался роман, она шутила:

— У нас с тобой общее даже в имени — мы оба Вали. Судьба…

Она заговорила с ним так, словно они расстались вчера, хотя прошло столько лет. Но она вернулась. И сказала, что желает его видеть. Прямо сейчас! Немедленно! Сию секунду! Ему даже ехать никуда не надо. Она стоит на углу, возле его дома.

— Одевайся и выходи!

Она бросила трубку, а Рожков натянул куртку и, не дожидаясь лифта, скатился вниз по лестнице. Она действительно стояла на том самом месте, где десять лет назад они разговаривали в последний раз. Перед ее отъездом… Она плакала и говорила тогда, что обязательно к нему вернется. Он держал ее за руки и смотрел на нее не отрываясь. Он был уверен, что они расстаются навсегда.

Он уезжал в командировку в Америку, которая казалась ему бесконечно далекой, вроде как обратная сторона Луны, откуда не возвращаются. А она с мужем улетала на Дальний Восток.

Теперь она насмешливо улыбалась:

— Я же сказала, что вернусь и заберу тебя с собой. А ты, глупыш, сомневался.

Рожков просто не верил своим глазам. Неужели это она? Она почти совсем не изменилась — такая же красивая. Только прическа другая и манера одеваться, и выражение глаз незнакомое.

Она что-то рассказывала, а на Рожкова словно столбняк нашел. Он все не мог прийти в себя. Думал, что вырвал ее из своего сердца. И ошибся. Стоило ему вновь ее увидеть, как все вернулось. Словно и не было этих десяти лет! Словно не расставались они с диким скандалом и битьем посуды, словно не выходила она замуж за его приятеля Руслана.

Когда она ласково взяла его за руку, его пронзила дрожь. Он уже ничего не видел и не замечал — кроме ее лица с глазами как омут. Они поднялись к нему. Он ногой захлопнул за собой дверь и стал ее раздевать… Она уехала от него на такси поздно ночью, а следующим вечером пришла вновь. Сели пить чай, она рассказала о себе.

Когда они поссорились тогда, десять лет назад, она сразу вышла замуж. За их общего приятеля, талантливого инженера. Через год они с мужем перебрались в Хабаровск, где он получил важный пост. Она не хотела ехать и даже мужа отговаривала. Боялась, что не приживется там. И действительно, вначале было безумно трудно — вокруг ни родственников, ни друзей. Но Руслан стал большим начальником, и сразу же все переменилось. Они переехали в отдельный особняк. Ему дали персональную машину. Появилась прислуга.

Валя поведала Рожкову о том, как весело они проводят время. Много ездят по всему огромному краю. Местные начальники, которые зависят от ее мужа, невероятно гостеприимны.

И вдруг она сказала мужу, что хочет побывать в Москве, посмотреть, что там происходит, повидать подруг. Руслан отпустил ее одну.

— Он хорошо к тебе относится? — ревниво спросил Рожков.

Валя небрежно кивнула. Она рассказывала и рассказывала о себе, и Рожков понял, что его бывший друг Руслан и в самом деле устроил ей райскую жизнь.

А ведь из них двоих Валентин Рожков считался более перспективным и удачливым. Институт он окончил в сорок первом. Пошел добровольцем в Красную армию и год провоевал, пока его не отозвали с фронта и не взяли в министерство иностранных дел. Он успешно делал карьеру, ему прочили большое будущее. Руслан же прозябал научным сотрудником в заштатном научно-исследовательском институте.

И как же все переменилось за эти годы!

Валентин Рожков изгнан из министерства иностранных дел и не может найти в Москве работу. А его приятель чудно устроился и ведет жизнь роскошную, завидную. Если бы Валентин не знал Руслана, не было бы так обидно.

А ведь десять лет назад Валентин и Валентина уже жили вместе. Как ценный специалист он получил комнату в коммунальной квартире. Они готовились к свадьбе. Однажды они должны были идти к ее родителям, которые собирали всех родственников. Устраивали, как понимал Рожков, смотрины жениха.

Но в тот вечер его начальник, который вот-вот мог стать заместителем наркома, пригласил подчиненных на свой день рождения. Пришлось провести вечер с начальником. Иное поведение в ведомстве иностранных дел считалось невозможным. Но Валентина была уязвлена в самое сердце: ее суженый — откровенный карьерист!

Рожков обещал вернуться не позже одиннадцати. Не появился и в час ночи. Начальник повез всю пьяную компанию к себе домой, где они продолжали опорожнять бутылки. Валентин вернулся под утро и не мог попасть ключом в замочную скважину.

Валя не спала. Она безумно переживала: не случилось ли с ним чего? Открыла дверь. С трудом державшийся на ногах Рожков, не глядя, отстранил ее. Прямо в коридоре сбросил с себя пиджак, потом брюки. Прошел в комнату и хлопнулся на диван.

Утром Валентина ждала объяснений и извинений. Валентин же проснулся в игривом настроении. Когда он стал к ней приставать, Валя его оттолкнула. В тот день они дико поссорились. Он, не успев окончательно протрезветь, кричал, что она не имеет права его отталкивать, потому что они уже фактически муж и жена. Она, возмущенная его бесцеремонностью, кричала, что он не имеет права так с ней обращаться. Кончилось тем, что Валя собралась и ушла к родителям, хлопнув дверью. Рожков кричал ей вслед:

— Скатертью дорожка! Можешь больше не приходить!

Многие супружеские пары проходили через такие размолвки, и ничего. Остыв, Валентин тем не менее решил показать характер. Его с детства учили, что надо уметь себя правильно поставить. Лучше это сделать сразу. Он очень любит Валю, но ей следует понимать, что он в доме хозяин.

Два дня они не перезванивались. На третий день вечером Валя не выдержала. Поскольку она начала ссору, она же и должна ее погасить. К восьми вечера Валя приехала к наркомату иностранных дел, где работал Рожков. Она рассудила правильно: они увидят друг друга, и давешняя ссора мигом забудется…

Все бы так и произошло, если бы не дурацкая случайность.

Улыбающийся Валентин Рожков вышел из здания министерства в обнимку с секретаршей американского отдела Танечкой. Между ними ровным счетом ничего не было. Танечка любила только своего мужа, но охотно кокетничала с отдельскими мужчинами. А Рожков не мог отказать себе в удовольствии поцеловать красивую женщину на глазах всей публики. Это удовольствие ему дорого обошлось.

Стоя на ступеньках наркомата, он чмокнул Танечку в щечку. И в этот момент рядом с ним возникла Валя. Она со всей силы дала ему пощечину и, развернувшись, побежала вниз по ступенькам. Перепуганная и ничего не понимающая Танечка ойкнула.

Рожков бросился вслед за Валей, чтобы объясниться. Но она перебежала на ту сторону улицы, к зданию наркомата внутренних дел, повернула за угол и словно исчезла. Потом Рожков несколько раз приезжал к ней на работу. Она делала вид, что не узнает его.

Через две недели он узнал, что Валя выходит замуж за его однокурсника и приятеля Руслана, не слишком удачливого, но спокойного и надежного парня. В тот вечер Рожков напился. А утром, сжав зубы, сказал себе, что никакой Вали в его жизни не было и нет.

А еще через месяц он встретил Валю. Хотел пройти мимо. Она его остановила. Сообщила, что они с мужем уезжают на Дальний Восток. Что мужа она не любит и вышла за Руслана, только чтобы отомстить ему, Рожкову.

— Ну и дура ты, Валентина, — ответил он.

Она не стала спорить. Только вдруг сказала, что еще вернется за ним. И убежала.

Валя сдержала свое обещание.

Когда они вышли на улицу, Валя вдруг сказала:

— А ты знаешь, я по-прежнему люблю только тебя.

Рожкову приятно было это слышать. Но он понимал, что все это ненадолго. Через три дня она улетит к себе в Хабаровск и будет наслаждаться жизнью, а он должен покинуть Москву и где-то искать работу, которая, как он понимал, ему точно не понравится.

— Да, но я хочу быть с тобой, — твердо сказала Валя. — Хочешь, останусь у тебя? Одно твое слово — и я сдам билет.

— Не глупи, — устало ответил Рожков. — Руслан создал тебе прекрасную жизнь. Живи и наслаждайся. Я искренне рад за тебя. Я тебе такой жизни обеспечить не могу.

— Но мне надо быть с тобой! — повторила Валя. — Я просыпаюсь утром и думаю: почему я не могу быть в постели с тем, кого я люблю?

Рожков растерянно сказал:

— Я думал, ты давно забыла обо мне.

Валя взяла его за руку, спросила:

— Ты приедешь ко мне?

— Ну что ты говоришь глупости, — резко ответил Рожков. — Как это, интересно, я могу к тебе приехать?

Она, словно не слыша его слов, повторила:

— Так ты приедешь ко мне?

— Приеду, — сказал он. — Вот если твой муж сломает шею, катаясь на лыжах, или утонет в океане, я приеду к тебе. Буду сидеть у тебя на веранде с видом на океан.

Она повела его в ресторан. Говорила о том, как хорошо им будет вместе. Сама заплатила по счету. У Рожкова денег не было.

В день ее отъезда он не выдержал и поехал на Ярославский вокзал, откуда поезда шли до Хабаровска. Видел, как Валя вылезла из черного автомобиля и водитель нес ее чемоданы. Она села в мягкий вагон. Ее провожали какие-то люди в штатском и в форме — видимо, сослуживцы ее мужа, срочно командированного в Северную Корею, где полыхала война.

Ну вот и все, подумал Рожков, сказка кончилась.

Через три недели — в понедельник утром Рожков получил срочную телеграмму из Хабаровска от Валентины: «Руслан погиб. Выезжаю».

Москва. МИД. Кабинет Вышинского

Вышинский проводил совещание. Он открыл рот, намереваясь что-то сказать, но в кабинет буквально влетел помощник. Что-то прошептал министру на ухо. Министр, несколько растерянный, выскочил из-за стола со словами:

— Прошу меня извинить. Сейчас вернусь.

Он вышел в приемную и взял телефонную трубку. Разговор с неизвестным собеседником был недолгим. Повесив трубку, распорядился:

— Немедленно вызовите Громыко из Лондона. Распоряжение президиума ЦК.

Англия. Лондон. Квартира посла

Лидия Дмитриевна собирала чемодан мужу. В который уже раз с тревогой спрашивала Андрея Андреевича:

— Так ты даже не догадываешься, зачем тебя так срочно вызывают?

Громыко качал головой.

— Может быть, мне все-таки лететь с тобой? Как ты там один будешь? Кто тебя покормит?

— Не беспокойся. Если новости хорошие — я быстро вернусь и проголодаться не успею. А если плохие, то и тебя вызовут.

Огорченная Лидия Дмитриевна присела на кровать.

— Ты думаешь, тебя отзывают?

— Действительно не знаю. Но наш резидент был счастлив, когда узнал, что меня требуют в Москву.

— Ну, он тебя просто ненавидит, — констатировала Лидия Дмитриевна. — По-моему, это что-то личное.

— На этой службе, — возразил Громыко, — личного не бывает.

Москва. Центральный аэродром

Самолет, прилетевший из Лондона, прямо на летном поле встречали трое. Громыко увидел их в иллюминатор. Узнал только одного — Семенов из министерства иностранных дел. А кто остальные двое?

Когда Громыко спустился по трапу, все трое устремились ему навстречу. Лица у них были мрачные.

— Здравствуйте, Андрей Андреевич, — сказал Семенов. — С приездом.

Высокий человек, не выпускавший изо рта сигареты, подхватил его чемоданчик:

— Еще багаж есть?

— Нет, — ответил Громыко, — я налегке.

— Тогда в министерство, — сказал человек с сигаретой и зашагал в сторону черного лимузина, стоявшего у самого летного поля.

Семенов объяснил:

— Такое распоряжение — везти вас сразу на Смоленскую.

Что же, подумал Громыко, на Смоленскую площадь — это неплохо. Главное, что не на Лубянскую.

— Устали? — из вежливости поинтересовался Семенов.

Министерство иностранных дел

Громыко провели на седьмой этаж, где сидел министр и где еще недавно, до командировки в Лондон, находился и его кабинет. Его проводили в пустую комнату. Появился еще один молодой человек.

— Товарищ Вышинский сейчас в ЦК, — объяснил он. — Министр распорядился, чтобы вы его ждали. Вы голодны? Заказать ужин? Принести вам чаю?

Андрей Андреевич покачал головой.

Ждать ему пришлось долго. Пока не появился помощник министра:

— Андрей Януарьевич вернулся и ждет вас.

Кабинет министра

Едва Громыко вошел, Вышинский сразу сказал ему:

— Товарищ Сталин умер.

Громыко замер.

На лице Вышинского не было и следа скорби. Только некоторая растерянность. Утративший прежнюю самоуверенность министр поведал Громыко последние новости:

— Сейчас идет заседание президиума ЦК. Большие кадровые перестановки. Вы вновь назначены первым заместителем министра. В Лондон вы больше не вернетесь. Вызывайте семью, приступайте к работе.

Часть четвертая

Сгоревший дом

В воскресенье возле магазина убили бывшего таксиста, два года назад перебравшегося в поселок из Молдавии. Его убили не у ближнего магазина, который у станции и который каждый день работает, а у дальнего — рядом с домом отдыха имени XII съезда комсомола. В дальний магазин поселковые редко ходят, потому что продавщица работает как бог на душу положит. У нее только отдыхающие толкутся — им выпивка нужна, сигареты и колоды карт.

Бывшего таксиста застрелили из нагана. Пуля попала в грудь и прошла выше сердца. Если бы сразу в больницу попал, может бы, и выжил. Но его обнаружили только утром. Таксист был парень молодой, но уже обрюзгший. На «скорой помощи» приехали одни фельдшерицы, труп таскать было некому.

Два дня в поселке только и говорили, что об убийстве. А в среду вечером, то есть вчера, когда Петр Иванович Глазов искал теплый свитер и нашел его на верхней полке старинного платяного шкафа с зеркалом во всю стенку, ему на голову свалился наган, спрятанный под вещами.

Потирая голову, Глазов уселся на раскладной деревянный стул из тех шести, что привез с соседней станции, и стал разглядывать наган. Шишка казалась ему самой малой из неприятностей, связанных с находкой.

Это был обычный револьвер Тульского завода с потемневшей от времени рукояткой. Покрутил барабан — трех патронов не хватало. Услышав голос жены, Петр Глазов засунул револьвер в карман брюк, которые сразу поползли вниз. Или брюки, или револьвер надо было держать рукой. Тогда он опять завернул револьвер в свитер, через заднее крыльцо вышел на участок и направился к сараю.

Участок у него был большой. Глазов — из старожилов поселка. Получил участок задолго до войны и тогда же с помощью отца-плотника построил двухэтажный дом. В нем выросло уже третье поколение семейства.

Валентин Михайлович Рожков не захотел тесниться вместе со всеми и обосновался в сарае. Вытащил из него всякий ненужный хлам, покрасил суриком, обшил изнутри фанерой, провел свет. Когда приехал из Москвы, работу нашел в районной газете, где отчаянно не хватало кадров и хорошо образованный человек на вес золота.

В сентябре темнеет рано. Оба окошка в сарае Рожков тщательно завесил, но из-под двери пробивалась полоска желтого света. Петр Глазов постучал и вошел. Рожков посмотрел на него с удивлением. Вечерами Петр Иванович его не беспокоил — после смерти Валентины он имеет право на самостоятельную жизнь.

Глазов вытряхнул наган на дощатый стол.

— Твой? — спросил Глазов.

Рожков ни минуты не колебался:

— Мой.

— С фронта привез?

— Точно.

— Таксиста из твоего нагана убили?

Рожков как-то странно посмотрел на Глазова.

— Пожалел его, что ли? Такую мразь пожалел? Преподаватель полное право имел его кончить. Ты-то об этом лучше всех знаешь.

И замолчал.

Глазов посидел еще немного, пожелал Рожкову спокойной ночи и в дом пошел.

«Такую мразь пожалел?» — звучали у него в ушах слова Рожкова.

Молдавский таксист появился два года назад, когда умерла лысая бабушка — своеобразная достопримечательность поселка. Волос на голове у нее совсем не осталось, парика она не носила. Дети почему-то боялись лысую бабушку, называли ее колдуньей, считали, что она может напустить неизлечимую болезнь. Зимой ее не было видно, а с весны до осени она неподвижно сидела на стуле возле самой речки, закутавшись в цветастую шерстяную кофту. Когда дети шли рвать кувшинки, лысую бабушку обходили за полкилометра.

Дом у нее был одноэтажный, дощатый, очень сырой, а участок с каждым годом становился еще меньше, потому что речка подмывала берег. Когда лысая бабушка умерла, появился таксист, предъявил документы, что он наследник, и оформил дом и участок на себя. Его права на наследование вызывали сомнение, но возражать никто не стал, потому что охотников на бабушкину развалюху не нашлось, а принимать ее на баланс администрации тоже не хотелось.

Таксист поставил двухэтажный кирпичный особнячок с теплым туалетом — на такую роскошь никто в поселке еще не раскошеливался. Но разливавшаяся весной речка мешала ему подъезжать к дому. Тогда таксист, чтобы заезжать к себе со всеми удобствами — прямо с дороги, перенес забор на два метра вглубь территории соседа, преподавателя железнодорожного техникума.

Преподаватель — худой, нервный, с головой, стриженной ежиком, побежал в районную администрацию жаловаться. Через месяц появилась комиссия, обследовала забор и убедилась, что таксист самоуправничает. Но преподаватель рано торжествовал победу. В день, когда он уехал в район, чтобы получить копию решения комиссии, его дом сгорел. Когда пожарные добрались до поселка, спасать было нечего. И некого.

В доме сгорела жена преподавателя. Она болела тяжелой формой диабета. По полгода проводила в больнице. Накануне преподаватель забрал ее из больницы. Наглотавшись лекарств, она спала и не успела проснуться.

Никто не сомневался, что дом поджег таксист. Но общественное мнение к делу не пришьешь. А свидетели где? Преподаватель похоронил жену и уехал. Новый дом на преподавательскую зарплату ему не поднять. И едва ли ему хотелось оставаться здесь, где так страшно погибла его жена. Словом, таксист стал ездить к себе прямо через опустевший участок соседа. С ним в поселке, конечно, никто не здоровался. А через три недели после этой истории его застрелили…

Когда Глазов с женой ложились, возле станции раздались выстрелы. Петр Иванович резко присел на кровати, так что застонали все пружины.

— Слышала? — спросил он жену. — Стреляли.

— Война давно закончилась, а ты никак с нее не вернешься, — пробормотала она, сладко зевая. — Мотоцикл заводят. Спи.

Глазов слез с кровати и босой, не надевая тапочек, вышел на улицу. Постоял на крыльце, вглядываясь в темноту. У соседей слева голубым светилось окно, у соседей через дорогу визжала пила — они второй год строятся.

Приятно постоять на крыльце. В доме тоже хорошо, но жарко от натопленной печки и немного отдает сыростью. У него остался единственный участок, где деревья сохранились. Все вокруг вырубили лес, расчищая место под огороды, а Глазов не захотел. Конечно, у соседей теплее на участке, в доме сухо и урожай лучше. Зато на его участке столетние сосны, много елей и берез. Воздух — позавидуешь, и с дороги не видно, что на участке делается.

Он спустился с крыльца и обошел вокруг дома. Весь день лило как из ведра, и бак для воды переполнился.

Листва забила согнутые из железа трубы, подвешенные к крыше, и дождь заливал оконные рамы. Белила кое— где пошли пузырями. Придется завтра брать самую длинную лестницу и чистить трубы. Внуку понравится.

В кустах смородины что-то зашуршало. Ежик, наверное, если они еще сохранились. Прошелестела электричка. Все это были знакомые звуки. Но что-то в этих местах изменилось. Когда дочка Валя была маленькой, Глазовы разрешали ей гулять по поселку весь день. Просили только прийти днем пообедать. А вот внука Сережу одного не отпускают. И другие родители своих детей тоже.

Мало кто из соседей избежал в последнее время крупных неприятностей. Хуже всего тем, кто живет ближе к Горелой роще. Местные давно облюбовали дома в поселке. Но раньше тащили по мелочи. Глазов не мог забыть, как у него утащили с участка огромную бутыль с вишневой наливкой, которую он выставил доходить на солнце.

Теперь крали всё, включая мебель. Вернувшись из города, куда ездили всем семейством, Глазовы не обнаружили дивана и двух кресел. Кто-то разбил окно и вытащил. Следов машины под окном не нашли. На руках унесли. Петр Глазов не сомневался, что любимый диванчик и удобные креслица недалеко уехали. Кто-то в Горелой роще на них нежится. Кражи еще не самое страшное. Старика сторожа под Новый год чуть не убили. На него напали, а он ружья не хотел отдавать. Лупили его так, что в больницу пришлось отправить. Такие времена: ограбили, да не избили, спасибо надо сказать.

Когда горел дом преподавателя, Валя Глазова побежала его жену спасать. Вытащить не смогла. А сама наглоталась углекислого газа, потеряла сознание, упала… Словом, ее тоже не спасли.

Петр Иванович с женой несколько дней как в тумане провели. Петр Иванович думал, не переживет смерти дочери. Но на этом свете его внук удержал, Сережа. Мальчик остался с бабушкой и дедушкой.

Валя была замужем. Но ребенок не от мужа. Руслан предложил его усыновить. Валя не захотела. Два месяца назад она ушла от мужа. С Дальнего Востока вернулась к родителям. И тут к ней приехал Валентин Рожков. Они собирались расписаться. Счастью Рожкова не было предела. И вдруг все оборвалось.

Валя даже не успела признаться Рожкову, что Сережа на самом деле его сын.

Под утро Петр Иванович Глазов еще раз вышел на улицу. Ночь была холодной. Босые ноги обожгла изморозь. В этот предрассветный час поселок спал и не подавал признаков жизни.

Преподаватель, лишившийся и жены, и дома, еще перед войной заказывал в районе очки толщиной с лупу. И от армии его освободили, и оружия он никогда в руках не держал. Да и где бы он его взял? Так что он стрелять в таксиста не мог.

А кто мог?

Закапало, и Глазов повернул к дому. На крыльце отряхнул с брюк налипшую траву. Он знал, кто стрелял в таксиста. Глазов посмотрел в сторону сарая. Валентин Рожков, похоже, еще и не ложился. Под дверью сарая так же пробивалась полоска желтого цвета, поблекшая с проблесками утра.

Москва. Квартира Громыко

Вернувшись после похорон вождя, Громыко делился впечатлениями с женой:

— Знаешь, Молотов, кажется единственный из всех выступавших с трибуны мавзолея, говорил искренне. Прощался с человеком, которого, несмотря ни на что, любил. Все-таки существовало нечто, связавшее их навсегда…

Громыко рассказал жене:

— Вчера вечером к дому Молотова в Кремле один за другим подъезжали черные правительственные лимузины — члены президиума ЦК поздравляли Вячеслава Михайловича с возвращением жены. Жемчужину полностью реабилитировали.

— Чем она теперь займется? — поинтересовалась Лидия Дмитриевна. — Полина Семеновна министром же была!

— Думаю, к работе она не вернется, — заметил Громыко.

— А что же она будет делать?

— Получит персональную пенсию.

Лидия Дмитриевна сказала:

— Поздравляю, Вячеслав Михайлович вновь твой министр… А что Вышинский будет делать?

— Обижать Вышинского не захотели. Его утвердили постоянным представителем СССР в ООН и — чтобы подчеркнуть его высокий статус — сделали первым заместителем министра.

Громыко поделился с женой:

— Знаешь, это уже другой человек — как побитая собака.

МИД. В кабинете министра новый хозяин

Молотов уже сидел в кабинете министра. Он сказал Громыко:

— Будем руководствоваться словами товарища Маленкова о том, что «в настоящее время нет таких запутанных или нерешенных вопросов, которые нельзя было бы решить мирными средствами на базе взаимной договоренности заинтересованных стран. Это касается наших отношений со всеми государствами, включая Соединенные Штаты Америки». Новое руководство намерено решительно изменить внешнюю политику страны.

Кабинет Громыко

Андрей Андреевич предложил Семенову:

— Сейчас приедет американский посол. Примем его вместе.

Американский посол воспользовался возможностью поговорить с Громыко:

— Я хотел бы поставить вопрос относительно вещания радиостанции «Голос Америки». Нашим передачам чинят помехи, а это нарушение двух конвенций — Каирской и Мадридской, которые подписали оба наших правительства. Если имеются замечания в отношении содержания радиопередач, то эта проблема может быть рассмотрена по дипломатическим каналам.

Громыко пренебрежительно заметил:

— Боюсь, я недостаточно информирован. У меня, к сожалению, нет времени слушать ваши радиопередачи.

Он с улыбкой повернулся к Семенову:

— Они ругают нас?

— И очень даже, — столь же весело ответил Семенов.

Громыко обещал послу:

— Я попрошу заняться этим вопросом.

Прощаясь, посол как бы между прочим заметил:

— На прием в наше посольство пришло очень мало русских — всего девять человек из сорока приглашенных. Мы огорчены.

Громыко ответил:

— Думаю, это объясняется тем, что в день вашего приема погода в Москве была плохая, и многие приглашенные вами не смогли добраться до посольства.

Пожав послу руку, обнадеживающе добавил:

— Думаю, в следующий раз погода будет лучше. И гостей больше.

Квартира Громыко

Лидия Дмитриевна спросила:

— Как тебе с Вячеславом Михайловичем? Он, наверное, ничуть не изменился.

— Нет, он немного расслабился. Старается вести себя мягче, любезнее. Обижается на упреки в сухости и педантизме: «Это только некоторые представляют меня в виде робота, лишенного человеческих качеств». Иногда начинает острить. И даже анекдоты рассказывает.

Громыко сделал паузу.

— Но я не решусь их повторить.

Кристина. Счастливое детство

Кристина Оазис была старательной ученицей. Но в конце учебного года ее первая любовь — мальчик по имени Дэнни сказал, что никто не узнает, если они сбегут с последнего урока и отправятся на пляж. Они так и сделали.

Кристина об этом забыла. А через пару дней отец грозно спросил, не хочет ли она в чем-то признаться. Ее сердце забилось, но она боялась сознаться, что прогуляла занятия. Тогда Аристотель Оазис сказал, что ему звонили из школы и он все знает:

— Ты оскорбила всю семью! Вечером за ужином ты извинишься перед всеми за то, что нас обманула.

Кристина сделала так, как сказал отец. Но она никогда не забудет этого унижения! Она внезапно ощутила себя несказанно одинокой. Боялась, что родители вообще перестанут с ней разговаривать.

Аристотель Оазис — в воспитательных целях — вознамерился преподать дочери урок, хотел убедиться, что она правильно поняла правила жизни и отныне будет им подчиняться. Но для Кристины урок оказался тяжелым испытанием. Она увидела, что любовь ее родителей словно испарилась, едва она что-то не так сделала. Выходит, если ты хочешь, чтобы тебя любили, надо делать только приятные окружающим вещи?

Ей это сильно не понравилось!

Потом она поймет: часто приходится идти на компромиссы. Но всему есть предел. Если мы заходим слишком далеко в готовности исполнить чужие желания и требования, то вредим сами себе. Но тогда она не посмела возразить отцу.

Она выросла в сказочной роскоши. Куклы, одетые самим Кристианом Диором, пони, подаренные королем Саудовской Аравии… При этом она оставалась одиноким ребенком с печальным лицом. Ее постоянно перевозили с места на место. Из Нью-Йорка в Афины, из Парижа в Антибы, оттуда на семейный остров Скорпиос. К ее услугам особняки и виллы по всему миру. Но не было дома.

Почему одни беззащитны перед жизненными трудностями, а другие легко со всем справляются?

Все дело в наших болевых точках — чувстве вины, неуверенности, отсутствия безопасности. Многое закладывается в детстве. Каждый из нас желает слышать слова одобрения от важных для нас людей. Но если без их одобрения мы не можем обойтись, похвала превращается в наркотик. Слабая струнка становится уязвимым местом.

Детство Кристины многие назвали бы завидным. Никаких травм и страданий, сплошные удовольствия. Аристотель Оазис, который с таким трудом пробивался в жизни, решил для себя, что его дети будут избавлены от любых тягот. Кристине не пришлось заботиться о себе. Все проблемы решались за нее. Она получила мир на тарелочке.

Детство и юность Кристины были не просто беззаботными, они были неправдоподобно счастливыми. Заботясь о дочке, Аристотель сделал все, чтобы исключить неприятности из ее жизни. Это не приучило ее к тому, что потери и поражения неизбежны.

У Кристины Оазис создалось неправильное представление о том, что все, что она пожелает, само свалится ей в руки. И что еще хуже — она не получила необходимой закалки. Не научилась справляться с неприятностями. При всех своих благих намерениях Аристотель лишил дочь, вступавшую в жизнь, чего-то очень важного.

Разлад между родителями вверг Кристину Оазис в панику. Привычный мир развалился. Она слишком зависела от других. И превращалась в беспомощного ребенка, когда ей приходилось что-то решать и действовать самой.

Она была ярким подростком. Заводилой в детских развлечениях. Хорошим другом. Даже в трудные для себя моменты не портила другим настроение. Смешила друзей. И не выносила одиночества! Когда к ней приезжали подруги, они могли проболтать полночи.

Но Кристина плохо подбирала друзей. Она была крайне щедра. К ней тянулись из-за ее денег. Деньги мешали и дружбе, и любви.

Она была счастлива и несчастлива одновременно. Нуждалась в дружбе и любви. Ей слишком легко все доставалось — огромные деньги, поместья, целый остров. И возможно, она жаждала жизни обычного человека. Но это то, чего она была лишена.

Москва. Министерство иностранных дел

Андрей Андреевич Громыко вышел из кабинета с пачкой только что купленных исторических книг. Попросил секретаря в приемной:

— Предупредите, пожалуйста, Лидию Дмитриевну, что я уже еду на дачу.

Когда он вышел, дежурный секретарь удивленно посмотрел на часы: так рано Громыко никогда не уезжал с работы.

В коридоре Андрей Андреевич прошел мимо нескольких сотрудников министерства. Они провожали его любопытствующими взглядами. Перешептывались, стараясь, чтобы он их не слышал.

— Да, Громыко можно только посочувствовать, — сказал кто-то.

— Не повезло.

— Это мягко говоря.

— Новый хозяин может с ним и вовсе расстаться.

Молча, ни с кем не разговаривая, Громыко спустился на лифте на первый этаж. Вышел на улицу и сел в ожидавший его черный лимузин.

Внуково. Дача Громыко

На дачу Громыко неожиданно нагрянули гости из Белоруссии. Лидия Дмитриевна хозяйничала на кухне. Старая знакомая критически оценила ее стряпню:

— А я думала, вы тут рябчиков с ананасами едите! Неужели ты такого человека, который в Кремле бывает, с Никитой Сергеевичем Хрущевым за руку здоровается, драниками на ужин кормишь?

— Драники, — пояснила Лидия Дмитриевна, — это только по случаю вашего приезда. Андрей Андреевич совсем не гурман. Компанию любит.

Они услышали звук подъезжающей машины.

Анатолий обрадовался:

— Папа приехал! Пойду встречу.

Гостья из Белоруссии раскрыла объемистую клетчатую сумку:

— Мы кое-что привезли. Хотя муж на меня рычал: «Он этого есть не станет!» А сало домашнее, вкусное… Наше лучше украинского, вы же знаете… Доставать?

— Конечно! — обрадовалась Лидия Дмитриевна. — Кусочек точно съест. И я тоже.

Вошел удивленный Анатолий:

— Что-то случилось! Папа вне себя.

Все в тревоге повернулись к нему.

— Папа переоделся, взял в сарае грабли и, ни слова не говоря, пошел сгребать сухую траву. Я даже представить себе не могу, что произошло…

— Это называется «что-то случилось»? — удивилась гостья. — Мой, если бы что случилось, такое бы устроил, что дом бы ходуном ходил.

— Андрюша — самый сдержанный человек на земле, — объяснила Лидия Дмитриевна, снимая передник.

Она присела на кухонный табурет.

— Я знаю, что произошло. У папы опять новый министр.

— Когда же папа-то станет министром? — не выдержал Анатолий.

Министерство иностранных дел

У высотного здания на Смоленской площади остановился черный лимузин. Из него вылез высокий, статный, красивый человек и стремительным шагом направился к подъезду.

— Дмитрий Трофимович, — подскочил помощник, — вам не сюда. У нас для министра и заместителей отдельный подъезд.

Шепилов улыбнулся:

— Мне не нужен отдельный подъезд. Я со всеми.

Он распахнул тяжелую дверь и галантно пропустил вперед двух молодых девушек. Они смущенно зарделись и побежали к лифту.

— Знаешь, кто это? — сказала одна из них подруге. — Наш новый министр.

Кабинет министра

На первой коллегии министерства, которую проводил новый руководитель советской дипломатии Дмитрий Трофимович Шепилов, Громыко оказался за столом рядом с Новиковым, тоже произведенным в заместители министра.

Шепилов непринужденно рассказывал о поездке в Египет.

— Когда я вылетал в Каир, меня спрашивают, кому из помощников меня сопровождать. Я удивился: «Зачем людей отрывать от дела? Переводчик найдется в посольстве, а портфель я сам могу носить».

Члены коллегии преданно смотрели на нового министра и демонстрировали восхищение его словами.

— На митинге выступил новый египетский лидер Гамаль Абд аль-Насер. Я сидел перед трибуной, слушал перевод очень внимательно. Мне понравились слова Насера, призывавшего к независимости страны. После речи я потребовал организовать встречу с Насером. Выяснилось, посол не может! В Египте невероятные перемены, можно сказать, революция! А наше посольство еще не решило, как относиться к молодым офицерам, прогнавшим короля Фарука. Взялись помочь сотрудники военного атташата. Устроили встречу. Насер встретил меня словами: «Брат мой, я так долго ждал этой встречи!»

Резко зазвонил аппарат правительственной связи цвета слоновой кости. Министр нехотя снял трубку.

— Да, Михаил Андреевич, — небрежно ответил Шепилов. Выслушав звонившего, пообещал: — Хорошо, сейчас приеду.

Новиков понимающе кивнул:

— Сам Суслов звонит!

— Кто? — переспросил глуховатый сосед.

— Суслов! Второй человек в партии, — вполголоса пояснил Новиков. — Нашему министру пора бежать в ЦК.

Но Шепилов продолжал так же артистично рассказывать о своей поездке.

— Моя встреча заложила основы новой ближневосточной политики Советского Союза — опора на арабские страны против Запада. Наша цель — разрушить сложившиеся отношения арабов с Западной Европой и Соединенными Штатами. Арабский мир, нефтедобывающие государства должны стать нашими союзниками. Это сделает Запад уязвимым.

Через несколько минут новый звонок. Дмитрий Трофимович, продолжая говорить, столь же небрежно подхватил трубку, поднес к уху. Ему опять звонил Суслов, удивленный неспешностью министра.

— Михаил Андреевич, — весело ответил Шепилов, — так я уже к вам уехал!

Лондон. Ночь без принца Филиппа

Утро в Букингемском дворце начинается в шесть часов. В половине восьмого утра британской королеве стучат в дверь. Служанка приносит чай на серебряном подносе.

— Доброе утро, мадам.

Она ставит поднос на столик. Раздвигает длинные драпировки и может при этом сказать два слова о погоде. Проснувшись, Елизавета II первым делом включает радио — она слушает на Би-би-си утреннюю программу «Сегодня». Но в тот день первым в спальню королевы вошел мужчина, которого здесь не ждали.

И жизнь Елизаветы висела на волоске.

Майклу Фэгену уже исполнилось тридцать пять лет. У него была жена, четверо своих детей и двое приемных.

А также серьезные проблемы с психикой. Жена решила с ним разойтись и забрать детей. Майкл испытывал страстное желание поделиться своими проблемами со всем миром. И пришел к выводу, что нет лучшего пути, чем перерезать себе вены в присутствии самой королевы.

В тот день без четверти семь утра Майкл перелез через стену Букингемского дворца. Его кто-то заметил и предупредил дворцовую полицию. Двое полисменов вышли на улицу, чтобы проверить сигнал. Но не обнаружили ничего подозрительного.

Затем прозвучал сигнал тревоги в одной из комнат дворца. Дежурный сержант его просто отключил. А в комнате находился Майкп, который залез в окно! Но дверь комнаты была заперта, попасть в коридор он не смог. Выпрыгнул на улицу, забрался в другое окно и тогда уже вышел в коридор. Уже рассвело, во дворце был полно слуг, но его никто не заметил. Он разбил массивную стеклянную пепельницу и вооружился острым куском стекла, которым намеревался перерезать себе вены на глазах королевы.

Он заглянул в несколько комнат, пока не обнаружил спальню королевы Елизаветы, которая мирно спала в своей кровати. В четверть восьмого королева проснулась от того, что раздвинули шторы. Но она увидела не служанку, а незнакомца.

Она села на постели и спросила Майкла, кто он такой и что он делает в ее спальне. Она сразу обратила внимание на то, как странно он выглядит. Небритый Майкл с окровавленной рукой — он порезал палец, когда разбивал пепельницу, — непринужденно присел на кровать рядом с королевой.

Она наблюдала за тем, как он поигрывает куском стекла.

— У меня ужасные проблемы, — признался Майкл.

Королева сразу решила для себя: она должна сохранять спокойствие и успокаивать незнакомца, потому что нервы у него явно не в порядке. Пусть говорит. Пока он излагает свою историю, он не перейдет к насилию.

Елизавета любезно предложила незваному гостю обо всем поведать ей — и совершенно откровенно. Когда Майкл начал излагать свою историю, королева незаметно нажала кнопку ночной тревоги.

Звонок должен был прозвенеть в комнате, где круглосуточно дежурят полицейские. Она была уверена, что через минуту стражи порядка ворвутся в комнату. Но ничего не произошло. Звонок, которым никогда не пользовались, просто не работал.

Майкл продолжал говорить. Кровь с его руки капала на кровать. Через пару минут Елизавета нажала другую кнопку — вызова служанки. Звонок прозвенел в коридоре, и королева ожидала, что дежурная служанка появится незамедлительно. Но служанка в тот момент зашла в другую комнату и не услышала звонка.

Елизавета была поражена тем, что никто не откликается. Она подумала, что этот человек, возможно, перерезал провода и отсек ее от внешнего мира. Пожалуй, она впервые осознала, в каком серьезном положении оказалась. Но королева невозмутимо задавала ему вопросы. Поинтересовавшись, сколько ему лет, заметила:

— А, значит, принц Чарлз на год моложе вас.

Елизавета понимала, что человек рядом с ней опасен и что важно не рождать в нем враждебность. Она не спускала глаз с осколка стекла, который он держал в руках. Решила, что, если он попытается ударить ее, надо набросить ему на голову одеяло и бежать к двери.

Но пока что беседа носила вполне мирный характер.

Между делом королева любезно поинтересовалась:

— Не желаете ли чаю?

Она позвонила оператору телефонной станции дворца и попросила принести две чашки чая. Королева сама никогда этого не делала, поэтому оператор решил, что это шутка. Тем не менее перезвонил служанке. Она не ответила.

Елизавета поразилась: и на ее прямую просьбу никто не откликнулся! Она недоумевала: куда же все подевались? Что вообще происходит во дворце?

Всю ее жизнь достаточно было нажать кнопку звонка, и любое распоряжение исполнялось в считаные секунды. А в ту минуту, когда она действительно нуждалась в помощи и ей угрожала реальная опасность, никто не спешил прийти к ней на помощь.

Может быть, это заговор?

Елизавета поняла, что никто не придет к ней на помощь. Человек, сидевший на ее кровати, в любой момент мог выйти из себя. Для чего он ворвался в ее спальню с куском стекла, как не для того чтобы угрожать ей?

— Вы курите? — спросила она. — Может быть, угостить вас сигаретой, пока несут чай?

Майкл выразил согласие.

— К сожалению, некого послать за сигаретами, — заметила королева. — Придется мне сходить самой. Вы подождете минутку?

Ее сердце бухало. Она встала, накинула халат. Майкл становился все более нервным и опасным. В коридоре она увидела служанку и велела ей звонить в полицию!

В этот момент появился один из слуг с собачками королевы. На их лай из комнаты вышел и Майкл. Королева попросила слугу угостить гостя сигаретой. Майкл все еще держал в руке кусок стекла. Находчивый слуга сразу понял, что происходит, завел незваного гостя в другую комнату, предложил ему перекусить, и только тут появилась полиция.

Елизавета вернулась в свою комнату. И вот теперь она едва не упала в обморок. Служанка подхватила ее, подвела к испачканной кровью кровати и уложила. Королеву трясло. Принесли наконец чай, и она почувствовала себя лучше.

В этой истории королева продемонстрировала мужество, смелость, стойкость и присутствие духа.

Но где в то утро находился муж королевы?

Супруги не спят вместе, у каждого своя спальня.

Апартаменты принца Филиппа расположены внизу, на первом этаже. Его будят одновременно с королевой. Елизавета начинает свой день с чая, Филипп пьет кофе. Если утром нет важных дел, они завтракают вместе. Филипп предпочитает типично английскую трапезу — бекон, яйца, сосиски и тосты. За завтраком оба читают газеты, разложенные на отдельном столике.

Почему принц Филипп не пришел жене на помощь? Пошли слухи о том, что в ту ночь муж Елизаветы вообще не ночевал во дворце.

Аристотель Оазис точно знал, где был принц Филипп. Они провели эту ночь вместе — бурно и весело. Обоим было что вспомнить. Но Оазис еще и хорошо заработал благодаря этой ночи.

За несколько месяцев до этих событий новый президент Египта полковник Гамаль Абд аль-Насер, понравившийся советскому министру Шепилову, подписал декрет о национализации Суэцкого канала. Решение Насера прежде всего ударило по Англии, хотя пострадала и Франция, тоже владевшая частью акций компании Суэцкого канала.

Восемьдесят процентов нефти Англия получала с Ближнего Востока. Суэцкий канал, через который шли танкеры, имел особое значение — своего рода дорога жизни.

— Египтяне схватили нас за горло, — мрачно заметил премьер-министр Великобритании Энтони Иден.

Иден созвал в Лондоне военный совет, который заседал до четырех часов ночи.

— Насеру придется за это ответить, — эмоционально говорил премьер-министр. — Этот исламский Муссолини должен быть сокрушен. Я хочу, чтобы его убрали.

В британской разведке изучали разные варианты. Подсунуть Насеру электробритву, начиненную взрывчаткой… Подключить канистру с нервно-паралитическим газом к системе вентиляции резиденции Насера в Каире… Нанять бригаду арабских киллеров… Вспомнили экзотическое оружие, которым в Москве снабжали своих агентов, и изготовили пачку сигарет, выпускавшую маленькие стрелы со смертельным ядом… Но все эти шпионские игры не имели практического смысла.

Британский комитет начальников штабов получил секретное указание подготовить боевую операцию против Египта. Английские штабисты вместе с французами разработали план операции «Мушкетер». Израильские парашютисты высаживаются в зоне Суэцкого канала. После чего французские и британские войска появляются формально для того, чтобы развести воюющие стороны, а на самом деле с целью вновь взять Суэц под контроль.

В Лондоне об операции знало всего четырнадцать человек. Даже большинство министров ни о чем не подозревали. Но сын Уинстона Черчилля Рэндольф предупредил Аристотеля Оазиса, что британское правительство намерено вернуть контроль над Суэцким каналом с помощью военной силы.

Оазис доверял младшему Черчиллю:

— Рэндольф — пьяница, но он самый информированный пьяница в Лондоне.

Тем не менее Оазис нуждался в подтверждении этой информации, которая была для него жизненно важна. Но кто еще посвящен в такие секреты? Он понял, кто способен ему помочь, — тот, кто хранит в сердце любовь к Греции и грекам.

В теплую летнюю ночь Аристотель Оазис стоял у бассейна в частном поместье под Лондоном. К нему подошла красивая девушка. Из одежды на ней была шляпа и маленький передник. Грудь и все остальное были обнажены. Она спросила:

— Что вы желаете выпить?

Подошла другая темноволосая девушка, на ней была шляпа и высокие сапоги, больше ничего. Она предупредила, что уже накрывают к ужину. Таких девушек в поместье было несколько. Все они закончили ужин в постелях гостей.

Аристотелю Оазису показали высокого джентльмена с голубыми глазами, ради встречи с которым он выложил немалые деньги:

— Это и есть принц Филипп.

Когда давным-давно на королевской яхте лорд Маунтбэттен представил королевской семье своего племянника — высокого красивого юношу, юная Елизавета влюбилась в него с первого взгляда. Греческому принцу Филиппу едва исполнилось восемнадцать лет. Елизавете — тринадцать. И с той минуты Елизавета не смогла забыть красавца Филиппа.

Она называла белокурого и голубоглазого юношу «мой принц-викинг». Он действительно был принцем, но титул был его единственным достоянием. Ни денег, ни семьи, ни дома, ни родины. Он получал жалованье флотского офицера, и весь его гардероб умещался в одном сундучке. Хорошо, что ему шла белоснежная морская форма, потому что гражданской одежды у него просто не было.

Филипп родился 10 июня 1921 года на острове Корфу. Младший из пяти детей греческого принца. По отцовской линии Филипп — дальний родственник Романовых, по материнской — один из многочисленных родственников британской королевы Виктории и ее мужа Альберта, у которых было девять детей. Его отец женился на принцессе Баттенбергской, красивой и волевой женщине, внучке королевы Виктории. Мать Филиппа была глухой, но научилась читать по губам и понимала на четырех языках.

После окончания Первой мировой войны, в мае 1919 года, вспыхнул вооруженный конфликт между Турцией и Грецией, продолжение давней вражды.

Отец Филиппа командовал 5-м армейским корпусом. Плохо оснащенная греческая армия, хотя ее и поддержали Англия и Франция, не могла противостоять воинственным туркам, во главе которых стоял генерал Гази Мустафа Кемаль.

Он больше известен как Ататюрк, что по-турецки означает «Отец турок». Так его стали именовать «в знак беспрецедентного всенародного почитания и искренней любви».

Война продолжалась три года. Греки были выбиты из Малой Азии. Она принадлежала им две с половиной тысячи лет. Теперь почти миллиону греков пришлось оставить родные дома. Греция и Турция подписали договор об обмене населением — турки покидали Грецию, греки уезжали из Турции.

В Афинах искали виновных в болезненном для национальных чувств поражении. Военная хунта свергла короля Константина. Его приговорили к смертной казни и расстреляли. Арестовали и отца Филиппа — принца Андрея. Ему тоже грозила смертная казнь.

Андрей был сыном великой княжны Ольги, внучки российского императора Николая I. Но свергнутые Романовы уже ничем не могли ему помочь. А вот его деятельная жена принцесса Баттенбергская, внучка королевы Виктории, подключила к спасению мужа лондонских родственников.

Ее брат лорд Маунтбэттен обратился к британскому королю. В Афины отправили коммандера Джеральда Тэлбота, представлявшего британскую секретную службу. Именно в тот момент, когда он убеждал главу военной хунты отпустить принца Андрея, в порт вошел британский военный корабль «Калипсо». Его орудия крупного калибра показались греческой хунте самым убедительным аргументом.

На британском корабле из Греции вывезли всю королевскую семью. В том числе десятимесячного Филиппа — в деревянном ящике для фруктов. Его родители обосновались во Франции. Мать и сестры баловали Филиппа, и он с детства привык к женскому вниманию. Он был очень хорош собой — с белокурыми волосами и ангельской улыбкой.

Филипп мечтал стать летчиком. Но покровительствовавший племяннику лорд Маунтбэттен убедил его продолжить семейные традиции и пойти на флот. Филиппу и юной Елизавете устроили несколько тайных встреч в загородном доме герцогини Кентской. Маунтбэттен приложил невероятные усилия к устройству этого брака. Он хотел навсегда связать свою фамилию с правящим домом Виндзоров.

Но британский король Георг да и вся аристократия страны возражали против этого брака. Выдать наследницу престола за какого-то греческого принца? Англичанином его не считали, хотя в нем текла кровь королевы Виктории.

Филиппу приходилось непросто: ни родителей, которые могли бы дать совет, ни семьи, которая бы стояла за ним. Но он должен был обрести все на следующий день после свадьбы с Елизаветой.

В двадцать лет Елизавета выглядела прекрасно — хорошая фигура, стройные ноги, длинные волосы, милая улыбка. У нее не было никакого сексуального опыта. Она почти не общалась с мальчиками, не целовалась с ними. Она мечтала только об одном мужчине. Для нее Филипп был не только офицером, прошедшим войну, но прежде всего высоким, атлетически сложенным молодым человеком, с которым никогда не скучно. Она желала выйти замуж за Филиппа больше всего на свете.

Любовь взяла верх. Елизавета проявила характер и добилась своего.

Они поженились 20 ноября 1947 года. Медовый месяц провели, гуляя по побережью. Ели свежую рыбу. Пили шампанское перед ужином. Елизавета настояла на том, чтобы они ужинали при свечах. Медовый месяц был единственным, когда они спали в одной постели. Когда молодожены вернулись в Лондон, в Букингемском дворце им отвели отдельные спальни.

Филиппу подыскали работу в адмиралтействе, куда он каждый день отправлялся пешком — даже в дождь и снег. Но офисная работа вызывала у него раздражение. Филипп требовал, чтобы его вернули на флот. Елизавете пришлось смириться с желанием мужа.

17 ноября 1949 года он получил назначение на эсминец, который базировался на Мальте. Елизавета поехала за ним. Под ярким солнцем она провела второй медовый месяц со своим принцем-викингом. В августе 1950 года Филипп получил под командование фрегат. Он наслаждался морской службой. На капитанском мостике он находился в своей стихии.

В начале февраля 1952 года король Георг умер — тихо, во сне. Его дочь Елизавета проснулась королевой Великобритании. Сбылась мечта Филиппа! Но его сразу же постигло большое разочарование. Когда они садились на самолет, чтобы лететь в Лондон хоронить короля, Филипп намеревался подняться по ступенькам трапа вместе с женой. Но личный секретарь Елизаветы повелительным жестом остановил его: ее величество поднимается одна, ему придется подождать.

Филиппу открылась неприятная истина: муж королевы — не король. Брак с королевой не сделал принца наследником престола. Для британской монархии он просто не существует. Королева наградила мужа титулом принца и произвела в адмиралы. Но всю жизнь он — на вторых ролях, на два шага позади жены. Человек, который любил командовать и всю жизнь стремился к власти, был всего этого лишен.

Он искал утешения в другом. Женщины составляли главный интерес его жизни.

Однажды он обратил внимание на исчезновение одного из слуг во дворце.

— Его уволили, сэр, — последовал ответ.

— За что?

— Его нашли в постели со служанкой.

— И за это его уволили? — возмущался Филипп. — Да он медаль заслужил!

Филипп проводил время в закрытых мужских клубах. Там играли в карты и пили. Потом появлялись девушки, с которыми развлекались в отдельных комнатах. Королева читала об этом в газетах. Расстроенная Елизавета спросила совета у Маунтбэттена — как ей реагировать? Лорд успокоил королеву:

— Филипп знает, с какой стороны хлеб намазан маслом. Не беспокойся, он никуда не денется.

Писали, что Филипп участвовал в знаменитых сексуальных вечеринках в Риме, которые легли в основу сюжета фильма «Сладкая жизнь». Самые знаменитые мужчины со всего мира собирались в итальянской столице. Пили шампанское и беседовали, пока их не приглашали на ужин. Всех просили снять брюки и трусы. Они сидели за столом как бы одетые, но только выше пояса. Появлялись раздетые девушки, которые ныряли под стол и обслуживали мужчин, которые одновременно наслаждались обедом.

Все эти развлечения прекратились, когда одну из девушек нашли мертвой. Диагноз: «передозировка наркотиков». Сильнодействующие препараты принес кто-то из гостей. Полицейское расследование выявило причастность к сомнительным развлечениям таких громких имен, что высокое начальство распорядилось от греха подальше всё спустить на тормозах.

Филипп понимал одно: ни в коем случае муж британской королевы не может быть пойманным со спущенными штанами. Он не имеет права скомпрометировать жену и монархию. Так что в секреты его личной жизни посвящены лишь несколько самых близких людей.

Ради брака Филипп отказался от своих греческих титулов. Покинул греческую православную церковь, в которой был крещен, и присоединился к англиканской церкви. Но не забыл греческий язык и сердечно отозвался на приветствие подошедшего к нему Аристотеля Оазиса.

Оазис правильно построил разговор. Рассказал о том, что испытала его семья во время той самой неудачной войны с турками.

Родные Оазиса происходили из города Смирна (ныне турецкий Измир). Отец будущего судовладельца владел табачной фабрикой и составил приличное состояние, но всего лишился, когда Турция одержала верх в войне. Турецкие войска взяли город и устроили резню. Трое дядюшек Оазиса были убиты. Несколько его родственников сгорели заживо, когда турки подожгли церковь, в которой греки искали убежища.

Филипп выслушал его с сочувствием. В свою очередь вспомнил, что Советская Россия, враждовавшая с Антантой, поддержала Кемаля Ататюрка оружием и снаряжением. Сказал, что план войны против Греции разработали штабисты Михаила Фрунзе, который разгромил белые войска адмирала Врангеля и взял Крым.

Оазис не знал этого имени.

Осенью 1921 года Михаила Васильевича Фрунзе отправили с особой дипломатической миссией в Турцию. Он вез миллион рублей золотом — подарок турецкому правительству. На дороге валялись трупы убитых греков. Проехали через разоренную греческую деревню. Симпатии Фрунзе были на стороне турок, но и ему стало не по себе от увиденного:

«Двери и окна выбиты; около домов обломки разных предметов домашнего обихода, скелеты животных и людей. Слез с лошади, заглянул внутрь одного дома: та же картина разрушения, запустения и те же остовы трупов, покрытых тлеющими лохмотьями. Погода к вечеру разгулялась, тучи рассеялись, воздух свеж, кругом картина дивной красивой природы, а здесь — смерть, разложение и сплошной дикий ужас».

Аристотель Оазис с горечью заметил, что нечто подобное назревает на Ближнем Востоке. Пожаловался, что несет убытки из-за египетского президента Насера. Грустно заметил, что в ту войну англичане и французы бросили греков на растерзание известным своей жестокостью туркам, не пришли к ним на помощь. И сейчас не готовы вмешаться…

— Исторические уроки извлечены, — успокоил его Филипп.

Вообще-то муж королевы воздерживался от высказываний на политические темы. Но ему хотелось как-то ободрить соотечественника:

— Теперь другие времена, и у власти другие люди. Не сомневайтесь в решимости Лондона. На сей раз британские и французские войска исполнят свой долг.

Слова принца Филиппа было достаточно. Аристотель Оазис загодя мобилизовал весь свой танкерный флот. Он был готов к войне на Ближнем Востоке.

Старая площадь. ЦК КПСС

В отсутствие Хрущева срочное заседание президиума ЦК вел Михаил Андреевич Суслов.

— Где наш министр иностранных дел, выяснили? — спросил он.

— В Театре оперетты, — доложил помощник.

Суслов распорядился:

— Найдите его в театре. Попросите мне перезвонить.

Он повернулся к присутствующим:

— А пока что продолжим обсуждение.

Докладывал Громыко:

— Внезапное решение президента Египта Насера национализировать Суэцкий канал враждебно воспринято Англией и Францией. Они созывают в Лондоне конференцию стран, заинтересованных в использовании Суэцкого канала.

По нашим сведениям, одновременно готовится военная операция против Египта.

Тем временем взволнованные ответственным поручением администраторы Театра оперетты отыскали Шепилова в зрительном зале:

— Дмитрий Трофимович, вас срочно к телефону!

Министр иностранных дел прошел в комнату директора театра. Набрал номер секретариата Суслова. Михаил Андреевич пребывал в хорошем настроении:

— Говорят, вы в театре? Что-нибудь интересное?

— Да, такая легкая музыкальная комедия, — осторожно ответил Шепилов.

Суслов демонстрировал исключительную любезность:

— Если вы в состоянии оторваться, может быть, приедете?

И Суслов обратился к Андрею Андреевичу:

— Продолжайте, товарищ Громыко.

— Президент Насер не хочет ехать на конференцию в Лондоне. Полагаю, это неверная позиция. Нам следует в аккуратной форме рекомендовать ему поехать. И самим отправить делегацию.

— Зачем нам в этом участвовать? — сказал кто-то из членов президиума ЦК. — Нам надо проводить свою линию.

Громыко объяснил:

— Ни одно крупное международное событие не должно проходить без нашего участия. Мы должны приучить мир — без нас ничего не решается.

Появился Шепилов.

Суслов сразу спросил его:

— Ваше мнение, участвовать ли нам в Лондонской конференции о судьбе Суэцкого канала?

— Если ехать, то только для того, чтобы разоблачить колонизаторский характер конференции.

— Мы же хотели пригласить Насера в Москву, — вспомнил Суслов.

Громыко доложил:

— Наш посол навестил Насера дома. Президент Египта ответил, что принимает приглашение. Хотя доверительно рассказал, что страдает морской болезнью и еще до посадки в самолет почти падает в обморок.

Суслов вмешался:

— Мы готовы отправить за ним наш самолет, если он пожелает.

Громыко пояснил:

— Посол сделал это предложение египетскому президенту. Насер ответил, что он благодарен, но намерен лететь на своем самолете британского производства. Отметил, что именно в этом самолете он не страдает от морской болезни. Насер похвалил английский самолет за комфорт, скорость и отсутствие шума и вибрации…

Суслов заключил:

— Мы должны быть готовы к тому, что на Ближнем Востоке вспыхнет война. Надо прогнозировать ее последствия — политические и экономические. Явно поднимутся цены на нефть… Я доложу Никите Сергеевичу. После этого примем окончательное решение.

Цена войны

31 октября 1956 года британские самолеты бомбили египетские аэродромы, порты и средства связи. 5 ноября британские и французские парашютисты высадились в Порт— Саиде. Судоходство через Суэцкий канал прекратилось. И сразу понадобилось большое количество танкеров, чтобы другими маршрутами доставлять нефть потребителям.

Аристотель Оазис оказался единственным судовладельцем, чьи суда были наготове и находились в нужном месте. Американские нефтяные гиганты, которые еще недавно им пренебрегали, наперебой фрахтовали его танкеры.

Цены за фрахт танкера достигли заоблачных высот. Обычно один рейс танкера приносил ему двести тысяч долларов. Теперь — около трех миллионов. Аристотель Оазис невиданно разбогател на ближневосточной войне.

Москва. МИД. Кабинет министра

— Непривычная картина, — заметил вполголоса один из сотрудников, заходя в кабинет министра иностранных дел.

Рядом с дипломатами расположились военные. Дмитрий Трофимович Шепилов представил одного из них:

— Генерал-лейтенант Штеменко, начальник главного разведывательного управления генерального штаба. Ему поручено ввести нас в курс дела. Вы знаете, какие события произошли ранним утром на Ближнем Востоке.

Генерал зачитал сводку:

«В 7:30 утра англо-французское командование начало выброску воздушного десанта на территорию Египта. К 14:30 было выброшено до одной парашютно-десантной бригады, в составе которой отмечались английские и французские парашютисты. Выброска десанта производилась под сильным прикрытием авиации».

— Настоящая война, — констатировал Шепилов. — И мы не можем допустить поражения нашего союзника на Ближнем Востоке.

Заместитель министра Новиков доложил:

— Наш посол сообщает, что египтяне ждут военной помощи. В Каире распространяются слухи, что сорок тысяч советских мусульман-добровольцев по воздуху перебрасываются на помощь Египту, а советская авиация бомбит английские базы на Кипре.

— Перебросить наши войска в Египет мы не в состоянии, — информировал дипломатов генерал Штеменко.

И сразу ответил на возможный вопрос: — Не располагаем такими возможностями.

После совещания Шепилов и Громыко остались вдвоем.

— Мне говорят, вы хотите уйти на научную работу, — сказал министр. — Я вас прошу задержаться хотя бы на полгода. У меня все помощники — журналисты из «Правды», дипломатии не знают. Научите моих ребят мидовским делам. И сегодня вечером — заседание президиума ЦК. Поедем вместе.

Старая площадь. ЦК КПСС

Шепилов говорил членам президиума ЦК:

— Военная агрессия Англии и Франции на Ближнем Востоке коренным образом изменила ситуацию. Главная задача — остановить империалистов. Мы подготовили проект заявления советского правительства.

Текст положили на стол перед Хрущевым.

Но Никита Сергеевич попросил:

— Прочитайте. Хочу послушать, как это звучит.

Шепилов, нацепив очки, прочитал своим поставленным голосом:

«Мы полны решимости сокрушить агрессоров силой и восстановить мир на Ближнем Востоке… Если эта война не будет пресечена, то она может принести с собой опасность перерастания в третью мировую войну».

Шепилов добавил:

— А вот что мы намерены отправить британскому премьер-министру: «В каком положении оказалась бы Великобритания, если бы она была атакована более сильными государствами? А ведь эти страны могут воспользоваться, например, ракетным оружием».

— Звучит как прямая угроза, — заметил один из членов президиума.

Хрущев одобрительно кивнул:

— Что ж, мне нравится. Отправляйте в Лондон и Париж.

Все встали. Никита Сергеевич остановил Андрея Андреевича:

— Товарищ Громыко, вы мне нужны.

Когда они остались вдвоем, Хрущев спросил:

— Что-то мне показалось, вы не очень одобряете документы, которые принесли. Не ладите с министром? Не сработались? Это плохо, когда с товарищами в контрах, много не наработаешь.

Громыко заметил:

— Пугающие формулы, Никита Сергеевич, хороши для пропаганды. Все это надо сказать публично. И, может быть, еще сильнее и жестче. Но нельзя этим удовлетворяться. Тем более что слова американцев и англичан не остановят.

— А что остановит? Войска же отправить не можем.

— Сильная и неожиданная контригра. Помимо заявлений нужна продуманная программа действий.

Хрущев посмотрел на часы:

— У меня сейчас делегация шахтеров из Донбасса. Как только освобожусь — вызову. Готовьте ваши соображения.

МИД. Кабинет Громыко

Заглянул помощник:

— Андрей Андреевич, я оформил вам подписку на все собрания сочинений, которые вы просили… И билеты в театр уже у меня.

Громыко благодарно кивнул.

— Буфетчица спрашивает, когда подавать обед? — поинтересовался помощник.

Громыко посмотрел на часы:

— Через полчаса.

Оставшись один, позвонил жене:

— Я взял билеты на вечер, как ты просила…

Лидия Дмитриевна ответила:

— Спасибо, Андрюша… Знаешь, я подумала… Тут заходил академик Хвостов, опять уговаривал… Может быть, он прав, и тебе и в самом деле перейти в университет? Ты так устал. И переживаешь. А в университете тебе будут рады. Напишешь наконец книгу, которую давно задумал.

Министерство иностранных дел

В туалете на седьмом этаже заместитель министра Новиков старательно мыл руки, потом тщательно вытирал их вафельным полотенцем, с видимым удовольствием разглядывая себя в зеркале. Рядом, морщась, счищал пятнышко с лацкана коричневого пиджака пожилой коллега.

— Открытому, веселому Шепилову скучноватый первый зам не понравился, — доверительно поделился Новиков. — Я тут был на Старой площади, заходил к товарищам в ЦК. В отделе ждут, что Андрея Андреевича вот-вот от нас уберут.

Пожилой коллега кивнул:

— Да, и у нас в секретариате говорят, что Громыко уже подбирает себе место в Академии наук. Слышал, он готовится к защите. Станет доктором экономических наук, сможет преподавать.

— Предусмотрительно, — заметил Новиков.

Выйдя в коридор, он встретил Громыко, который шел обедать. Новиков по-свойски поделился своими заботами:

— Еду в ГУМ подарок покупать. В воскресенье Никита Сергеевич сына женит. Талантливый парень, ракетчик. Свадьбу устраивает пышную. Идешь на свадьбу?

Андрей Андреевич ответил:

— Нет, меня не позвали.

— Да? — Новиков обрадовался и гордо добавил: — А я иду.

ЦК КПСС. Кабинет Хрущева

Громыко сказал первому секретарю ЦК КПСС:

— Никита Сергеевич, я считаю, что нам сейчас следует обратиться с посланием к президенту Соединенных Штатов Дуайту Эйзенхауэру и предложить совместные действия против агрессивных сил, напавших на Египет. Совместно заставить Англию и Францию прекратить боевые действия.

Хрущев был озадачен:

— Вы считаете, что американский президент пойдет на соглашение с нами против Англии, Франции и Израиля? Мне трудно это себе представить.

Громыко говорил в своей неспешной манере:

— Возьмем наихудший вариант. Эйзенхауэр отказался действовать вместе с нами. Тогда открывается прекрасная возможность для публичной дипломатии. Мы сорвем маску с правительства Соединенных Штатов и с президента Эйзенхауэра. Они в печати осуждают нападение Франции, Англии и Израиля на Египет. А война идет. Как минимум, своим предложением мы поставим американского президента в затруднительное положение.

— Да, вы правы, — согласился Хрущев. — Давайте это обсудим. Полезная акция.

А Громыко продолжал:

— Рассмотрим иной вариант. Эйзенхауэр готов действовать вместе с нами.

— Ему это зачем? — насторожился Хрущев.

— У американцев появляется возможность ограничить влияние англичан на Ближнем Востоке. Насколько нам известно, государственный секретарь Джон Фостер Даллес и его младший брат директор ЦРУ Аллен Даллес этого и добиваются.

— Любопытная комбинация, — заинтересовался Хрущев.

МИД. Кабинет Громыко

Андрей Андреевич проводил совещание в своем кабинете.

— Можем подвести итоги. Американская администрация вслед за нами осудила военную операцию Англии, Франции и Израиля. Наши общие угрозы и предупреждения сработали. Агрессоры отступили. Египет устоял. Значит, наша линия была правильна.

Один из дипломатов доложил:

— Соединенные Штаты ввели против Великобритании и Франции санкции. Американцы перекрыли банкам Лондона и Парижа кредиты. И прекратили поставку им нефти. Англию ждет энергетический коллапс и холодная зима. Министр финансов США распорядился продавать фунты, и британская валюта рухнула. Сильнейший удар по британской экономике! Причем американцы предупредили, что санкции будут действовать, пока Лондон и Париж не уберутся из Египта.

Громыко резюмировал:

— Британцам пришлось согласиться с прекращением огня, потому что не осталось денег на войну. Британское правительство капитулировало и ушло в отставку. Главное же состоит в том, что влияние Великобритании и Франции на Ближнем Востоке подорвано окончательно.

ЦК КПСС. Кабинет Хрущева

— Говорят, что французский премьер, — не без удовольствия рассказывал Никита Сергеевич членам президиума ЦК, — не уезжал из Совета министров ночевать домой. Когда он получил наше послание, то буквально без штанов, в спальном белье подбежал к телефону звонить британскому премьеру. В штанах он поднимал трубку или без, сути дела не меняет. Главное, что через двадцать два часа после получения нашего предупреждения агрессия была прервана.

Он сменил тему.

— Конференция в Лондоне прошла хорошо. Что мы решили участвовать — правильно. Товарищ Шепилов справился с поручением. За исключением отклонения от выполнения нашей прямой директивы. Вам было приказано назвать политику Запада «открытым грабежом и разбоем». Вы наше указание игнорировали. Почему? Это вольность, неправильная и опасная.

Шепилов объяснил свою позицию:

— Исход конференции вполне благополучный для Египта. Мы выиграли битву. Ссориться не было нужды.

Суслов вмешался:

— Вы обязаны были запросить Москву. Вы не вправе принимать решение без ЦК.

Хрущев возмутился:

— Может быть, вы сами хотите внешней политикой руководить?

Никита Сергеевич заговорил жестко:

— Министр иностранных дел не выполнил указание ЦК, то есть проявил недисциплинированность как член партии. Этот проступок имеет принципиальное значение. И мы должны принципиально оценить проступок товарища Шепилова.

Кремль. Зал заседаний Президиума ЦК КПСС

Хрущев был настроен решительно:

— Шепилова мы возвращаем в ЦК. Возникает вопрос: кого назначить министром?

Суслов сообщил:

— После обсуждений с товарищами остались две кандидатуры — Андрея Андреевича Громыко и Василия Васильевича Кузнецова.

Кто-то из членов президиума заметил:

— Конечно, Кузнецов предпочтительнее. Инженер-металлург. Накануне войны уже стал заместителем председателя Госплана. Последние годы возглавлял профсоюзы. Словом, крупный руководитель. Да еще и по характеру человек спокойный и невозмутимый. Такой и нужен на посту министра иностранных дел.

Хрущев не согласился:

— Профсоюзами руководить и с иностранными президентами беседовать — разная работа. Нам нужен специалист— международник. Тут скорее Громыко с его опытом и знаниями подойдет.

— Он кажется безынициативным, вялым. С президентами беседовать — тоже надо быть фигурой. А то и разговаривать не станут.

Никита Сергеевич отмахнулся от возражений:

— Политику определяет ЦК. Лучше всего по всем спорным вопросам могут договориться именно руководители государств. А уж если они не договорятся, то как можно ожидать, что проблемы разрешат люди менее высокого ранга? Но в дипломатии масса рутинной работы, которую надо знать. Опять же это Громыко.

Суслов подвел итог:

— Значит, министром назначаем Громыко. Нет возражений?

Возражений не оказалось. Но возник вопрос относительно Кузнецова.

— А Василия Васильевича куда? Что с ним-то делать?

Хрущев мгновенно нашел решение:

— Пусть будет у Громыко первым замом. Раз он такой прирожденный дипломат.

Старая площадь. ЦК КПСС

Андрей Андреевич обратил внимание на то, что на заседании президиума ЦК, посвященном внешней политике, отсутствует министр Шепилов. Заместители министра Громыко и Новиков устроились на местах для приглашенных.

Сидевший справа от Хрущева Михаил Андреевич Суслов говорил своим высоким голосом, слегка окая:

— Надо отметить, что идея Никиты Сергеевича о совместных действиях с президентом Дуайтом Эйзенхауэром оказалась плодотворной. К удивлению многих мировых лидеров, Соединенные Штаты решительно потребовали от Англии, Франции и Израиля прекратить боевые действия. И наше совместное давление возымело действие.

Хрущев прервал Суслова. Его самого распирало от желания высказаться:

— Мы одержали тройную победу. Во-первых, остановили войну на Ближнем Востоке и показали всем мощь и влияние нашего государства в современном мире. Во-вторых, спасли нашего союзника Насера. Все увидели, что мы способны сделать для своих союзников. И третье, мы разорвали единый блок западных держав. Все газеты в мире пишут: сенсация, американская администрация присоединилась к Хрущеву и осудила военную операцию Англии, Франции и Израиля! Мы добились того, что Соединенные Штаты впервые выступили на нашей стороне против членов НАТО — Англии и Франции.

— Это настоящий успех вашей внешней политики, — завершил обсуждение Суслов.

Когда совещание закончилось, Хрущев поискал глазами Андрея Андреевича:

— Товарищ Громыко, задержитесь.

Подошел к нему.

— Вы были правы. Спасибо.

Он пошел к столу. Остановился и повернулся к Громыко:

— Кстати. Я тут сына женил. Вы были у меня на празднике?

— Нет, не был.

— Отчего же? — удивился Никита Сергеевич.

— Не получил приглашения.

— Ну, это значит, мои хлопцы маху дали, — огорчился Хрущев. — Ничего, это мы исправим. Без вас больше за стол не сядем.

Ему самому понравилась собственная шутка.

Машина Громыко

В машине водитель включил радио. Передавали последние новости. Андрей Андреевич услышал:

«На пленуме товарищ Шепилов Дмитрий Трофимович избран секретарем ЦК КПСС. Президиум Верховного Совета СССР освободил его от обязанностей министра иностранных дел. Новым министром иностранных дел назначен…»

Часть пятая

Анкетные дела

Сергей Глазов любил поезда. Скорее всего, потому, что вырос у железной дороги. Его дед, Петр Иванович, работал машинистом нефтекачки на железнодорожной станции. Железнодорожники были в почете — благодаря союзному наркому путей сообщения Лазарю Моисеевичу Кагановичу, человеку бешеной энергии и фантастической работоспособности. Он проламывал любую преграду. Железнодорожникам подняли зарплату, переодели в форму, вызывавшую зависть у мальчишек.

Дед ходил в форме, и Сергей привык к тому, что мужчине форма идет. И на футболе он болел за команду железнодорожников.

В тот день они сидели на стадионе и следили за матчем. Юрий Куприянов широким жестом протянул ему пачку «Беломора»:

— Закуривай!

Глазов помотал головой.

Куприянов презрительно процедил:

— Деда боишься?

Игра шла ни шатко ни валко, и зрители громко выражали свое неудовольствие. Вдруг на противоположной стороне стадиона, где были размещены огромные портреты членов президиума ЦК КПСС, стало происходить нечто невероятное.

Портрет первого заместителя председателя Совета Министров СССР и министра внутренних дел маршала Советского Союза Лаврентия Павловича Берии вдруг пополз вниз. Сначала офицеры решили, что портрет меняют и сейчас появится новый. Но старого Берию унесли, а новый не появился.

— Ты видел? — Бдительный сосед дернул Сергея за рукав. — Это же диверсия! Надо немедленно сообщить куда следует. Враги народа орудуют у нас под носом.

Куприянов вскочил, готовый лично броситься на поиски врага. Глазов удержал его:

— Погоди. Какие тут, на стадионе, враги? Разберутся.

— Бдительности тебе не хватает — вот что я тебе скажу, — отрезал Куприянов.

Его отец служил в областном управлении внутренних дел. Сын хотел идти по его стопам. Сергей Глазов тоже мечтал стать чекистом. Красная книжечка была своего рода масонским знаком, удостоверявшим не только благонадежность ее обладателя, но и его принадлежность к некому закрытому ордену, наделенному тайной властью над другими.

Но как стать чекистом?

Сергей Глазов записался на прием к ректору своего института. Тот внимательно выслушал студента, снял трубку и кому-то позвонил. Уверенно сказал, что ручается за Глазова партбилетом:

— Парень надежный, преданный делу партии, умный, физически крепкий. Учится отлично, сталинский стипендиат. Словом, то, что вам нужно.

Глазов понял, что разговор шел с заместителем начальника областного управления по кадрам. Прошло примерно два месяца. Никакого результата. Сергей не выдержал. Расстроенный, вновь пришел к ректору. Ректор набрал тот же номер.

— Не беспокойтесь, — последовал ответ. — Такова обычная процедура.

Наконец настал его день. Они учились последние месяцы, писали дипломные работы и готовились к сдаче государственных экзаменов. Ректор вызвал его и продиктовал номер телефона. Это был номер куратора института от ведомства госбезопасности. Таким счастливым Глазов еще никогда себя не чувствовал.

Он позвонил. Ему велели зайти, чтобы заполнить кучу анкет. Попросили принести две рекомендации от товарищей по факультету. Без указания адресата, разумеется. Просто: «Знаю такого-то с наилучшей стороны и рекомендую его на ответственную работу». Такие рекомендации понадобились еще и Куприянову-младшему.

Сергей Глазов старательно заполнил такую подробную анкету, какой еще не видел. Чекистов среди прочего интересовали его родственники до третьего колена. На один вопрос он ответить не мог. В свидетельстве о рождении в графе «отец» стоял прочерк. Он вырос без отца. И спросить некого: мать скоропостижно скончалась, когда он был мальчиком. Воспитывали его дед с бабкой. Они признались Сергею, что не знают, кто его отец.

Так Глазов и объяснил сумрачному инспектору по кадрам в областном управлении, который вытащил из сейфа его тонкое личное дело. Инспектор выслушал, не перебивая. Но оформление остановилось. На Лубянке рылись в архивах? Пытались выяснить, кем же мог быть его отец?

Сергей Глазов не знал, что проблемы возникли и у Юрия Куприянова.

Юрий Куприянов женился еще на студенческой скамье. И в тот самый момент, когда решался вопрос, брать ли его в органы госбезопасности, теща обратилась с письмом к Куприянову-старшему:

«Прошу Вас серьезно подойти к этому письму и срочно сделать выводы, принять строгие и честные меры в отношении Юры, так как в противном случае могут быть очень серьезные последствия. Третий год моя дочь замужем за Вашим сыном, и третий год Ваш сын творит неслыханные в Советском Союзе дела.

С первых месяцев супружеской жизни наших детей в квартире, которую Вы дали Юре, открылся притон для пьяниц и воров. Стало похоже, что вся эта женитьба была затеяна Вашей супругой только для того, чтобы сын Ваш пожил на «свободе» и отвел душу, уже отравленную водкой и развратом.

Третий год Ваш сын издевается над моей дочерью с каким-то садистическим ожесточением, и теперь Ваша семья делает вид, что она сама виновата: она, видите ли, ходила на даче не завитая и в халате! А в то же время моя девочка, кроме матюгов, пьяных физиономий, разворовывания у нее на глазах ее же собственного имущества, пьяных побоев и страшных угроз (убить, выбросить с восьмого этажа, отрубить руки и ноги и т. д.) и других мерзостей, ничего в Вашей семье не видела.

Я Вас спрашиваю, что это такое? Это Ваш сын или нет? Кто должен нести ответственность за его воспитание, тем более что пока он находится на иждивении родителей?

Как Вы могли допустить, чтобы Ваш сын, обладающий такими «качествами», мог жениться на чистой и скромной девочке со школьной скамьи, понятия не имевшей о том, что существуют такие люди, которые за спиной своего отца творят такие дела, о которых можно читать только в газетах под заголовком «Быт и нравы за рубежом»!

Мою девочку затравили, прибили, запугали: она получила «на память» о Вашей семье истощение нервной системы, упадок сил и апатию (по заключению медицинской комиссии), в то время как до этого брака она была жизнерадостной и совершенно здоровой девушкой (вам это хорошо известно). Далее — совершенно ограбили ее, бросив в таком состоянии без средств к существованию.

Подобные издевательства было очень тяжело терпеть, и мы собирались писать в ЦК, но нас всегда удерживало уважение лично к Вам. Мы понимали, что это может принести Вам очень много неприятностей, а Юре сломать всю дальнейшую жизнь. Ведь Юрино поведение несовместимо не только с коммунистической моралью, но вообще со всем укладом жизни советских людей.

Причем Юра всегда заявляет, что если он что-нибудь натворит, то ему «все равно ничего не будет». Почему это «не будет»? Не надеется ли он, что Вы прикроете его преступления? Нет, в Советском Союзе нельзя жить по волчьим законам!»

Узнав каким-то образом, что Юрия Куприянова берут в КГБ, его теща пожаловалась и председателю комитета:

«Только чрезвычайные обстоятельства заставляют меня обратиться к Вам и занять часть Вашего драгоценного времени. Я посылаю Вам письмо, написанное мной для полковника Куприянова, потому что из последних поступков его семьи поняла, что писать или говорить ему бесполезно.

А между тем нам было о чем поговорить: полное бытовое и моральное разложение его сына не могло оставаться ему неизвестным, и если он не хотел принимать сигналов об этом в то время, когда многое еще можно было исправить, то своим «нейтралитетом» только способствовал тому, что вырастил сына, совершенно чуждого коммунистической морали. Одно мне кажется бесспорным: предоставление сыну Куприянова большой работы, а особенно за границей (на что он сильно надеется), может принести Родине непоправимый вред».

Полковника Куприянова вызвали в Москву. С ним провели беседу в управлении кадров. Он клялся, что Юрий глубоко предан делу партии и из него получится настоящий чекист. Начальник управления доложил председателю КГБ:

«По вашему указанию мы проверили содержащиеся в заявлении факты. Отношения в семье Юрия Куприянова складываются сложно. Послужило ли к этому причиной неправильное поведение кого-либо из них, выяснить не представляется возможным.

В связи с этим заявлением вызывался тов. Куприянов. Он не отрицает, что сын совершал ошибки, но по своему возрасту сын вышел из подчинения родителей. Нами было сделано указание тов. Куприянову, что он лично должен принять меры и повлиять на сына. Считаем возможным на этом вопрос закончить».

Как похудеть?

Кристина Оазис росла в убеждении, что быть стройной — значит, преуспевать. Таков критерий успеха. Это всегда действует на честолюбивых детей честолюбивых родителей. Тощие манекенщицы завораживали юную Кристину.

Она рано начала волноваться из-за своего веса. Как и другие юные девушки, изобретала всевозможные ухищрения для того, чтобы заглушить голод и есть поменьше. Диета превратилась в манию.

— Конечно, я хочу есть, — говорила она себе, — но еще больше я хочу быть стройной.

Когда кто-то из гостей неосмотрительно назвал Кристину полной, она не просто села на диету, она вообще перестала есть. Ела ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Да еще иногда искусственно вызывала рвоту после еды. И у нее началась булимия, рвотный рефлекс на любую пищу. Как только она что-то съедала, ее выворачивало наизнанку.

А потом ее стали одолевать приступы депрессии. Спасаясь от тоски, она ела что-нибудь вкусное и быстро набирала вес. Пока ей не поставили пугающий диагноз: «клиническая депрессия». Как ни странно, это произошло весной.

Весной все в природе пробуждается и радуется жизни. Но в тот год Кристина вовсе не радовалась приходу весны. Она больше думала о самоубийстве, чем о любви; о несчастьях, чем о радости.

Именно весной чаще всего люди кончают жизнь самоубийством или совершают безумные поступки. Но почему? Почему жизнь так несправедлива к этим людям?

Врачи полагают, что контраст между светлой реальностью и депрессивным взглядом на мир усиливается именно весной. Весь мир наполняется надеждами, и это заставляет людей с трагически-безнадежным жизнеощущением чувствовать себя еще хуже, чем обычно.

Никто не сказал Кристине, что нет ничего позорного в депрессии. Это серьезная болезнь, а не помешательство, как многие полагают. Пока не испытаешь сам, что такое депрессия, не поймешь, какие страдания она причиняет. Это все равно что пытаться описать зубную боль тому, кто никогда не сидел у дантиста в кресле.

Кристина была уверена в полной безнадежности своего положения. Плохо все! И лучше уже не будет… Ни эмоций, ни чувств, ни желаний… Никакие самые разумные доводы не способны были ее переубедить. Депрессия не оставляла никакой надежды, а надежда необходима для того, чтобы вылечиться.

Такие болезни современная психиатрия предпочитает лечить сильнодействующими препаратами — антидепрессантами. Психотерапевты выписывали ей барбитураты, амфетамины, снотворные.

Кристина не хотела их принимать. Антидепрессанты вызывали страх. Она боялась лекарств, которые могут воздействовать на мозг и каким-то образом ее изменить. Опасалась привыкнуть к пилюлям как к наркотику.

Психотерапевты ее уговаривали:

— Мы же с вами не отказываемся от антибиотиков, если у нас болит горло. Мы глотаем болеутоляющие средства, если ноет зуб. Если одно лекарство не помогло, попробуем другие препараты. Фармакология не стоит на месте.

Но Кристина подозревала, что психиатры просто придумывают эти болезни. Обманывают людей, которым трудно справиться с обычными жизненными проблемами. Находят болезнь там, где человек действительно попал в безвыходную ситуацию, и уверяют, что помогут людям, если обзовут все это мудреным названием.

В «Справочнике по диагностике умственных расстройств», который выпускается Американской психиатрической ассоциацией, перечислено больше трехсот видов психических расстройств. Тридцать лет назад их было всего сто шесть. А в середине Х!Х века правительство Соединенных Штатов признавало только один вид психического расстройства — идиотизм.

Придуманы специальные названия для таких болезней, как стремление прижиматься к пассажирам иного пола в общественном транспорте или страсть путешествовать по миру под чужим именем. По мнению психиатров, примерно пять процентов американцев страдают от расстройства, которое именуется «беспокойство». Всем прописывают лекарства! И это безумно радует производителей лекарств.

Друзья поддерживали Кристину:

— Правильно, не глотай эту гадость. Психиатры считают, что все человеческие проблемы порождены болезнями. Это словно снимает ответственность с самого человека. Надо бороться за свое счастье, а не принимать таблетки.

Со стороны она казалась самоуверенной и даже самодовольной. А где-то в глубине ее души таился страх. Она всего боялась. Врач, который лечил Кристину Оазис, связывал болезнь с ее неудачными отношениями с мужчинами.

Первые погоны

Юрия Куприянова приняли в КГБ. А судьба Сергея Глазова все никак не решалась. Он переживал. Видя, как он нервничает, Петр Иванович Глазов собрался в Москву. Когда вернулся, Сергея вызвали в кадры, сказали, что он зачислен, и поздравили с началом службы. Сергей знал, к кому дед обратился. К дяде Вале — Валентину Михайловичу Рожкову, который почти десять лет жил вместе с семьей Глазовых здесь же, в поселке, а недавно переехал в Москву. Он всегда опекал мальчика.

После смерти Сталина и ареста Берии Валентин Михайлович Рожков поехал в Москву. Он безумно тосковал в поселке и без Вали, и без работы. Климат в обществе изменился, и он нашел работу в международном журнале. И тут приехал из поселка Петр Иванович Глазов. Они просидели в тесной комнате Рожкова весь вечер. Глазов рассказал, что Сергей — его сын.

Слова Петра Ивановича потрясли его. Какое счастье — у него есть сын! Но они вдвоем решили, что пока лучше Сергею об этом не говорить. Прочерк в графе «отец» лучше, чем отец, чьи родственники подозреваются в сотрудничестве с немцами.

Валентин Рожков поразился тому, что сын пожелал стать чекистом. Но отговаривать считал себя не вправе. Напротив, он обязан помочь. И попросил о помощи Игнатенко. Вот ему он все рассказал как на духу.

Полковник Игнатенко позвонил заместителю начальника управления кадров, представился и сказал, что готов поручиться за Сергея Глазова.

— Вашего поручительства недостаточно, — скучным голосом ответил кадровик.

Игнатенко ожидал иного ответа. Обычно коллеги идут друг другу навстречу.

— Почему?

— У нас есть данные о его низком моральном облике.

— Какие?

— Не уполномочен вам сообщать.

Вот этот ответ просто взбесил Игнатенко.

— Вы имеете в виду, что он собственного отца не знает, что у него в графе «отец» прочерк? И за это парень должен быть наказан?

Игнатенко в сердцах бросил трубку. Но что сделать? Игнатенко попросился на прием к Громыко. Откровенно рассказал министру, что настоящий отец Глазова — его бывший помощник Рожков.

Громыко не колебался:

— Надо помочь!

Сразу при Игнатенко набрал номер начальника управления кадров комитета госбезопасности, который тоже был родом из Белоруссии. Но земляк не выразил ни малейшего желания пойти навстречу министру иностранных дел.

Громыко нахмурился. И попросил соединить его с председателем КГБ. Тот внимательно его выслушал и, видимо, пришел к выводу, что эта история — удобная возможность оказать личную любезность министру иностранных дел.

Председатель комитета госбезопасности успокоил Андрея Андреевича:

— Я немедленно распоряжусь.

Игнатенко вернулся к себе. Через два часа ему позвонил заместитель начальника управления кадров:

— По Глазову возражения сняты. Документы подписаны и отправлены.

Голос сухой и откровенно обиженный. Не удержался от упрека:

— Не стоило поднимать такой мелкий вопрос на уровень председателя…

Мечта Сергея Глазова исполнилась. Сбылась и мечта Куприянова-младшего. Только он сразу же отправился учиться в Москву, что было предвестием завидной карьеры. А Глазова зачислили в штат областного управления.

Мандатная комиссия комитета госбезопасности, которая принимала окончательное решение, ограничилась вопросами ритуального характера относительно миролюбивой советской внешней политики. Ни к чему не придирались. Только со ссылкой на медиков потребовали от Глазова вырезать миндалины, размер которых превысил предельно допустимую для чекистов норму…

Это произошло в тот самый день, когда Сергею Глазову в служебном ателье сшили первую в его жизни форму офицера госбезопасности. Он переоделся и вернулся домой в новеньком мундире и фуражке с синим околышем. И на солнце ярко блестели лейтенантские звездочки на погонах.

Он шел по своему кварталу, где его знал каждый. Но сегодня его не узнавали! Кто-то с удивлением провожал взглядом молодого офицера, недоумевая, что он здесь делает. А кто-то и смотрел на него с испугом. Офицеры госбезопасности вселяли страх в тех, кто с ними сталкивался или по рассказам родных и близких знал, что происходит в стране.

Сергей Глазов на расстоянии почувствовал специфический запах анаши. Отрава шла контрабандой откуда-то из южных республик. В стороне от дороги на скамейке пристроились трое ребят из Горелой рощи. Один, постарше, под восхищенные взгляды других вытащил из пачки папиросу, высыпал табак из «беломорины», смешал с травкой и стал забивать смесь в гильзу.

— Анаша? — восхищенно спросил один из подростков.

Тот кивнул.

— Как достал?

— А деньги на что?

Старший раздал всем самокрутки. Достал спички, и они стали прикуривать, когда над ними навис Глазов. Сергей выхватил у них папиросы с анашой, бросил на землю и раздавил сапогом. Старший, увидев молодого офицера, убежал. Подростки замерли.

— Шли бы купаться, ребята, — негромко посоветовал им Глазов. — С дураками дружить — жизнь себе портить.

Он свернул в узкий переулок, где за низким забором жили Глазовы. Когда Сергей подошел к дому, бабушка неодобрительно смотрела на него.

— Ты в этой форме…

Покачала головой.

— Зачем она тебе? Ты такой способный. Неужели лучше занятия не нашел? Ты же слышал, сколько раз мы с отцом говорили… Когда мы были молодые, людей — хороших порядочных, соседей наших, друзей — хватали без всякой причины. И они не возвращались. А делали это люди в такой же, как у тебя, форме.

Он поцеловал бабушку. Напомнил:

— Времена сейчас другие. Дело же не в форме, а в том, кто ее носит. На любом месте можно делать гадости. Или, наоборот, помогать людям. Ты же меня знаешь, мама.

Деду Сергей напомнил его же слова:

— Помнишь, ты же говорил, что уверен во мне. Мне бы хотелось, чтобы ты всегда верил в меня. Форма не меняет человека.

Сергею Глазову присвоили звание младшего лейтенанта госбезопасности. Он дал подписку о неразглашении. Получил положение об органах государственной безопасности, совершенно секретный документ, где написано, что органы госбезопасности наделены правом вести агентурную работу, прослушивать телефонные разговоры, перлюстрировать почтовую корреспонденцию и так далее. Ознакомился. Осознал, какие у него права и какие обязанности. А через пару месяцев новичка отправили на краткосрочные курсы по повышению чекистской квалификации — получать базовые познания по специальности.

Стоя на перроне в ожидании поезда, Сергей Глазов заметил в группе чиновников мрачного заместителя начальника областного управления госбезопасности Куприянова. Причина плохого настроения полковника не была загадкой для его подчиненных. Замкнутость и тоскливое выражение лица объяснялись необходимостью в присутствии руководства области ограничивать себя в самом необходимом. Рассказывали, что, если ему грозит вызов наверх, полковник крепче минеральной воды ничего в рот не берет. Зато в остальные дни ни в чем себе не отказывает.

Говорили, что даже во время заседаний у начальника управления он вдруг просит разрешения выйти. Начальник, понимая, в чем дело, не возражает. Полковник поспешно уходит в свой кабинет, вынимает из сейфа вожделенную бутылку пятизвездочного, делает порядочный глоток и, вернувшись в зал заседаний уже в совершенно ином настроении, выступает горячо и вдохновенно.

Когда московский поезд подошел к перрону, чиновники гурьбой бросились к вагону, откуда должен был появиться хозяин области. Первый секретарь обкома спустился на перрон и быстрым шагом направился к зданию вокзала. Свита поспешила за ним. За первым секретарем устремился и заместитель начальника областного управления госбезопасности, на которого иронически поглядывал Глазов. Полковник Куприянов так боялся отстать от хозяина области, что чуть не бежал. В результате споткнулся и едва не полетел на перрон со всего маху. Оказавшийся рядом Глазов не позволил ему упасть. Вовремя подхватил полковника. Он постарался сделать это крайне вежливо и неприметно для окружающих.

Но все замечавший первый секретарь обкома откровенно расхохотался. Он получал удовольствие от того, что подчиненные попадают в неловкое положение. Возможно, ему понравилось бы еще больше, если бы Куприянов растянулся на мокром от дождя перроне во весь рост. Неблагодарный полковник вспыхнул гневом, вырвал руку и злобно посмотрел на Глазова, который, получается, привлек внимание к его неловкости.

Когда началась посадка, Сергей Глазов подхватил свой чемоданчик и поднялся в вагон. Путь его лежал в столицу Белоруссии. Комитет госбезопасности располагал сетью ведомственных учебных заведений в разных городах Советского Союза. В Минске находилась специальная школа подготовки оперативных работников для территориальных органов государственной безопасности, через которую прошли все видные советские контрразведчики. Учиться Глазову предстояло год.

Вновь в тюремной камере

Вдохновленный успехом Аристотель Оазис, рассчитывая на огромные дивиденды, в глубокой тайне готовил сделку с Саудовской Аравией. Это государство появилось только в XX столетии и превратилось в ключевого игрока на мировой арене, когда там нашлись казавшиеся неисчерпаемыми запасы нефти.

Саудовская Аравия, крупнейший экспортер сырой нефти, была завалена нефтедолларами. В страну устремились западные бизнесмены, которые предлагали саудовским шейхам все, что они могли бы пожелать, и то, о чем они еще не имели представления: от телефонов до самолетов. Шейхи наслаждались коллекционными марками виски и порнографическими фильмами, которые стали для них приятным открытием.

На берегу Красного моря, рядом с Джеддой, шейхи устраивали пышные приемы. Приглашали западных дипломатов, бизнесменов, а главное — стюардесс, секретарш, медсестер, словом, одиноких западных женщин без комплексов. Нелегально ввезенное спиртное, а то и наркотики завершали картину. Аристотель Оазис увидел, что имеет дело с ханжами, и вел себя соответственно.

Хранитель святых мест в Мекке и Медине, куда стекаются паломники со всего мусульманского мира, шериф Хусейн ибн Али, происходил из династии Хашимитов. Это потомки Хашима — к этому роду принадлежал сам пророк Мохаммад. В Первую мировую войну Хусейн с помощью британской разведки поднял мятеж против турецкого владычества. В знак благодарности англичане разрешили ему в 1916 году превратить провинцию Хиджаз, где когда-то зародился ислам, в самостоятельное королевство.

Но против шерифа (так именовали правителей Хиджаза) Хусейна, придерживавшегося умеренных политических и религиозных взглядов, выступил глава секты ваххабитов Ибн Сауд Абд аль-Азизи. Опираясь на бедуинские отряды, он победил в этой борьбе. В 1925 году его войска захватили Мекку и Медину. Через год Сауд провозгласил себя королем государства «Хиджаз, Неджд и присоединенные области». С 1932 года — это Королевство Саудовская Аравия, где ваххабитский вариант ислама стал официальной религией.

Ваххабизм возник в Аравии в середине XVIII века на основе учения Мохаммада Абд аль-Ваххаба. Он говорил о том, что мусульмане отошли от принципов, установленных Аллахом, польстившись на ненужные новшества. Необходимо очистить ислам, вернуться к его изначальным установлениям.

Ваххабиты, набожные люди, ощущают себя гонимым меньшинством. Уже ранних ваххабитов отличали крайний фанатизм в вопросах веры и экстремизм в борьбе со своими политическими противниками. Ваххабиты призвали к священной войне против мусульман, отступивших от принципов раннего ислама. Христиан и иудеев они считают поклонниками «ложных верований»; тот, кто не принимает ислам, — враг аллаха и всех правоверных. Религиозная полиция в Саудовской Аравии следит за тем, чтобы все молились пять раз в день. Наказания совершаются публично. За воровство — отсечение правой руки, за супружескую неверность — побивание камнями, за убийство рубят голову.

Ваххабиты запрещают танцы и музыку. Но королевская семья не во всем подчиняется ваххабитам. Саудиты отстояли право пользоваться телефонами, радио и даже телевидением — технические новшества полезны для распространения ислама.

Гигантские нефтеносные поля Саудовской Аравии американские предприниматели считали своей вотчиной. Всю нефть добывала «Арабо-американская нефтяная компания» («Арамко»), и она не собиралась делиться прибылями с каким-то Оазисом. Деньги, которые саудовский король получал от «Арамко», были единственным источником его доходов, и это позволяло Вашингтону влиять на политику страны.

Но король и его семейство решили сами зарабатывать на транспортировке добываемой в стране нефти. Договорились, что нефть будут вывозить танкеры Оазиса, но под саудовским флагом и с саудовскими экипажами. Дело было на мази. Но у Оазиса обнаружился опасный враг и соперник — его родственник Ставрос Ниархос.

Еще недавно они дружили. Женились на сестрах. Но Ставросу нравились обе сестры, и он стал любовником жены Оазиса. Крайне завистливый, он принадлежал к людям, которые мстят врагу не только на поле боя или на бирже, но и в постели.

От жены Оазиса он узнал о саудовской сделке. Ставросу Ниархосу представилась уникальная возможность не только сорвать сделку своего конкурента, но и сделать приятное американцам. Ему не хватало природного обаяния Оазиса, что компенсировали страсть к интригам и широкие знакомства. Он связался с резидентом ЦРУ в Афинах.

В Вашингтоне пришли к выводу, что Аристотель Оазис, контролируя огромный танкерный флот, становится слишком влиятельным и, возможно, опасным. Вице-президент Ричард Никсон констатировал:

— Сделка не только наносит ущерб американским нефтяным компаниям, но и вредит политическим интересам Соединенных Штатов.

Никсон сказал сотруднику ЦРУ, который занимался делом Оазиса:

— Если нам придется убить этого сукиного сына, то, пожалуйста, не делай этого на территории Соединенных Штатов.

По указанию министерства юстиции арестовали десяток судов, принадлежащих Аристотелю Оазису. Ради спасения своего флота Оазис прилетел в Нью-Йорк. Он даже не подозревал, какую кашу заварил. Его арестовали по обвинению в заговоре с целью обмануть правительство Соединенных Штатов. Взяли отпечатки пальцев. Тюремный фотограф сделал снимки — анфас и в профиль. И его поместили в камеру вместе с уголовниками.

Американская нефтедобывающая компания «Арамко» предупредила Саудовскую Аравию, что отказывается возить свою нефть на танкерах Оазиса. В ответ Саудовская Аравия пригрозила вообще национализировать нефтяную отрасль.

Тогда государственный секретарь Соединенных Штатов Джон Фостер Даллес напомнил саудовскому королю Ибн Сауду Абд аль-Азизи о судьбе премьер-министра Ирана Мохаммада Мосаддыка, который в 1953 году тоже решил национализировать иностранные компании. Его свергли иранские военные с помощью ЦРУ.

Король пошел на попятный. Поддержка Соединенных Штатов — единственная гарантия независимости Саудовской Аравии. Саудиты обязались поставлять американцам нефть в обмен на военную защиту.

Аристотель Оазис заплатил семь миллионов долларов штрафа за участие в незаконной сделке по покупке танкеров. Но уголовные обвинения против него были сняты. Срыв многообещающей сделки Оазис записал на счет своего могущественного врага Роберта Кеннеди.

Бобби не имел никакого отношения к саудовской истории. Но Оазис был ослеплен своей ненавистью к семейству Кеннеди и во всем их винил. Если бы Оазис не был греком, а Роберт Кеннеди — ирландцем, это можно было бы назвать вендеттой.

Развод с последствиями

Пройдет много лет, и Кристина Оазис расскажет Сергею Глазову:

— Когда я была совсем еще ребенком, то купила себе маленькую шоколадную фигурку. Положила ее на язык и проглотила целиком. Фигурка попала в желудок и странным образом не растаяла. Ночью я слышала, как фигурка что-то говорит, смеется или плачет. Тогда я не решилась сказать об этом даже матери.

В пять лет Кристина была грустным ребенком. В десять лет боялась выйти на улицу. В двенадцать, когда надолго оказалась в больнице, она так похудела, что кости выпирали наружу. Потом дело вроде как пошло на поправку. А в пятнадцать лет ее жизнь вновь наполнилась тоской и печалью. Она не позволяла себе радоваться, встречаться с мальчиками, ходить на дискотеку. А когда родители развелись, ей показалось, что рухнули и развалились сами устои жизни.

К тому времени Аристотель Оазис превратился в самого знаменитого миллиардера на земле. Он мог быть жестоким и не щадил никого, кто становился у него на дороге. Но умел быть и обаятельным, щедрым, внимательным. Он завораживал.

И понимал толк в любви. Его норвежская любовница восторгалась:

— Его крупная голова росла прямо из мускулистых плеч докера. Он и выглядел как самый обычный стивидор — знаешь людей, которые в порту руководят погрузкой и выгрузкой… Но его кожа была мягкой и нежной. Он целовал меня, как кошка, он целовал каждый сантиметр моего тела, особенно ноги, которые он боготворил.

На женщин обезоруживающе действовало сочетание денег, сексуальной энергии и таинственности. Он легко соблазнил выдающуюся греческую певицу Марию Каллас, которую увидел в сентябре 1957 года в Венеции.

— Знаешь, вначале было только любопытство, — говорил Оазис другу, — мы же самые знаменитые греки в мире!

Но Мария Каллас по уши влюбилась в него. Это был настолько громкий роман, что Афина, жена Оазиса, прощавшая ему другие измены, подала на развод. Оазис этого не ожидал. Как и многие другие мужчины в таких ситуациях, он надеялся сохранить и жену, и любовницу.

Тина Оазис жаловалась подругам:

— Люди считают нас идеальной парой, но они совершенно не понимают, что Аристотель — ходок, что он любит эту работу… Еще до свадьбы он хвастался тем, сколько побед он одержал, сколько женщин в него влюблены… Я не хотела слушать об этом, но не скрою, мне было приятно сознавать, что он оставил всех их ради меня. Теперь я понимаю, какой была наивной. Я не знаю, сколько именно романов он завел после свадьбы, но они были! И не один, это точно. Мне не раз говорили, что видели его с другими женщинами.

— А ты с ним разговаривала?

— Конечно же он все отрицал.

Аристотель Оазис действовал проверенными методами. Он нежно клал Тине руки на плечи и шептал:

— Надень то черное платье, которое я люблю больше всего. Приглашаю тебя поужинать. И я больше не хочу ничего слышать о разводе.

Тина надевала платье, и они ехали ужинать так, словно ничего не произошло.

— И он получил то, что хотел, — признавалась она. — Мы не разошлись, я осталась дома.

Но ничего не изменилось! Роман Аристотеля Оазиса с Марией Каллас продолжался. Оазис считал, что, заработав огромные деньги, он сделал семью счастливой — и это оправдывает любые его поступки.

Он не принимал упреки жены:

— Как ты можешь верить дурацким слухам? Ты знаешь, моя жизнь состоит лишь из работы — я посвятил себя тому, чтобы моя семья получала только лучшее. Как можешь ты говорить о разводе, о том, чтобы разрушить семью? Ты думаешь только о себе. Ты — фантастическая эгоистка.

Он умудрялся заставить Тину почувствовать себя виноватой в том, что сделал сам. Поразительно, как много людей поддается на обвинения в эгоизме. Люди знают, что они несовершенны, и готовы поддаться шантажисту, взять вину на себя. Едва шантажист видит, что способен заставить нас чувствовать себя виновными, он припомнит нам все. Даже эпизоды, которые уже быльем поросли.

Аристотель повторял, что, если они разойдутся, это будет исключительно ее вина.

Тина рассказывала подруге:

— Я лежала в постели и думала, почему я оказалась плохой женой и матерью. И чувствовала себя безумно виноватой. Но что-то во мне умерло. Чувство вины действует как яд. Это сознание просто парализовало меня… Больше всего я думала о детях. Бог мой, они не заслужили того, чтобы их жизнь разрушилась. Я долго не могла выговорить слово «развод», потому что чувствовала себя отвратительно эгоистичной.

Аристотель прекрасно знал слабые места Тины. Понимал, на что надо нажимать. Она же не просто бросит мужа. Она лишит детей полноценной семьи… Он описывал пагубные последствия развода для детей. А Кристина действительно была сама не своя, когда слышала, как родители ругаются.

И в Тине вновь взяло верх чувство долга.

Нежелание разрушить семью удерживало ее от решительного шага. Меньше всего ей хотелось травмировать детей, заставлять Кристину и совсем маленького Александра разрываться между родителями. Аристотель так умело повернул дело, что выходило, будто она — в отличие от него — начисто лишена чувства долга перед семьей.

Аристотель Оазис испробовал все средства, чтобы не дать Тине уйти. И угрозы, и обаяние. Он даже привлек своих родных.

Тина делилась с подругой:

— Они спрашивали меня: неужели я действительно хочу, чтобы вина за развод легла на мою совесть? Это при том, что Аристотель меня так любит… Они твердили, что его страдания разрывают их сердца — и еще неизвестно, как это отразится на наших детях. Неужели я заставлю страдать так много хороших людей в то время, как мой муж старается сделать нашу общую жизнь приятной?… Когда я спросила их, поведал ли им Аристотель о романе с Марией Каллас, то по их реакции поняла, что он скромно умолчал об этом. Им было это очень неприятно услышать, но теперь они, думала я, возможно, поймут, что я не так уж счастлива.

Но тут его брат сказал вещь, которая ее потрясла:

— Это не повод для того, чтобы ломать семью. Семья важнее всего. Нельзя же бросать все, столкнувшись с первыми же трудностями. Подумайте о своих детях.

Аристотель наотрез отказывался признать свою ответственность за разрушение семьи. Отрицал за собой всякую вину. Он ничего плохого не сделал. Он просто занят работой — и больше ничего. Тина несчастлива? Достаточно посмотреть на все иными глазами, и прежнее счастье вернется.

Но Тина решила, что ей следует позаботиться не только о других, но и о себе. Желание сохранить семью не должно разрушать ее чувство самоуважения.

— Если ты подашь на развод, ты больше никогда не увидишь детей! — эти слова Аристотель Оазис бросил ей в спину.

При разводе он заплатил Тине немалые отступные. Но детей суд оставил ему.

Когда мать покинула дом, впавшая в отчаяние Кристина всю ночь проплакала, а утром с ужасом смотрела на себя в зеркало. Она не могла смириться с тем, что предстало ее взору. Она сочла себя невероятной уродиной. Сказала, что больше не станет ходить в школу.

Родственники переполошились:

— Ты же красивая девушка! Ты и нам нравишься, и другим людям.

Она им не верила.

Она быстро погрузилась в депрессию. У нее исчез аппетит, развилась боязнь открытого пространства. Она запиралась у себя в комнате. Лежала на кровати и часами смотрела в потолок. Она отрезала себя от внешнего мира. Ни с кем не общалась. Она даже не включала телевизор, чтобы не видеть красивых и счастливых людей.

Прислуга не знала, как ей помочь. Аристотель Оазис мало занимался детьми. Но в какой-то момент поведение дочери показалось ему странным. Он велел обратиться к доктору. Приехал именитый психиатр. Поговорил с ней и выписал рецепт.

Ей дали сильнодействующее лекарство. Кристина проснулась на следующее утро и не узнала себя. Она смотрела на свою руку — вроде бы ничего не изменилось. И в комнате все оставалось по-прежнему. Но что-то все-таки переменилось. Когда она присела к роялю и начала играть, ей показалось, что звуки, извлекаемые из старого инструмента, богаче, колоритнее, красивее. Как будто божественный настройщик ночью побывал в квартире и заново его настроил.

Или саму Кристину?

Она трогала знакомые вещи руками, пытаясь понять, что еще в окружающем мире и в ней самой изменилось благодаря лекарству. Доктор уверял, что лекарства не меняют больного. Они просто возвращают его к нормальному состоянию… Но Кристина считала, что ее состояние никогда не было нормальным. Ей просто не с чем сравнивать.

Лекарство избавило ее от ощущения одиночества и безнадежности. Вернулась уверенность в себе. После ухода матери она читала книги о психологии и психиатрии, тщетно пытаясь разобраться в себе самой. Теперь Кристина с неудовольствием смотрела на свои книжные полки — ведь все это книги о смерти и тревоге.

Но Кристина Оазис должна была каждое утро принимать прописанные врачом таблетки. В противном случае невыносимая тоска, безысходность и отвращение к самой себе немедленно возвращались. Словом, развод матери дался ей дорого. Она была так привязана к родителям, что их жизненные траектории определили ее судьбу.

Чекистская наука

Один из попутчиков Сергея Глазова с удовольствием закурил, выпустил струйку дыма и вытащил колоду карт:

— Сыграем, чтобы убить время? До Москвы далеко.

Предложил Глазову:

— Закуривайте.

— Не курю.

Он залез на верхнюю полку и прикрыл глаза.

Это был очень старый вагон, можно сказать, музейный, такой древний, что непонятно было, как он вообще сохранился. Все трудности пройденного пути оставили на его внутренней обшивке следы, напоминающие шрамы на лице воина-ветерана.

Постельное белье оказалось сырым и таким ветхим, будто им пользовались еще на первой железной дороге, построенной по именному повелению императора Николая I.

Проводник, нехотя притащивший белье, был немногим моложе.

Во всем поезде был только один такой вагон, и надо же было попасть именно туда! Но деваться некуда. Ночь предстояло провести в этом музейном экспонате.

Вагон нещадно качало и шатало, как утлую посудину в десятибалльный шторм. За окном окончательно стемнело. Но сон не шел. Вроде бы Глазов задремал на несколько секунд и тут же вновь открыл глаза.

Попутчики ему попались не из лучших. Спать они, во всяком случае, не собирались. Они шумно осваивались в купе, распаковывали вещи и радостно хохотали. И сели играть в карты. Соседи пили водку и коньяк, то поднимали общие тосты, то опрокидывали свою порцию в одиночку, отчего с каждой минутой становились все шумнее, но не доброжелательнее.

Самый громкий из них — крупный и широкоплечий мужчина, которому тесно было в вагонном купе. Он вел себя как хозяин, всем подливал, не забывая и о себе, покрикивал на партнеров и обильно закусывал.

Второй попутчик — молчаливый и, видимо, меланхоличный субъект — пил меньше других, зато был полностью поглощен игрой. Оттого и раздражался, когда толстый отвлекал их разговорами о закуске и выпивке.

Третий был самым молодым. Он пил наравне с толстым. Но постоянно проигрывал, отчего настроение у него портилось. Он пытался приободрить себя очередным стаканом, пил, не закусывая, и играл от этого еще хуже. Проигрывая, совершал обычную в таких случаях ошибку. С каждой сдачей он верил, что сейчас-то он точно отыграется. После каждого тура безропотно вытаскивал из толстого бумажника купюру за купюрой. И вновь брался за карты.

Поезд нещадно мотало. Разболтанный вагон творил всяческие каверзы: пытался то перемешать карты, то раньше времени самовольно открыть прикуп, то хуже того — разлить водку и сбросить на пол выпрошенные у проводника под честное слово драгоценные стаканы.

Старший из игроков обратился к четвертому обитателю купе:

— Садись с нами. Надо же время скоротать.

Но услышал в ответ:

— Не играю.

Глазов предпочел бы поспать, но в таком шуме не уснешь. Он с неудовольствием посмотрел на попутчиков и заметил, что молчаливый субъект довольно умело передергивает карты, но никто этого не видит.

Следовало, вероятно, сразу же договориться с пройдошистым проводником, собрать вещички и перебраться в другое купе, подальше от картежников. Но он надеялся, что все равно вот-вот заснет, несмотря на галдевших картежников. И неохота было вставать, одеваться, собирать вещи, потом располагаться на новом месте. Да и вести переговоры с малосимпатичным проводником тоже мало радости. Сонный проводник скажет нудным голосом, что всякий пассажир должен занимать свое место согласно купленным билетам, а не шляться по всему вагону.

Глазов встал, оделся и вышел в узкий коридорчик спального вагона. Он с силой опустил окно, и в вагон ворвался свежий ночной воздух.

Поезд дальнего следования несся сквозь чернеющий лес. За окном царил непроглядный мрак и только иногда мелькали какие-то таинственные огоньки. Тот, кто жил возле железной дороги, знает, что есть нечто тревожное в поезде, стремительно проносящемся мимо пустой платформы. Он предупреждает о своем появлении коротким пронзительным гудком, затем вспыхивает кинжальный луч прожектора, и, наконец, змеиное тело ненадолго выскальзывает из темноты и вновь вонзается в темноту, которая начинается прямо за краем платформы.

И отчего-то волнуют радостно горящие окна, за которыми с комфортом расположились рискнувшие на далекое путешествие пассажиры. И провожаешь их с чувством щемящей тоски, хотя никого из них прежде не встречал и навряд ли когда встретишь. А пассажиры поезда, любопытствуя, тоже приникают к окнам, чтобы разглядеть название станции, но в темноте они ничего увидеть не могут.

Когда ночью едешь в поезде и за окном мелькают дома с погасшими окнами, сумрачный лес, пустые платформы и полустанки, почему-то начинает щемить сердце. И если ты в купе один, то кажется, будто ты один-одинешенек на всем белом свете. Прижмешься лбом к холодному стеклу и смотришь, смотришь на проносящиеся мимо белеющие поля, и кажется, что сама жизнь проходит мимо, уносится от тебя на курьерской скорости. И не остановишь ее, не вернешь, не скажешь: подожди! куда?

Но у Сергея Глазова было совсем другое настроение. Он торопил судьбу, подстегивал ее. Он вдыхал свежий воздух, и его переполняло ощущение счастья. Он был молод, и вся жизнь была впереди. Учеба в Минске подвела черту под первым этапом его жизни. Он не мог объяснить себе почему, но ему казалось, что его ждут большие перемены. Мыслями Глазов уже был дома.

А игра в купе продолжалась, и ставки росли. Росло и напряжение. Оно словно проникало сквозь тоненькую стенку старого вагона.

Старший из игроков лихо выкладывал карты на столик с подрагивающими бутылками и стаканами. Ему везло, и он торопился ухватить удачу за хвост. Глазов отчетливо представлял себе, что и как происходило в его купе. Но все-таки на какую-то минуту он, похоже, отвлекся, может быть, из— за рева встречного поезда, и упустил завязку начавшегося конфликта.

В купе произошло нечто непредвиденное.

Все трое партнеров кричали друг на друга, и Глазов понял, что один из них, то есть проигравший, заподозрил остальных в нечестной игре. Кричал, что не позволит себя обманывать, что с такими негодяями он больше играть не намерен. Он схватил уже проигранные им деньги и поспешно запихнул увесистую пачку себе в карман.

Будь игроки не такими пьяными, еще можно было бы как-то выяснить отношения. Но атмосфера в купе слишком накалилась, нормальный разговор стал невозможен. Исчезновение пачки новеньких купюр было неприятным сюрпризом для партнеров, уже считавших эти деньги своими. Они не согласились с таким разочаровывающим их исходом игры. Меланхолический игрок, мигом утратив все свое спокойствие, бросил карты и, схватив опустевшую бутылку, перешел к активным действиям…

Началась драка. И в купе что-то щелкнуло. Этот звук навел Глазова на мысль о внезапно пущенном в ход складном ноже. И, подтверждая эту мысль, молодой человек страшным голосом закричал:

— Что ты делаешь? За что? Не надо!

Глазов распахнул дверь и увидел, что нож находится в пугающей близости от горла молодого человека. Быстрым движением Глазов перехватил руку и выбил нож.

— А ты куда лезешь? — Второй игрок стал подниматься с угрожающим видом.

Глазов сильной рукой вернул его на место.

— Всем сидеть, — приказал он.

Его уверенный тон и спокойствие подействовали. Старший налил себе еще полстакана и выпил. Казавшийся меланхолическим игрок, который едва не убил человека, затравленно озирался. Глазов аккуратно спрятал нож и сел рядом с ним.

— И что вы собирались делать? Этого прикончить, деньги поделить? А труп куда? Обдумали заранее? Вытащить в тамбур, открыть дверь и бросить под встречный состав? В надежде, что милиция потом не разберется, что именно произошло — убийство, самоубийство, несчастный случай?.. А люди в коридоре ничего бы не заметили? Как вы себе все это представляете?

Игроки ошеломленно молчали. Кажется, только в этот момент до них дошло, что могло произойти. Глазов повернулся к меланхоличному субъекту, который методично укладывал выигрыш в пухлый бумажник.

— А денежки-то придется вернуть ребятам.

— Чего? — пренебрежительно буркнул он.

Глазов, ничего не говоря, резким движением вывернул рукав его пиджака, где были закреплены тузы и короли всех мастей — больше, чем бывает в одной колоде.

— Вот это да, — ошеломленно сказал старший из игроков. — А мы и не видели…

Нисколько не смутившийся шулер вытащил пачку купюр из бумажника и бросил на стол. Он даже не стал спорить. Бросив короткий взгляд на Глазова, пробормотал:

— Ну, у тебя не глаз, а рентген.

Остальные игроки поспешно рассовали по карманам счастливо вернувшиеся к ним немалые деньги.

— Вот что я вам скажу, — наставительно заметил Глазов. — Вам в карты играть противопоказано. Рано или поздно наживете таких неприятностей, что спасти будет некому. Я же не всегда рядом окажусь.

Глазов улыбнулся, снимая напряжение.

— Теперь или спать ложитесь, или разойдитесь.

Шулер схватил свои вещи и поднялся:

— Я в вагон-ресторан. Он всю ночь работает. А то ведь так и не поужинал. Конечно, врачи говорят, что на ночь наедаться вредно. Но в нашей профессии трудновато соблюдать режим.

Остальные двое, стараясь не смотреть друг на друга, стали стелить постели, готовясь ко сну. Прежде чем лечь, Глазов опять вышел в коридорчик и выбросил нож в открытое окно…

В Минске он вместе с другими молодыми офицерами ходил в цирк. Среди других артистов необыкновенной популярностью у зрителей пользовался пожилой и очень искусный фокусник. У него был номер с картами, который публика встречала аплодисментами. Приятель, восхищенный мастерством фокусника, вскочил на ноги:

— Пойдем скорее, спустимся вниз, встанем рядом. Я хочу понять, как он это делает! Чудес же не бывает, верно? Значит, все дело в ловкости рук. Сейчас мы все увидим. Главное — смотреть не отрываясь.

Они быстро спустились по проходу и встали рядом с ареной. Фокусник был совсем рядом, вполоборота к ним.

— Отсюда мы точно все увидим, — прошептал приятель. — Гляди в оба.

Фокусник был великолепен. Карты буквально летали в его руках. Публика изумленно охала и ахала. Приятель стоял с открытым ртом. Он впился глазами в руки фокусника.

— Не понимаю, — бормотал он, — как он это делает… Сергей, согласись, это потрясающе.

Спокойному взгляду Глазова открылось то, что не в состоянии был разглядеть его восхищенный приятель: ловкие движения фокусника, отвлекавшие внимание публики. Глазов вполголоса сказал приятелю:

— Смотри сейчас на его левую руку. Не на правую, а на левую! Видишь, где у него карта скрыта?

— Ух ты, — поразился приятель. — Как тебе это удается заметить?

«Все греки бьют женщин»

Тина Оазис со скандалом оставила Аристотеля. И тут же вышла замуж за его прежнего партнера, а ныне главного врага — Ставроса Ниархоса. В отместку. Желание доставить неприятность Аристотелю оказалось сильнее всех иных чувств…

А спор из-за женщины более всего ссорит мужчин.

Теперь Ниархос и Оазис ненавидели и боялись друг друга. Ниархос, оказавшись в Париже, почувствовал себя плохо, лег в клинику. Но распорядился отправлять анализы самолетом в Нью-Йорк, потому что считал, что парижские врачи все докладывают Оазису. И женитьба на Тине была местью Аристотелю Оазису.

Но Тина скоро убедилась в том, что новый муж ничем не отличается от прежнего. Ниархос во всем был очень похож на Оазиса. Они оба считали, что законы писаны не для них.

Тина слышала разговоры о том, что Ниархос убил свою первую жену, замаскировав это под самоубийство, — затолкал уже мертвой в рот таблетки снотворного. Его первая жена была сестрой Тины! Но она либо не поверила в эти рассказы, либо самоуверенно решила, что с ней у него этот номер не пройдет. И изменять ей она больше не позволит.

Она решила: с нее хватит. Она стала другой. И знает, как обращаться с неверными мужьями…

На следующий день утром машина Тины остановилась возле виллы Оазисов. Кристина выскочила на улицу.

— Мамочка! — обрадовалась она. — Как я рада тебя видеть!

Женщина обняла дочку.

— Бедная моя девочка, ты совсем одна… Я должна о тебе позаботиться… Отец тобой совсем не занимается.

Теперь Тина считала своим долгом поделиться с дочкой всем, через что она сама прошла, научить Кристину разбираться в мужчинах.

Аристотель Оазис пребывал в отличном настроении. Мария Каллас рассчитывала, что Оазис на ней женится. Но в этом качестве она его не интересовала. Он очень грубо обращался с певицей, которая без преувеличения произвела революцию на оперной сцене. Мог ее ударить. Уверял, что получает сексуальное удовольствие от насилия:

— Все греки бьют женщин. Кто много бьет, тот много любит.

Друзья уговаривали Марию Каллас бросить Оазиса. Мария признавалась, что эта страсть — безумие, но она не в силах с ним расстаться:

— Если бы я могла начать все сначала, я бы все равно пошла за ним.

Она обнаружила, что беременна. Родить Оазису ребенка — в ее представлении это была последняя возможность выйти за него замуж. Но у нее случился выкидыш. А Оазиса не интересовал ни ребенок, ни сама Мария Каллас, которая потеряла не только ребенка, но и голос и вынуждена была уйти со сцены.

У Оазиса были другие планы. И другие женщины.

Аристотель Оазис пристально следил за семьей Кеннеди, которых считал своими врагами. Он серьезно относился к любому делу. Ему собирали досье на всех, кого он приглашал. Он даже вел картотеку проституток, с которыми спал в Париже и Нью-Йорке.

Любвеобильность американского президента Джона Кеннеди была известна всем и каждому. Но до Оазиса дошли слухи о том, что и его жена Жаклин, которую все звали просто Джекки, тоже позволяет себе вольности. Оазис воспылал желанием отобрать у Кеннеди эту женщину и тем самым невероятно унизить все семейство.

Аристотель Оазис считал, что Роберт Кеннеди, средний из братьев, пытается его уничтожить, и объявил Роберту настоящую вендетту. Для Роберта эта маленькая война продолжалась полтора десятилетия, пока ему не всадили пулю в голову. А Оазис вел эту войну до конца своих дней, потому что и после смерти Роберта продолжал его ненавидеть. Это была схватка за власть, влияние, деньги и женщин.

Вернее, за одну женщину — Жаклин Кеннеди.

Часть шестая

Джек и Джекки

Юная Кристина Оазис считала молодого американского президента и его жену идеальной парой. Она не пропускала телевизионные новости, в которых показывали Жаклин Кеннеди, вырезала ее фотографии из модных журналов, изучала ее наряды, старалась подражать ее манерам и жестам.

Кристина не понимала, что Джон Кеннеди, как и ее собственный отец, слишком любит женщин, чтобы удовлетвориться лишь одной. И отношение Джекки к мужу описать не так просто. Это весь диапазон чувств — от любви до ненависти, от страсти до равнодушия, от радости до полного отторжения.

У Джека и Джекки был бурный роман. Но когда они поженились, романтические чувства развеялись. Она и раньше замечала, как стремительно менялось настроение Джона Кеннеди, но относила это на счет его темперамента. Она не была готова к тому, что у него случались приступы депрессии и он глотал лекарства пригоршнями.

Как более слабый и зависимый партнер Джекки жаждала больше любви, больше внимания, большей преданности от мужа. Не получая этого, сама впадала в тоску. Ощущала себя униженной. И несказанно одинокой. Когда она смотрела в зеркало, то видела женщину, которая настолько не уважает себя, что неспособна сказать мужу:

— Я не позволю тебе унижать меня и наш брак своей неверностью.

У нее было такое ощущение, что она сама уронила себя в собственных глазах. Она словно напрашивалась на то, чтобы ее унижали.

Поговаривали, что отношения между супругами настолько ухудшились, что если бы Джона Кеннеди не убили и он выиграл выборы 1964 года, они бы развелись. И это был бы первый развод в Белом доме…

Впрочем, чего только не говорили о Кеннеди!

Мысль о разводе, наверное, возникала, как во многих семьях. Но в Соединенных Штатах развод для столь видного политика немыслим. Признать, что брак Джека Кеннеди рассыпался? Как он сможет после этого управлять страной?

И Жаклин не могла не думать о том, что произойдет, если они разойдутся. Ее собственная жизнь тоже будет разрушена. Ей не простят, что она погубила карьеру человека, которым восхищаются миллионы.

Жаклин (или как ее называли в своем кругу — Джекки) Бувье вышла замуж за многообещающего политика из знаменитого клана Кеннеди. Прекрасная партия!.. Джон же вовсе не горел желанием заводить семью. Ему пришлось это сделать, потому что положение холостяка вредило его карьере.

Жаклин знала, какой репутацией пользуется ее будущий муж, и в общем предполагала, чего может ожидать от него в браке.

— Не думаю, что найдется много мужчин, которые хранят верность своим женам, — преспокойно говорила Жаклин до свадьбы. — Мужчины — это такое странное сочетание добра и зла.

Она много лет переписывалась с ирландским священником Джозефом Леонардом из Дублина. Написала ему, что знакомство с Джоном «открыло ей поразительную вещь: политики — особая порода людей».

Будущий муж напоминал ей отца: «Он тоже любит достигать цель, а после победы скучает. Такие люди, женившись, начинают доказывать самим себе, что они по-прежнему привлекательны. Начинают флиртовать с другими женщинами и обижать тебя. Я видела, как это морально убивало мою мать».

Ее взгляды на мир сформировались под сильным влиянием отца — Джона Бувье-третьего, биржевого брокера. Жена его бросила и ушла к другому — нефтяному миллионеру. Джон Бувье во второй раз не женился и сам воспитывал двух девочек — Жаклин и ее младшую сестру Ли.

Девочки выросли в твердом убеждении, передавшемся им от матери, что замуж выходят ради больших денег. При этом они воспринимали отцовский тип мужчины как идеальный. Муж значительно старше, у него есть стиль, обаяние, он умеет соблазнить женщину, и при этом у него в характере кроется нечто опасное, авантюрное, что приятно щекочет нервы. Супружеская верность в набор этих качеств не входила.

Они встречались уже два года, когда в мае 1953 года сенатор Джон Кеннеди преподнес ей кольцо с бриллиантами и изумрудами от ювелирной фирмы «Ван Клиф и Арпелс» и сделал ей предложение.

24 июня они объявили о помолвке. Свадьба состоялась 12 сентября. На прием пригласили семьсот пятьдесят гостей. У церкви собралось несколько тысяч зевак, чтобы увидеть эту пару. На праздничный прием молодоженов доставил эскорт мотоциклистов. Джек и Джекки обосновались в Вашингтоне, потому что у него были большие планы.

После свадьбы Жаклин писала: «Возможно, я слишком ослеплена великолепием этого мира и нарисовала себе розовую жизнь с «принцем на белом коне», мужчиной моей мечты, не думая о том, что в душе могу ощущать себя маленькой, грустной домохозяйкой… Этот мир может быть блестящим снаружи, а внутри… вы одиноки».

Заключив брачный союз с Кеннеди, Жаклин получила все, что считала важным, — деньги, положение в высшем обществе, внимание прессы. Поначалу она предпочитала ничего не знать о похождениях своего мужа. Знание опасно для брака. Чем меньше известно супругам, тем прочнее супружество.

Супружеская неверность — не редкость среди политиков, хотя смертельно опасна для карьеры. Поймали — пропал. Но Джон Кеннеди даже не считал нужным держать свои приключения в секрете. Он словно ими бравировал.

Джекки восприняла это как оскорбление. Муж обязан заботиться о ее репутации. Мысль о разводе достаточно рано пришла ей в голову… И уж как минимум она не чувствовала себя обязанной хранить ему верность. Скорее, ее переполняло желание отплатить мужу той же монетой.

В Голливуде она познакомилась с киноактером Уильямом Холденом, звездой номер один в те времена. Он был женат, считался хорошим отцом — у него было двое детей. При этом он сильно пил. Охотился за женщинами. У него случались вспышки неконтролируемого гнева. Словом, он напомнил Джекки ее отца.

— Роман, — со знанием дела говорил Уильям Холден, — надо заводить с женщиной, которой, как и тебе, нечего терять.

Джекки в тот момент считала, что ей нечего терять. И позволила себя соблазнить. Это была месть. А может быть, она надеялась таким образом пробудить в муже ревность, вернуть его любовь и страсть?

Она спала с Уильямом Холденом в той же постели, где Джон Кеннеди занимался любовью с секс-символом того времени киноактрисой Мэрилин Монро, о которой мечтали миллионы мужчин. После возвращения из Голливуда Джекки обнаружила, что беременна. Джон Кеннеди был уверен, что ребенок не его. Сама она не могла твердо решить, кто отец.

Кеннеди отправился с приятелем кататься на яхте по Средиземному морю — в компании красивых женщин. Он славно отдыхал. К изумлению приятелей, которые не могли понять, как он мог оставить беременную жену одну, тем более после того, как у нее однажды уже был выкидыш.

Пока он развлекался на яхте, Джекки госпитализировали. Надеясь спасти ребенка, врачи прибегли к кесареву сечению, но девочка родилась мертвой. Новость совершенно не обеспокоила Кеннеди. Но приятели его урезонили:

— Если ты собираешься баллотироваться в президенты, немедленно возвращайся и будь рядом с женой, пока она находится на больничной койке, иначе все женщины Америки проголосуют против тебя.

Они с Джекки оказались на грани разрыва. Все же Джекки осталась с мужем, но не собиралась хранить ему верность. Когда супруги Кеннеди путешествовали по Европе и оказались в Монте-Карло, их пригласил к себе на яхту владелец крупнейшего в мире танкерного флота Аристотель Оазис.

Джекки, которую называли самой элегантной женщиной в мире, произвела на него неизгладимое впечатление. И на Кристину Оазис, мечтавшую во всем на нее походить. И отец, и дочь заинтересовались этой парой, которой восхищалось, наверное, полмира.

Кристина Оазис читала все, что писали о Кеннеди. Аристотель Оазис искал и другие источники информации о хозяине Белого дома и о первой леди. Не жалел денег, и ему открывались секреты, невидимые другим. Аристотель оплачивал услуги маленькой армии недавних государственных чиновников и журналистов, которые сообщали ему то, что в ту пору не могло попасть в прессу.

Поток разнообразной информации устремился в штаб— квартиру Оазиса. Самые разные люди прилетали к нему, чтобы в тиши его кабинета поведать очередной секрет Кеннеди. Чем больше тайн узнавал Аристотель, тем сильнее было желание вмешаться в судьбу этого клана.

Джекки, изменяя, ощущала, что совершает нечто запретное. Джек Кеннеди, напротив, нисколько не сомневался в своем праве дарить любовь любой женщине, которую он пожелает. Так поступал его отец. А традиции многое значили для ирландцев.

Каждое новое поколение иммигрантов, прибывавших в Соединенные Штаты, не любило последующие. Англичане издевались над ирландцами. Англичане и ирландцы — над немцами. Англичане, ирландцы и немцы — над итальянцами. И уже все вместе — над славянами, которые пересекли океан позже других.

Ирландцы в Северной Америке начинали с самых низов. Женщины нанимались служанками в дома состоятельных янки. Брались за работу, которую не желали делать те, кто уже родился в Америке. Бостонцы воспринимали ирландцев как народ слуг. И это незавидное прошлое в семействе Кеннеди помнили.

Когда дедушку Джона Кеннеди по материнской линии избрали в конгресс, он вступился за права новых иммигрантов. Один из сенаторов возмущенно набросился на него:

— Вы что, и в самом деле считаете, будто евреи и итальянцы могут иметь какие-то права в нашей стране?

— Такие же, как мы с вами, — хладнокровно ответил тот. — Вся разница в том, что они прибыли сюда несколькими пароходами позже.

Женщин-ирландок ценили за надежность и верность. При этом хозяева не понимали одиночества своих слуг. Среди ночи ирландки просыпались в слезах от невыносимой тоски. Иногда меланхолия приводила к безумию. Среди ирландок был крайне высокий уровень душевных заболеваний. В начале XX века в психиатрических клиниках содержалось больше ирландцев, чем представителей других этнических групп. Две трети из них — женщины.

Первое поколение ирландок в Америке были слугами не только своих хозяев, но и мужей. Девушек учили служить счастью своих мужей. Нельзя открыто выражать свои чувства. Показывать свою уязвимость и стыд. Признаваться в слабости и женских неудачах. При этом ирландок не завоевывали красивыми словами. Им не читали стихов и не пели серенады. Они выходили замуж за мужчин, которых практически не знали.

Мать будущего президента Роуз тоже учили подчиняться мужу. А Джозеф Кеннеди был единственным сыном в семье, и мать им восхищалась. Он вырос исключительно в женском окружении: мать, сестры, служанки. Привык к тому, что женщины исполняют любые его прихоти и желания. Вел себя напористо и грубовато. Это передалось и его сыновьям.

Но он получил и другое воспитание, которое ему очень пригодилось: на улице. Он подрабатывал, продавая прохожим газеты. А там царила сильнейшая конкуренция. Другие подростки крали у него газеты, избивали, если он сопротивлялся. И он привык отстаивать свои интересы.

В двадцать пять лет Джозеф Кеннеди стал самым молодым в Америке президентом банка. На следующий год родился его первый сын. Отец сразу определил его будущее: мальчик поступит в Гарвард, будет играть в сборной по футболу и бейсболу, добьется успеха в бизнесе, а потом станет президентом страны.

Джозеф Кеннеди, разбогатев, старался поменьше времени проводить вне дома. Он сбивал биржевой курс и скупал акции по дешевке. Он был талантливым волком-одиночкой. Мастером наживаться на чужих несчастьях. Он ничего не построил и не создал, кроме собственного состояния. Он раньше других почувствовал приближение мирового экономического кризиса в 1929 году и вовремя продал все, что чуть позже упадет в цене.

Джозеф увлекся звездой немого кино — двадцативосьмилетней Глорией Свенсон, одной из самых знаменитых актрис того времени. Он вел себя в сексуальной жизни, как все мужчины из этой семьи: он желал получить все и сразу. Джозеф наслаждался тем, что одна из самых желаемых женщин мира — его любовница.

При этом он оставался заботливым мужем, образцовым отцом восьмерых детей, набожным католиком и хранителем моральных ценностей. Он считался одной из опор католической общины Америки. Его хвалили за искреннюю веру и щедрые пожертвования.

Роуз Кеннеди знала о бесконечных изменах мужа. Однажды не выдержала и вернулась в родительский дом. Отец незамедлительно отправил ее назад:

— Ты взяла на себя обязательства. И должна их исполнять. Ты нужна своим детям и своему мужу. Возвращайся домой.

Развод в католической семье немыслим. Она приняла это и нашла выход:

— Я заставляла мужа платить за все. Он давал мне все, что я хотела. Одежду, драгоценности. Если у нас возникал спор, я говорила: «Да, дорогой» — и уезжала в Париж.

В сентябре 1918 года Соединенные Штаты жестоко страдали от испанки. Невиданная эпидемия гриппа разразилась, когда Первая мировая уже заканчивалась. Это была самая агрессивная инфекция, с которой сталкивалось человечество. Она возникла словно ниоткуда. Как ветер, налетела на мир и убивала без разбора. Первой пострадала Испания, поэтому болезнь именовали «испанкой».

Четверть населения Америки переболела тогда гриппом. Шестьсот пятьдесят тысяч человек умерли. Врачей не хватало, и доктор опоздал в дом Кеннеди в тот вечер, когда Роуз рожала. Акушерка искусственно задерживала роды, потому что врач получал полный гонорар, если ребенок появлялся на свет в его присутствии…

Через некоторое время стало ясно, что девочка, получившая имя Розмари, отстает в развитии. Результат кислородного голодания при родах. Розмари признали слабоумной. В ту пору это считалось позором. И опасным для общества. В конце концов родителей убедили сделать ей лоботомию, хотя эти операции были тогда еще редкими, техника — примитивной. Результат оказался прискорбным. Девушку поместили в частную психиатрическую клинику. Ее не навещали. И в семье перестали упоминать ее имя.

Зато Джозеф-младший, бесстрашный молодой человек, казался воплощением родительских надежд. Первенцу придавалось особое значение в семье. Он первый среди равных. Он наследник. Он продолжатель традиций. Его следует научить всему, а он передаст это другим детям. Следуя отцовской воле, Джозеф-младший намеревался заняться политикой и стать первым ирландцем-католиком на посту президента Соединенных Штатов.

Роуз Кеннеди была строгой матерью. Прививала детям любовь к спорту — плавание, теннис, гольф. Следила за тем, чтобы дети не переедали. Одна конфета в день. Полнота — свидетельство отсутствия воли и самоконтроля. За провинность наказывала. Физическое наказание — лучший способ объяснить детям, что можно делать, а что нельзя. Наказание следовало без предупреждений.

— Она могла нас отдубасить, — вспоминал ставший сенатором младший из братьев — Эдвард Кеннеди.

И она никогда не говорила детям, что любит их. Не обнимала. Не произносила ласковых слов. Им этого очень не хватало. Джон Кеннеди впоследствии сокрушался по этому поводу. Нехватка родительской любви сильно повлияла на будущего президента. В том числе на его отношения с женщинами. Мог ли он дать им то, чего ему самому недоставало?

В разгар Второй мировой, в августе 1944 года, летчик морской авиации Джозеф Кеннеди-младший, первенец, на которого семья возлагала столько надежд, выполняя боевое задание, погиб.

Он воевал вместе с британскими пилотами. Джозеф Кеннеди уже завершил свою миссию и должен был вернуться на родину. Но он взялся исполнить еще одно задание и погиб. Перед смертью отправил домой письмо, ставшее последним: «Я намерен совершить нечто совершенно особенное. Задание секретное, поэтому не могу о нем рассказать. Но не опасное, так что не волнуйтесь».

Гибель старшего сына стала ударом для родителей. Его место в семье и политике занял Джон. Но он выглядел совершенно больным. Болезненно худой. С незаживающей раной после неудачной операции. На коже следы перенесенной малярии. Но он выставил свою кандидатуру в конгресс и победил. Так началась его блистательная политическая карьера.

На выборах в ноябре 1946 года победу одержали три участника войны, которых ждало большое будущее. Двое из них станут президентами страны. В сенат прошел Джозеф Маккарти, республиканец из Висконсина. В палату представителей избрали Ричарда Никсона, республиканца из Калифорнии, и Джона Кеннеди, демократа из Массачусетса.

Ему исполнилось всего двадцать девять лет. Но бедственное состояние здоровья грозило очень скоро поставить крест на его столь рано начавшейся карьере.

«Он и года не проживет!»

На следующий год, когда конгрессмен Джон Кеннеди приехал в Лондон, у него резко упало давление. Его срочно госпитализировали. Такое происходило и раньше. Ему последовательно диагностировали лейкемию, желтуху, гепатит… Пока лечащие врачи не признали, что не понимают, в чем причина его нездоровья.

На сей раз британский доктор Дэниэл Дэвис поставил точный диагноз. Джон Кеннеди страдает неизлечимой болезнью Аддисона: кора надпочечников не производит нужное количество гормонов. Это аутоиммунное заболевание поразило его еще в детстве. Вот почему он был такой худой. Он весил всего пятьдесят четыре килограмма. И вот почему его кожа приобрела коричневато-желтый оттенок.

А считалось, что это результат малярии, перенесенной в военные годы. Джек старался побольше загорать. Его женщины пребывали в уверенности, что загар — свидетельство здоровья. А это было лишь умелой попыткой скрыть странный цвет кожи.

Среди симптомов болезни — низкое давление, хроническая усталость, раздражительность, вспыльчивость, беспричинное недовольство, тревога, беспокойство. Без лечения больной может в любую минуту потерять сознание. Это казалось страшной несправедливостью — тяжелая болезнь тридцатилетнего конгрессмена, обещавшего внести в американскую политику молодой задор. Один из врачей предупредил знакомую англичанку:

— Этот ваш молодой американский друг — он и года не протянет.

Самым близким друзьям и сам Кеннеди повторял, что долго не проживет, но не желает об этом думать, а намерен сделать все возможное в тот срок, который ему отпущен. Осенью 1947 года ему стало совсем плохо. Казалось, он при смерти. Его соборовали.

Страдающие болезнью Аддисона быстро уходили из жизни. Но медицина развивалась, и появился новый синтетический препарат — кортизон, который обещал успех в лечении. Кортизон обладает серьезным побочным действием, в том числе ведет к психическим расстройствам, поэтому в наше время применяется редко. Кеннеди нуждался в постоянном приеме гормонов, но заместительная терапия оказалась очень успешной.

Впрочем, эта болезнь не была единственной, подтачивающей его тело.

Он женился на Жаклин Бувье 12 сентября 1953 года. А в апреле следующего года при рентгеновском обследовании врачи увидели, что его пятый поясничный позвонок разрушен. В мае он уже передвигался, только опираясь на костыли. Его положили на операционный стол. Вставили металлическую пластину, чтобы помочь поясничному отделу позвоночника. Операция прошла удачно. А на третий день поднялась температура — инфекция. Антибиотики не помогали. Казалось, он умирает. Его вновь соборовали. Он выжил, но рана не заживала. Пришлось сделать вторую операцию — убрать пластину.

Он перенес эти испытания с завидным терпением и стоицизмом. Со своими недугами Кеннеди сражался мужественно, демонстрируя сильный характер. Состояние его здоровья стало главным семейным секретом. Лишь немногие понимали, почему он буквально корчится от боли, когда думает, что его никто не видит.

Ради того, чтобы унять боль в спине, он несколько раз в день принимал горячую ванну. Плавал в бассейне с подогретой водой. Сидел в кресле-коляске. Но и этого было недостаточно. Ему требовались постоянные инъекции в область поясницы. Кололи ему прокаин — это искусственный заместитель кокаина. В настоящее время мало используется из-за его опасного воздействия на центральную нервную систему.

На президентских выборах 1960 года считалось, что слабые стороны Кеннеди — это его молодость, неопытность, богатство и вероисповедание. Ирландцы Кеннеди — католики, а большинство населения — протестанты.

Отцы-основатели Соединенных Штатов были очень религиозными людьми. Но они уехали в Америку из Европы, которую веками раздирали религиозные войны. Потому старались избежать любого противостояния по конфессиональному признаку. В конституции Бог не упоминается, и основной закон запрещает выяснять религиозные убеждения тех, кто получает государственную должность.

Но ни один католик прежде не становился президентом. На юге страны протестанты предсказывали катастрофу, если изберут католика Кеннеди. Уверяли, что он станет подчиняться только своей церкви, иначе говоря, получать указания от папы римского.

На помощь пришел опытный политик Линдон Джонсон, которого Кеннеди выбрал себе в вице-президенты. Вообще-то два клана не ладили. Джонсон считал семейство Кеннеди снобами, а те Джонсона — деревенщиной и провинциалом. Линдон Джонсон сам добивался выдвижения кандидатом в президенты от демократической партии. Но партийный съезд 13 июля 1960 года проголосовал за Джона Кеннеди. На следующий день Кеннеди предложил Джонсону объединить усилия в борьбе за Белый дом. Теперь они оба были заинтересованы в общем успехе.

На предвыборном собрании в Техасе опытный оратор Линдон Джонсон напомнил аудитории о старшем брате Джона Кеннеди — Джозефе, военном летчике, который во Вторую мировую пошел служить добровольцем и погиб:

— Отправляя его на боевое задание, никто не спрашивал Джо Кеннеди, к какой церкви он принадлежит.

И две тысячи человек, как один, встали. Все газеты напечатали слова Линдона Джонсона. Больше Джону Кеннеди не поминали о его католицизме.

Через несколько дней после победы мужа на выборах в ноябре шестидесятого года Джекки родила сына — Джона Фицджералда-младшего. Она была истощена физически и эмоционально. Младенец болел. Она почти не вылезала из постели и пропустила почти все торжества по случаю инаугурации.

— Джекки, — объяснял их общий друг, — была романтичной девушкой. Джек ею гордился. В какой-то степени восхищался. Но брак оказался неудачным. Джек — не тот, за кого выходят замуж. Он не то, что нужно было Джекки. Она хотела иметь рядом любящего и более теплого человека.

Супруги Кеннеди были словно айсберги — публичная часть жизни на поверхности, а все личное скрыто от чужих глаз. И Джекки не намеревалась ни с кем откровенничать.

Джекки вовсе не так сильно мечтала быть на публике. Но она стала символом нового времени. Сменивший в Белом доме семидесятилетнего Дуайта Эйзенхауэра молодой и обаятельный Джон Кеннеди со своей красавицей женой символизировал обновление мира. Его избрание президентом Соединенных Штатов открывало молодежи дорогу в большую политику. Это был период политических грез не только у американцев.

Начальник девятого управления КГБ (служба охраны высшего руководства страны) генерал Николай Степанович Захаров в июне 1961 года сопровождал Никиту Сергеевича Хрущева в Вену на переговоры с новым американским президентом. На приеме во дворце Хофбург блистала Джекки:

«Когда в зале появились Кеннеди с женой, окружающие зааплодировали. Мне, генералу КГБ, наверное, не пристало описывать дамские туалеты. Но как мужчина я не могу удержаться от того, чтобы не передать вам этого восторга. На ней было длинное платье, плотно облегавшее ее стройную фигуру, цвета серебристой рыбьей чешуи, сверкавшее от множества люстр, волнообразно изгибавшееся и искрившееся при малейшем движении ее обладательницы. Я смотрел на Жаклин завороженно».

Неприкаянные души

В первый день своего президентства Джон Кеннеди пришел на свое новое рабочее место — в овальный кабинет без десяти девять утра. На письменном столе ни одной бумаги. В ящиках — ничего, кроме инструкции о том, как вести себя в случае ядерной атаки. Он вызвал помощника и улыбнулся:

— Что же я, черт побери, должен делать?

Его раздражала повседневная рутина. Он привык, что его окружают люди, которые о нем заботятся, наливают кофе и уносят грязные полотенца.

Джон Кеннеди поднимался около восьми утра. Пока умывался и брился в ванной комнате, просматривал срочные документы, поэтому помощникам секретные бумаги возвращались мокрыми. Без пятнадцати девять завтракал в спальне. И отправлялся в овальный кабинет. Иногда с ним увязывался кто-то из детей.

Он начинал утро с чтения газет, почты и разведывательной сводки ЦРУ. Дальше следовала череда встреч, телефонных звонков, протокольных мероприятий. В половине второго обедал. Пятнадцать минут плавал в бассейне, делал упражнения для больной спины, часок-другой дремал и возвращался в овальный кабинет. В семь уходил. Вечером просматривал срочные бумаги, устроившись на софе.

Большие совещания Кеннеди ненавидел. Предпочитал беседовать один на один. Он был нетерпелив и не тратил времени зря.

— Я научился высказываться только по делу и предельно коротко, — вспоминал государственный секретарь Дин Раск, руководивший американской дипломатией. — Потом затыкал рот и возвращался к себе.

Но президент желал знать всё. По словам директора ЦРУ Ричарда Хелмса, Кеннеди был единственным главой Белого дома, который просил показывать ему не только краткую сводку, но и исходные разведывательные материалы.

И он многого желал добиться. Звонил своему младшему брату Роберту, которого назначил министром юстиции:

— У меня для тебя есть десять дел.

Завоевав Белый дом, Джон не знал, какой пост предложить брату, который серьезно помог ему во время избирательной кампании. Возникла идея сделать его заместителем министра обороны по политическим вопросам. Но отец, Кеннеди-старший, возмутился. Он сказал сыну-президенту:

— Бобби проливал за тебя кровь. Бобби пахал на тебя. Он хочет быть министром юстиции. И я хочу, чтобы он стал министром юстиции.

Отец пользовался в семье непререкаемым авторитетом.

— Есть, сэр, — полушутя ответил Джон Кеннеди.

Он сильно рисковал, назначив младшего брата министром. В Соединенных Штатах не любят, когда родственников пристраивают на должности, оплачиваемые из бюджета. Но Роберт оказался одним из лучших министров юстиции в истории страны. Обычно семейственность пугает. Но они оба принадлежали к числу эффективных менеджеров. Они постоянно учились и менялись к лучшему.

Роберту в том числе подчинялся и директор Федерального бюро расследований, не принадлежавший к числу поклонников клана Кеннеди. Роберт считал Эдгара Гувера, создавшего ФБР, опасным человеком, который к тому же стоит во главе опасной организации. Но полагал, что сможет его контролировать и тому придется исполнять приказы министра юстиции.

Он ошибся. Роберту Кеннеди было тогда всего тридцать пять лет. Он появился на свет, когда Эдгар Гувер уже руководил Федеральным бюро расследований. Гувер ненавидел всех Кеннеди. Роберта особенно раздражало, что Гувер нашел ахиллесову пяту президента.

7 июля 1960 года, когда предвыборная борьба за Белый дом шла полным ходом, сотрудники ФБР составили для своего директора девятистраничный меморандум о кандидате в президенты Джоне Кеннеди. Речь шла о его аморальном поведении, в частности о том, что Кеннеди спит с секретаршей своей жены.

Избрание на президентский пост ничего не изменило. Записи секретной службы, в которых отмечены визиты в Белый дом неизвестных дам (без указания имен), подтверждают слухи о том, что некоторые помощники приводили ему женщин.

В министерстве юстиции кабинеты Роберта Кеннеди и Эдгара Гувера располагались почти рядом. Но они никогда друг к другу не заходили. И Гувер не спешил исполнять указания министра, если считал их неверными.

В сентябре 1962 года темнокожий молодой человек попытался записаться в университет штата Миссисипи, куда принимали только белых. Расисты возмутились нарушением традиций и подняли мятеж. Куклуксклановцы жгли кресты и бросали самодельные бомбы в дома черных активистов. Джон Кеннеди, который боролся против расовой сегрегации, отправил национальную гвардию наводить порядок. Дежурного по ФБР вызвали к Роберту Кеннеди.

Министр юстиции в рубашке с закатанными рукавами распорядился:

— Я хочу, чтобы арестовали членов ку-клукс-клана, которые там бесчинствуют.

— На каком основании? — осведомился дежурный.

— Не имеет значения. Этим потом займемся. Сейчас вы их просто арестуйте, уберите с улиц.

Дежурный отказался исполнить приказ министра:

— Мы не можем проводить аресты без законных оснований.

И министр не вправе был заставить своих подчиненных исполнить его волю.

Сенаторы и конгрессмены от южных штатов были весьма влиятельны на Капитолийском холме, и с ними не рисковали ссориться.

Первыми рискнули братья Кеннеди.

Федеральный суд признал законы южного штата Алабама о сегрегации противоречащими конституции. Но губернатор штата Джордж Уоллес призвал сограждан не подчиняться федеральной власти, не исполнять решения суда и держать оборону у школьных дверей. Темнокожие школьники ходили на занятия под охраной полиции.

А двоих темнокожих студентов — юношу и девушку, которых зачислили в университет Алабамы, просто туда не пускали. Губернатор Уоллес, которого поддерживали многие белые, заявил, что он не позволит неграм учиться в университете Алабамы.

Президент Джон Кеннеди и министр юстиции Роберт Кеннеди решили заставить губернатора выполнить решение суда, хотя понимали, что это повредит им в глазах южан. Судебные исполнители потребовали от Джорджа Уоллеса исполнить решение суда. Губернатор заявил, что федеральная власть не имеет права нарушать права и привилегии суверенного штата Алабама. Тогда министр юстиции Роберт Кеннеди попросил брата подписать указ об отправке в Алабаму национальной гвардии.

Когда прибыла гвардия, Уоллес отступил. Он злобно сказал журналистам:

— В следующем году выборы. Юг скажет свое слово. Югу некоторые ребята очень не нравятся.

В ноябре президента Джона Кеннеди убьют.

Джон и Роберт Кеннеди могли сколько угодно злиться на директора ФБР, но братья так и не подобрали удобного повода, чтобы от него избавиться.

— Директор ФБР каждый месяц, — жаловался Роберт Кеннеди, — присылал мне докладную о ком-то из моих знакомых, или о членах моей семьи, или обо мне самом. Так что было совершенно ясно, что он в курсе всего.

Гувера особенно смущали дружеские отношения Кеннеди с певцом Фрэнком Синатрой, связанным с мафией. В ФБР опасались, что Синатра использует свое влияние на президента в интересах организованной преступности. Фрэнк Синатра свел Джека с очаровательной Джудит Кэмпбелл, которая параллельно обслуживала в постели одного из боссов мафии.

Эдгар Гувер пришел в Белый дом. Разговор за обедом оставил у президента неприятный осадок — директор ФБР проявил полное знание тайн его личной жизни. Джон Кеннеди в сердцах сказал помощнику:

— Негодяя Гувера надо уволить.

Но на это он не решился. Зато позвонил Джудит Кэмпбелл — в последний раз, чтобы попрощаться.

Серьезная проблема возникла с другой женщиной президента. Немка по имени Эллен Ромеч, с которой президент любил развлекаться в бассейне, приехала из Восточной Германии и считалась коммунистической шпионкой. Тут уж вмешался Роберт Кеннеди. Министр юстиции самолично увел немку из Белого дома и позаботился о том, чтобы она побыстрее покинула Соединенные Штаты…

Агенты ФБР установили еще пять женщин, с которыми спал Кеннеди. Но поразительным образом ничего не вышло на поверхность. Ни одного публичного скандала! Газеты молчали. Джон Кеннеди позволял себе многое, твердо зная, что аппарат Белого дома и пресса его не выдадут. Журналисты, безжалостные к другим политикам, по доброй воле скрывали дамские истории Джона Кеннеди. Они тоже подпали под его чары. Они его любили и покрывали.

Знала ли жена о приключениях мужа-президента?

Элегантная Джекки Кеннеди была ярким символом новой эпохи. Ее снимки не сходили со страниц газет и журналов. Жизнь первой леди превратилась в бесконечную фотосессию. Джон Кеннеди знал, как он выгодно смотрится в семейном кругу.

— Познакомьтесь с моей дочкой и моей женой, — говорил Джон Кеннеди, обращаясь к своим избирателям с помощью телевидения, что тогда еще было в новинку.

Американцы видели счастливую семью. Президент страны — любимый муж и любящий отец. Но снимки счастливой пары были, пожалуй, сплошным обманом. Выйдя замуж, Джекки стала еще более красивой, расцвела. Она была умна и обаятельна. Но не очень уверена в себе и ранима. В ней равно сочетались чувствительность и твердость.

Ее отец не уделял ей внимания — был занят игрой на бирже, автомобилями, женщинами, что закончилось разводом родителей. Поэтому Джекки особенно нуждалась в надежном мужчине, который был бы рядом и принадлежал только ей одной. Но не очень верила, что такое возможно.

Джекки помогала Джону в избирательной кампании. Телезрители видели, как она сидит у телефона, записывает вопросы избирателей и передает мужу… Избрание мужа президентом отнюдь не радовало Джекки. От первой леди слишком много требовалось. Она исполняла свои обязанности, но вовсе не была счастлива.

— Я не хочу спускаться в угольную шахту или служить символом элегантности, — признавалась она. — Я хочу нормальной жизни с Джеком и детьми. Я сражаюсь за спокойную жизнь для моих детей и их отца.

Джон Кеннеди, победивший на выборах в ноябре 1960 года, еще не успел вступить в должность, когда его пытались убить в первый раз. Во второе воскресенье декабря они с женой поехали в церковь. У ворот их ожидала не толпа поклонников, а всего лишь один человек по имени Ричард Павлик. Не с букетом роз, а с зарядом динамита.

Он полагал, что Кеннеди победил нечестно — купил выборы, потому намеревался врезаться на своей машине в лимузин нового президента и взорваться вместе с ним. Но, увидев красавицу Джекки, передумал.

— Я не хотел причинять зло ни ей, ни детям, — признался он арестовавшим его агентам секретной службы. — Я решил, что доберусь до Кеннеди в другой раз, когда его жены не будет рядом.

Джекки спасла жизнь новому президенту и себе самой. Она и не подозревала, что столько людей желает убить ее мужа и что многочисленная охрана — лишь иллюзия безопасности. Она не была готова к жизни в таком опасном мире. Джекки была умна, красива, обаятельна. Пожалуй, эмоционально холодна. Но не очень уверена в себе. И уязвима.

Джекки говорила о младшей сестре:

— Из нас двоих красоткой была Ли. Поэтому мне, видимо, предстояло быть умницей.

Так что Джекки не случайно остановила свой выбор на Кеннеди. Ее влекли к себе такие опасные мужчины. Она сумела увлечь Джека, что не удавалось другим его подругам. Вообще говоря, он пренебрежительно относился к женщинам. А Джекки его заинтересовала.

— Впрочем, — полагали близкие люди, — они оба были актерами и с удовольствием смотрели спектакли, которые устраивали друг другу.

Но ее преследовали несчастья. В 1956 году Джекки родила мертвого ребенка. Это едва не разрушило брак, потому что муж отсутствовал в этот трагический момент. Кеннеди признавал свою вину, сокрушался:

— Меня никогда нет рядом, когда я ей нужен.

У Джекки случилось три выкидыша. И один-то для любой женщины — с самым сильным характером — непереносимая трагедия. А она трижды пережила такое несчастье! Она страдала от тяжелой депрессии. Мучилась мигренями. Но за исключением самых близких людей никто ни о чем не подозревал.

Летом шестьдесят первого года только что вступивший в должность президента Кеннеди вновь не мог передвигаться без костылей. Улетел в Палм-Бич, подальше от чужих глаз. Но когда настало время возвращаться, он не мог самостоятельно подняться по трапу.

Президентские помощники легко решили ту же проблему, которая через пару десятилетий возникнет в Москве, когда Леонид Ильич Брежнев совсем одряхлеет. Советские конструкторы получили указание изготовить движущийся трап, который вознес бы Леонида Ильича в самолет, если он куда-то полетит. А Кеннеди просто подняли на гидроподъемнике, который используется для монтажа авиационных двигателей.

Едва организм Кеннеди справлялся с одной болезнью, как на него обрушивалась новая напасть. Его донимали хронические заболевания желудочно-кишечного тракта, воспаление предстательной железы и мочевыводящих путей. Похоже, его приходилось лечить и от болезней, распространяющихся половым путем.

Он пристрастился к препаратам модного тогда доктора Макса Якобсона. Пациенты называли его «доктор Хорошее настроение» — за уколы, которые поднимали настроение и наполняли энергией. Знаменитости сидели в его приемной, ожидая приема. Писатель Трумэн Капоте вспоминал:

— После его уколов ощущаешь эйфорию. Чувствуешь себя суперменом. Словно летаешь. Новые идеи возникают с быстротой молнии. Заряжен на трое суток, и никакой кофе не нужен.

Доктор Якобсон избавлял пациентов от неприятных симптомов, не вникая в их настоящие нужды. Иногда ставил диагноз по телефону. И щедро вкалывал пациентам большие дозы амфетаминов. Это сильные стимуляторы. Беда в том, что длительное применение может закончиться психическим расстройством.

Во время избирательной кампании Джон Кеннеди заметил, что один из его друзей буквально ожил и действует с завидной энергией. Тот признался, что обязан этим Максу Якобсону:

— Он вкалывает эликсир молодости!

Кеннеди, как опытный пациент, уже достаточно был знаком с медициной, чтобы верить, будто один укол способен сотворить чудо. Но доктор Якобсон умел произвести впечатление. Его убежденность заставляла верить, что он и в самом деле раскрыл секрет молодости.

В чем заключался его секрет?

Амфетамины и стероиды, короткое счастье в шприце, благодаря которому люди пребывали в отличном расположении духа.

Первый же укол поднял настроение Джону Кеннеди. Отныне услуги доктора требовались накануне больших выступлений. Кеннеди получал коктейли, состоявшие из витаминов, гормонов, энзимов, амфетаминов и стероидов — сочетание, внушающее более осторожным врачам тревогу. Как выразился один исследователь, «в отношении врачей и лекарств Кеннеди был еще неразборчивее, чем в связях с женщинами».

Доктор Макс Якобсон не только приходил в Белый дом три-четыре раза в неделю, но и сопровождал президента в поездках. Записи секретной службы показывают, что в мае 1962 года доктор Якобсон навещал президента тридцать четыре раза. Доктор, как и некоторые врачи в те времена, не видел ничего дурного в том, чтобы прописывать пациенту амфетамины — в таблетках или инъекциями.

Роберт Кеннеди не доверял доктору. Он беспокоился о здоровье брата. Пользуясь служебным положением, министр юстиции отдал пять ампул, прописанных Якобсоном, на исследование в лабораторию ФБР. Выяснилось, что в препаратах высокая концентрация амфетаминов и стероидов. Роберт показал результат исследования брату.

Джон отмахнулся:

— Мне все равно, что там. Даже если это лошадиная моча, главное, что это работает.

У доктора Якобсона была огромная практика. Он делал до ста уколов в день. Его чемоданчик был заполнен пузырьками без маркировки. Он один знал, что именно вкалывает… В 1975 году его лишат права заниматься медицинской практикой. Но это произойдет через десять с лишним лет после смерти Джона Кеннеди.

Когда в октябре 1961 года президента стал пользовать новый врач, он обнаружил, что Кеннеди не в состоянии ни присесть, ни, наклонившись, достать кончиками пальцев пола. Врач недипломатично сказал:

— Не будете заниматься гимнастикой, причем пять раз в неделю, — превратитесь в развалину.

Новый врач полностью сменил стратегию лечения. Снимал боли в спине не инъекциями, а массажем. Подобрал щадящие лекарства, которые помогли стабилизировать состояние президента. Хотя медикам не удавалось избавить Кеннеди от психологических последствий мучивших его болезней — депрессии и апатии.

Его неумеренный сексуальный аппетит некоторые историки и врачи приписывают приему лекарственных препаратов. Для лечения болезни Аддисона ему в том числе давали тестостерон, и это физиологически стимулировало его интерес к женщинам.

В беседе с британским премьер-министром Гарольдом Макмилланом как бы между прочим Джон Кеннеди поинтересовался:

— Как у вас с этим делом, Гарольд? Если я три дня подряд не сплю с женщиной, моя голова просто раскалывается.

Профессиональный политик Макмиллан, кажется, впервые в жизни не нашелся, что ответить. Он недостаточно знал молодого американского президента, чтобы понять главное: для Джона Кеннеди со всеми его недугами женщины были наркотиком, сильнейшим антидепрессантом. Или, точнее сказать, самым зримым и самым ощутимым свидетельством того, что он еще жив и здоров. Любовь и восхищение женщин были зримым подтверждением того, что он вовсе не инвалид, а полноценный мужчина.

В апреле 1961 года пожилой канцлер Федеративной Республики Германия Конрад Аденауэр приехал в Белый дом.

«Перед завтраком мы вышли в сад, — вспоминал Аденауэр. — К президенту подбежал его двухлетний сын. Взяв его на руки, я сказал Джону Кеннеди, что он может считать себя счастливым, имея впереди еще так много лет жизни, необходимых для проведения прозорливой политики и претворения в жизнь своих идей».

В ответ на это Джон Кеннеди заметил, указывая на своего сына, которого канцлер держал на руках:

— А я не могу взять его на руки.

Редкое признание! Он не привык сознаваться в немощи.

Если ты принадлежишь к клану Кеннеди, все возможно. Любая цель достижима. Любая задача по плечу. Джон Кеннеди стал самым популярным президентом. Роберт, министр юстиции, — вторым по значению человеком в стране. Младший брат Эдвард подтянулся к этому дуумвирату, завоевав в 1962 году место в сенате, которое пустовало с тех пор, как Джон стал президентом.

Много позже Эдвард Кеннеди рассказал, как он — новичок в сенате! — получал места в важных для него комитетах. Он пришел к руководителю юридического комитета сената, одному из ветеранов Капитолийского холма.

Тот первым делом спросил:

— Бурбон или скотч?

Не без колебаний Кеннеди-младший предпочел скотч.

Ему налили стакан. Кеннеди попросил добавить лед и содовой.

— Поди хочешь войти в подкомитет по иммиграции? — поинтересовался председатель комитета. — У тебя же в Массачусетсе полно итальянцев.

— Конечно, хочу, — с готовностью подтвердил Эдвард.

— Выпьешь до дна — подкомитет твой.

Кеннеди решил, что сенатор шутит. Но он не шутил.

Кеннеди выпил.

Председатель юридического комитета вновь наполнил стакан гостя.

— Ну, и ты, наверное, мечтаешь о подкомитете по правам человека? Вы, Кеннеди, всегда заботились о неграх.

Эдвард согласно кивнул.

— Выпей за новое назначение, — последовало предложение.

Кеннеди осушил стакан. Он тут же опять был наполнен.

— Ну и подкомитет по конституции, верно?

Кеннеди ничего не сказал, а сразу выпил. Не без труда поднялся и пошел к себе. На часах было всего лишь начало одиннадцатого утра. Но он уже с трудом держался на ногах. Его приемная была полна посетителями. Собравшиеся с изумлением смотрели за тем, как начинающий сенатор пробирается в свой кабинет. Он сознавал, что именно они думают:

— Этот парень здесь всего три недели. И с самого утра он уже мертвецки пьян…

Никогда в истории Америки сразу трое братьев не концентрировали в своих руках так много власти. И никогда еще мужчины у власти не казались американкам столь привлекательными и желанными.

Джон Кеннеди был прирожденным лидером. Из тех, за кем поднимаются в атаку, за кем идут в огонь и в воду. Он излучал уверенность и приносил с собой ощущение победы. Он относился к помощникам как к соратникам, а не как к служащим. Им восхищались и говорили, что лучшего начальника им уже не видать.

В холодную дождливую ночь Джон Кеннеди выглянул на улицу и увидел дежурившего там сотрудника секретной службы. Президент велел ему зайти в Белый дом и погреться. Тот отказался, объяснив, что это его работа — стоять там. Тогда Кеннеди вынес ему теплое пальто. А через несколько минут вернулся с горячим шоколадом. Они присели на холодные ступени Белого дома и выпили по чашке. И через много лет, когда сотрудник секретной службы вспоминал эту историю, у него на глаза наворачивались слезы.

Если мужчины так восхищались Джоном Кеннеди, что же говорить о женщинах! Эманация власти привлекательна сама по себе. А он хотел видеть в своей постели самых желанных женщин. Тех, о ком другие могут только мечтать.

Роман с Мэрилин Монро

Аристотель Оазис пытался наладить бизнес с президентом Гаити Франсуа Дювалье, которого называли «папой Доком». Оазис хотел превратить Порт-о-Пренс, столицу бывшей французской колонии, в новое Монте-Карло. Готов был вложить огромные деньги в строительство казино, гостиниц, модернизацию порта.

Но и этот план разрушили Кеннеди!

В администрации Кеннеди «папу Дока» именовали диктатором и убийцей, кем он, собственно, и был. Его служба госбезопасности, тонтон-макуты, убили в общей сложности тридцать тысяч человек. Вашингтон фактически объявил «папу Дока» вне закона, поэтому строить там казино оказалось бесполезно — никто из американских туристов туда бы не поехал. Оазис же решил, что Кеннеди сделали это специально, чтобы подорвать его бизнес.

И на Гаити у Оазиса появился успешный конкурент — египетский миллиардер Мохаммад аль-Файед, владелец крупнейшего в Лондоне универмага «Хэрродс» и парижского отеля «Риц». Сын Мохаммада аль-Файеда станет последним любовником леди Дианы, разведенной жены наследника британского престола, и они погибнут в Париже вместе. Аль-Файед сделал «папе Доку» более заманчивое предложение, чем Оазис. А к нему у администрации Кеннеди не было претензий…

Список обид копился.

Аристотель Оазис строил большие планы и относительно Княжества Монако, которое удачно расположено между нефтяными полями Ближнего Востока и богатыми людьми Западной Европы и Северной Америки. Оазис приобрел компанию, которой принадлежала в Монако немалая часть недвижимости, включая казино, яхт-клуб и «Отель де Пари». Оазис намеревался превратить княжество площадью в полтора квадратных километра в европейский Лас— Вегас, крупнейший игорный дом на континенте и убежище для богатых людей — здесь был налоговый рай.

Оазис нашел полное понимание у князя Монако Ренье Третьего, бывшего офицера французской армии. Опасность была только одна: если князь умрет, не оставив наследника мужского пола, управление княжеством автоматически перейдет к Франции и будут введены высокие французские налоги. Президент Франции Шарль де Голль был крайне недоволен тем, что тысячи французских фирм регистрировались в Монако, дабы не платить налоги.

Аристотель Оазис взялся подыскать князю жену, которая бы родила наследника престола, продолжателя отцовского дела. Решил, что наилучший вариант — это самая популярная актриса того времени Мэрилин Монро.

Мэрилин сочла предложение заманчивым. Расспрашивала знакомых о князе Монако Ренье Третьем:

— Он богат? Красив?

Кто-то выразил сомнение:

— Почему ты думаешь, что он обязательно захочет на тебе жениться?

— Дайте мне провести с ним два дня, — с неподражаемым апломбом ответила Мэрилин Монро, — и он конечно же пожелает жениться на мне.

Однако друзья объяснили Оазису, что у него ничего не выйдет:

— Мэрилин Монро спит с Джоном Кеннеди, который падок на голливудских звезд. Да и княжество маловато для Мэрилин. Она привыкла к другим масштабам.

Эта история заинтересовала Аристотеля Оазиса.

Мэрилин Монро рассказывала друзьям, что влюбилась в Джона Кеннеди, когда тот еще был сенатором. Британский актер Питер Лоуфорд, зять Джона Кеннеди — муж его сестры Патриции, избравшей актерскую карьеру, уговорил Мэрилин прилететь на празднование дня рождения президента Соединенных Штатов…

Князь Монако женился на другой американской актрисе — Грейс Келли. Она оставила сцену и родила князю троих детей. Они прожили вместе больше четверти века. В сентябре 1982 года у нее произошел инсульт в тот момент, когда она вела машину в горах. Она потеряла сознание. Автомобиль сорвался вниз. Грейс Келли сломала себе шею и на следующий день умерла. Но она пережила Мэрилин Монро на двадцать лет.

Голливуд сделал Мэрилин мировой звездой, женщиной номер один, сексуальным божеством Америки. Джон Кеннеди стал первым президентом телевизионной эпохи. Телевидение обеспечило ему особое место в сердцах и умах американцев. Обаятельный, энергичный, элегантный, он был символом нового поколения, меняющего мир. Его молодость была олицетворением силы, а сила символизировала власть. Кто мог ему противостоять? Роман между первой женщиной и первым мужчиной Америки был неизбежен.

Конечно же оказаться рядом с Джоном Кеннеди, первым мужчиной Америки, — многое значило для Мэрилин Монро. Но она не получит от него то, в чем больше всего нуждалась. Для Кеннеди она не более чем игрушка.

Брата сменяет брат?

Мэрилин Монро ценила мужчин-интеллектуалов. Хотела начать новую жизнь с талантливым драматургом Артуром Миллером. Пыталась стать просто женой и матерью. Но родить ей не удалось. Слишком много абортов она сделала. Беременность оказывалась то ложной, то внематочной, то заканчивалась выкидышем… Все это вновь и вновь погружало ее в тяжелую депрессию. Муж, заглянув в ее аптечку, обнаружил невероятное количество различных транквилизаторов.

Брак не получился. Они с Артуром Миллером развелись. У Мэрилин начался пылкий роман с популярным певцом Ивом Монтаном. Но для француза это было всего лишь волнующее приключение:

— Я же не камень, я всего-навсего мужчина… Я влип по самые уши. Она запала на меня, как школьница. Она такая наивная, простодушная. А я, наверное, проявил слабость и подумал, что она столь же светская, искушенная женщина, как кое-кто из тех, кого я знал. Похоже, она втюрилась, как школьница. Если так, мне очень жаль. Но ничто не разрушит мой брак.

Жена Монтана актриса Симона Синьоре, когда муж вернулся с повинной, самоуверенно и назидательно заметила:

— Мужчине не свойственно смешивать интрижку с любовью до гроба и позволять, чтобы интрижка мешала браку.

«Чего я боюсь? — пометила в дневнике во время съемок Мэрилин Монро. — Отчего в таком страхе? Думаю, что не смогу играть? Знаю, что смогу, и все-таки мне страшно. Я боюсь, а мне нельзя бояться, нельзя».

На съемках последнего в ее жизни фильма ей было непросто рядом с юными актерами. Она была в плохой форме, срывала съемки. Один актер в сердцах бросил:

— Целоваться с Монро — все равно что целоваться с Гитлером.

Саморазрушительное поведение закончилось катастрофой: фильм закрыли. Теперь у нее не было ни мужа, ни работы. В феврале 1961 года она попала в психиатрическую клинику. Наследственность у нее была неблагоприятная. Дед по матери окончил свои дни в психиатрической лечебнице. Бабушка страдала приступами бешенства. Мать много времени провела в клинике. Брат матери покончил с собой…

Примчался Джо Ди Маджо и вытащил ее из клиники, увез на базу отдыха баскетбольной команды, чтобы она пришла в себя. Поговаривали о том, что они вновь соединятся. Но это были всего лишь разговоры.

С психиатром она беседовала практически каждый день. Но врачи не в силах были помешать ей одновременно принимать барбитураты и выпивать. Она обзванивала друзей и любовников, чтобы просто поговорить. Часто приезжала ночевать к сестре президента Кеннеди — Патриции, которую звали просто Пэт.

Мэрилин было плохо, потому что она не смогла удержаться в жизни Джона Кеннеди. Сестра Джона понимала, какую опасность болтовня Мэрилин представляет для репутации президента. Она проводила столько времени с Мэрилин, чтобы убедиться в том, что актриса не сделает роман с президентом достоянием гласности.

Мэрилин повторяла:

— Пэт, как же мне стать такой же счастливой, как вы?

А Пэт сама пребывала в плохом состоянии, глотала таблетки. Ее муж Питер Лоуфорд оказался опасным для семейной жизни человеком. Он оставлял после себя руины. Карьера в Голливуде не сложилась, и он спивался.

Пэт жаловалась:

— Когда я вышла за тебя, ты мало пил, зато много и хорошо веселился. Теперь все наоборот…

Брак разрушился. Джон Кеннеди просил Пэт не разводиться хотя бы до президентских выборов в ноябре 1964 года. Когда его убьют, Пэт заберет детей и уйдет от мужа.

4 августа 1962 года, в последний день ее жизни, Мэрилин разговаривала с Питером Лоуфордом по телефону. Ее голос звучал странно.

— Попрощайся за меня с Пэт, попрощайся с президентом, — сказала она, — и ты тоже прощай, ты славный парень.

Питер Лоуфорд не понаслышке знал, что делают с человеком спиртное и таблетки. Почувствовал, что Мэрилин в опасности. Сесть в машину и приехать к ней? Но он был звездой, а звезда не может просто так что-то делать. Он позвонил своему менеджеру. Тот его остановил:

— Если там что-то случилось, ты последний, кто там должен быть. Ты же родственник президента.

Они позвонили юристу Мэрилин. Тот набрал номер ее служанки. Она ответила, что у хозяйки все хорошо…

Впоследствии Питер Лоуфорд повторял:

— Я должен был тогда приехать к ней. А я позволил ей умереть.

На следующий день она ушла из жизни. Уже после полуночи, когда наступило 5 августа, ее домоправительница заметила, что в спальне Мэрилин все еще горит свет. Постучала. Мэрилин не ответила. Дверь была заперта изнутри. Домоправительница позвонила ее психиатру. Тот приехал. Недолго думая, разбил окно и залез в комнату.

Мэрилин Монро лежала на кровати голой, лицом вниз, с телефонной трубкой в руках. Психиатр вызвал полицию. Полицейские нашли у кровати пустые упаковки от лекарства, прописанного ей для лечения депрессии. Следствие пришло к выводу, что причина смерти — передозировка седативных препаратов. Скорее всего, она совершила самоубийство. Она была невероятно молодой — всего тридцать шесть лет.

Знающие люди подтвердили, что Джон Кеннеди действительно спал с Мэрилин Монро, а потом поделился любовницей с братом.

О Бобби Кеннеди Аристотель Оазис говорил с ненавистью:

— Этот сукин сын, который не выпускает из рук Библии, хуже всех в семье Кеннеди.

Вроде бы, оставшись одна, Мэрилин в отчаянии искала поддержки у Роберта. Он заменил ей Джона в постели. И этот роман как будто бы пробудил в Мэрилин некие мечтания. Ей казалось, что они могут соединить свои судьбы.

Но очаровательная блондинка витала в эмпиреях, если всерьез предполагала, будто Роберт Кеннеди, у которого уже было семеро детей, разведется со своей женой. Министр юстиции, представитель одной из самых заметных католических семей страны, политик, которого назвали «Отцом года», вряд ли был готов бросить семью и жениться на кинозвезде, уже трижды побывавшей замужем.

Роберта Кеннеди называли «безжалостным карьеристом», хотя в семье считали это прозвище обидным.

— Он жил мгновением, — считал его младший брат Эдвард, — и принимал решения по наитию, а не в результате холодного расчета. Бобби никогда по-настоящему не задумывался над тем, что он будет делать потом…

Видя, что ей отводится только роль тайной любовницы, Мэрилин обиделась на братьев Кеннеди:

— Все они одинаковые. Сначала пользуются тобой, а потом выкидывают, как старые носки.

Она угрожала Бобби неприятными для семейства Кеннеди разоблачениями и даже сказала об этом одному из любовников:

— Если Бобби не отзовется, я устрою пресс-конференцию, и все выйдет наружу. Я расскажу о своих отношениях с братьями Кеннеди.

Бобби полетел в Калифорнию. Но уладить отношения с бывшей любовницей мало кому удается безболезненно.

Никто точно не знает, что именно произошло между часом дня в субботу, 4 августа, когда Бобби Кеннеди в последний раз разговаривал с Мэрилин в ее доме, и часом ночи 5 августа, когда ее обнаружили мертвой в собственной спальне. Тем более что полицию вызвали только утром, когда Бобби на вертолете уже покинул город.

Обстоятельства смерти остались невыясненными. Она могла отравиться сама, но кто-то мог ей и помочь покинуть этот мир.

Похороны Мэрилин Монро организовал ее бывший муж Джо Ди Маджо, который по-прежнему ее любил. Он больше не женился и никогда не рассказывал о Мэрилин, какие бы деньги ему ни предлагали книжные издательства.

Аристотелю Оазису сказали, что в доме Монро установили подслушивающие устройства и существует запись последнего разговора Бобби Кеннеди с Мэрилин. Оазис охотился за этими записями, обещал любые деньги. Хотя ему объясняли, что министр юстиции не настолько глуп, чтобы высказываться откровенно, если работает магнитофон.

— Ты что, собираешься, шантажировать Кеннеди? — с удивлением спросил Оазиса приятель.

— Это не шантаж, — хладнокровно ответил Оазис, — это бизнес.

После смерти Мэрилин Монро братья Кеннеди спешили продемонстрировать публике, что каждый из них — примерный семьянин. Осенью их жены были снова беременны. Джекки — в четвертый раз, жена Бобби Этель — в восьмой.

Для Джона Кеннеди сообщение о беременности Джекки имело особое значение. На выборах в 1960 году он победил с небольшим перевесом. Появление ребенка у действующего президента должно было расположить к нему американцев и помочь его успешному переизбранию в 1964 году.

Аристотель Оазис решил, что знает об этой семейке предостаточно. И пора переходить к активным действиям.

Весной 1963 года Оазис пригласил к себе на яхту сестру Жаклин Кеннеди — Ли Бувье. Она охотно приняла приглашение. Узнав о ее приезде, юная Кристина Оазис была счастлива — она увидит сестру Джекки, посмотрит на нее вблизи, поговорит.

А братьям Кеннеди эта история была крайне неприятна. Они считали, что Оазис слишком близко подобрался к ним. Бобби и Джон знали: если Оазис потащит Ли в постель, она не станет сопротивляться.

Отношения Джекки и Ли складывались непросто. Сестры казались лучшими подругами. Но редко какие семейные конфликты бывают такими жестокими, как конфликты между сестрами.

Ли последовательно пыталась стать актрисой, писательницей, телеведущей. И все безуспешно. Она вышла замуж за американского дипломата, одно время работавшего в Лондоне. Поговаривали, что ее муж, Майкл Кэнфилд, — незаконнорожденный сын герцога Кентского, младшего брата британского короля Георга V. Это открывало перед его женой все двери в Лондоне, и она вела свободный образ жизни.

Но разве ее любовники могли сравниться с мужчиной, который достался ее старшей сестре! Ли завидовала Джекки, ставшей женой американского президента и самой известной женщиной в мире, которой все восхищались. Когда Жаклин была беременна и не могла сопровождать мужа в поездке по Европе, с Джоном Кеннеди полетела ее младшая сестра. В поездке Ли старалась решительно во всем заменить сестру.

Она находилась рядом с президентом Кеннеди, когда он побывал в Западной Германии, потом в Западном Берлине и когда он поехал в Ирландию, где его, ирландца по происхождению, встречали с королевскими почестями.

Выступая в парламенте в Дублине, он заклеймил британские власти, которые столько лет преследовали ирландских католиков. Он отправился в городок Дунганстаун (графство Вексфорд), откуда в 1848 году, в разгар голода, его прапрадедушка Томас Фицджералд отправился в далекие Соединенные Штаты, где обосновался в Бостоне.

Джона Кеннеди встретила толпа, размахивавшая американскими и ирландскими флагами. Все запели «Мальчики из Вексфорда». Кеннеди присоединился к хору. Потом его ждал обед с дальними родственниками. Собралось пятнадцать человек. Президент провозгласил тост:

— За всех Кеннеди — за тех, кто уехал, и за тех, кто остался.

И он поехал на могилу своей сестры Кэтлин, которая погибла в авиакатастрофе в 1948 году.

Ли была счастлива. Она столько времени жила в тени старшей сестры, а теперь ей тоже доставались внимание и восторг толпы. Именно она стояла рядом с Кеннеди, когда в Западном Берлине, выражая солидарность с жителями города, разделенного стеной и оказавшегося в блокаде, он произнес свои знаменитые слова:

— Я тоже берлинец!

И толпа отозвалась благодарными аплодисментами.

Ли говорила потом, что это были самые потрясающие минуты в ее жизни. А Джекки была обижена на мужа за то, что он взял с собой в Европу ее сестру и ей достались слава и обожание публики, которые должны по праву принадлежать только жене президента.

— Джекки, — едко заметил Аристотель Оазис, — была готова примириться с тем, что Ли займет ее место в постели мужа, но не ее место в истории.

Ли Бувье развелась с первым мужем, что для католички было непросто. Но она смело заявила суду, что ее муж импотент. Нашла себе нового мужчину — польского князя Станислава Радзивилла, успешно занимавшегося в Лондоне строительным бизнесом. Чтобы сделать ей приятное, Джон Кеннеди распорядился подыскать для Станислава Радзивилла пост в администрации.

В таких случаях проверка кандидата на должность в аппарате обязательна. Сотрудники ФБР принесли толстенное досье на президентского свояка. Джон Кеннеди спросил с ужасом:

— Я должен это прочитать?

— Нет, сэр, достаточно, если вы откажетесь от назначения.

Ли, обиженная и разочарованная, отправилась к Оазису на яхту.

Бобби Кеннеди не удалось отговорить Ли. Тогда он не выдержал и позвонил Оазису. Потребовал оставить Ли в покое.

Аристотель злорадно ответил:

— Бобби, вы с Джеком спите со своей королевой экрана (он намекал на Мэрилин Монро), а я буду спать с моей княгиней.

Ли потом с восторгом рассказывала близким подругам о неукротимой сексуальной энергии Оазиса. Довольный тем, что он одержал победу над всесильными Кеннеди, Аристотель говорил друзьям:

— Братья Кеннеди еще могли смириться с тем, что я сплю с Ли. Но для них невыносима мысль, что я могу на ней жениться.

А он и не собирался. Он строил иные планы. Попросил Ли позвонить своей сестре Джекки и передать, что и она приглашена на его яхту. В другой момент Джекки, возможно, отказалась бы. Но тогда она пребывала в ужасном состоянии.

Фото Джекки украшало первые страницы газет и обложки журналов. Миллионы женщин пытались ей подражать. Ее стиль стал американским стилем. Жена президента вызывала восхищение… И сочувствие. В то лето — еще до выстрелов в Далласе — она пережила трагедию. На глазах всех американцев.

В августе 1963 года беременную Жаклин госпитализировали. Роды были преждевременными. Джекки на вертолете доставили в военный госпиталь, и врачам пришлось прибегнуть к кесареву сечению.

Но мальчик, которому дали имя Патрик Бувье Кеннеди, спустя два мучительных дня умер в бостонской детской больнице, потому что в силу врожденного заболевания не мог дышать. Джон Кеннеди присоединился к жене, когда все было кончено. Жаклин была сама не своя от горя.

В тот день, когда несчастный Патрик отправился в мир иной, его отец удостоил бывшего премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля звания почетного гражданина Соединенных Штатов Америки. И воздал должное политику, который возглавил страну «в беспросветные дни и еще более беспросветные ночи, когда Англия осталась в одиночестве, и всем, кроме англичан, казалось, что ей не выжить».

Такое же мужество требовалось и самому Кеннеди.

Одна из его любовниц, девятнадцатилетняя Мими Элфорд, проходила практику в аппарате Белого дома. Джон Кеннеди пригласил ее поплавать вместе в бассейне, и она смогла ему отказать…

— После смерти Патрика на полу возле его кресла лежала целая стопка писем с соболезнованиями, — рассказывала Мими Элфорд, — он брал одно за другим и читал вслух. По его щекам текли слезы.

Он почему-то заговорил о своей смерти. Вдруг задался вопросом:

— Если меня убьют, каким президентом будет Линдон Джонсон?

Он был невысокого мнения о своем вице. Поделился с женой:

— Бог мой, даже представить себе невозможно, что стало бы с этой страной, если бы президентом избрали Линдона.

Во время Карибского кризиса, когда возникла реальная угроза ядерной войны, Жаклин наотрез отказалась покидать Вашингтон.

— Мы должны быть рядом с тобой, — сказала она мужу, — даже если в бомбоубежище Белого дома не останется свободных мест. Я просто хочу быть с тобой и хочу умереть вместе с тобой. И дети тоже этого хотят. Это лучше, чем жить без тебя.

Джон Кеннеди, разговаривая с одним видным историком, задал ему неожиданный вопрос:

— Остался ли бы Авраам Линкольн в истории как величайший президент, если бы его не убили?

И получил отрицательный ответ. После удачного завершения Карибского кризиса Кеннеди заметил:

— Если кто-то намерен меня застрелить, то сейчас самый подходящий момент.

Он завел с приятелем разговор о том, что ничего нет хуже инсульта, который безнадежно калечит человека. Приятель спросил Кеннеди, как бы он предпочел умереть.

— От пули, — не колеблясь, ответил президент Соединенных Штатов. — Ты и не узнаешь, что тебя сразило.

А ведь той осенью 1963 года он чувствовал себя как никогда хорошо. Правильно подобранные стероиды помогали справляться с истощавшей его болезнью Аддисона. Физические упражнения под руководством умелых ортопедов избавили от мучительных болей в спине.

Джекки потеряла ребенка, а Джек продолжал развлекаться с другими женщинами.

Обычно считается, что женщины более ревнивы, чем мужчины. Наверное, это не так. Но когда мужчины ревнуют, они что-то делают. Это главное различие! Мужчины расправляются с удачливым соперником или с подлой изменницей.

Женщинам намного труднее. Оставшись без мужчины и любви, женщина чувствует себя парализованной. Мужчина может в гневе хлопнуть дверью и уйти куда глаза глядят. Мужчины имеют больше возможностей утешиться в случае измены любимой женщины. Женщины завидуют независимости мужчин, их свободе и хотят быть такими же.

Исторически сложилось так, что мужчина мог сделать женщину счастливой, а мог лишить ее счастья. Женщина такой власти над мужчиной не имела. А ведь для женщин любовь была главным в жизни. У мужчины было и что-то другое: работа, деньги, успех. Кроме того, общество по— разному относилось к изменам мужчин и женщин. Изменять — вроде как привилегия мужчин.

Джекки была потрясена не только тем, что муж постоянно ей изменяет, но и тем, что он не в состоянии понять, как глубоко это ее оскорбляет. Джекки решила отплатить мужу той же монетой. Вслед за младшей сестрой приняла приглашение Аристотеля Оазиса. Переубедить ее братьям Кеннеди не удалось.

Франклин Рузвельт-младший, сын знаменитого президента, спросил Бобби, что они намерены сделать, чтобы помешать Джекки погостить у Оазиса.

Тот в сердцах ответил:

— Потопим чертову яхту!

Рузвельт-младший рассчитывал на кресло военно-морского министра, но хозяином Пентагона стал решительный и властный Роберт Макнамара, который повсюду расставлял своих людей. Журналисты его спросили:

— Говорят, вы собираетесь назначить младшего Рузвельта?

— Черта с два, — коротко ответил Макнамара.

Мечта Рузвельта осталась мечтой. Но в Белом доме ему поручали разного рода деликатные миссии. Бобби попросил его по-свойски поговорить с «этим греком», чтобы тот оставил Джекки в покое. Поразительно, что Аристотель Оазис сумел стать человеком, с которым считался даже президент Соединенных Штатов.

Рузвельт-младший не переубедил Аристотеля.

Тогда Бобби сам позвонил Оазису. Тот рассказывал друзьям:

— Я ожидал его звонка. Я лежал в постели с женщиной. Настроение у меня было отличное. Бобби сказал, что они с президентом больше не возражают против моих отношений с Ли, но я не должен приглашать первую леди.

Аристотель Оазис ответил, что не станет отменять приглашение. Роберт Кеннеди, второй по значимости человек в Соединенных Штатах, был вне себя от гнева.

— Он сказал, что уничтожит меня, — со смехом вспоминал Оазис.

Судовладелец ответил Роберту Кеннеди спокойно:

— Мальчик, ты мне не угрожай. Мне угрожали профессионалы, и то ничего.

— То, что было раньше, сукин ты сын, — кричал вышедший из себя Бобби, — ничто в сравнении с тем, что тебя ждет!

Партнер по бизнесу осторожно спросил Оазиса, неужели так уж важно, приедет к нему Джекки Кеннеди на яхту или нет.

— Важно, — отрезал Оазис, — потому что Бобби сделал это важным.

Вся роскошь мира была к услугам гостей яхты Аристотеля Оазиса: восемь сортов черной икры, сыры, вина, экзотические фрукты… Помимо экипажа на борту находились два парикмахера из Парижа, массажист из Швеции и три шеф-повара — француз, итальянец и грек.

Джекки была заворожена рассказами Оазиса о его жизни. Вечерами засиживалась с ним за столом. Оазис описывал Джекки свое детство, как турки убивали его родственников и как ему удалось спастись. Благодаря лейтенанту-турку, который расположился в их доме. Аристотель не скрывал, какие именно услуги оказывал турку. Сам он интересовался только женщинами, но не отказал турку-гомосексуалисту, потому что это было необходимо для спасения.

Аристотель Оазис бежал из Смирны, вывез мачеху и сестер в Грецию и потратил остаток семейных денег на взятки, чтобы вытащить отца из турецкой тюрьмы. Сам он не остался в Греции, а отправился в далекую Аргентину.

На яхте Оазис сумел преодолеть барьер, который существовал между ним и женой президента Соединенных Штатов. Он обращался с Джекки не как со знаменитостью, а как с желанной женщиной. И она не долго сопротивлялась его бешеному напору.

— Аристотель соблазнил не вдову президента Джона Кеннеди — после его убийства, как все считают, а его жену — тогда на яхте, — утверждал друг Оазиса. — Достаточно было взглянуть утром на лицо Джекки, чтобы стало ясно, что между ними происходило ночью.

Оазис потерял интерес к Ли.

Он нацелился на Джекки.

Когда фотографии Джекки в бикини, сделанные на яхте Оазиса, появились в газетах, Роберт Кеннеди был в гневе. Говорят, Бобби сам питал нежные чувства к Джекки, так что он оказался в роли отвергнутого любовника.

Джон Кеннеди потребовал, чтобы жена немедленно вернулась. Джекки же хотела, чтобы ее муж сам пережил то, что она испытывала все эти годы. Пыталась отплатить своему мужу той же монетой. В семье Кеннеди решили, что Джекки зашла слишком далеко. Джон Кеннеди был в определенном смысле фаталист и умел сдерживать свои эмоции — в отличие от Роберта, но его отношения с женой сильно ухудшились, хотя это тщательно скрывалось от публики.

Вернувшись от Оазиса, Джекки согласилась сопровождать мужа в его поездке в Техас, которая станет последней в его жизни…

А Кристина Оазис спрашивала отца, приедет ли Джекки вновь покататься на их яхте. И с замиранием сердца мечтала вновь оказаться рядом с ней.

Скандал в Минске

Интрига, которая закончится убийством Джона Кеннеди, закрутилась 12 сентября 1957 года, когда американский авианосец доставил на военную базу Ацуги на Японских островах группу операторов радиолокационных установок. В состав группы входил морской пехотинец Ли Харви Освальд.

Он родился в Новом Орлеане 18 октября 1939 года, через две недели после внезапной смерти от сердечного приступа отца, работавшего в страховой компании. Ли Харви был младшим из сыновей. У его матери был еще и сын от первого брака, Джон Эдвард. Оставшись одна, она с трудом справлялась с детьми. Старшие пошли на воинскую службу. Джона Эдварда взяли в авиацию, Роберта, названного в честь отца, — в морскую пехоту.

В 1944 году мать перевезла семью в Даллас. Освальд пошел в школу в 1945-м. Он сменит несколько школ и нигде не будет среди первых учеников. Рано проявился его несдержанный характер. В августе 1952 года они с матерью гостили у его сводного брата Джона, который к тому времени женился и обосновался в Нью-Йорке. Вдруг возник спор. Взбешенный Ли Харви ударил мать и, вытащив нож, пригрозил невестке. Джон попросил мать забрать младшего и уехать…

В седьмом классе Освальда отправили на консультацию в исправительное учреждение для трудных подростков. Штатный психиатр составил заключение: «Юноша живет в мире фантазий, в которых проявление силы и власти над другими компенсирует его нынешнюю слабость и фрустрацию». Психиатр обнаружил в нем «шизоидные черты» и «агрессивные тенденции», рекомендовал постоянный медицинский контроль и лечение.

Освальд плохо говорил, но любил читать. Ему попались на глаза социалистические книжки, и в пятнадцать лет он назвал себя марксистом. Бросил школу, не доучившись. 18 октября 1956 года ему исполнилось семнадцать лет, и он сразу подал заявление с просьбой призвать его на военную службу. В документах записали: рост — сто семьдесят три сантиметра, вес — шестьдесят один килограмм. Он жаждал самостоятельности, мечтал вырваться из-под материнской опеки.

Поскольку он был моложе призывного возраста, с ним пришел его старший брат Роберт и поставил свою подпись в бумагах. Ли Харви боготворил своего брата, морского пехотинца. 24 октября его зачислили.

Освальд захотел стать оператором радиолокационной станции, что требовало допуска к секретным документам. После проверки в мае 1957 года он получил допуск.

И вторую военную специальность, как принято в корпусе морской пехоты, тоже выбрал сам — снайпер. Он добился неплохих результатов в стрельбе, потому что с детства любил охоту и обожал оружие.

Но он окончил всего девять классов, что ограничивало возможности продвижения по службе. Он считал себя недооцененным. Во время службы на авиабазе в Ацуги выписал по почте из Америки пистолет. Случайным выстрелом ранил себя. Это было нарушением правил, и он предстал перед военным судом. За владение незарегистрированным оружием его приговорили к двадцати дням тяжелых работ и понизили в звании до рядового. Освальд счел наказание несправедливым. Оно ставило крест на его военной карьере. Подрался с сержантом и угодил в карцер на месяц. Оттуда, рассказывают, он вернулся другим человеком, обиженным и озлобившимся.

Возможно, тогда у него и родилась мысль — раз ничего не получилось в американской армии, где к нему отнеслись так плохо, бежать в Советский Союз и начать новую жизнь. Тем более что с юности он интересовался левыми идеями.

2 ноября 1958 года морской пехотинец Ли Харви Освальд покинул Японию. Месячный отпуск провел у матери. Они с братом охотились. В последних числах декабря приступил к исполнению служебных обязанностей на военно-воздушной базе в Санта-Ане в Калифорнии. Обязанности были необременительными — обучать новичков.

В свободное время он взялся изучать русский язык. На вопросы сослуживцев отвечал по-русски «да» или «нет». Сослуживцы придумали ему кличку Освальдович — на русский манер. В феврале 1959 года он пожелал сдать проводившийся в корпусе морской пехоты экзамен на знание русского языка — письменный и устный. Оценка обидела: плохо.

Он заявил, что его мать нуждается в помощи, и в сентябре 1959 года был уволен в резерв. Освальд подал документы в колледж имени Альберта Швейцера в далекой Швейцарии. Это небольшое учебное заведение, где изучают искусства. Неожиданный выбор для молодого человека, еще недавно мечтавшего о военной карьере и любившего пострелять. В марте сдал экзамены и получил эквивалент школьного диплома, что позволяло поступить в колледж. Он купил билет на пароход и отправился в Европу. Но в Швейцарию не попал.

В кармане у него лежали полторы тысячи долларов, сэкономленные за время военной службы. Из Нового Орлеана он приплыл во французский порт Гавр. Из Франции перебрался в Англию. Оттуда вылетел в Хельсинки, где обратился в советское посольство за визой. 14 октября 1959 года он получил туристскую визу для шестидневной поездки по Советскому Союзу. 15 октября сел на поезд и на следующий день был уже в Москве.

А в Москве в первый же день заявил, что желает стать советским гражданином, потому что по своим взглядам он коммунист и всегда восхищался Советским Союзом.

Американцы делают это не каждый день, поэтому его делом занимался начальник контрразведки генерал Олег Михайлович Грибанов. Он доложил о молодом американце тогдашнему председателю КГБ Александру Николаевичу Шелепину. Председатель распорядился избавиться от Освальда: пусть уезжает к себе на родину.

Почему его не хотели оставить? Надо понимать, бывший морской пехотинец не представлял ценности для КГБ. 21 октября, когда истекал срок его туристической визы, ему заявили, что он должен вечером покинуть страну.

Тогда Освальд в ванной вскрыл себе вену на левой руке. Незадолго до появления сотрудника Интуриста, который должен был проводить его в обратную дорогу.

Самоубийца чаще всего и не пытается уйти из жизни. Он надеется, что его спасут. Ему важно привлечь к себе внимание, вызвать сочувствие. Но отнюдь не все, кто оказался в самом трудном положении, пытаются покончить с собой. Попытка перерезать себе вены многое говорит о личности Освальда, о его сложной и болезненной психике, о глубоко скрытой внутренней агрессии.

Ли Харви отвезли в психиатрическую клинику, где держали неделю. С ним несколько раз беседовали. Он твердил, что желает остаться. Рассказывал о себе. Показал свидетельство о демобилизации из корпуса морской пехоты, пытаясь доказать, что может быть полезным.

28 октября его выписали. 31 октября он пришел в американское посольство в Москве и демонстративно отказался от американского гражданства. Об этом сообщило информационное агентство Ассошиэйтед Пресс. Несколько американских газет на первых полосах написали об экстравагантном поступке недавнего морпеха.

Судьбу Ли Харви Освальда решали на самом верху. Министр иностранных дел Громыко рекомендовал отправить американца на родину. Доложили секретарю ЦК Фурцевой. Екатерина Алексеевна заочно расположилась к молодому человеку. Похоже, поверила в его искренность. Возможно, на нее произвела впечатление его готовность покончить с собой.

Как будто Фурцева чувствовала, что настанет момент, когда и она сама попытается лишить себя жизни в знак протеста против вопиющей, невиданной, немыслимой несправедливости! Екатерина Алексеевна по-матерински разрешила ему остаться.

1 декабря 1959 года распоряжением Совета министров Ли Харви Освальду было предоставлено право временного проживания на территории СССР сроком на один год. Отправили его в Минск. Это был крупный город в европейской части страны, при этом контакты Освальда с иностранцами практически исключались. В столице Советской Белоруссии в ту пору иностранных журналистов и дипломатов не было — только представительства социалистической Польши и Восточной Германии.

Вчерашнего морского пехотинца устроили на радиозавод учеником слесаря. В перерыве рабочие играли в домино. Освальд читал. Забивать козла так и не научился. Он вполне ладил с товарищами по цеху. Только однажды подрался, и стало ясно, как легко он теряет внешнее спокойствие. Не пил и не курил, хотя его пытались приобщить к общим развлечениям. Русскому языку по просьбе парторга цеха его учил будущий председатель Верховного Совета Белоруссии Станислав Шушкевич, который работал на том же заводе.

«Он всегда путал ударения, и я так и не смог его отучить от этого, — вспоминал Шушкевич. — Конечно, нас тогда несколько удивляло, что не в лучшие времена советско-американских отношений на заводе появился американец. Был единственный разговор с парторгом, когда он попросил не расспрашивать Освальда, откуда он, чего приехал и так далее. Я так понял, что сам парторг ровным счетом об Освальде ничего не знал. У нас не возникало мысли, что он мог быть шпионом, засланным агентом и тому подобное, поскольку он ни к чему не проявлял ни малейшего любопытства».

Освальду положили заработную плату в семьсот восемьдесят рублей. После денежной реформы они превратились в семьдесят восемь. Кроме того, по линии Красного Креста он получал еще столько же. В те годы достаточные для жизни деньги. Он ходил в кино и театры, смотрел мотогонки на стадионе «Динамо». Заглядывал в кафе «Весна», булочную № 48, закусочную-автомат и гастроном на площади Победы.

«На охоте на уток мне с Освальдом довелось быть дважды в одной компании, — вспоминал инженер-конструктор Евсей Лившиц. — Помню, как спали на полу в деревенской хате где-то на Вишневском озере. Освальд не отличался особым умением в стрельбе по уткам, хотя и хвастался этим. А вообще-то он производил впечатление честного и порядочного молодого человека, не способного на плохие поступки».

Поначалу Освальда поселили в гостинице «Минск». В марте 1960 года ему предоставили однокомнатную квартиру в новом доме по адресу улица Коммунистическая, дом № 4, квартира № 24. Выдали деньги на обзаведение имуществом, но квартира не приобрела более жилой вид. Впрочем, в те времена на это мало кто обращал внимание. Он приглашал не только друзей, но и девушек. Любил танцы.

Весной 1960 года он с первого взгляда влюбился в девушку по имени Элла Герман, которая работала вместе с ним. Нашел повод познакомиться — обратился к ней за помощью, попросил Эллу помочь ему перевести на английский служебные документы. Они часто встречались, ходили в кино и в кафе. Потом Элла говорила, что он казался ей простым парнем с чувством юмора, не злым и не грубым.

Через полгода, 18 октября, Освальд пригласил Эллу Герман к себе домой отметить его день рождения. Собралась компания его приятелей, и из разговоров выяснилось, что он параллельно встречается и с другими женщинами. 1 января 1961 года он пришел к ней домой и сделал предложение. Но она наотрез отказалась связать свою судьбу со странным иностранцем.

Возможно, тогда Освальд понял, что никогда не станет здесь своим и зря отказался от американского паспорта.

Он не хотел жить один, ему нужна была семья. В апреле 1960 года Ли Харви Освальд женился на ассистентке аптеки 3-й клинической больницы Марине Прусаковой. Познакомился Освальд с Мариной на танцах в мединституте. Марина была столь же малоустроенным человеком и, как Освальд, мечтала о стабильной жизни.

«В Минске Ли Харви Освальд вел себя замкнуто, — говорилось в справке КГБ. — Хотя и называл себя марксистом и коммунистом, но никакого интереса к политической литературе, в том числе произведениям классиков марксизма— ленинизма, не проявлял».

Освальдом руководило стремление к справедливости. Потому и захотел работать на заводе, в гуще рабочего класса. Приехал юноша, очарованный рассказами о советском чуде. Но он, похоже, быстро разочаровался в советском образе жизни. Записал в дневнике: работа — дрянь, деньги тратить негде. Ни клуба, ни боулинга. Ничего, кроме профсоюзных танцев.

При всем своем интересе с марксизму и советскому образу жизни Ли Харви Освальд всегда оставался американским патриотом. Говорил, что американская армия лучше.

В Минске он находился под неусыпным контролем комитета госбезопасности. В какой роли он интересовал чекистов? Как американский агент, которого надо разоблачить? Или как потенциальный объект для вербовки?

Если бы Освальда считали пригодным для вербовки, если бы КГБ связывал с ним далеко идущие планы, его бы не на завод устроили, а поселили на конспиративной квартире под чужим именем. И никто бы в Минске его не знал…

Установленная оперативно-техническим управлением республиканского КГБ в его квартире аппаратура прослушивания никогда не выключалась. И рядом с ним постоянно находились доверенные лица госбезопасности. Судя по всему, Освальда до последнего подозревали в двойной игре.

15 февраля 1962 года у Освальдов родилась дочка. 24 мая Ли Харви Освальд обратился в американское посольство в Москве. Он хотел вернуться в Соединенные Штаты. Он оставался американским гражданином, поскольку отказался от гражданства только декларативно, поэтому имел право на ссуду для возвращения на родину. И получил взаймы четыреста тридцать пять долларов. А его жене и ребенку понадобились визы. Они были выданы работавшим в консульстве молодым дипломатом Джеком Мэтлоком, будущим послом США в СССР.

Марина не хотела уезжать в Америку. Они ссорились. В Освальде проснулся его бурный темперамент. Да и Марина ему не уступала. Микрофоны фиксировали выяснение отношений между супругами на повышенных тонах. И все— таки Марина не решилась остаться одна с маленьким ребенком.

В дневнике Освальд записал, что женился на Марине Прусаковой только ради того, чтобы отомстить Элле Герман. За неделю до отъезда из Минска он вдруг остановил Эллу и сказал, что хочет с ней поговорить с глазу на глаз. Но когда она сообщила, что тоже вышла замуж — за парня, которого он знал, он повернулся и ушел.

1 июня 1962 года семейство Освальдов покинуло Советский Союз.

На родине он тоже не сумел устроиться. Странник между двумя мирами, он везде чувствовал себя чужим и ненужным. Из-за Марины они общались в основном с эмигрантами из России. Освальд искал работу, но ни одно место ему не нравилось, нигде долго не задерживался. Да и семейная жизнь не удалась. Время от времени Освальд писал в консульский отдел советского посольства в Вашингтоне, жаловался на свою жизнь. Теперь уже время, проведенное в Минске, казалось счастливым и беззаботным.

В марте 1963 года по почте он заказал на чужое имя винтовку и револьвер, которые придавали ему уверенности.

Как выяснится много позже, 10 апреля 1963 года он пытался убить отставного генерала Эдвина Уолкера.

Человек крайне правых убеждений, генерал вел неустанную борьбу за сохранение расовой сегрегации. По указанию министра юстиции Роберта Кеннеди отставного генерала поместили в психиатрическую клинику, но большое жюри сняло с него все обвинения и он вышел на свободу.

Освальд считал его фашистом. В генерала стреляли. После убийства Кеннеди выяснится, что пуля, предназначенная генералу, была выпущена из винтовки Освальда.

В апреле 1963 года Ли Харви Освальд в очередной раз попытался обосноваться в Далласе. Он решил поддержать Кубу и Фиделя Кастро. Он делал это публично и попал в выпуск местных теленовостей, его пригласили на радио участвовать в дебатах.

Он остался без работы и получал пособие. В последних числах сентября Ли Харви Освальд приехал в Мексику, пришел в кубинское посольство в Мехико и попросил визу для поездки в Гавану. Объяснил, что намерен из Гаваны вернуться в Москву.

Кубинский консульский работник велел для начала получить согласие советских товарищей. 26 сентября резидентура ЦРУ записала разговор между кубинским консульством и советским посольством в Мехико. Это звонил Освальд. Когда он представился, сотрудник посольства ответил ему по-английски.

— Пожалуйста, говорите по-русски, — оборвал его Освальд.

Переводчик резидентуры ЦРУ в Мехико отметил в отчете, что Освальд говорил по-русски плохо, понять его было трудно.

Ли Харви Освальд пришел в советское посольство и попросил вновь его принять. Дежурный сотрудник консульского отдела Валерий Владимирович Костиков вызвал оперативного работника службы внешней контрразведки Олега Максимовича Нечипоренко, он работал в Мексике под крышей вице-консула.

В Мехико американцы фотографировали всех посетителей советского посольства. Появление там Освальда не осталось незамеченным для американских спецслужб.

Ни в Гаване, ни в Москве не горели желанием его принять. Несколько дней он безуспешно курсировал между двумя посольствами. Не выдержал и 2 октября 1963 года поехал домой.

Смерть в Далласе

Соратники Джона Фицджералда Кеннеди воспринимали президента как солдаты своего боевого командира. Любой из них не раздумывая защитил бы его своим телом, если бы увидел, что в него стреляют. Но в тот роковой момент, когда в президента Соединенных Штатов вонзилась пуля, рядом оказалась лишь хрупкая Жаклин. И до конца своих дней она не забудет, как дернулась его голова, пораженная маленьким кусочком свинца.

Президент Кеннеди взял с собой в Даллас жену, потому что она собирала большие толпы и большие деньги. Жены богатых техасцев, как и все американки, готовы были выложить по сто долларов за обед с первой парой, лишь бы своими глазами увидеть, во что одета Жаклин.

Поездка была предвыборной. Нефтяные деньги Техаса имели немалое значение для борьбы за Белый дом. Кеннеди надеялся собрать не меньше миллиона в свой предвыборный фонд. И завоевать сердца техасских женщин.

Избирательниц в Соединенных Штатах было на три миллиона больше, чем избирателей-мужчин, и победа зависела от женских голосов. Джон Кеннеди знал, как его появление действует на слабый пол. Он производил на женщин впечатление, сравнимое с воздействием рок-звезды на распаленных музыкой и наркотиками слушателей во время концерта. Тем не менее на прошлых выборах, в 1960-м, за его соперника Ричарда Никсона проголосовало больше женщин, чем за Кеннеди. Накануне новых выборов Джекки должна была перетянуть их на сторону своего мужа.

22 ноября 1963 года в 11 часов 55 минут в Далласе жена вице-президента Линдона Джонсона леди Бёрд наблюдала за тем, как президент с Джекки, а также Джон Коннэли, губернатор штата Техас, и его жена Нелли усаживаются в черный лимузин. Джекки положила на сиденье букет алых роз и посмотрела на безоблачное небо. Хорошо в такую чудесную погоду прокатиться в открытой машине…

Вице-президент с женой сели в другой автомобиль. В 12 часов 29 минут кавалькада выехала на перекресток, и леди Бёрд услышала то, что ей показалось звуком хлопушки, а оказалось выстрелами из винтовки.

Следующее, что до нее донеслось, был приказ, переданный по радио:

— Уходим отсюда!

Агент секретной службы прыгнул на переднее сиденье, повалил вице-президента Линдона Джонсона на пол и прикрыл своим телом. Она услышала, как застонал ее муж, который больно ударился. На заднем сиденье леди Бёрд тоже сползла вниз.

Стрелок вел прицельный огонь по пассажирам президентского лимузина.

Жена Джона Коннэли положила голову раненного мужа себе на колени и прикрыла собой. Губернатор то приходил в сознание, то впадал в беспамятство. Вдруг отчетливо произнес:

— Они нас всех хотят убить.

В ту роковую секунду Джекки смотрела в сторону, влево. Она никогда себе этого не простит:

— Если бы я в тот момент посмотрела направо, я бы увидела, как первая пуля попала в него, и спасла бы от второй.

Возможно, она могла уберечь мужа. Но на нее словно столбняк нашел. Третья пуля попала Кеннеди в голову.

А в Вашингтоне в эти самые минуты министр юстиции Роберт Кеннеди обедал — сделали перерыв во время большого совещания по организованной преступности. И тут ему позвонили. Это был звонок, который Роберт не забудет до самой смерти.

— У меня для вас новости, — сказал директор ФБР Гувер.

— Что случилось?

Эдгар Гувер произнес спокойно:

— В президента стреляли.

— Что? Это серьезно?

— Думаю, что серьезно. Я ожидаю деталей. Позвоню вам, когда узнаю больше.

«Гувер, — вспоминал потом Роберт Кеннеди, — был не более взволнован, чем если бы он обнаружил коммуниста в каком-то университете».

Через полчаса Гувер перезвонил своему министру:

— Президент мертв.

Эдгар Гувер знал, в чем вина ФБР. Бюро выпустило из— под наблюдения Ли Харви Освальда, стрелявшего в президента. Освальд с его странным прошлым даже не значился в списке опасных людей, который составляют агенты ФБР.

Когда Освальд вернулся из Советского Союза, агенты ФБР несколько раз его допрашивали. Но он не захотел сотрудничать. В Далласе присматривать за Освальдом поручили специальному агенту ФБР Джеймсу Хости-младшему.

1 ноября 1963 года агент Хости приехал по адресу, где жил Освальд. Домохозяйка сообщила ему, что Освальд нашел работу на складе учебников в Далласе и ночует в комнате, которую снял по соседству. 5 ноября агент приехал вновь и поговорил с его женой Мариной.

Вслед за этим Освальд сам явился в бюро ФБР в Далласе и оставил адресованное агенту Хости письмо. Оно было коротким, два абзаца. Освальд предупреждал: если не перестанут беспокоить его жену, он взорвет или полицейское управление, или офис ФБР.

— Я перевидала множество людей, которые являлись сюда с пистолетами и ножами, — вспоминала секретарь отделения ФБР, — но они меня нисколько не пугали. А от этого человека исходила угроза.

В отличие от нее агент ФБР Хости не придал письму значения.

22 ноября он обедал, когда услышал, что в президента Кеннеди стреляли. Когда передали, что уже арестован предполагаемый убийца и его зовут Ли Харви Освальд, агент Хости побежал в полицию, чтобы принять участие в допросе. Он сказал полицейскому лейтенанту:

— Мы знали, что Ли Харви Освальд способен устроить покушение на президента Соединенных Штатов, но нам и в голову не приходило, что он попытается это сделать.

Получалось, что за две недели до покушения на Кеннеди в ФБР знали, что Ли Харви Освальд опасен, но не сообщили об этом охраняющей президента секретной службе, чтобы его занесли в список потенциально опасных людей. Такие списки заводятся во всех городах. В случае приезда президента за ними пристально следят. Более того, выходит, что ФБР само разожгло гнев в Освальде, который решил сквитаться с высшим представителем власти, которая ему досаждала.

После того как застрелили Освальда, руководитель далласского отделения ФБР Гордон Шенклин вызвал агента Хости:

— Убийца мертв, суда не будет, так что избавься от этого письма.

Хости хотел его тут же разорвать, но Шенклин рявкнул:

— Не здесь! Не в моем кабинете!

В туалете агент Хости разорвал письмо Освальда на мелкие клочки и спустил их в унитаз. Эдгар Гувер не позволил стране узнать о непозволительном промахе своего ведомства.

За два года до этого Джон Кеннеди установил в овальном кабинете секретную систему подслушивания. После неудачной операции в заливе Свиней. Тогда попытались свергнуть режим Фиделя Кастро на Кубе — с большими и неприятными для американского президента политическими последствиями! Некоторые сотрудники Белого дома уверенно говорили, что они-то конечно же возражали против бессмысленной авантюры. Хотя президент прекрасно помнил, что до операции все они были за. Отныне он хотел фиксировать мнения своих помощников.

По указанию Кеннеди секретная служба превратила Белый дом в частную звукозаписывающую студию. Занимался этим агент Роберт Бок, который вообще-то отвечал за поиск жучков внутри президентского дома. Вместо выявления чужих подслушивающих устройств он установил собственные.

Аппаратуру закупила военная разведка — за наличные, чтобы не оставлять следов. Кеннеди распорядился записывать и телефонные переговоры. С июля 1962 и до конца его президентства было записано двести шестьдесят часов совещаний и переговоров. На записях голос самого президента звучит холодно, уверенно, рационально и без эмоций. Он-то точно знал, что его разговоры останутся в истории.

Когда сотрудник секретной службы 22 ноября 1963 года услышал о смерти Кеннеди, он первым делом отправился в западное крыло Белого дома и приступил к демонтажу подслушивающей системы:

— Я не знал, как новый президент отнесется к системе тайной записи разговоров.

Когда вечером тело убитого президента доставили в Вашингтон, следы записывающей системы — магнитофоны и провода — уже исчезли.

Но все сохранить в тайне невозможно. Кое-что стало известно. От кого-то из знающих людей эта информация дошла и до Аристотеля Оазиса. И он потратил большие деньги, стараясь добраться до записей разговоров Кеннеди.

Прямо в самолете вице-президента Линдона Джонсона привели к присяге, и он стал новым главой государства. Он позвонил матери убитого президента Роуз Кеннеди:

— Если бы только Бог даровал мне возможность что— то сделать… Я хочу сказать вам, что мы скорбим вместе с вами.

— Большое спасибо, — ответила Роуз Кеннеди. — Я знаю, что вы любили Джека. И он любил вас.

Параллельно сотрудники президентского аппарата пытались связаться с государственным секретарем Дином Раском, который летел в другом самолете:

— Это оперативный штаб. Сообщение для госсекретаря. Мы получили известие о том, что президент мертв. Он скончался тридцать пять минут назад.

Войдя в овальный кабинет, Джонсон первым делом написал ласковое и трогательное письмо детям убитого президента: «Вы всегда будете гордиться своим отцом». Через три года, накануне дня рождения Джона Кеннеди-младшего, Джонсон отправил ему еще одно послание: «Когда мне исполнилось шесть, мне хотелось, чтобы было шестнадцать. А теперь я хочу, чтобы мне было шесть лет, как тебе».

Жаклин Кеннеди, ставшая вдовой, никак не могла прийти в себя. Она писала своему ирландскому священнику:

«Я чувствую обиду на Бога. Я должна заставлять себя верить, что Бог есть, иначе потеряю всякую надежду когда— нибудь снова увидеть своего мужа. Если я когда-нибудь встречусь с Богом, Ему будет трудно объяснить мне, почему Он это допустил».

Через два дня жена нового президента леди Бёрд приехала в Белый дом. Джекки складывала вещи. Напутствовала сменщицу:

— Не бойтесь этого дома. Мои самые счастливые годы прошли здесь. И вы будете здесь счастливы.

Покинув Белый дом, Джекки больше сюда не возвращалась, хотя получала приглашения на все государственные обеды. Линдон Джонсон хотел назначить Джекки послом в Мексике. Уверял ее, что посольство отлично укомплектовано и она, даже не имея опыта, вполне справится с дипломатической миссией. Новый президент, похоже, желал купить ее лояльность и тем самым освободиться от чар семейства Кеннеди. Но Джекки наотрез отказалась даже прийти для разговора в Белый дом:

— Не заставляйте меня вновь плакать.

Молодая вдова с двумя детьми, которая следует за гробом мужа, — эту душераздирающую сцену видел, наверное, весь мир.

Кристина Оазис, не отрываясь, смотрела телевизор, плакала и думала, что ничего более печального представить себе невозможно.

С убитым попрощались в соборе Святого Матфея, где у подножия алтаря осталась мемориальная табличка: «На этом месте во время заупокойной мессы, отслуженной 25 ноября 1963 года, находилось тело президента Кеннеди, перенесенное затем на Арлингтонское кладбище, где оно покоится и ныне в ожидании воскресения на небесах».

Когда президента Джона Кеннеди застрелили, Аристотель Оазис воодушевился. По одной причине — он твердо решил жениться на Жаклин.

Кристина Оазис смотрела тогда все репортажи из Америки. Она, как и многие, сочувствовала очаровательной вдове, которую пуля убийцы лишила такого чудесного мужа. Кристина всегда восхищалась элегантной, стильной и красивой спутницей энергичного американского президента.

Кристине и в голову не могло прийти, что Жаклин Кеннеди станет женой ее отца. Когда это случится, едва ли не весь мир станет обсуждать сенсационную новость, и многие почувствуют себя обиженными, словно Джекки изменила им самим:

— Как вы могли, Жаклин? Как вы могли после Джона Кеннеди выйти за этого человека?..

Единственным препятствием для брака оставался младший брат убитого президента Роберт Кеннеди. Он ненавидел Аристотеля Оазиса.

Бобби бросил в сердцах:

— Пока я жив, Жаклин за этого грека не выйдет.

Когда Роберта Кеннеди тоже застрелили, брак, о котором заговорит весь мир, стал возможным.

Выпускной вечер в Минске

На Минских курсах КГБ Сергей Глазов прошел полный курс специальной подготовки. Работа с агентурой. Искусство конспирации, умение избегать шаблонов и действовать самостоятельно. Организация контрразведывательной работы: изучали иностранные разведки от американского ЦРУ до западногерманской БНД. Служба наружного наблюдения — оперативник обязан знать, как она действует. Техника прослушивания. Судебная фотография. Судебная криминалистика. Тактика допроса.

Лекции по чекистским дисциплинам конспектировались в спецтетрадях, которые после занятий сдавались. Слушатели писали контрольные работы и сдавали экзамены.

Военная и физическая подготовка включала соревнования по стрельбе, кроссы, марш-походы. Попутно овладевали фотоделом. Изучали материальную часть автомобиля и мотоцикла, получали водительские права. Слушателей учили бесшумно передвигаться по местности, ориентироваться в лесу по звездам.

Преподаватели объясняли им азы:

— Арест должен быть внезапным, чтобы предупредить побег или самоубийство, чтобы преступник не успел поставить в известность сообщников и уничтожить улики. Если необходимо скрыть арест от окружающих и не спугнуть его подельников, чтобы они не сумели улизнуть от ответственности, арестовать следует где-нибудь на пустой улице. Важно в первую очередь изъять личные документы, переписку, фотографии, телефоны и адреса, которые помогут установить связи арестованного. Надо искать средства тайнописи, пароли, шифры, коды, оружие, взрывчатку и яды… Специально проверить одежду арестованных, изъятые у них при обыске подозрительные вещи с целью обнаружения тайников.

Для захвата сообщников на квартире арестованного организуется засада. Всех приходящих впускают и организуют их оперативную проверку. В случае необходимости еще до ареста преступника тайно фотографируют вместе с теми, с кем он связан, чтобы изобличить во время допроса.

Иногда гласный обыск невозможен. Тогда проводятся секретные обыски, выемка и фотографирование документов, обличающих арестованного в совершенных им преступлениях. В каких случаях это необходимо? При осмотре квартиры иностранного разведчика с дипломатическим паспортом, пользующегося правом неприкосновенности.

Выпуск слушателей на курсах организовали торжественно, но строго. Пришло высокое начальство. Молодых офицеров интересовали вопросы практического свойства: не собираются ли повышать зарплату оперативному составу, когда можно рассчитывать на квартиру, будут ли семейные бесплатные путевки в ведомственные санатории.

Но они получили идеологическое напутствие:

— Вы обязаны воспитывать подчиненный вам чекистский состав в духе запредельной преданности партии, беспощадной ненависти к врагам советской власти, готовности выполнить любое задание, не щадя своей жизни. Чекистский состав должен понимать политику нашей партии, чтобы умело и своевременно разоблачать подрывную деятельность агентуры иностранных разведок и вражеского подполья. Особое внимание уделить агентурной деятельности иностранных разведок против СССР, в особенности американской и английской.

Сидящие в зале внимательно слушали.

— Важна большевистская закалка молодых оперативных работников. В органах в настоящее время работает значительное число молодежи, не имеющей еще достаточного жизненного опыта. Не допускайте промахов и ошибок в чекистской работе. Умейте руководить подчиненными и в то же время сами учитесь у них…

На церемонии выпуска Глазов к своему глубочайшему удивлению увидел Куприянова-старшего. Один из преподавателей пояснил:

— Полковника Куприянова перевели к нам в Минск. Вторым отделом в республиканском комитете руководит.

Преподаватель загадочно улыбнулся:

— Это Куприянов разрешил тому самому американцу, который в Кеннеди стрелял, вернуться в Америку.

— Ли Харви Освальду? — переспросил Глазов.

— Именно. Он же у нас прожил несколько лет.

Сергей Глазов спросил:

— Вы как думаете — он убил Кеннеди?

Преподаватель пожал плечами:

— Пока он жил в Минске, на убийцу Освальд точно не был похож.

Куприянов, начальник курсов и какой-то генерал жарко спорили. Сергей Глазов понял, что всех интересует Ли Харви Освальд.

— Да у него с головой не все было в порядке! — злился полковник Куприянов. — Освальда и не собирались вербовать. Мы же считали его агентом ЦРУ. Захотел отсюда уехать — скатертью дорожка!

Молодой веселый парень, ученик слесаря на радиозаводе конечно же не родился преступником, поэтому в Минске и не верили, что Освальд стрелял в президента. Хотя некоторые поступки, начиная с попытки самоубийства, свидетельствовали о странности его натуры, о страстях, бушевавших в его душе, о внутренней агрессии, которая рано или поздно должна была выплеснуться.

Когда речи закончились, слушатели собрались и уже без начальства отметили благополучное завершение учебы. На следующий день разъехались из Минска. Сергей Глазов вернулся в областное управление госбезопасности. Свидетельство об окончании курсов подшили в личное дело. Образование имело значение. Глазов получил повышение — стал старшим оперуполномоченным.

А он мечтал служить в первом главном управлении КГБ СССР — во внешней разведке. Для этого предстояло попасть в разведывательную школу. Через эту школу прошли все, кого брали на работу в первый главк. Учатся там год или два. В трудовую книжку начинающему разведчику вписывают какое-то благопристойное место работы, но в реальности человек буквально исчезает, потому что занятия в разведшколе идут с понедельника по субботу.

Живут начинающие разведчики там же, на территории школы, домой их отпускают в субботу днем, а в воскресенье вечером или в крайнем случае в понедельник рано утром они должны быть в школе. Успешно закончившие полный курс получают еще одну звездочку на несуществующие погоны и распределяются в первый главк.

Сергей Глазов понимал, что помочь ему может только дядя Валя, Валентин Михайлович Рожков.

На грани войны

Телетайпы информационных агентств сообщили всему миру, что президент Соединенных Штатов Америки Джон Фицджералд Кеннеди скончался в больнице в городе Далласе. Ранение в голову оказалось смертельным.

Советские руководители были поражены. Они не могли понять, каким образом удалось застрелить президента великой державы. Разве у него нет охраны? Или, может быть, Кеннеди пал жертвой заговора, в котором участвовала и его личная охрана? И не означает ли это в таком случае, что в Соединенных Штатах произошел государственный переворот и страна будет проводить новую внешнюю политику?

Когда американцы объявили, что по обвинению в убийстве Кеннеди арестован Ли Харви Освальд, в Кремле началась паника. Освальд несколько лет жил в Советском Союзе. Американцы решат, что убийца Кеннеди действовал по заданию Москвы…

22 ноября 1963 года советский посол в Вашингтоне Анатолий Федорович Добрынин находился у зубного врача. Ему должны были поставить пломбу. Когда по радио сообщили о смерти Кеннеди, Добрынину уже было не до пломбы. Он бросился в посольство.

Анатолий Федорович сразу заподозрил, что советская политическая или военная разведка как-то связаны с убийцей президента. Добрынин вызвал к себе резидента внешней разведки, который официально был советником посольства. Павел Павлович Лукьянов только что приехал в Вашингтон и сменил полковника Александра Семеновича Феклисова, более опытного офицера, который дважды работал в Соединенных Штатах.

Резидент поклялся послу, что КГБ не поддерживал никаких связей с Освальдом. Резидент сказал не все. Или, возможно, не все знал сам. Кстати, он не задержался на этой должности. Вскоре его сменит будущий генерал Борис Александрович Соломатин, которого высоко ценили в разведке и даже прочили в начальники первого главного управления…

Когда помощник Хрущева по международным делам Олег Александрович Трояновский прочитал сообщения американских информационных агентств о том, что Ли Харви Освальд несколько лет жил в Минске и женат на русской, у него, по его собственному выражению, «мурашки пошли по телу». Он позвонил председателю КГБ Владимиру Ефимовичу Семичастному. Когда Никита Сергеевич в то утро появился в Кремле, Трояновский доложил Хрущеву: в КГБ уверяют, будто у них не было контактов с Освальдом.

Джона Кеннеди застрелили всего через год после Карибского кризиса, когда на Кубу тайно перебросили советское ракетно-ядерное оружие. Тогда между Советским Союзом и Соединенными Штатами едва не вспыхнула война.

Отправив ракеты и ядерные заряды на Кубу, Хрущев не просчитал варианты развития событий. Что делать, если Соединенные Штаты нанесут удар по Кубе? Ответить ударом по Америке? То есть начать глобальную ядерную войну? Но ради чего жертвовать жизнями миллионов советских людей? Получалось, что у него есть только один разумный выход — вернуть ракеты и ядерные боезаряды назад. После нескольких дней жесткой конфронтации Кеннеди заставил Хрущева отступить.

Никита Сергеевич пытался делать вид, что ничего особенного не случилось. Членам президиума ЦК он небрежно бросил:

— А вы что хотите, чтобы я, как молоденький офицер, испортив воздух на балу, застрелился?

Но Карибский кризис подточил единоличную власть Никиты Сергеевича. Товарищи по партийному руководству увидели его растерянным: он признал свою ошибку и отступил. Так, может быть, выстрелы в Далласе — месть КГБ удачливому американскому президенту?

Посол Добрынин отправил шифровку в Москву с предложением ничего не скрывать и немедленно передать американцам фотокопии переписки советского посольства с Освальдом и его женой. Это было бы беспрецедентным шагом, но Москва ответила согласием. Советские руководители были готовы на все, лишь бы развеять подозрения Соединенных Штатов.

Сам Хрущев пришел в американское посольство в Москве, чтобы выразить соболезнование. На похороны Кеннеди прилетел член президиума ЦК и первый заместитель главы правительства Анастас Иванович Микоян, чьи дипломатические способности Хрущев высоко ценил. Годом раньше Микоян уже побывал в Вашингтоне с деликатной миссией. Он встречался с Джоном Кеннеди в надежде уладить отношения после Карибского кризиса.

К Микояну приставили для охраны двух агентов ФБР, которые повсюду его сопровождали. Американцы попросили Анастаса Ивановича после похорон не задерживаться в Вашингтоне по соображениям безопасности. Ожидали новых террористических актов.

Новый президент Соединенных Штатов Линдон Джонсон боялся, что существует большой заговор и его тоже могут попытаться убить. Но Советский Союз и КГБ он не подозревал. Джонсон подписал распоряжение о создании комиссии по расследованию убийства Кеннеди из семи человек. Попросил возглавить комиссию председателя верховного суда Эрла Уоррена.

Судья не желал принимать это назначение, но Линдон Джонсон убедил его, объяснив, что если слухи о причастности к убийству Кеннеди иностранного государства не будут развеяны, может разгореться ядерная война. Особенно после того, как через два дня после убийства Джона Кеннеди застрелили и Освальда — прямо в здании полицейского управления. Это сделал владелец местного ночного клуба Джек Руби. Многие тогда решили, что Руби — тоже участник заговора и убрал Освальда, чтобы он ничего не рассказал.

На суде Руби категорически это отрицал. Говорил, что застрелил убийцу президента из патриотических соображений. В марте 1964 года он был признан виновным и приговорен к смертной казни. Его адвокаты обратились в апелляционный суд, который назначил новое рассмотрение этого дела. Но 3 января 1967 года Джек Руби умер от рака…

Президент Линдон Джонсон ночью позвонил сенатору Ричарду Расселу, который не хотел входить в состав комиссии Уоррена:

— Я тебя что, разбудил?

Тот ответил:

— Что вы, господин президент, я как раз лежал и ждал, что вы позвоните.

— Дик, — сказал Джонсон сенатору, — это вопрос, где многое скрыто. Нам надо убрать его с повестки дня, потому что все кричат, что это сделали Хрущев с Кастро, и тянут нас к войне, которая за один час убьет сорок миллионов американцев… И не говори мне, что ты не можешь. Я не имею права тебя арестовать и не собираюсь напускать на тебя ФБР, но тебе, черт побери, придется служить!

Сенатор сдался:

— Все, господин президент, я больше ничего не говорю. Я в вашем распоряжении.

— Ты, черт побери, точно в моем распоряжении. И ты будешь в моем распоряжении, пока я здесь. И мне плевать, что тебе придется работать вместе с республиканцем, или вместе с коммунистом, или вместе с негром, или вместе с каким-нибудь бандитом.

И сенатор покорно повторил:

— Я могу работать вместе с коммунистом, я могу работать вместе с негром, я могу работать вместе с китайцем.

— И ты это сделаешь, — довольно заключил президент, — потому что мы с тобой настоящие американцы. Спокойной ночи.

Государственный департамент Соединенных Штатов счел необходимым официально заявить, что нет оснований полагать, будто Россия, Куба или какая-либо другая страна замешаны в убийстве Джона Кеннеди.

В окончательном докладе комиссии Уоррена негативно оценивались действия секретной службы. Сам Джонсон ее не винил. Он был благодарен своему охраннику:

— Он из Джорджии, жестче и умнее их всех.

Когда в Далласе раздались выстрелы, тот прикрыл вицепрезидента своим телом. Не так высоко Джонсон ценил агента Роя Келлермана, который сидел в машине Джона Кеннеди:

— Самый преданный человек, какого можно найти, но тупой.

Джонсон дружил с секретной службой. Хотя директор ФБР Гувер хотел посеять в нем семена недоверия к службе. Во-первых, сделать гадость конкурентам. Во-вторых, отвлечь внимание от ошибок ФБР.

В овальном кабинете Гувер внушал новому президенту:

— К моему удивлению, у секретной службы нет бронированных машин. А президент должен ездить только на пуленепробиваемом автомобиле. Можно тысячу агентов повсюду расставить, а снайпер все равно тебя сможет снять откуда-нибудь из окна, если так подставлять президента.

Директор ФБР тут же предложил Джонсону одну из бронированных машин ФБР. Он рекомендовал поручить охрану президента его бюро. И Джонсон был готов прислушаться. В результате агенты секретной службы стали жаловаться, что им трудно с ним работать, просили о переводе.

Президент Джонсон кричал на начальника секретной службы Джеймса Роули:

— Скажите им всем, что они уволены! И вообще, если вы не хотите этим заниматься, я передам это дело ФБР. Закон мы за пять минут изменим. Ваши люди даже не знают, как пользоваться оружием. Я как-то у себя на ранчо послал их убить змею. И они не убили!

Джонсон говорил, что секретная служба слишком дорого стоит. Он вообще в первый год президентства старался сократить государственные расходы. И это при том, что только что в Далласе возможностей секретной службы оказалось недостаточно.

Через неделю после того, как он получил доклад Уоррена, Джонсон пожаловался сенатору Хьюберту Хэмфри из Миннесоты, что его критикуют за то, что он рискует жизнью, агитируя толпу:

— Я же пожимаю руки школьникам, американским гражданам! Все, что нужно делать агентам, — это патрулировать здания и искать трусов, которые прячутся в темноте. А выйти и пожимать руки — в этом нет проблемы. Кеннеди тоже пожимал руки. Не это его убило.

Забыв, что президентов Гарфилда и Маккинли застрелили, Джонсон повторял:

— Ни одного президента не убили, когда он пожимал руки или стоял в толпе. Убивают, когда президент сидит в театре или едет.

Через две недели Джонсон продемонстрировал, что не поддается страху. Вместе с братом покойного президента Робертом Кеннеди, который баллотировался в сенаторы от штата Нью-Йорк, он проехал в открытом лимузине через толпу в Бруклине. После убийства Джона Кеннеди не прошло и года.

Часть седьмая

Москва. Кремль. Кабинет Хрущева

Министр иностранных дел Громыко пришел к первому секретарю ЦК и главе правительства Хрущеву:

— Никита Сергеевич, вы поручали нам подготовить соображения по американским делам, как нам вести себя в отношении нового президента. Может быть, мы слишком долго работали. Но вот продуманный и согласованный документ. Позвольте я ознакомлю вас с главными позициями.

Андрей Андреевич надел очки и приступил к чтению тщательно подготовленной дипломатами записки. Хрущев встал из-за стола и нетерпеливо прервал министра:

— Погоди, ты вот послушай, что я сейчас скажу. Я тут тоже подумал над тем, что нам надо сделать… Надиктовал несколько страниц. Если совпадет с тем, что у тебя написано, хорошо. Не совпадет — выбрось свою записку в корзину.

Правительственный аэропорт Внуково

Американскую делегацию в правительственном аэродроме во Внуково встречали первый заместитель главы правительства Алексей Николаевич Косыгин и министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко.

Правительственный терминал открылся в апреле 1964 года. Высоких иностранных гостей сразу провели в комнату, где был щедро накрыт стол. Косыгина трудно было узнать. Вечно хмурое лицо расплылось в улыбке. Как старший по должности он поднял бокал и провозгласил тост:

— За наших гостей и за успех переговоров!

Гости вежливо пригубили.

— Ну а теперь поехали, — властно распорядился Алексей Николаевич. — Время не ждет. У нас напряженная повестка переговоров.

Гостей повели вниз. Сколь же быстрым шагом двинулся Косыгин.

Громыко, который, стоя чуть в стороне, до последнего вел важный разговор с одним из американцев, предупредил Косыгина:

— Подождите меня минутку — я должен взять свою папку.

Андрей Андреевич зашел в соседнюю комнату, где лежали его вещи.

Тем временем Косыгин преспокойно уселся в машину и распорядился:

— Едем!

Вся кавалькада двинулась в путь.

Когда Громыко спустился, черные лимузины уже исчезли. Выяснилось, что его никто не ждет. Несколько растерянно он стоял на опустевшей площади возле здания аэропорта, не зная, что делать…

Рядом с министром остановилась «Волга». Из нее выглянул журналист Валентин Михайлович Рожков. Удивленно спросил:

— Андрей Андреевич, а где ваша машина?

— Уехала. — Нечто вроде улыбки скользнуло на губах Громыко.

— Так, может, вас подвезти?

Громыко устроился на непривычном для себя месте рядом с водителем.

— Давненько вас не видел, — сказал Андрей Андреевич.

— Да, с того момента, как Молотов убрал меня из министерства иностранных дел.

— Вам пошло на пользу, — доброжелательно заметил Громыко. — Я знаю, что вы несколько лет прожили вне Москвы… Но теперь вы заметный журналист-международник, мне показывают ваши публикации. И материально, вижу, все неплохо — в министерстве иностранных дел редко кто может купить себе «Волгу».

— Я не жалуюсь, — спокойно заметил Рожков, — журналистика — увлекательная профессия. Но скучаю по дипломатическому поприщу.

Они подъехали к одному из правительственных особняков на Ленинских горах.

— Спасибо, — сказал Громыко Рожкову, выходя из «Волги».

Увидев министра иностранных дел, к нему бросилась куча причитающей челяди.

— Андрей Андреевич, мы вас потеряли! Где же вы были? Почему нам не позвонили? Мы так беспокоились…

Когда Андрей Андреевич появился в комнате для переговоров, занявший центральное место за столом Косыгин посмотрел на министра с нескрываемым ехидством:

— Ну что? Папку забыл? Главный дипломат, называется. Все секреты небось разгласил… И еще опоздал. Иностранцев заставил ждать…

МИД. Кабинет Громыко

В кабинет министра двое рабочих принесли новый телевизор. Потом появился наладчик. Повозившись, он включил телевизор. Лампы медленно нагревались. Сначала появился звук: «Сегодня на пленуме Центрального Комитета партии первым секретарем ЦК КПСС избран…»

И наконец, возникло черно-белое изображение — парадная фотография нового руководителя партии Леонида Ильича Брежнева. А диктор тожественно продолжал зачитывать информационное сообщение: «Председателем Совета министров СССР назначен Алексей Николаевич Косыгин». На телеэкране молодого и располагающего к себе Брежнева сменило хмурое лицо Алексея Николаевича Косыгина.

Старая площадь. ЦК КПСС

К помощнику Брежнева по международным делам Андрею Михайловичу Александрову-Агентову заглянул министр иностранных дел.

За многие годы Леонид Ильич убедился в высоком профессионализме своего помощника, его надежности, феноменальной работоспособности. Привык даже прилюдно спрашивать его совета. Иногда во время переговоров Брежнев, высказав какое-то предположение, поворачивался к сидящему рядом помощнику и спрашивал:

— Я правильно сказал?

Леонид Ильич доверял ему и даже позволял спорить с собой. Александров-Агентов — если считал, что прав, — смело отстаивал свою точку зрения. Он не знал себе равных в работе над документами, любую мысль схватывал на лету и облекал в точную формулу. Нервный, суетливый, вспыльчивый, обидчивый, он не был прост в личных отношениях.

Телевизор был включен. Показывали репортаж о визите председателя Совета министров СССР Косыгина в Соединенные Штаты, где он встретился с президентом Соединенных Штатов Линдоном Джонсоном.

— Мы так долго не могли договориться, где провести встречу, — не без огорчения говорил помощник Брежнева. — Косыгин не хотел ехать в Вашингтон. Вроде как на поклон к американцам. Президент Джонсон не желал ради советского премьера лететь в Нью-Йорк. По карте вычислили точку, находящуюся ровно на полпути между Вашингтоном и Нью-Йорком. Город Глассборо, где нет ничего, кроме стекольного завода. Там Косыгин и Джонсон и встретились — в наскоро отремонтированном доме директора местного колледжа… Столько подготовительной работы, а результата не видно.

На экране телевизора появился президент Джонсон. Он дипломатично сказал собравшимся журналистам:

— Мы не пришли к новому соглашению. Этого нельзя достичь в результате одной беседы. Но мне кажется, что мы достигли лучшего взаимопонимания.

Александров-Агентов отвел глаза от экрана и спросил министра:

— Как вы оцениваете переговоры Косыгина с американцами?

— По Ближнему Востоку не договорились, — констатировал Громыко. — Но мне кажется, допущена ошибка и по другому вопросу. Американский министр обороны Роберт Макнамара завел важный разговор о том, что нашим странам не надо создавать противоракетную оборону. Надо бы ухватиться за его слова и предложить подписать на сей счет соглашение. Но товарищ Косыгин, видимо, в эти вопросы глубоко не вникал.

Александров-Агентов пожал плечами:

— Косыгин сказал, что, по его мнению, оборонительная система, которая предотвращает нападение, не является причиной гонки вооружений. Ее цель — не убивать людей, а спасать человеческие жизни.

Громыко усмехнулся:

— Американцы размещают свое ядерное оружие на бомбардировщиках. А основа нашего ядерного потенциала — межконтинентальные ракеты. Нам совсем не нужно, чтобы американцы научились их сбивать.

— Словом, переговоры оказались бесплодными, — констатировал Александров-Агентов.

— Думаю, Алексей Николаевич не сумел выйти за рамки инструкций, утвержденных политбюро. А переговоры с американским президентом требовали широты, новых подходов, самостоятельности.

Громыко подвел черту:

— Леонид Ильич провел бы переговоры на другом уровне.

Кутузовский проспект. Квартира Брежнева

Брежнев позвонил Громыко по аппарату прямой связи:

— Я хотел бы вас с женой пригласить на обед.

— Спасибо, будем рады.

Брежнев поделился своей радостью:

— Вернулся вчера с охоты. Удачно сходил. Завтра Виктория Петровна вас угостит. Она мастерица готовить.

Наставительно заметил:

— А мясо диких животных надо есть, в них много микроэлементов. Я еще когда на Урале работал, привык к дичи.

Андрей Андреевич и Лидия Дмитриевна появились в квартире Брежневых с большой коробкой.

— Это вашей внучке, — объяснила Лидия Дмитриевна. — Кукла. Зовут Сонни. Из ГДР, из Восточной Германии. Она говорит и поет.

Андрей Андреевич вытащил из картонной коробки большую куклу.

Виктория Петровна осталась довольна:

— Красота какая! Чего теперь только не придумают. А мои Галка и Юрка когда росли — ничего же не было.

Громыко вытащил из коробки инструкцию — обращение к счастливой обладательнице подарка.

— Инструкция на немецком, — огорчилась Виктория Петровна.

Громыко показал текст и на русском:

— Мидовские ребята все перевели. Я лучшему переводчику поручил.

Брежнев взял инструкцию в руки.

«Дорогая мама куклы! Ты получила сегодня куклу, которая может говорить и петь. Для того чтобы твоя новая подруга по играм тебе долго служила, ты должна относиться к ней внимательно и точно следовать инструкции».

Леонид Ильич рассмеялся:

— Сразу видно немцев! Вот педанты и аккуратисты! Детская же игрушка, а текст — язык сломаешь.

Прочитал:

— «Следи за тем, чтобы контакты между батареей и цепью говорящего устройства, а также между корпусом и крышкой были прочными. Если говорящее устройство не функционирует, надо сменить батарею. Затем перемещать подвижную клавишу на крышке вправо и влево и заново включить».

Виктория Петровна отобрала у него инструкцию.

— Мужчинам все сложно, когда что-то надо сделать в доме или с детьми поиграть. Веди гостей в дом.

Брежнев показал Громыко кабинет. На столе ни единой бумажки. В шкафах за стеклом ровные ряды новеньких корешков. Видно, что книги достают только для того, чтобы протереть пыль.

— А ты знаешь, что я тоже мог стать дипломатом? — сказал, улыбаясь, Брежнев.

— Ты никогда не говорил, — удивился Громыко.

— Перед войной, — стал рассказывать Брежнев, — в Москве открылся Институт по подготовке дипломатических и консульских работников.

— Точно, — подтвердил Громыко, — теперь это Высшая дипломатическая школа.

— Вот я собрался из Днепропетровска ехать учиться на дипломата. А что, думаю, не попробовать себя на дипломатическом поприще? Буду отстаивать интересы нашей родины за рубежом.

— И что же? — заинтересовался Громыко.

— Собрал документы, характеристики и рекомендации. Товарищи хорошие слова обо мне написали… Послал в Москву. Но не приняли. А то стал бы послом или вот замом сейчас у тебя работал.

Громыко ответил вполне искренне:

— Оно к лучшему, Леонид. Послов у нас достаточно. Стран не хватает, чтобы всех устроить. В очереди за назначением стоят. А нашу родину в это сложное время возглавлять один ты можешь.

Виктория Петровна, проходя мимо, обещала:

— Обед почти готов.

Она рассказывала Лидии Дмитриевне:

— Поваров, которые Леониду Ильичу полагаются, я учу готовить так, как ему нравится. Хотя вкусы у него самые простые.

— С Андреем то же самое, — поведала Лидия Дмитриевна. — К еде равнодушен. Готовишь, стараешься, а он быстро проглотил — и убежал.

Виктория Петровна вздохнула:

— Так Андрей Андреевич стройный на зависть. А Леонид Ильич располнел. Теперь затеял борьбу с весом. Чревоугодником он никогда не был. Ест быстро и мало, а теперь и вовсе сел на диету и постоянно взвешивается. Требует от меня только творог и овощи. Но он же мужчина, должен полноценно питаться.

— Андрей тоже мало ест, — сказала Лидия Дмитриевна.

— Вот смотри, какой рецепт могу посоветовать, — сказала Виктория Петровна, — вкусно, полезно и не растолстеешь.

— Подожди, я запишу, — сказала Лидия Дмитриевна.

Она взяла карандаш и бумагу.

Виктория Петровна стала перечислять:

— Двести пятьдесят граммов очищенной свеклы, сто граммов яблок, триста граммов чернослива. Свеклу порезать на кусочки и тушить почти до готовности, затем положить тертое яблоко и чернослив. И все это потушить. Масло сливочное — в последнюю очередь. Соль и лимонный сок — по вкусу…

Раздался резкий звук правительственного телефона. Брежнев снял трубку, выслушал телефонистку спецкоммутатора, сказал:

— Соединяйте.

Прикрыв трубку рукой, вполголоса объяснил Громыко:

— Косыгин.

— Выйти? — предложил министр иностранных дел.

Брежнев махнул рукой — дескать, оставайся.

У аппарата мощная мембрана, поэтому Громыко отлично слышал, что говорил глава правительства:

— Я передал по поручению политбюро приглашение американскому президенту приехать в Москву. Но посмотри, как он обнаглел. Бомбит и бомбит Вьетнам. Слушай, Леонид, а может быть, нам его визит отложить?

— Как же так можно? — удивился Брежнев. — Мы же его только что пригласили.

— Надо проявить принципиальность. Это прозвучит! Бомба будет что надо!

— Бомба-то бомба, да кого она больше заденет.

— Ты, Леонид, все-таки подумай.

— Я подумаю. Обсудим на политбюро.

Брежнев повесил трубку и посмотрел на Громыко:

— Косыгин предлагает отменить визит американского президента в Москву. Бомба, говорит, будет.

— Да он что? — Громыко остолбенел, даже не сразу нашелся, что ответить. — Приглашение Косыгин сделал американскому президенту, между прочим, от твоего имени.

Если сейчас отказаться, получится, что Косыгин-то готов к диалогу в самой трудной ситуации. А ты отказываешься от разговора. Это опасно для твоей репутации.

Громыко подступил к разговору, ради которого он пришел.

— Поскольку Хрущев был главой правительства, а это кресло занял Косыгин, в мире решили, что следует иметь дело именно с Косыгиным — он, дескать, в Москве старший. К нему на прием просятся послы. Ему адресуют свои послания руководители других государств. Словом, его воспринимают как наследника Хрущева на посту руководителя внешней политики.

Громыко старался говорить максимально убедительно:

— А ведь ты являешься руководителем внешней политики.

— У нас есть политбюро, — напомнил Брежнев.

— Но главные решения принимаешь ты! И все важные переговоры должен вести не глава правительства, а глава партии.

— Ну, я первое время несколько опасался международных дел, — признался Брежнев, — чувствовал себя не слишком уверенно.

— Ты уже давно освоился, — напомнил Громыко.

— Косыгин не захочет отдавать иностранные дела. Он всегда возмущается, если внешнеполитические вопросы обсуждают без него. Да и протокол…

— Что касается протокола, то об этом можно договориться, — уверенно сказал Громыко. — Я дал указание нашим послам объяснять в странах пребывания, что все послания в Москву надо адресовать не Косыгину, а Брежневу.

В комнату заглянула Лидия Дмитриевна:

— Хозяйка зовет! Обед готов. Повезло вам, Леонид Ильич, Виктория Петровна — невероятная хозяйка. Пока на стол накрывали, я все перепробовала — очень вкусно.

Кремль. Комната заседаний политбюро

Заседания политбюро проходили по четвергам в Кремле в здании правительства на третьем этаже. На этом же этаже располагался кремлевский кабинет генерального секретаря (второй, рабочий, находился в здании ЦК на Старой площади).

Из приемной генеральный проходил в так называемую ореховую комнату, где перед заседанием за круглым столом собирались все члены политбюро. Собственно, здесь — еще до начала заседания — обговаривались важнейшие вопросы, поэтому иногда начало заседания задерживалось на пятнадцать — двадцать минут.

Всем остальным, в том числе секретарям ЦК и кандидатам в члены политбюро, в ореховую комнату вход был заказан. Они покорно ждали, пока появятся настоящие хозяева жизни во главе с генеральным секретарем. Кандидаты в члены политбюро и секретари ЦК проходили в зал заседаний из приемной, где собирались и приглашенные на заседание.

Юрий Владимирович Андропов, только что назначенный председателем комитета госбезопасности, и Андрей Андреевич Громыко еще не входили в политбюро. До начала заседания они коротко переговорили.

— У меня есть личная просьба, — вполголоса сказал Андропов министру. — В Женеве начинаются переговоры, едет советская делегация. Решением политбюро нам выделено одно место для сотрудника, который отвечает за контрразведывательное обеспечение. Но оперативная обстановка такова, что нужно послать троих наших работников.

Андропов еще тише произнес:

— В порядке исключения.

Громыко пожевал губами и согласно кивнул. И добавил:

— А я хотел рассказать вам интереснейшую историю. У меня когда-то был помощник, товарищ Рожков, очень хороший работник. И вот…

Бобби, Джекки и Аристотель

Сразу после убийства Джона Кеннеди, в ноябре 1963 года, самых близких пригласили в Белый дом. Среди немногих посторонних, кто оказался в президентской резиденции в те дни, был греческий судовладелец Аристотель Оазис. Клан Кеннеди недоумевал: кто его пригласил? И что он здесь делает?

Ответ знали двое — вдова, Джекки Кеннеди, и брат убитого президента, Роберт Кеннеди. Аристотель Оазис и Джекки стали тайными любовниками.

Бобби терпеть не мог Оазиса, но понимал, что не может просто выставить его, не поссорившись с Джекки.

После Далласа она стала своего рода американской иконой и сердцевиной мифа о Кеннеди. А ее периодически охватывала депрессия. Она не знала, что ей делать. И как жить дальше. Ее очень поддержал Роберт. Он больше всех переживал убийство брата:

— Я предполагал, что они доберутся до одного из нас. Но Джек после всех своих испытаний никогда на этот счет не волновался… Я думал, это случится со мной.

Всю ночь перед похоронами Джека он провел один в Белом доме. Бобби, не стесняясь, рыдал и повторял:

— За что, Господи?

Роберт Кеннеди ушел с поста министра юстиции. Победив на выборах, стал сенатором от штата Нью-Йорк. А вскоре решил баллотироваться в президенты. Отец десяти детей, очень набожный, моралист, он бросил вызов судьбе. Роберт Кеннеди нуждался в политической поддержке Джекки. Понимал, что во время избирательной кампании ему понадобится рядом неутешная вдова убитого президента, которую американцы обожают.

Джекки объяснила Оазису, что им придется подождать. Она согласилась выйти за него замуж, но тянула с объявлением о грядущей свадьбе. Говорила, что не знает, как сообщить об этом всему семейству Кеннеди.

Аристотель Оазис же подозревал, что у Джекки начинается роман с Бобби, который во всем хотел заменить своего убитого брата (хотя он искренне и очень тяжело переживал его смерть). Они ходили, взявшись за руки, шептались в укромных уголках. Очень романтично. Но Аристотель Оазис был полон подозрений. Если ее муж Джон спал с ее сестрой Ли, думал Оазис, почему бы ей не спать с его братом Робертом?

Роберт Кеннеди уделял столько времени Джекки, что о его отношениях с невесткой пошли сплетни.

— И что ты намерена предпринять? — спрашивали жену Бобби Этель. — Твой все время торчит у вдовы.

Однажды, когда уже шла предвыборная кампания Роберта, Джекки заметила:

— Правда, чудесно будет, если мы вернемся в Белый дом?

Этель посмотрела на Джекки ледяным взглядом:

— Что значит «мы»?

Она вышла из комнаты. Бобби пожал плечами и последовал за женой, оставив Джекки одну.

Жена Бобби Этель, многодетная мать, знала, что муж с ней никогда не разведется. Не бросит жену и детей, потому что развод сломает его политическую карьеру. Что касается романтических увлечений… Этель, может быть, больше, чем сам Роберт, хотела, чтобы он стал президентом. Джекки была важнейшим инструментом завоевания голосов. Ради завоевания Белого дома Этель готова была простить мужу даже измену.

Но Аристотель Оазис желал обладать Джекки! И он не намеревался ждать до бесконечности. Все чаще он задумывался о том, что если бы ненавидимый им Роберт Кеннеди исчез, все бы устроилось наилучшим образом. А Оазис был из тех людей, которые не останавливаются, пока не добьются своего.

Несколько раз в неделю они с Джекки перезванивались. Он посылал ей подарки, книги и деньги. Вдова президента Соединенных Штатов получала пенсию. Еще сто тысяч долларов в год приносил фонд, созданный для воспитания ее детей. Пятьдесят тысяч давал ей Роберт Кеннеди. Но денег не хватало, и Оазис регулярно снабжал ее наличными, чтобы она вела тот образ жизни, к которому привыкла.

Оазис обожал секс, но предпочитал проституток. Объяснял друзьям:

— Лучшая женщина — та, которую больше никогда не увидишь.

Он и Джекки воспринимал как продажную женщину. Не питал иллюзий относительно природы их взаимоотношений. Он не нуждался в ее любви. Он просто хотел ее заполучить.

— Он никогда не был влюблен в Джекки, — рассказывал один из его друзей. — Он даже не ревновал ее. Но он был очень сложным человеком. Он мог простить Джекки, что она спала с Бобби Кеннеди. Но вот самому Бобби не смог простить, что тот спал с Джекки.

Аристотель Оазис не в силах был отделаться от мыслей о Бобби. Это стало манией. Он словно постоянно слышал шаги Роберта Кеннеди у себя за спиной. И каждую свою проблему приписывал его влиянию.

У Оазиса были финансовые интересы на Гаити, где распространена мистическая религия вуду. Президент Гаити Франсуа Дювалье запугивал своих соотечественников, объявив себя не только черным колдуном, но и вождем мертвых, посланцев загробного мира. Оазис принял участие в старинном обряде, когда колдуны, повторяя ритуальные заклинания, прокляли братьев Кеннеди. Поклонники вуду уверены: если изготовить куклу врага и колоть ее иголками, то враг теряет здоровье и погибает…

Через полтора месяца самолет сенатора Эдварда Кеннеди попал в катастрофу. Аристотель Оазис торжествующе сказал другу:

— Слушай, это вуду и вправду действует. Но попался не тот Кеннеди.

И тут Оазис познакомился с людьми, которые показались ему эффективнее колдунов вуду…

Правительство Греции предложило ему купить национальную авиакомпанию всего за два миллиона долларов. Оазис обязался превратить ее в авиакомпанию мирового класса. В обмен правительство обещало ему не брать с него налоги и компенсировать затраты при покупке новых самолетов. Аристотель Оазис стал единственным в мире частным владельцем национальной авиакомпании.

В январе 1968 года люди из окружения Оазиса познакомились в Париже с человеком, который называл себя доктор Майкл Хасснер и представлялся консультантом Арабского банка. Он сказал, что поможет Оазису с финансированием авиакомпании.

Когда его привели к доверенному советнику Оазиса, гость изложил подлинную цель своего прихода. Мнимый доктор представлял вовсе на банк, а палестинскую боевую организацию. И он пришел не с деньгами, а за деньгами. Он потребовал выплатить его боевой группе триста пятьдесят тысяч долларов. В обмен обещал не взрывать самолеты принадлежавшей Оазису авиакомпании.

Палестинец по-деловому пояснил, что сумма не так уж и велика — речь идет о жизни пассажиров, о репутации греческой авиакомпании, которая будет погублена, если хотя бы один из ее самолетов взорвут.

В окружении Оазиса не удивились этому требованию:

— Нас шантажируют постоянно. Приходится платить. Иначе невозможно. Собственно никто не называет это взятками. Это бизнес.

Аристотель Оазис пожелал сам поговорить с шантажистом. Встречу устроили в парижском кафе. Лысый, с черными усами палестинец выглядел старше своих лет. Он слегка улыбался, когда говорил, хотя высказывался отнюдь не на смешные темы. Палестинец рассказал, что родился в арабской деревне возле Яффы, но семья бежала оттуда после создания Израиля в 1948 году.

Оазису понравился этот палестинец. У них нашлось немало общего. Они оба в юности бежали из родных мест и страстно ненавидели своих врагов.

Мнимый доктор Хасснер не назвал тогда Оазису свое подлинное имя. А звали его Махмуд Хамшари. Он занимал видное положение в созданной Ясиром Арафатом палестинской боевой организации ФАТХ, в переводе с арабского — «открытие дверей славы».

После оглушительного разгрома арабских армий Израилем в шестидневной войне 1967 года соратники Ясира Арафата устроили совещание в Дамаске. Именно Хамшари предложил тогда нанести удар по Америке:

— Нам надо убить какую-то видную политическую фигуру, и тогда в Вашингтоне задумаются, стоит ли им поддерживать Израиль.

Тем временем нетерпеливый Аристотель Оазис постоянно названивал Джекки. Настаивал, чтобы она назначила дату их свадьбы. Он понимал толк в любви. Оазис сумел преодолеть барьер, который был между ним и Джекки Кеннеди. Он обращался с ней не как со знаменитостью, а как с женщиной. Ей нравился его юмор.

— Конечно, я романтик, — говорил Оазис. — Вы даже не представляете, как романтично зарабатывать миллионы долларов.

Но Роберт Кеннеди не терял надежды отговорить ее от брака с Оазисом. Говорил озабоченно:

— Твоя свадьба лишит меня поддержки в пяти штатах!

Однако Джекки не собиралась поступаться своими интересами. Она едва ли испытывала к Оазису большие чувства, чем к другим своим любовникам. Настоящая страсть у нее была к деньгам… Она понимала, что ее брак со столь непопулярным в Америке человеком многих огорчит. Но ей уже исполнилось тридцать восемь лет. Она считала, что достаточно ей исполнять роль неутешной вдовы, вызывая всеобщее восхищение.

Осенью 1968 года исполнялось пять лет со дня смерти ее мужа. После ноябрьских выборов будет ясно, займет ли Бобби место в Белом доме. И это лучшее время перестать быть вдовой.

Роберту Кеннеди пришлось согласиться на компромисс: он не станет возражать против ее брака, если об этом будет объявлено после президентских выборов.

Но Оазис решил, что Бобби опять его перехитрил. Он повторял:

— Если только он попадет в Белый дом, он вышвырнет меня за борт.

Аристотель Оазис привык добиваться в жизни всего, чего хотел. И он впервые столкнулся с человеком, который был столь же твердым и целеустремленным, как он сам. Ему передали, что Роберт Кеннеди в сердцах сказал, что Джекки выйдет замуж за Оазиса только через его труп.

Именно в этот момент палестинский террорист Махмуд Хамшари взялся уладить дело с Бобби. Хамшари потребовал первый взнос — двести тысяч долларов. Разумеется, наличными.

Подумав, Оазис сам передал ему деньги.

«Лесная школа»

Учебное заведение для разведчиков в конспиративных целях именовали 101-й школой. Она находилась на двадцать пятом километре Горьковского шоссе, поэтому слушатели говорили: «двадцать пятый километр» или «лес». Под школу действительно отвели большой массив леса, окруженный высоким забором.

Там находились учебные аудитории, общежитие и спортивные сооружения. Ночью территорию патрулировали с собаками. Комнаты на двоих, комфортные и удобные. Кормили прекрасно. Спортзал и бассейн. Утро начиналось с интенсивной физподготовки.

Размявшись, слушатели завтракали и приступали к занятиям — до шести вечера. Когда преподаватели уходили — самоподготовка. Прекрасная библиотека с подшивками иностранных газет на разных языках.

Самое сильное впечатление на Сергея Глазова произвело знакомство с закрытыми служебными вестниками ТАСС. Право читать на русском языке то, что другим не положено, рождало чувство принадлежности к особой касте. Больше всего времени уделяли изучению иностранных языков. Глазов зубрил английский и греческий. Начальник курса не уставал повторять:

— Вам предстоит опасная служба, поэтому вы должны хорошо подготовиться.

Специальные дисциплины показались Глазову безумно интересными: умение вести агентурную работу, навыки получения информации. Глазова учили исходить из того, что любой человек, с которым он общается — даже если тот не оформлен как агент, является источником важных сведений. А если от него невозможно ничего узнать, то и не стоит терять на него время…

Изучали методы контрразведки, потому что нужно знать, как против тебя будет работать противник. После теоретического курса — практические занятия в Москве. Учились тайно проводить встречи, обнаруживать наблюдение и уходить от слежки.

Для наружного наблюдения за слушателями «лесной школы» привлекали «боевых», то есть профессионалов из седьмого управления КГБ. Если слушатель не замечал слежки, ему ставили неуд. Если уверял, что за ним следили, а хвоста не было, — тоже ставили неуд.

Отчеты о поведении слушателя составляли действующие офицеры — и тот, кто играл роль агента, с которым следовало провести встречу, и тот, кто вел наблюдение. Они оценивали действия будущего разведчика… Снисходительности в их оценках не наблюдалось. Офицеры внутренних подразделений ревностно относились к будущим разведчикам — белая кость, им предстояло работать за границей.

Если слушатель успешно уходил от слежки, для офицера седьмого управления было делом чести взять верх над новичком. Так что получить высокие оценки на практических занятиях крайне трудно.

Слежка бывает двух видов. Одна — скрытая, чтобы понять, куда объект направляется, что делает, с кем встречается. Другая — нарочитая, демонстративная, дабы давить на нервы, вывести из равновесия, лишить уверенности в себе и тем самым сорвать исполнение задания, иначе говоря, нейтрализовать.

На практических занятиях Глазов отличился, когда обнаружил слежку. Он обратил внимание на пожилую по виду женщину, будто бы ожидавшую трамвай. И вдруг ему показалось, что он ее уже видел. Только раньше она выглядела заметно моложе. И понял почему: сейчас она была в платке и седом парике.

Глазов не поехал на то место, где была намечена встреча с агентом. Вместо этого с удовольствием сходил в кино. Наутро доложил преподавателю:

— Я обнаружил слежку, поэтому вынужден был уклониться от встречи. Пара — он и она — следили за мной. Потом она переоделась и ждала меня на трамвайной остановке.

Преподаватель недоверчиво спросил:

— А как ты определил, что это она? Как ее узнал?

— Она была в седом парике и платке, горбилась. А обувь не сменила, так и осталась в легких девичьих босоножках.

Мужчины как загадка

Кристина Оазис взрослела и менялась. В ней проявились шарм и особый магнетизм. Мужчины находили юную девушку очень сексуальной. Она охотно кокетничала и флиртовала, готова была двусмысленно пошутить, но не позволяла себе заходить слишком далеко, хотя это был разгар сексуальной революции и нравы стали достаточно свободными.

Ничего сверхъестественного в ее фантазиях не происходило. Она не представляла себе интимных отношений с любимым мужчиной или совместную жизнь с ним. Кристине достаточно было лишь одного — чтобы он ее страстно хотел, чтобы он сгорал от желания обладать ею.

Вот это она рано поняла: женщине необходимо, чтобы на нее смотрели, чтобы она чувствовала на себе мужской взгляд. Самое славное — лежать в жару на пляже и видеть, как ее смуглое тело гипнотизирует мужчин. И среди множества мужчин обязательно должен быть тот, кто своей любовью придает ей значимость, кто делает ее настоящей, то есть желанной женщиной. Оставшаяся в одиночестве женщина словно не существует. Мужчины часто и не подозревают, какой властью они обладают…

Теперь уже Кристина не могла припомнить время, когда бы она не была влюблена. Она обожала музыку, и каждый мужчина ассоциировался у нее с определенной мелодией. Состояние влюбленности становилось привычкой. Она еще не думала о замужестве, не представляла того или иного мужчины в роли отца ее детей. Важнее было предвестие, предвкушение появления нового мужчины. Вот сейчас где— то за поворотом она встретит мужчину куда более чудесного, чем тот, кто рядом с ней сейчас.

Юная Кристина ждала чего-то удивительного, магического, мистического от мужчин, сказки наяву. Как и многие поколения до нее, она верила, что любовь делает реальностью любую фантазию. Она спрашивала мать:

— Как я пойму, что это настоящая любовь?

Тина с улыбкой отвечала:

— Ты поймешь, когда это случится.

Тина оказалась права! В объятиях мужчины Кристина ощутила тепло и счастье, никогда доселе не испытанные. Она жила в ожидании мужчины, в мечтах о том единственном, кто сделает ее счастливой.

Мать обыкновенно не врет дочери. Она хочет, чтобы дочь повторила ее жизненный путь. Единственная возможность для матери подготовить дочь к взрослой жизни — честно рассказать о своей жизни с мужем. Но невозможно признаться в неудаче собственного брака:

— Мы не были особенно счастливы с твоим отцом.

Кристина любила отца. И вдруг осознала, что мать его терпеть не может и даже не скрывает свои чувства. Кристина не знала, как быть. Как выразить любовь к отцу, которого мать поносит на каждом шагу? Конечно, она могла демонстративно встать на сторону отца. Но тогда она бы постоянно ощущала вину перед матерью.

Кристина была папиной дочкой. Считала его самым умным и красивым на свете. Когда Аристотель Оазис находился дома, она просто висела на нем. Когда он уходил, следовала за ним — в надежде, что он возьмет ее с собой.

Для нее отец был подобен богу. Но не только потому, что был наделен магической мужской сексуальностью. Мать занималась повседневными делами, а отец пребывал где-то в горных высях. Его появление было подобно явлению бога. Отец давал ей чудесное ощущение безопасности.

Потом она поймет, что пыталась найти мужчину, который походил бы на ее отца. Но это был придуманный идеальный образ. Если бы с помощью машины времени Кристина могла вернуться в прошлое и встретила бы там своего отца — молодого Аристотеля Оазиса, он бы все равно ей не подошел. Он тоже не соответствовал бы ее мечтам.

Но прошло немного времени, и уход матери от отца и вообще из семьи оказался менее значимым событием, чем стремление Кристины Оазис самостоятельно решить загадку мужчины. Кристина всем своим существом чувствовала: пришло ее время. Приключения матери уже не имели такого значения.

Однажды Аристотель Оазис предупредил дочь:

— Запомни, другие люди вовсе не будут столь же милы с тобой, как твои близкие.

Наверное, он имел в виду секс, подумала Кристина.

С одной стороны, она желала, чтобы ее мужчина был мужественен и сексуально привлекателен, но, с другой — требовала теплоты и нежности.

Она оказалась на заднем сиденье автомобиля вместе со своим первым мужчиной — и в его объятиях. Он поцеловал ее, и Кристине показалась, что она перенеслась на небеса. И вот с этой минуты, думалось ей, начнутся часы и годы жизни, проведенные в бесконечных поцелуях и нежных объятиях. Предчувствие вечного счастья охватило ее… И в эту минуту он положил свою руку между ее ног. Она убрала его руку и уткнулась ему в грудь:

— Не трогай меня здесь!

Кристина получала удовольствие от поцелуев. Понимала, что мужчина желает большего. Она мечтала о том, что он подчинится ее правилам. Но он — мужчина, почти бог, и он не намерен исполнять все женские прихоти, ничего не получая взамен.

— Видишь, у нас ничего не получается, — угрожающе констатировал он. — Я этого хочу, а ты нет.

Она боялась, что если раскроет ему свой интерес к «грязному» сексу, даст знать о своих сексуальных аппетитах, он возмутится, оскорбится и отвергнет ее. Мать же запрещала ей даже думать об этом, предупреждала: мужчины — сексуальные дьяволы.

Кристине всегда казалось, что мать присматривает за ней. Незримо присутствует при каждом ее свидании. Когда Кристина была совсем маленькой, мать всегда точно знала, когда дочь голодна, когда надо менять пеленки. Может быть, она и поныне в состоянии читать ее мысли, ощущать ее эмоции?

Тем более что Тина Оазис привыкла находиться в центре внимания. И даже когда мужчина приходил к ее дочери, Тина считала, что он обязан прежде всего развлекать ее. Когда Тина рассталась с Аристотелем Оазисом и обзавелась новым мужчиной, Кристина с огорчением убедилась в том, что мать уделяла ему больше внимания, чем собственной дочери.

В отношении сексуальной жизни своих дочерей многие матери — ревностные католички. Тина Оазис верила в божественность невинности. Мечтала о мужчине для своей дочери и одновременно — о сохранении дочкой невинности. Но мать рисовала мальчиков в таком опасно привлекательном свете, что это неудержимо влекло Кристину к ним.

Среди ночи Кристина проснулась от шума на террасе. Она села в кровати и увидела, что гостившая у нее подруга занимается любовью с мужчиной, которого она прежде никогда не видела и больше никогда не увидит. Кристина вдруг подумала, что все ее подруги уже лишились невинности.

Вот чего боялась Кристина. Если она инстинктивно отталкивает мужские руки, он решит, что она фригидна. И бросит ее. Значит, отказывать нельзя. Но Кристину всю жизнь учили мужчинам ничего не позволять!

В конце концов она договорилась сама с собой. Она готова отдаться, если он согласен заключить сделку: я все позволю тебе, если ты будешь обо мне заботиться.

Женщиной не становятся постепенно. Потеря невинности происходит тайком и без аплодисментов. Женщина исходит из того, что нуждается в мужчине, который пробудит ее к жизни. Пассивность — закон женского поведения. Надо ждать, когда он придет. Она спит в девичьей постели в ожидании, что он появится, обнимет и произнесет:

— Я буду любить тебя всегда, я никогда тебя не оставлю.

Кристина зарезервировала лучший номер в лучшем отеле, лучший столик в лучшем ресторане и лучшие места на вечернем представлении. Она хотела произвести на него впечатление.

Женщины так же сильны, как и мужчины. Но они стараются показывать себя слабыми. Ощущение полной беззащитности позволяет переложить всю ответственность на мужчину. Если бы я не выпила так много шампанского, если бы луна не была такой яркой, если бы он не был так настойчив… Он просто заставил меня сделать все это!

«Что он завтра подумает обо мне?» — вот мысль, которая преследовала ее, когда они ложились в постель.

Хотела ли она, чтобы он пустил в ход руки? Использовал язык? У нее не было ответа. И она ничего не говорила. Все на его усмотрение.

— Я не знаю, чего я хочу. Делай со мной то, что ты хочешь.

Женщина ничего не выбирает. Женщина просто позволяет, чтобы это случилось. Нельзя даже сказать:

— Я тоже хотела бы испытать оргазм. А не изображать его.

Оргазм — его забота, а не ее.

Мужчина обыкновенно говорит, что ему все равно, девственница она или нет. Но если нет, он точно огорчается. Он желает быть первым. И желает, чтобы женщина принадлежала только ему одному.

Утром Кристина долго смотрела на себя в зеркало: «Выходит, теперь я женщина».

Эта мысль не покидала ее: «Из всех женщин на земле он выбрал меня!»

Потеря невинности запомнилась на всю жизнь. Еще и потому, что месячные опоздали. Шесть дней Кристина пребывала в ужасе — неужели она сразу же забеременела? На седьмой день утром она обнаружила красивое красное пятно на простыне. И испытала чувство, близкое к религиозному экстазу:

— Боже, благодарю тебя! Я никогда больше так не поступлю!

Это произошло в пятницу, а в субботу они вновь лежали вместе в постели в доме ее младшего брата Александра, который куда-то улетел.

Кристина уже осознала: мужчины всемогущи, мужчины всесильны. Но она вполне может ими управлять — с помощью секса. Пустить его в постель. Или не пустить. Предлог отказать всегда найдется. Способность лишить мужчину секса — главный источник женской силы и власти.

Полковник Куприянов выбирает свободу

В лишенном окон зале № 17 женевского Дворца Наций, где шла конференция, взгляду новичка предстала впечатляющая, но казавшаяся странной картина: ряды столов, утыканных классификационными табличками (как в хорошо подобранном гербарии), полупусты. Зато множество делегатов сновало в проходах. Зал жужжал, переговаривался, шуршал бумагами. Свои места дисциплинированно занимали лишь советские дипломаты.

Делегации располагались полукругом, обращенным к президиуму. Выступали с места, поэтому лиц выступавших из зала не было видно. Вверху, за толстыми стеклами кабин синхронного перевода, шевелили губами переводчики, обладатели равнодушных голосов, бесстрастно излагавших позиции делегатов. У полковника Куприянова возникло ощущение, что никто никого не слышит, да и не слушает.

В комиссии кипела закулисная деятельность. Руководители делегаций приглашали друг друга на деловые завтраки и обеды. Но не из соображений чревоугодия. Каждая делегация прибыла в Женеву с определенными задачами, смысл которых — добиться принятия одних резолюций или блокирования других. Поэтому делегации активно вербуют себе сторонников, уговаривая проголосовать за нужный проект.

Куприянов вышел из зала заседаний. Рядом находился большой кафетерий. Некоторые делегаты, устав от трудов праведных, спали прямо в креслах, без стеснения положив ноги на большие стеклянные столики, уставленные пустыми чашками. Уборщики посуды и не думали делать им замечания. Куприянов внимательно осмотрел кафетерий и не увидел ни одного советского делегата.

Он подошел к одному из дремавших дипломатов, которого хорошо знал, сел рядом и вполголоса сказал:

— Я полковник Куприянов из советской разведки. Я готов сообщить вашему правительству все, что я знаю, в обмен на политическое убежище.

Полковник плохо говорил по-английски, но заучил эту фразу заранее.

Американский дипломат приоткрыл глаза.

— Чем вы можете подтвердить свои слова?

Куприянов твердо произнес:

— Вам известно, кто я такой. Я готов начать рассказывать, как только мы сядем в самолет, вылетающий в Соединенные Штаты.

Американец еще колебался:

— Не я принимаю такое решение.

— Так побыстрее доложите начальству!

В зале началось поименное голосование. Кафетерий опустел, все побежали, чтобы услышать объявление результатов. Хотя интерес к голосованию по большей части себя не оправдывал. Итоги обычно известны заранее: кто воздержится, кто вообще в знак протеста покинет зал, кто потребует раздельного голосования по одному из подпунктов резолюции… Но все равно зал ожидал неожиданностей и сенсаций.

Американец встал:

— Следуйте за мной.

Когда они проходили мимо зала, Куприянов увидел, что обсуждение коснулось какой-то острой проблемы, задевавшей чьи-то интересы, и благодушия как не бывало. Председательствующего со всех сторон одолевали просьбами предоставить слово для ответа, требовали прервать выступающего, ссылаясь на регламент.

Зал Дворца Наций превратился в поле боя, ристалище, где противоборствующие стороны схватились не на жизнь, а на смерть. Увлеченные нанесением друг другу ударов, делегаты с гордостью подсчитывали набранные очки.

Никто из советских делегатов не заметил, как ушел полковник Куприянов. По просьбе руководства КГБ СССР он был включен в делегацию в качестве эксперта для контрразведывательного обеспечения работы советских дипломатов. Через неделю американские газеты сообщили, что полковник госбезопасности Куприянов попросил политического убежища.

«Твои дети в черном списке»

Бобби Кеннеди вел успешную борьбу за голоса избирателей. Опросы общественного мнения сулили ему победу на президентских выборах. Он должен был стать следующим хозяином Белого дома. И никто не мог знать, что его судьба уже решена, что исход выборов определят те самые двести тысяч долларов наличными, которые Оазис передал палестинскому террористу Махмуду Хамшари.

Роберт Кеннеди имел все шансы стать президентом Соединенных Штатов Америки. Он успешно обгонял своих соперников. Когда он появлялся на публике, людей охватывало настоящее безумие. Они бросались к нему, чтобы дотронуться до самого Кеннеди.

Сотрудники его штаба напрасно умоляли Роберта быть осторожнее.

— Если они захотят меня прикончить, — отвечал он, — они это сделают. Прикончили же они Джека, которого охраняла секретная служба.

На обеде в Нью-Йорке Джекки сказала бывшему помощнику мужа:

— Знаешь, я думаю, что с Бобби случится то же, что и с Джеком. В стране столько ненависти. А Бобби ненавидят даже больше, чем Джека. Я сказала Бобби об этом. Но он в это не верит.

Джекки повторяла, что Бобби уничтожат, если он не откажется от борьбы за президентство. Джекки не говорила, что его могут убить. Она повторяла:

— Его убьют.

Бобби одерживал одну победу за другой на предварительных выборах в различных штатах. Но странная атмосфера обреченности сгущалась вокруг него. Один французский писатель, который через три года покончит с собой и который, как многие будущие самоубийцы, словно чувствовал приближение смерти, сказал ему:

— Кто-то собирается убить тебя.

Но мужества Роберту Кеннеди было не занимать. Он ответил:

— Я сам думаю, что рано или поздно меня попытаются убить. И даже не по политическим мотивам. Но от покушения невозможно спастись. Мне либо повезет, либо нет.

На предварительных выборах в штате Калифорния Бобби одержал убедительную победу. Удовлетворенно сказал:

— Я наконец чувствую, что вышел из тени моего брата. Теперь я понимаю, что всего достиг сам. А то все эти годы мне казалось, что поддерживают не меня, а Джека.

5 июня 1968 года, уже за полночь, после очередной победы на первичных выборах Роберт Кеннеди произнес зажигательную речь перед своими сторонниками и отправился на пресс-конференцию в отеле «Амбассадор». Чтобы сократить путь, его повели через кухню. Она и стала местом убийства.

Среди кухонных рабочих находился молодой человек с пистолетом. В узком коридоре он выстрелил в Кеннеди из револьвера двадцать второго калибра и попал прямо в голову. Еще две пули угодили в правую руку, потому что Роберт рухнул на пол. Убийца продолжал стрелять, пока помощники Кеннеди не повалили его на пол.

— Я сделал это для своей страны! — кричал убийца.

Убийцу едва не линчевали, но телохранители Кеннеди сдержали толпу:

— Нам не нужен еще один Освальд!

Ли Харви Освальд, за пять лет до этого застреливший в Далласе Джона Кеннеди, сам был убит и не дал показания на суде.

Аристотелю Оазису сообщили на яхту, что в Роберта Кеннеди стреляли, но он еще жив. Судовладелец попросил перезвонить, когда Кеннеди будет мертв…

Рядом с Оазисом находилась его любовница. Ее поразило, что Оазис воспринял сообщение о покушении на Роберта Кеннеди так, словно он этого ждал. Бобби отвезли в больницу. Его сердце билось еще двадцать часов. Но врачам не удалось его спасти. Утром 6 июня его пресс-секретарь сказал журналистам, что сенатор мертв. Ему было всего сорок два года.

Последний из братьев Кеннеди — сенатор Эдвард Кеннеди тоже ушел из жизни. Среди его тайн — та же пылкая страсть к вдове старшего брата Жаклин. Однажды он застал Джекки голой, когда она меняла купальник… Когда Эдвард Кеннеди заключил Джекки в свои объятия, исполнилась самая сладкая его мечта.

Но и самый младший Кеннеди боялся ревнивого Аристотеля Оазиса. Сенатор Кеннеди пребывал в постоянном страхе, что однажды ночью убийцы доберутся и до него. Злоупотребив в очередной раз горячительными напитками, он обреченно повторял:

— Меня грохнут, как Джека и Бобби.

Когда застрелили Роберта Кеннеди, Аристотель Оазис сразу подумал о Джекки:

— Наконец-то она свободна от Кеннеди. Последняя ниточка оборвалась.

И после небольшой паузы вспомнил о Бобби, чье тело лежало в морге. Теперь уже без ненависти, снисходительно бросил:

— У этого мальчика было все, кроме удачи.

Гроб с телом Роберта Кеннеди отправили в Вашингтон на поезде. На станционных платформах — без указаний сверху — собирались толпы американцев, провожавших в последний путь политика, с которым связывалось столько надежд.

Его смерть открыла перед Аристотелем Оазисом возможность брака с Жаклин Кеннеди.

Убийцу кандидата в президенты задержали и обыскали. В его карманах нашли четыре сотенные ассигнации и вырезку из газеты с приглашением на встречу с Робертом Кеннеди. Убийца был на диво спокоен. Отказался назвать свое имя. В полиции решили, что он убийца-профессионал, которого кто-то нанял. Сняли отпечатки пальцев — у него не было уголовного прошлого.

Проследили историю револьвера — орудия убийства. По серийному номеру установили, что револьвер вполне легально был приобретен одним пожилым человеком для самообороны. Когда опасность миновала, он подарил оружие дочери. У той были маленькие дети, и она отдала оружие соседу. Тот отнес револьвер в магазин в Пасадене. Продавец и опознал убийцу: им оказался его брат — Сирхан Бишара Сирхан.

Он родился в Западном Иерусалиме. После провозглашения Израиля семья не пожелала оставаться на территории еврейского государства, бросила дом и перебралась в другой — арабский район. В 1956 году с помощью агентства ООН, помогавшего палестинским беженцам, переселились в Соединенные Штаты. Но отец вскоре оставил семью и уехал в Иорданию. Его сыновья жили с ощущением, что они никому не нужны, а вокруг одни враги.

Сирхан Сирхан следил за событиями на Ближнем Востоке и был потрясен молниеносным разгромом арабских армий в шестидневной войне 1967 года. Полиция обнаружила его дневники, в которых он писал о своем желании убить Роберта Кеннеди. Причем он решил казнить Бобби именно 5 июня, в первую годовщину неудачной для арабов шестидневной войны.

Руководители палестинских боевых организаций превозносили Сирхана Сирхана как героя. Но отрицали, что он исполнял их приказ. Эпоха международного терроризма еще только начиналась. Сирхана воспринимали как убийцу-одиночку. Следствие даже не пыталось выявить его возможные связи с палестинскими террористами. Иначе полиция обнаружила бы, что у него были друзья-арабы, которые накануне покушения внезапно, без видимых причин покинули Соединенные Штаты.

Если у него были сообщники, похоже, они рассчитывали, что Сирхан Сирхан не доживет до суда. Они полагали, что после первого же выстрела его убьют охранники Роберта Кеннеди, чтобы он больше никого не задел. Но ни один из личных телохранителей Бобби не был вооружен, а охранявших его полицейских он в тот вечер отпустил.

— Сенатор Кеннеди, — объясняли его помощники, — не хотел, чтобы вокруг него стояли люди в форме, потому что многие его сторонники, особенно афроамериканцы и либералы, недолюбливают полицию.

Это спасло жизнь убийце.

Все, кто изучал историю этого преступления, пытались понять, почему Сирхан Сирхан стрелял именно в Роберта Кеннеди. Его соперники, другие кандидаты, претендовавшие в тот год на пост президента Соединенных Штатов, — Юджин Маккарти, Ричард Никсон, Хьюберт Хэмфри поддерживали Израиль значительно активнее.

Есть историки, которые считают, что Сирхана запрограммировали на убийство именно Кеннеди. Это было время, когда предпринимались активные попытки влиять на мозг человека. Сирхан Сирхан был очень подвержен гипнозу. И организовал это убийство Махмуд Хамшари, который обещал товарищам-палестинцам убить кого-то из видных американцев, а Аристотелю Оазису — избавить его от Бобби Кеннеди.

Хамшари часто летал в Лос-Анджелес, где погибнет Роберт Кеннеди. Он жаловался, что висящий над городом смог вызывает у него постоянные головные боли. Один из помощников Оазиса рекомендовал ему обратиться к местному врачу по имени Уильям Джозеф Брайан-младший.

Когда-то доктор участвовал в исследовательской программе ЦРУ, которая называлась «МК-ультра». Это был проект по контролю над разумом. Доктор Брайан не раз демонстрировал коллегам свои способности в искусстве гипноза. Он помог Хамшари обработать Сирхана Сирхана, внушив ему, что именно Роберт Кеннеди — злейший враг палестинцев.

17 апреля 1969 года Сирхан Сирхан был приговорен к смертной казни. Его ждала газовая камера. Но казнь заменили пожизненным заключением, когда верховный суд Соединенных Штатов постановил, что смертные приговоры неконституционны.

Махмуд Хамшари получил повышение и стал представителем Организации освобождения Палестины в Париже. Но товарищи выяснили, что он утаил деньги, которые должен был передать на общее дело. Пока палестинцы вели расследование, им занялись агенты израильской разведки «Моссад».

Махмуд Хамшари участвовал в убийстве безоружных израильских спортсменов на мюнхенской Олимпиаде 1972 года. Израильтяне решили, что Хамшари должен ответить за это преступление.

Один из оперативников «Моссада», представившись итальянским журналистом, позвонил Махмуду Хамшари и попросил об интервью. Они встретились в кафе. Пока они обсуждали ситуацию на Ближнем Востоке, сотрудники оперативной группы подобрали ключи к замку его квартиры.

Когда мнимый журналист в следующий раз выманил Хамшари из дома, его квартиру тайно посетили два специалиста-подрывника. Они вмонтировали миниатюрное, но мощное взрывное устройство в столик под телефоном. На следующее утро боевая группа подъехала к дому. Дождались, когда его жена с дочкой покинут квартиру, чтобы не пострадали невинные люди, и набрали его номер.

Он снял трубку.

— Это Махмуд Хамшари? — уточнил по-арабски руководитель группы.

— Да, это я, — с готовностью ответил тот.

Оператор с помощью дистанционного управления привел в действие детонатор. Но Хамшари каким-то чудом выжил после взрыва и был помещен в отделение интенсивной терапии под присмотр парижской полиции.

Покушение не смягчило сердца товарищей по совместной борьбе за палестинское дело. Они нашли номера его личных счетов в Швейцарии и Люксембурге. Заочный суд состоялся в одном из номеров бейрутской гостиницы. Его признали виновным в присвоении денег, выделенных на общее дело. Смертный приговор утвердил председатель Организации освобождения Палестины Ясир Арафат.

9 января 1973 года, через тридцать два дня после взрыва, когда Махмуд Хамшари уже начал поправляться, он внезапно скончался.

— Я уверен, что его убили врачи, — сказал представитель ООП, возложив ответственность на Израиль.

— Конечно, врачи, — подтвердил один из сотрудников «Моссада», — но не мы об этом позаботились, а сами палестинцы.

Махмуд Хамшари уже никому не мог рассказать, кто дал ему деньги на убийство Роберта Кеннеди. Но его соратники знали. Они пришли к Оазису знакомиться. Назвали сумму, которую хотели бы получать ежемесячно.

Аристотель Оазис решил не платить:

— С какой стати? Дело сделано. Мы в расчете. Я больше никому ничего не должен.

После смерти Роберта Джекки пребывала в отчаянии:

— Я ненавижу эту страну, я не хочу, чтобы мои дети здесь жили! Если охотятся за всеми Кеннеди, тогда рано или поздно доберутся и до моих детей.

Оазис послал за ней самолет. А утром ему позвонили по личному номеру, известному немногим, и предупредили, что в самолет его авиакомпании, которым Джекки с детьми собирались вылететь в Афины, заложена бомба.

Никто, кроме личной охраны Джекки, не знал, что она полетит этим рейсом. Вылет отложили на четыре часа. Полиция перерыла все, но бомбу не нашла. На следующий день Оазису позвонили и объяснили:

— Если не станешь платить, в следующий раз самолет взорвут без предупреждения.

Он твердо ответил:

— Я вам ничего не дам. Я плачу только за работу.

Услышал в ответ:

— Отныне и ты, и твои дети в черном списке.

Самоуверенный по натуре Аристотель Оазис не поверил в угрозу.

Комитет государственной безопасности. Партком № 2

Юрий Куприянов вошел в комнату партийного комитета с бледным как полотно лицом. Он уже знал, что его отец официально попросил политического убежища у главного врага — в Америке. Секретарь парткома диктовал своему заместителю по оргвопросам текст спешно составляемой записки:

— Выяснилось, что бывший полковник Куприянов принят на работу в органы госбезопасности с нарушением установленного порядка и без изучения его личных, деловых и политических качеств, хотя, как стало теперь известно из архивных материалов, он являлся человеком с низкими морально-политическими качествами. За период нахождения в парторганизации Куприянов сумел создать видимость добросовестного отношения к своим служебным обязанностям и активного участия в жизни коллектива. Одновременно с этим, как установлено в ходе расследования, он продолжал вести развратный образ жизни, систематически пьянствовал и допускал другие аморальные проступки.

Однако коммунисты парторганизации неглубоко знали личные и деловые качества Куприянова, оказывали ему доверие при решении различных служебных и общественных вопросов. В частности, Куприянов неоднократно направлялся в служебные загранкомандировки, а также в течение года был пропагандистом семинара сети политического просвещения.

Находясь в составе советской делегации в Женеве для контрразведывательного обеспечения, исчез и, как стало известно из сообщений зарубежной прессы, обратился к американским властям с просьбой о предоставлении ему политического убежища. При встрече с представителями советского посольства в Вашингтоне Куприянов отказался вернуться в Советский Союз и таким образом стал на путь измены Родине. Своим подлым предательством Родины Куприянов поставил себя вне рядов Коммунистической партии Советского Союза…

Закончив диктовать, секретарь распорядился:

— Перепечатай и бегом к зампреду. Он уже ждет — ему в ЦК ехать. Скажи, текст согласован на заседании парткома номер два!

Он повернулся к Куприянову-младшему:

— Сегодня партийное собрание. Будем твоего отца исключать из партии. Дело, конечно, твоей партийной совести, но товарищи ждут от тебя принципиальной оценки предательства бывшего полковника Куприянова.

Юрий Куприянов спросил:

— А что насчет меня?

— Поведешь себя правильно — останешься в действующем резерве, — обещал секретарь парткома. — Я слышал у зампреда разговор относительно твоего перевода в таможню. Должность такая же. Будешь там обеспечивать наши интересы. Хороший для тебя вариант.

Ясенево. Первое главное управление

Начальник внешней разведки Владимир Александрович Кружков поражал заботой о собственном здоровье. Жил он на даче в поселке первого главного управления КГБ. Это хорошо охраняемое, малолюдное, невидное и комфортное место. Говорят, что поселок строился в чисто служебных целях — в качестве гостевых домиков для приема руководителей братских разведок. Но поселок оказался таким симпатичным, что Кружков поселился там сам и поселил своих заместителей и начальников важнейших направлений. Он каждое утро вставал без четверти шесть и час делал зарядку на улице в любую погоду, когда бы ни лег накануне. Ровно в девять сидел на рабочем месте.

Когда подполковник Куприянов впервые вошел в огромный кабинет, отделанный импортными материалами, Кружков читал справку, а левой рукой безостановочно сжимал резиновый мячик. Он сухо кивнул Куприянову и предложил сесть.

— Начальник вашего отдела предложил убрать вас из центрального аппарата после бегства полковника Куприянова, — сказал Кружков.

Куприянов побелел. Жизнь рушилась.

— Но я не склонен так поступать, — произнес Кружков.

Куприянов выдохнул.

— Я считаю вас чекистом, глубоко преданным нашему делу, — продолжал начальник первого главка. — Сын за отца не отвечает.

Куприянов выпрямился:

— Я докажу это делом!

Кружков пропустил его слова мимо ушей.

— Я доверяю своим людям. Более того, я намерен вас повысить. Ваш начальник отдела уходит на заслуженный отдых. Вы займете его место.

Куприянов вскочил:

— Служу Советскому Союзу!

Кружков повелительно махнул рукой. Куприянов сел.

— На новом месте вам предстоит заняться особо важным делом, которое требует деликатности. Товарищи из второго главка налаживают контакты с судовладельческой компанией Оазисов. Они действуют самостоятельно. Но наш долг им помочь. Посмотрите — аккуратно! — что и как делается. Ясно?

Свадьба Аристотеля и Джекки

20 октября 1968 года Джекки вышла замуж за Аристотеля Оазиса.

Свадьба оказалась шоком для миллионов поклонников Жаклин Кеннеди по всему миру. Они чувствовали себя обманутыми и разочарованными. Пресса откликнулась трагическими заголовками: «Сегодня Джон Кеннеди умер во второй раз».

Никто не понимал, почему Джекки так поступила.

Она объясняла:

— Я хотела бежать из страны, где следующей целью стали бы мои дети.

В соответствии с брачным контрактом она обязалась исполнять супружеский долг два месяца в году. Остальное время ей разрешалось жить так, как ей хотелось.

Когда Оазис ее бросил, певица Мария Каллас в отчаянии сказала подруге:

— Он же просто коллекционирует знаменитых женщин. Я была ему нужна, потому что я знаменита. Теперь он сменял меня на вдову президента Соединенных Штатов. Я узнала о свадьбе из газет. Он даже ничего мне не сказал. Как это жестоко!

И еще одна женщина возненавидела Жаклин Кеннеди — Кристина Оазис.

Так же сильно, как когда-то ею восхищалась, отныне она презирала американку, пожелавшую занять место ее матери. Кристина не могла представить себе, что другая женщина окажется рядом с отцом, станет хозяйкой семейного дома. Повторяла:

— Она сделала это только ради денег моего отца!

Аристотель Оазис пренебрегал семейными делами. Не занимался детьми. Настало время, когда он горько пожалел об этом. Фактически и сын, и дочь восстали против отца.

Оазис решил, что его дочь выйдет замуж за отпрыска семейства крупных судовладельцев, с которым хотел породниться. Но дочь не пожелала подчиниться отцовской воле. Накануне объявления о помолвке Кристина улетела в Монте-Карло, где познакомилась с американским плейбоем по имени Джозеф Болкер. За ее сумасбродным поступком стояло страстное желание вырваться из-под опеки отца.

Родители продолжают властвовать над детьми долгое время после того, как те выпорхнули из гнезда. Они пытаются решать за нас, с кем мы должны вступить в брак, как нам воспитывать собственных детей, где нам жить и как. У родителей над нами огромная власть, потому что мы их уважаем. И боимся их неодобрения.

Кристина Оазис расскажет потом Сергею Глазову:

— Мой отец всегда был упрямым человеком. Я должна была выйти замуж за мужчину, который бы ему нравился. Тот, кого предпочла я, ему не подошел. Отец угрожал, что лишит меня денег, на которые я рассчитывала. Оставит без наследства… Я пыталась много раз объясниться с отцом. Ничего не получалось. Он обрывал разговор. Это убивало меня. Дело не в деньгах. Я всегда была очень близка с отцом, а теперь принуждена была врать и выкручиваться.

В таких случаях дети обычно считают, что если они сейчас сдадутся и примут условия родителей, то уж в следующий раз точно смогут сделать выбор по собственному усмотрению… Но родители наделены фантастической способностью вновь и вновь пробуждать в нас детские страхи.

Кристина боялась отца:

— Все, что мне следовало сделать, это поговорить с ним откровенно. Но когда я смотрела на него и видела, как багровеет его лицо, как он открывает рот, чтобы заговорить жестким, командирским тоном, я сразу сникала. Когда мы были маленькие, отец так на нас кричал… Мне казалось, что дом сейчас рухнет и погребет нас под собой. И я сейчас веду себя, словно я все еще маленькая девочка, во всем зависящая от родителей.

Чувства и страхи, испытанные в детстве, остаются навсегда и возвращаются вновь и вновь. Мы понимаем, что все это было давным-давно, но какая-то часть нашего мозга все еще воспринимает мир так, словно мы еще маленькие. Эмоциональная память заставляет нас вести себя так же, как мы вели себя в детстве.

— Достаточно увидеть, как у отца начинает багроветь лицо и поднимаются брови, — и я уже готова пойти на попятный. А ведь он еще даже и не начал кричать.

Кристина продолжала встречаться с Джозефом Болкером, но уверяла отца, что порвала с ним.

Тем временем Аристотель Оазис серьезно готовился к совместной жизни с Жаклин Кеннеди. Он брился три раза в день, чтобы не видна была седая щетина. Каждый ужин начинал шампанским и белужьей икрой, считая, что эта диета придаст ему сил в постели. Как бы высоко он ни оценивал свои успехи на этом поприще, он предпочел прибегнуть к помощи современной медицины. Обратился к врачу, который занимался проблемами мужчин старшего возраста. Аристотель сознавал, что женится на женщине, которая на тридцать лет его моложе и обладает немалым сексуальным аппетитом.

А Джекки сразу показала характер. Не поехала с мужем в Афины встречаться с генералами, установившими в Греции военную диктатуру.

Аристотель Оазис обиделся:

— Почему ты отказала мне в том, что делала для Джека Кеннеди?

21 апреля 1967 года в Афинах пришли к власти черные полковники. Оазису пришлось налаживать отношения с новыми людьми в Греции. Ему это удалось путем больших взяток и удовлетворения потребностей полковников: одному — девочку, другому — мальчика, третьему — огромные порции черной икры.

Аристотель Оазис рассчитывал благодаря браку с Жаклин Кеннеди вернуться в Соединенные Штаты с триумфом. Но Джекки не ввела его в высшее общество. Напротив, высшее общество от него отшатнулось. Она привезла Оазиса к своей матери — знакомиться. Он чувствовал, что это не его мир. Его терпели, но не более того. Он даже испытывал удовольствие, заставляя всех быть любезными с ним. Но друзьям признавался:

— Я свалял дурака.

Он больше не хвастался изобретательностью Джекки в постели. Пользовался ею и отправлял назад. Формально они с Джекки состояли в браке шесть лет. До самой смерти Оазиса. Фактически семейный союз развалился через несколько недель. Джекки не делала то, к чему привык Оазис. Она не исполняла его прихотей, не сидела рядом с ним и не приговаривала:

— Ах, милый, давай сходим в театр, давай куда-нибудь съездим.

Оазис решил развестись с Джекки. Нанял нью-йоркского адвоката Роя Кона, который тоже ненавидел семейство Кеннеди — когда-то Роберт хотел занять его место в аппарате сенатора Маккарти. Рой Кон работал на нью-йоркского предпринимателя Дональда Трампа, у которого часто возникали проблемы с правоохранительными органами.

Оазис объяснил адвокату, что Жаклин требует за развод слишком много, а он не намерен платить лишнее. Рой Кон предложил устроить слежку за Джекки, чтобы обвинить ее в супружеской неверности. Тогда она не получит ни копейки.

А Джозеф Болкер, в которого влюбилась Кристина Оазис, не собирался связывать себя серьезными отношениями. Джозеф Болкер был девелопером. Это английское слово, вошедшее и в наш оборот, можно перевести как «застройщик». Но девелопер — более широкое понятие, включающее не только строительство, но и ремонт, и реконструкцию приобретенной недвижимости. Девелопер находит перспективные районы для строительства, работает над проектами и сам продает построенное. А иногда еще и занимается управлением недвижимостью.

Болкер был на двадцать семь лет старше Кристины. Он уже завел четверых детей. Зачем ему новый брак?

Тогда Кристина Оазис попыталась покончить с собой. Ее спасли, но она твердо сказала Джозефу:

— Я буду делать это вновь и вновь, пока ты на мне не женишься.

Он капитулировал перед ее напором. Они поженились в Лас-Вегасе. Она жаждала независимости, но привыкла к стилю жизни, который могли обеспечить ей только огромные отцовские деньги. Ей причитались семьдесят пять миллионов долларов, но отец из воспитательных соображений перестал давать ей деньги. Она была крайне расстроена. Скучала по острову, который принадлежал ее отцу, по его личным самолетам, лучшим номерам в дорогих гостиницах. Но все это было не так важно по сравнению с ощущением безопасности, которое муж дал Кристине.

Однако же прошло совсем немного времени, и выяснилось, что постель — не единственное содержание совместной жизни. Не потому ли уже очень скоро после заключения брака Кристина проснулась утром и с удивлением посмотрела на мужчину, лежавшего рядом с ней: «Зачем я вышла за него замуж?»

Вот что интересно. Отец — модель поведения в общественной, деловой жизни. А в личной — с мужчиной, дома, в постели, везде, где правят эмоции, — примером являлась мать. Отец — это десерт. А мать — повседневная еда. Кристина больше любила отца, но мать была ближе. Тина помогала Кристине понять, кто она.

Пример матери очень важен. Если мать холодна и склонна к нарциссизму, то дочь выйдет замуж за холодного и красующегося, как павлин, мужчину. Первый муж — часто копия матери. Если у матери дурной характер — девушка в опасности.

Так и произошло с Кристиной Оазис. Ее первый брак был обречен с самого начала. Кристина повторяла опыт матери в отношениях той с отцом.

Тина Оазис цинично говорила:

— Я получаю зарплату от мужа — деньги и секс.

Она внушала дочери: мужчина нужен не просто для того, чтобы оплачивать счета и покупать норковые шубы. Он нужен, чтобы всегда и во всем заботиться о женщине:

— Поэтому в отсутствие мужчины мы просто не верим, что мы существуем. Жизнь ничего не стоит без того, что дают нам мужчины.

Когда Кристина в чем-то упрекала мужа, то слышала в ответ:

— Ты совсем как твоя мать! Ты изводишь меня так же, как твоя мать пилила твоего отца.

Тина Оазис считала, что показать мужчине свою слабость и боль — значит, утратить свое достоинство. Тина была феминисткой, хотя и не признавала это слово. Она считала своей задачей вырастить Кристину независимой. Во многом ей это удалось. Но с годами Кристина Оазис поймет, что эти загадочные мужчины все равно сохраняют над ней свою власть.

Аристотеля Оазиса брак дочери привел в бешенство.

Как обычно, он искал утешения в бизнесе.

Он намеревался построить нефтеперерабатывающий завод возле Афин, чтобы захватить европейский рынок, а сырую нефть поставлять из Советского Союза.

План держался в секрете и во внутренних документах его компании получил кодовое наименование «Омега». Аристотель Оазис вознамерился держать в руках всю цепочку: перевозка нефти, переработка и продажа нефтепродуктов. И договаривался с Москвой об условиях нефтяной сделки, которая могла стать сделкой века.

Кремль. Приемная Генерального секретаря

После заседания политбюро, которое, как всегда, проходило в четверг, начальник личной охраны генерального секретаря ЦК КПСС полковник Рябенко, за долгие годы службы научившийся хорошо чувствовать Брежнева, набрал номер начальника кремлевской медицины академика Чазова:

— Евгений Иванович, он на пределе. Боюсь срыва.

Через пятнадцать минут академик Чазов, встревоженный, появился в приемной генсека в сером здании ЦК партии на Старой площади.

Первый, парадный, подъезд предназначался для иностранных гостей. В обычной жизни высшие руководители партии пользовались вторым подъездом. Из этого подъезда секретари ЦК, спустившись на специальном лифте, могли покинуть здание через специальный выход, сразу сесть в лимузин и уехать — незаметно для публики. Если случайный прохожий надолго останавливался возле второго подъезда, то дежурившие поодаль два молодых человека в штатском просили его не задерживаться.

Даже сотрудникам аппарата ЦК нужно было иметь особый штамп в служебном удостоверении, чтобы свободно пройти на пятый этаж, где сидел генеральный секретарь. На этом же этаже располагался и кабинет второго человека в партии, а также комната для стенографисток и зал заседаний секретариата ЦК.

Приглашенных на совещание или на заседание секретариата ЦК пускали строго по списку. На первом этаже после проверки документов вручали особый пропуск на пятый этаж, показывали, каким лифтом можно подняться. На пятом этаже — новая проверка.

С Брежневым — через приемную — сидел один из его помощников. Официально должности первого помощника не существовало, но наиболее близкий располагался рядом. Остальные помощники генерального размещались на шестом этаже.

В приемной генерального вышколенные дежурные секретари работали сутками. Главная их задача состояла в том, чтобы разложить в правильном порядке (по степени срочности) поступающие Брежневу бумаги, отвечать на телефонные звонки и запускать посетителей.

Чазов спросил у дежурного секретаря:

— Один?

Тот кивнул:

— Леонид Ильич ждет вас.

Кабинет генерального был пуст. Чазов нашел генерального секретаря в комнате отдыха, где Леонид Ильич любил вздремнуть и где над его шевелюрой каждодневно работал парикмахер.

Смертельно усталый Брежнев сидел в кресле.

— На политбюро тяжелый был разговор о сельском хозяйстве. — Он, не договорив, махнул рукой. — Надо повышать цены. Но это же удар для народа… Я настоял на своем. Но все эти споры мне дорого обошлись… Держался из последних сил.

— Я вижу, — мягко сказал Чазов. — Конечно, перенервничали… Давайте, подъедем к нам в больницу на Грановского. Палата готова… Немножко вас обследуем. Дадим что-нибудь успокаивающее, чтобы вы отдохнули и отоспались.

— Не могу, — отмахнулся Леонид Ильич. — Ты даже представить себе не можешь, сколько сейчас неотложных дел.

В кабинет заглядывает дежурный секретарь:

— Леонид Ильич, Киев на проводе.

Брежнев нажал кнопку селектора на приставном столике.

Донесся голос:

— Леонид, я твое поручение исполнил, все в порядке. Хочу попросить разрешения уйти в отпуск. Врачи рекомендуют Кисловодск.

— Езжай, — ответил Брежнев.

— А ты когда собираешься отдыхать? — поинтересовался руководитель Советской Украины.

Брежнев недовольно:

— Пойду отдыхать при коммунизме.

Завершив разговор, повернулся к Чазову:

— Ну и соратнички у меня — кто в отпуск, кто за границу… А ты сиди тут один и разгребай всё… Ладно, Евгений, иди. Там в приемной толпа уже небось собралась.

Когда Чазов вышел, настала очередь председателя Госплана Байбакова. Леонид Ильич ворчливо произнес:

— Заходи, Николай. Вы все говорите, что надо беречь Брежнева, а сами нагружаете. Знаю тебя — сейчас всю душу мне вымотаешь.

Комитет государственной безопасности. Кабинет Андропова

Заместитель начальника внешней разведки генерал Калиниченко и заместитель начальника главного управления контрразведки генерал Игнатенко вошли в кабинет председателя. Юрий Владимирович Андропов, бледный и печальный, встретил их со стаканом воды в руке — он запивал лекарство. Спросил Калиниченко:

— Как у вас дела в лесу?

И с нескрываемой тоской в голосе добавил:

— Как бы я хотел посидеть у пруда, среди зелени и цветов.

— Так действительно давно у нас не были, Юрий Владимирович, приезжайте! — откликнулся генерал Калиниченко. — И дела обсудим на месте, и прогуляемся, подышим свежим воздухом.

Андропов вздохнул:

— Некогда… Садитесь. Что случилось? Кто доложит?

— Наши палестинские друзья, — начал Калиниченко, — вновь просят оказать содействие спецтехникой и материалами… На сей раз им нужны ракетные установки и взрывчатка.

— Они постоянно обращаются с такими просьбами, — пожал плечами Андропов. — Кого они хотят атаковать?

— Они назвали цель, — продолжал Калиниченко. — Планируют взорвать судно, которое везет купленное в Израиле оборудование.

— Я не понимаю, в чем проблема? — удивленно спросил Андропов.

— Оборудование куплено Аристотелем Оазисом для своего нового завода, — пояснил Калиниченко. — Того самого, на который мы собираемся поставлять свою нефть для переработки. Переговоры идут полным ходом.

— Неприятная история, — встревожился Андропов.

— Я считаю, что на сей раз мы должны отказать палестинцам, — вмешался Игнатенко. — Проект с Оазисом крайне важен для нас.

— Конечно, Григорий Федорович в нефтяных делах глубже разобрался, — сказал Калиниченко. — Но мы же знаем наших палестинских друзей. Если мы откажем им в ракетах и взрывчатке, они все получат у китайцев. Но мы уже ничего не будем знать об их планах. И лишимся в случае необходимости возможности повлиять на них. Я бы все тщательно взвесил.

— Юрий Владимирович, — настаивал Игнатенко, — дело не только в том, что мы крайне заинтересованы в строительстве Оазисом этого завода. Единственная компания, которая способна обеспечить экспорт нефти в нужных нам количествах, — это компания Аристотеля Оазиса. И он готов сотрудничать.

Калиниченко уточнил:

— Делегация «Совфрахта» готовится к поездке в Афины. Перспективы переговоров неплохие. Там будет и наш человек, так что мы в курсе всех деталей. Но первый контракт, который может быть подписан, скромен.

— У нас с Аристотелем Оазисом есть давняя история взаимоотношений, я вам рассказывал, Юрий Владимирович, — напомнил Игнатенко. — Мы ему помогали в весьма деликатных делах… Я так понимаю, он вновь нуждается в помощи. А со своей стороны он гарантирует масштабное и выгодное для страны сотрудничество… Если, конечно, не будет взорван завод, который он строит, чтобы перерабатывать нашу нефть. Еще раз выскажу свое мнение: на сей раз в наших интересах отказать палестинцам.

Андропов не спешил с окончательным ответом:

— Мне надо подумать, посоветоваться… Только не втягивайте меня ни в какие авантюры… Самое ужасное, если подведем Леонида Ильича…

Кремль. Кабинет Генерального секретаря

Председатель Госплана Байбаков вошел легким стремительным шагом. Брежнев не без зависти наблюдал за гостем. Леонид Ильич чувствовал себя неважно.

Кабинет генерального оказался не таким уж большим, хотя за столом для заседаний с обеих сторон могли разместиться человек двадцать. Но когда приходил один посетитель, Брежнев предпочитал беседовать, пересев к журнальному столику.

Генеральный погрузнел, говорил хрипло. В руке держал янтарный мундштук. Сигареты по одной приносил прикрепленный — офицер охраны. Брежнев всякий раз звонил ему.

ПОЯСНИЛ ГОСТЮ:

— Бросаю курить. Врачи требуют.

Байбаков заметил сочувственно:

— Надо больше отдыхать, Леонид Ильич. И не всё принимать близко к сердцу.

Брежнев ворчливо заметил:

— Хороший совет. Главное — легко исполнимый.

— Когда меня назначили наркомом нефтяной промышленности, — рассказал пребывавший в отличном настроении Байбаков, — Сталин в первый раз вызвал и спросил: «Вот вы — такой молодой нарком. Скажите, какими свойствами должен обладать советский нарком?» Я начал перечислять: «Знание своей отрасли, трудолюбие, добросовестность, честность, умение опираться на коллектив». Сталин говорит: «Все это очень нужные качества. Но прежде всего советскому наркому нужны бычьи нервы плюс оптимизм».

Брежнев не без зависти заметил:

— Этого у тебя, Николай, в избытке.

Байбаков согласился:

— Без бычьих нервов в Госплане не поработаешь. С утра до вечера все министры одолевают: дай ресурсы и уменьши план!

Брежнев перешел к делу:

— Я согласен с тобой, что необходимо любыми усилиями срочно наращивать экспорт нефти.

— Леонид Ильич, вы же знаете, что происходит. Вкладывать столько денег в наше сельское хозяйство — чистый убыток. Бюджет трещит по швам, а магазины пустые. Скоро люди со всей страны в Москву за едой начнут ездить. Так и до беды недолго… Уж лучше увеличивать нефтедобычу. А за валюту что угодно можно купить, в том числе и зерно. Добыча нефти в Западной Сибири за десять лет увеличилась в десять раз. И это не предел. Нам везет — цены на нефть стремительно растут. При Хрущеве цена за баррель составляла пятнадцать долларов, а поднялась до восьмидесяти. Надо продавать!

— Я беседовал с моряками: не на чем везти! — отозвался Брежнев. — Танкерный флот маловат. Они говорят: придется арендовать у иностранцев. Но крупнейшие судовладельцы уже связаны с другими нефтедобывающими государствами. То есть с конкурентами. И с нами сотрудничать не желают.

Байбаков старался говорить максимально убедительно:

— Леонид Ильич, извините, что вторгаюсь не в свою компетенцию… Надо поручить Андропову активизировать разведку, искать иностранных партнеров… Ясно одно: если мы начнем экспортировать нефть и газ, в страну придут миллиарды долларов. Выскочим из наших проблем. Промышленное оборудование купим, а то ведь отстаем заметно. Пустые полки в магазинах наполним.

Брежнев согласился:

— Да, скоро партийный съезд. И я с пустым карманом на трибуну не пойду. Мне же надо что-то дать стране, иначе советские люди нас не поймут.

Москва. Квартира Громыко

Поздно вечером от Андрея Андреевича ушел дежурный помощник с подписанными документами. Оставил ему пачку свежих телеграмм.

Вооружившись синим карандашом, министр их просматривал. Если соглашался с документом, то ставил карандашом свои инициалы «А. Г.». Если не соглашался, то просто перекладывал в папку просмотренных документов.

В комнату, постучав, вошел Анатолий.

— Папа, могу на секунду?

Андрей Андреевич кивнул:

— Конечно.

— Странная история, — поделился с отцом Анатолий Громыко. — Мы с Валентином Михайловичем Рожковым, тебе хорошо известным, написали книгу. Ее издавали. Отзывы хорошие. Нас обоих пригласили на международную конференцию в Стокгольм. Ехать завтра. На меня решение ЦК пришло — я еду. А на Рожкова решения все еще нет. Как ты думаешь, папа, что это означает?

Старая площадь. ЦК КПСС

Заведующему отделом ЦК партии, который ведал подбором кадров для работы за границей и разрешениями на поездки за границу, по АТС-1 позвонил председатель КГБ:

— Мои ребята засекли примечательный междусобойчик. Один участник светского раута заметил: выдворенные из страны диссиденты неплохо устраиваются, на что журналист-международник Рожков Валентин Михайлович бросил реплику: умный человек нигде не пропадет… Похоже, он и себя к таким же умникам относит. Не будем предоставлять ему подобную возможность. Комитет государственной безопасности рекомендует закрыть Рожкову поездки за рубеж вместе с женой. Просьба поддержать это решение.

Заведующий отделом ЦК задумался:

— Рожков вместе с младшим Громыко написали монографию. Вы это обстоятельство учитываете?

Сидя у себя в кабинете, председатель КГБ снисходительно улыбнулся:

— Тем более надо оторвать этого Рожкова от младшего Громыко. Мы обязаны позаботиться о репутации министра иностранных дел, о его детях… Мы же все очень ценим Андрея Андреевича.

Заведующий отделом по внутреннему телефону распорядился:

— Пригласите Рожкова завтра утром и поставьте в известность о нецелесообразности его поездки за границу в нынешних условиях.

ЦК КПСС. Отдел пропаганды

Рожкова вызвали на Старую площадь к инструктору отдела пропаганды ЦК:

— Вы не могли бы завтра прибыть ко мне в девять утра?

Тон не сулил ничего хорошего. Валентин Михайлович поинтересовался:

— А по какому поводу?

— Вопрос на месте.

На следующий день без десяти девять Рожков предъявил партбилет офицеру в десятом подъезде ЦК КПСС, без пяти девять прошел от лифта по пустому коридору к кабинету, где его ждали. Инструктор отдела, строгая дама с пышной прической, сидела в комнате одна. Стол напротив пустовал. Прежде она работала в комсомоле. Вкрадчивым голосом сказала Рожкову:

— Мы не можем отпустить вас на Запад. Империалисты безразличны к своим кадрам, а мы свои кадры ценим и бережем.

— Но, позвольте, — изумился Рожков, — меня приглашают на научную конференцию, важную и для нашей страны, а не в бандитское гнездо.

— Мы знаем, что творится на Западе, — убежденно сказала инструктор отдела пропаганды ЦК, — и не можем поручиться, что они вам не сделают какой-нибудь укол… И вы начнете говорить совсем не то, что думаете на самом деле.

МИД. Кабинет министра

К Громыко заглянул его заместитель Новиков, крайне озабоченный.

— Андрей Андреевич, мне передали, что вы распорядились оформить на работу в министерство Рожкова Валентина Михайловича. Может быть, кадровики вас не поставили в известность? У него были серьезные проблемы в прошлом. Стоит ли нам брать такого человека?

Министр посмотрел на своего заместителя холодным взглядом.

— Мне об этом ничего не известно. Официальных документов, предупреждений, предостережений я не получал. А к слухам не прислушиваюсь. И вам не советую… Я намерен укрепить отдел печати. Полностью перестроить его работу. Он у нас слабоват. Не заметен. А у американцев пресс— секретарь государственного департамента — фигура. Каждый день проводит пресс-конференции. Наши работники к этому не приучены. А Рожков сможет. Поэтому оформляйте его сразу первым заместителем заведующего отделом печати министерства иностранных дел.

— Номенклатурная должность, — напомнил Новиков. — Надо обращаться за согласием на Старую площадь. Понадобится решение секретариата ЦК КПСС.

— Я подпишу представление, — успокоил его Громыко. — Думаю, моей подписи будет достаточно, чтобы секретариат поддержал нашу кандидатуру.

Москва. Квартира Громыко

Лидия Дмитриевна спросила мужа:

— Странная история произошла с этим журналистом Рожковым, с которым Толя книгу вместе написал. Ты ведь знаешь?

Громыко поморщился:

— Ничего странного. Аппаратные игры. Я отвел угрозу от соавтора моего сына. Мне не нужно, чтобы соавтор Анатолия Громыко числился среди сомнительных персонажей… Может быть, я перестраховываюсь, но слабость выказывать опасно.

Лидия Дмитриевна благодарно погладила его по руке.

— Я так удивилась, узнав, что ты назначил Новикова своим заместителем по кадрам. Мне кажется, ты никогда его высоко не ценил… Языков он не знает… Не очень образован, мягко говоря… И вдруг ставишь на ключевую должность.

— Не моя инициатива, — признался Андрей Андреевич. — Я хотел отправить его послом. В ЦК решили, что здесь он нужнее. И именно ему поручили кадры.

— И ты не мог этому помешать? — поразилась Лидия Дмитриевна. — У тебя такие хорошие отношения с Леонидом Ильичом.

— Это как раз его решение. Леонид Ильич — прежде всего политик. Он хочет всё и всех контролировать. По-своему он прав.

Проиграл — всё потерял

Американец Ларри Андерсон, расставшись с ЦРУ, пять лет руководил службой безопасности судовладельческой компании Аристотеля Оазиса, хозяина крупнейшего в мире танкерного флота. Обосновавшись в Афинах, Андерсон впервые в жизни зарабатывал очень большие деньги. Хотя иметь дело с Оазисом — тяжкое испытание.

Хозяин компании умел внушать страх. Настроение его менялось с пугающей быстротой. У Оазиса был бешеный темперамент. Один из друзей сказал об Аристотеле:

— Очаровательный психопат, лишенный моральных принципов.

К вспышкам его гнева Ларри Андерсон привык. Но когда Оазис пустил в ход руки и ударил его за то, что служба безопасности вовремя не обнаружила подслушивающие устройства в квартире Александра Оазиса…

Оскорбленный до глубины души Ларри напился, как никогда в жизни. В баре познакомился с добрыми людьми, которые, сочувствуя душевным страданиям американца, прихватили его с собой в закрытый клуб, где играли по— крупному. Карты помогают отвлечься.

Просто так в клуб не придешь. Чужим здесь не рады. Игрок звонит в дверь в условленное время и называет свое имя. Его рассматривают через глазок или через встроенную видеокамеру. Новенького обязательно должны знать. Если охранник видит игрока в первый раз, его пустят, только если кто-то из собравшихся подтвердит, что знаком с новоприбывшим.

Охранники, коротко стриженные молодые парни с пустыми глазами, окинули Ларри равнодушным взором — американца привели надежные люди. Он вдохнул запах игровой комнаты. И ему понравилось! Ларри усадили за стол, за которым играл профессионал. Его звали Деметриус.

Он хорошо подготовился к этому вечеру. Это долгая процедура. Для начала он придирчиво осмотрел свои руки — не утратили ли они сноровку и ловкость. Руки у него были мягкие и белые, не знавшие физической работы, пальцы нежные, как у младенца. Ногти коротко пострижены. Он регулярно делал себе маникюр. За руками полагается следить, беречь их, если не хочешь без куска хлеба остаться. Руки — рабочий инструмент, как у хирурга или пианиста.

Деметриус положил ладони на стол и прикрыл глаза. Нужно заставить себя не видеть, а чувствовать вещи. Закрыть глаза и представить себе предмет, на котором сейчас лежат твои пальцы. Слепые это умеют… Он медленно водил руками по столу, слегка ощупывая подушечками пальцев шершавую поверхность. Нет, кажется, пальцы не потеряли своей чувствительности. Это как езда на велосипеде — раз научившись, никогда не забудешь, как это делается.

Он положил на стол купленную заранее колоду карт, достал иголку и стал слегка накалывать пеструю рубашку. Крапить карты — великое искусство. Если кто-то из игроков заметит, что карты уже побывали в чьих-то руках, ему конец. Но собственные пальцы должны быть настолько чувствительны, чтобы при раздаче почувствовать место, где прошлась иголка, и понять, кому какая карта пришла. Для этого требуется большой опыт. Опыт у него был.

В тот вечер Деметриус прихватил с собой умело изготовленную куклу — большую пачку резаной бумаги в банковской упаковке. Разумеется, он не собирался выкладывать пачку на стол. Но у партнеров должно быть ощущение, что к ним присоединился человек с немалыми деньгами, который желает повеселиться, а не обогатиться. Тот, кто приходит с небольшими деньгами, настораживает — значит, он рассчитывает на чужие.

С Деметриусом сели играть трое: человек средних лет и два молодых парня. Как будто бы они все были между собой незнакомы. Но это ничего не значило. Деметриус внимательно следил за партнерами. Всегда надо помнить, что если ты лучше кого-то, то ведь найдутся и те, кто лучше тебя. Встречаются мастера, которые настолько виртуозно работают пальцами, что ничего не заметишь. Здесь вариант был попроще.

Деметриус быстро установил, что человек средних лет — обычный игрок. А двое других работают парой. Это выгоднее, чем действовать в одиночку. Пока один из них веселил партнеров, второй легко подменил колоду. Обычно это не так уж трудно — в комнате темновато, игроки приятно возбуждены, хохочут, выпивают. Им кажется, что карты достали из запечатанной фабричной упаковки, но в реальности по ним заранее прошлась игла.

Деметриус с удовольствием наблюдал, как работает молодежь. Он сам научился всем хитростям в тюрьме. Постижение этой науки заняло у него столько же времени, сколько у других получение университетского образования — пять лет. Но у него был хороший учитель, который работал с ним часами, день за днем, месяц за месяцем. Освободились они почти одновременно и занялись делом.

Молодой тогда еще Деметриус научился ловко крапить карты, а потом запечатывал колоду так, что не отличишь от фабричной упаковки. Учителя его хорошо знала играющая публика, и завсегдатаи с опаской садились с ним за стол. Многие при его появлении откровенно забирали свои деньги и уходили. Карты — это риск, но в игре с ним не было никакого риска, ты гарантированно проигрывал. Если с ним и соглашались играть, то следили за каждым его движением. Зато не обращали внимания на его партнера — Деметриуса, считая его молокососом, которого каждый может обставить. Он пользовался этим психологическим преимуществом и вставал из-за стола победителем…

Он присмотрелся к оказавшемуся за его столом богатому, как его предупредили, американцу. Профессиональные игроки любят новичков с деньгами, но опасаются новичков, которые приносят с собой неприятности. Деметриус видел людей, которые, проигравшись, хватались за оружие. Кто— то оставит на столе несколько тысяч и не особо огорчится. Ему достаточно и того, что он развлекся. А другой обезумеет и полезет в драку.

Однажды Деметриус столкнулся с человеком, который не расставался с красивой напарницей. Она не играла, вообще не интересовалась картами, а весь вечер сидела у партнера за спиной. Прикрывала тылы. Она держала в сумочке пистолет и без колебаний его доставала, если становилось горячо.

Но этот американец вроде не походил на буйного…

Деметриус был неплохим актером. В тот вечер умело играл роль наивного простака. Немало не стесняясь, задавал глупые вопросы, которые повергали его партнеров в гомерический хохот. И между делом подменил колоду. Так что все, не подозревая об этом, играли его картами.

На своей сдаче он всегда знал, какие карты у партнеров. Играл аккуратно и методично. Обычно он не опустошал партнеров до копейки. Проигравший может тронуться умом и что-нибудь сотворить. А в картежном деле неприятностей не нужно. Но в этот раз Деметриус забрал у партнеров все, что у них было.

Профессионалы, работавшие на пару, уже в середине игры сообразили, что попались. Ничего не подозревавший Ларри Андерсон проигрался в пух и прах. Неприятность за неприятностью! Он вновь напился.

Предсмертное признание

Здоровье Аристотеля Оазиса внезапно ухудшилось. Он слабел с каждым днем, не мог встать с кресла. За несколько часов до смерти он вдруг признался Кристине:

— Ты знаешь, это я заплатил деньги, чтобы Бобби Кеннеди убили.

Кристина была в шоке, не знала, что ответить. Но чем больше думала о его словах, тем больше готова была в это поверить. Это была манера ее отца — очаровывать своей откровенностью. Он тем самым привязывал к себе.

Кристина не отходила от отца. Ему стало совсем плохо. Лекарства не помогали. Она укоризненно сказала отцу:

— Бог наказывает тебя за твои грехи.

— Я никогда не грешил, — отрезал Оазис. — Это моя натура.

Аристотель Оазис скончался в парижской больнице 15 марта 1975 года, в субботу. В тот день шел бесконечный дождь. Он не дождался момента, когда тучи рассеются.

За два года и пять месяцев Кристина потеряла всех близких. Сначала погиб брат, затем умерла мать. И наконец, в мир иной отправился ее отец. Похоже, они оба утратили волю к жизни, потеряв сына.

Узнав о смерти человека, который был ее мужем, Джекки Кеннеди-Оазис прилетела в Париж. Кристине рассказали, что Джекки провела всего семь минут у гроба покойного мужа в больничной церкви.

Кристина возмущалась:

— Она и десяти минут ему не уделила!

Но прессе опытная Жаклин передала умело составленное заявление:

«Аристотель Оазис спас меня в тот момент, когда моя жизнь была заполнена тенями. Он многое значил для меня. Он ввел меня в мир, где были счастье и любовь. Мы испытали вместе много прекрасного, что невозможно забыть и за что я буду всегда ему благодарна».

Когда зашла речь о дележе многомиллионного наследства, она не была столь сентиментальна. Ей пришлось иметь дело с Кристиной, которая по греческим законам была главной наследницей.

— Сколько вы хотите, Джекки? — откровенно спросила Кристина свою мачеху. — Просто назовите сумму.

Джекки жаловалась, что после смерти мужа осталась без копейки:

— Я вынуждена занимать деньги и продавать акции, чтобы оплатить счета.

Две женщины договорились. Джекки получила двадцать шесть миллионов долларов единовременно и ежегодную пенсию в сто пятьдесят тысяч. Ей достался и антиквариат, который через двадцать лет принес ей на аукционе «Сотбис» тридцать четыре с половиной миллиона долларов.

Джекки Кеннеди-Оазис обеспечила себе хорошую жизнь до конца своих дней. Кристина заплатила ей так много, потому что не выдержала:

— Мне надоело с ней спорить. К тому же это грязные деньги, и она их заслужила.

Кристина Оазис стала хозяйкой отцовского дела. После похорон она начала принимать дела. Некоторые из них оказались неотложными. Но у Кристины была внутренняя сила. Она была очень умной. И в промежутках между приступами депрессии — невероятно активной.

Ответственность за огромную империю обрушилась на нее внезапно. Но знающие люди признали: она действует вполне умело.

Переговоры в Афинах

Через три дня подчиненные Кристины Оазис встречали делегацию из советского министерства морского флота. В головном офисе компании начинались переговоры о фрахте танкеров семейства Оазис.

Делегация состояла из трех человек — Олег Алексеевич Быстрицкий, председатель Всесоюзного объединения по фрахтовым операциям и агентированию флота (сокращенно «Совфрахт»), Елена Дмитриевна Степанова, начальник валютно-финансового управления министерства, и Сергей Игоревич Глазов из управления внешних сношений «Совфрахта», исполнявший обязанности переводчика. Быстрицкий, пузатый, надел темный костюм, Глазов — светлый. Все трое появились с пухлыми кожаными портфелями.

Ожидавший их сотрудник протокольного отдела сделал приглашающий знак:

— Я провожу вас, дамы и господа. Вы находитесь в офисе компании, созданной Аристотелем Оазисом. Нашей компании принадлежит крупнейший в мире танкерный флот.

Глазов его вежливо остановил:

— Мы знаем. Мы сотрудничаем с вашей компанией много лет.

— Да? Ну хорошо… Вам, наверное, после Москвы у нас жарковато? А у вас еще снег лежит?

Глазов иронически:

— И медведи бегают. Особенно Первого мая.

Быстрицкий вполголоса его пожурил:

— В мои годы за такие шуточки…

Они прошли мимо висящего на стене новенького портрета главы компании — Кристины Оазис.

— Симпатичная тут теперь хозяйка, — легкомысленно заметил Глазов.

Руководитель делегации Быстрицкий уверенно предсказал:

— Эта девушка — ненадолго.

Елена Степанова хмыкнула:

— Ты просто женоненавистник. У тебя второй секретарь райкома женщина была, вот ты с тех пор отойти и не можешь.

Глазов серьезно спросил:

— Вы думаете, что Кристина Оазис ненадолго?

Руководитель делегации усмехнулся:

— Кто же ей позволит распоряжаться крупнейшим в мире танкерным флотом?

Сотрудник протокольного отдела поторопил гостей:

— К лифту сюда, господа.

Глазов возразил Быстрицкому:

— Но ее отец Аристотель Оазис столько лет был хозяином этого бизнеса.

Быстрицкий бросил на него снисходительный взгляд:

— Сравнил! Ее отец стал фигурой мирового масштаба не в один день. Аристотель Оазис старательно выстраивал империю, умел обзаводиться связями, знал, как быть полезным, оказывал услуги сильным мира сего.

Степанова подхватила:

— А Кристина — девчонка без опыта. Долго не продержится. Если по-государственному подходить, так лучше нам бы с ней ничего и не подписывать. Потом, когда здесь будет другой человек, тогда и договоримся. Вот это будет всерьез и надолго.

Глазов удивился:

— Да кто же у нее отберет империю? Отец ей все оставил. Других наследников после смерти брата нет. Она — полновластная хозяйка.

Руководитель делегации меланхолически заметил:

— Ты, Серега, наивняк. Или плохо к командировке подготовился. Я твоему начальнику замечание сделаю… Брата Кристины убили, так? Ее отца, думаю, тоже. Неужели для того, чтобы эта девушка всем командовала? Нет, она здесь очень временно.

Вышли из лифта.

Быстрицкий мрачно заключил:

— Главное, чтобы не при нас.

Степанова вздрогнула:

— Боже упаси.

Гостей завели в комнату для переговоров. С ослепительной улыбкой протокольщик с ними распрощался:

— Прошу вас, располагайтесь. Доложу, что вы уже на месте.

Оставшись одни, советские чиновники с облегчением сбросили пиджаки. Быстрицкий озабоченно заметил:

— Кондиционер-то работает? Дышать нечем.

Степанова была недовольна:

— Что это они нас ждать заставляют?

Быстрицкий обратился к Глазову:

— Сергей Игоревич, раз ты языками владеешь… Не в службу, а в дружбу попроси-ка чего-нибудь холодненького попить. И насчет кондиционера поинтересуйся. Пусть включат технику, а то как в парилке.

Степанова предложила:

— Посмотри, нет кнопки вызова?

— Я схожу, — сказал Глазов.

Он шел по коридору, пытаясь кого-то найти, чтобы попросить воды. Ему попался автомат с кока-колой. Он пошарил по карманам в поисках мелочи. Но автомат не работал. Из открытой двери вышел служащий с охапкой увядших цветов.

— Кто занимается кондиционерами? — спросил Глазов. — В переговорной духота, дышать нечем.

— Во всем здании проблема, — равнодушно ответил тот. — Даже у самой госпожи Оазис. Ремонтируем.

Глазов посмотрел на увядшие цветы. Это были лилии. Он вошел в комнату и только тут понял, что оказался в приемной Кристины Оазис. Секретарь повернулась к гостю:

— Чем могу помочь?

И в эту минуту в приемную из своего кабинета вылетела Кристина. В руках пачка документов. Она распекала своих подручных:

— Дурацкими документами стол завалили! Кто мне весь этот мусор тащит?

Она была на высоких каблуках и споткнулась. Бумаги разлетелись по полу. Глазов любезно бросился их поднимать.

— Я вас не знаю, — удивленно сказала Кристина. — Кто вы?

— Сергей Глазов. Из Москвы. Делегация нашего министерства морского флота приехала к вам на переговоры.

Кристина равнодушно пропустила его слова мимо ушей:

— Ах да.

Глазов не мог удержаться:

— Вы так похожи на отца!

Кристина фыркнула:

— Думаете, вы мне комплимент сказали? Уверяю вас: вы промахнулись. Обычно мне это говорят, чтобы выпросить денег.

— В нашей стране мужчины денег у женщин не берут.

— Так вы откуда? — переспросила Кристина.

— Из Советского Союза.

Кристина пренебрежительно заметила:

— Я читала, у вас всех женщин заставляют работать.

И пошла к себе.

Глазов сказал ей вслед:

— Наши мужчины просто любят подчиняться женщинам. Я, например, мечтаю работать под руководством умной и красивой женщины. Такой, как вы, например.

Он добился своего. Кристина обернулась и окинула его оценивающим взглядом с ног до головы. Прежде чем она ушла в свой кабинет, Глазов успел договорить:

— Я действительно не стану просить у вас денег. Напротив, мы привезли их с собой. Мы будем просить вас их принять.

Кристина резким движением закрыла за собой дверь.

Вечером в гостиничном номере руководитель делегации Олег Быстрицкий с трудом запихивал фирменные пластиковые пакеты в большой чемодан:

— Степанова-то и консервы, и кипятильник хотела взять, чтобы на еду не тратиться. Я сказал: не надо. И прав оказался. Греки молодцы, питание на себя взяли.

Он с усилием выпрямился.

— Думал, жене дубленку смогу взять. На распродаже. Очень просила. Но наших нищенских суточных не хватило. Ладно, если выгорит еще и моя командировочка осенью, тогда уж порадую супругу…

Спросил у Глазова, который помогал ему паковаться:

— А ты что домой взял?

— Что-то по мелочи. Детям в основном.

— Ладно, иди отдыхай. Поздно уже.

Глазов вернулся в свой номер. Небрежно бросил пластиковые пакеты с покупками на кровать. Снял трубку и позвонил на ресепшен отеля:

— А где поблизости хороший цветочный магазин?

На следующий день переговоры продолжились.

Советская делегация сидела по одну сторону стола.

Представители судовладельца — по другую. Перед каждым участником переговоров — пухлый текст обсуждаемого контракта.

— Господа, нам бы очень хотелось наладить с вами взаимовыгодное и долгосрочное сотрудничество, — сказал Быстрицкий. — Наша страна в этом заинтересована. Но ваша цена!.. Это слишком дорого. Мы же знаем рынок.

— Ситуацию на рынке определяем мы, — ответил представитель компании. — В этом бизнесе мы главные… И не забудьте: мы уже предоставили вам огромную скидку. Из уважения к вашей стране и к вам лично! Мы еще ни с кем не были столь щедры!

Быстрицкий развел руками:

— У меня есть четкие инструкции, и я не вправе от них отойти.

Представитель компании возразил:

— Но и я не могу работать в ущерб компании.

В переговорную комнату неожиданно зашла Кристина Оазис. По-хозяйски расположилась во главе стола:

— Далеко продвинулись?

Представитель компании почтительно доложил:

— Практически достигли договоренности по всем пунктам. Остался главный вопрос — цена фрахта.

Кристина пренебрежительно спросила:

— От нас опять требуют скидки?

Она обратилась к гостям не без ехидства:

— Советский Союз такая богатая страна. Вы всем предлагаете помощь. А с нами торгуетесь. Вам это не к лицу.

Глазов с улыбкой встал:

— Госпожа Оазис, мы знаем, что сегодня, первого мая, в Греции праздник цветов. Позвольте прежде всего по древней традиции преподнести вам цветы.

Из-за стоящей у стены ширмы он достал роскошный букет свежих белоснежно-желтоватых лилий. Кристина подозвала помощника.

— Отнести в парадную гостиную? — деловито поинтересовался он.

Кристина посмотрела на Глазова:

— Нет, поставьте в моем кабинете.

Один из греков вполголоса объяснил руководителю советской делегации:

— Двухцветные лилии — ее любимые. Ваш помощник угадал.

— Господа, я думаю, мы найдем компромисс, — пообещала Кристина Оазис. — Я попрошу главного экономиста нашей компании господина Ксантоса определить окончательные цифры. Я его мнению доверяю.

Глазов вернулся на свое место. Быстрицкий вполголоса спросил:

— Цветы на свои купил? Поди все командировочные отдал. Тебе жена дома устроит веселую жизнь… Перед кем отличиться-то захотел?

В комнату, где шли переговоры, вновь влетел помощник и что-то стал шептать Кристине Оазис на ухо. Она встала:

— Прошу меня извинить.

Представитель судовладельца тоже поднялся:

— Самое время пообедать. Те мелочи, по которым не успели договориться, легко решатся после хорошего обеда. Греческая кухня прекрасна.

Все, довольные, вышли. Аккуратный Глазов собрал бумаги и сложил в папку. Заметив, что Кристина оставила на спинке своего стула сумочку, взял ее и пошел к двери. Тут вернулась Кристина. Она хотела забрать сумочку. Глазов ее остановил:

— Не переступайте через порог, не возвращайтесь! Плохая примета.

Он вышел в коридор и отдал сумочку хозяйке. Улыбаясь, пояснил:

— Я суеверный.

Кристина бросила равнодушно:

— Кажется, это не очень по-мужски.

За обедом Быстрицкий довольно произнес:

— Если все сейчас пройдет благополучно, сразу в посольство. Попрошу посла отправить телеграмму в Москву, что единственная компания, которая способна обеспечить вывоз нефти на мировой рынок в нужных нам объемах, компания, принадлежащая Кристине Оазис, готова сотрудничать.

Степанова кивнула:

— Товарищи будут довольны.

После переговоров руководитель службы безопасности компании Ларри Андерсон любезно осведомился у гостей, чем может быть им полезен:

— Экскурсию по городу устроить? Или в торговый центр отвезти за покупками? Какие у вас пожелания? Машина в вашем распоряжении.

Степанова, как и можно было предвидеть, выразила желание побывать в торговом центре. Олег Быстрицкий попросил доставить его в центр города — он намерен прогуляться по греческой столице, посмотреть достопримечательности. Глазов сказал, что о нем заботиться точно не стоит, он в Афинах не в первый раз. Вечером все встретились на торжественном ужине. Члены советской делегации вернулись в прекрасном расположении духа и были крайне любезны с Ларри Андерсоном.

На следующее утро он пришел в советское посольство.

Естественно, как профессионал он знал, что греческая контрразведка фотографирует всех, кто входит в эту дверь, и передает снимки разведслужбам стран НАТО, в том числе и американцам. Но у него было надежное прикрытие. Начальству он всегда мог объяснить, что навестил сотрудника посольства, организовавшего переговоры советского министерства морского флота с компанией Оазисов.

Ларри Андерсон протянул дежурному коменданту, отвечавшему на звонки и встречавшему посетителей, незапечатанный конверт и попросил отдать резиденту советской внешней разведки в Афинах, точно назвав его имя и воинское звание.

В конверте лежала записка с предложением снабжать Москву секретной информацией, которая может представлять ценность для советского руководства. К записке Андерсон приложил ксерокопию страницы из внутреннего телефонного справочника ЦРУ, где он прежде служил, подчеркнув свою фамилию.

Громыко и Андропов

Член коллегии министерства иностранных дел Логинов вошел к Громыко.

— Поступила срочная шифровка из Афин. Наш посол обижен.

— На него не похоже. Он же толстокожий, сколько я его помню. Что случилось? — удивился министр.

Логинов пояснил:

— Премьер-министр страны пригласил посла и доверительно сообщил, что в Афины из Москвы прилетает некий представитель советского руководства, которому поручено установить с греческим правительством и компанией Оазиса особый канал связи. Минуя наше посольство.

Министр слушал своего заместителя с нарастающим удивлением.

— Разумеется, посол раздражен вмешательством в его дела, — продолжал Логинов. — Появление новой фигуры подрывает его позиции в нашей сложной дипломатической игре и с греческим правительством, и с компанией Аристотеля Оазиса. Но вопрос посол задает не от себя, а от имени греков. Они ехидно интересуются, зачем Москве еще один конфиденциальный канал связи? Ведь такой канал давно установлен — для предварительного обсуждения самых важных вопросов и обмена срочной информацией.

Громыко был крайне изумлен:

— Я первый раз слышу о каком-то эмиссаре, которого командируют в Афины. Что это означает?

Опытный Логинов, в прошлом партийный работник, объяснил:

— Я уже выяснил. Это инициатива соседей, не согласованная с нами. Комитет госбезопасности посылает в Афины своего офицера. Некто Куприянов.

— Никогда о таком не слышал, — пробормотал Громыко.

— Он используется комитетом для деликатных дел, — рассказал Логинов. — Но с ЦК они эту операцию не согласовали. Видимо, решили обзавестись собственным каналом связи с Афинами — в порядке конкуренции с министерством иностранных дел. А потом уже доложить руководству об успехе.

— На своем поле мы непрофессиональной конкуренции терпеть не станем, — твердо сказал Громыко.

Он привык защищать интересы ведомства. Андрей Андреевич был научен, что министерство, у которого что-то отбирают, идет не в гору, а под гору. И он знал, что непрофессионалов подпускать к дипломатии нельзя.

Попросил оператора спецкоммутатора:

— Соедините меня с Андроповым.

Когда председатель КГБ снял трубку, Громыко выразил недоумение:

— Юрий, это твои ребята в обход и ЦК, и МИД решили самовольно установить тайный канал связи с Афинами?

Андропов твердо ответил:

— Ничего об этом не знаю. Мне не докладывали. Сейчас будем выяснять.

Юрий Владимирович тут же устроил показательную разборку. На пульте нажал кнопку прямой связи с начальником разведки Кружковым. Мембрана аппарата спецкоммутатора сильная. Так что не только Громыко, но и стоявший рядом Логинов слышали, как председатель КГБ объясняется со своим заместителем по разведке:

— Владимир Александрович, мне звонит товарищ Громыко. Наш посол в Афинах сообщает, что в Грецию с тайной миссией направлен какой-то Куприянов. Вам что-то известно?

— Ничего, — сразу ответил Кружков. — А что касается Куприянова, то он болен и никуда лететь вообще не может.

Андропов, подводя итог, сказал министру иностранных дел:

— Андрей, как видишь, мы тут ни при чем. Успокой посла. Тут какое-то недоразумение. Пусть работает спокойно. Мы все им дорожим.

Повесив трубку, Громыко распорядился:

— Отправить послу телеграмму с просьбой немедленно посетить премьер-министра и информировать правительство Греции, что его ввели в заблуждение и такому серьезному человеку иметь дело с самозванцами не следует.

— Конечно, — кивнул Логинов. — Сейчас подготовим и отправим.

Он пошел к двери. И остановился:

— Удивительно, что начальник разведки так хорошо осведомлен относительно личных дел и состояния здоровья Куприянова… Андрей Андреевич, я человек дотошный. Позвольте, я доведу расследование до конца.

Заинтересованный Громыко кивнул.

Логинов пояснил:

— Поинтересуемся у начальника консульского управления.

Он снял трубку:

— Это Логинов. Скажите, не запрашивалась ли недавно греческая виза для Куприянова?

Прикрыв трубку, рукой пояснил Громыко:

— Проверяет!

Много времени не потребовалось. Начальник консульского управления коротко доложил, что ему удалось выяснить. Логинов повесил трубку и, не скрывая улыбки, передал его слова Громыко:

— Паспорт Куприянова был отправлен в посольство Греции с просьбой срочно выдать ему визу. Распорядился об этом заместитель начальника консульского управления, представляющий у нас, в министерстве, интересы комитета госбезопасности. А буквально пару минут назад он же приказал позвонить в греческое посольство с просьбой немедленно вернуть паспорт Куприянова без визы…

Вербовочный подход

В Ясеневе есть несколько залов для собраний — зал на сто мест, зал на триста мест и зал на восемьсот. Когда Сергей Глазов вошел в зал на сто, чествование начальника 18-го отдела внешней разведки уже близилось к концу.

Звучали ритуальные слова:

— На заслуженный отдых уходит наш боевой товарищ из славной когорты ветеранов-дзержинцев… Нам будет не хватать… Но он щедро делился бесценным оперативным опытом с молодыми офицерами… Так из поколения в поколение передаются славные чекистские традиции…

На пенсию провожали начальника 18-го отдела первого главного управления комитета госбезопасности. До перехода в ведомство госбезопасности он много лет прослужил в армии. Ему не хватало образования и специальных знаний — за плечами лишь танковое училище. Отдел ведал арабскими странами, а полковник не владел ни арабским, ни каким бы то ни было иным иностранным языком. В Ясеневе давно поговаривали, что ветерану пора на покой.

Когда ему вручили почетную грамоту, он не сдержался и заплакал. Официальная часть завершилась. Бывшие уже подчиненные окружили полковника. Его сменщик — молодой подполковник Юрий Куприянов — проникновенным тоном сказал:

— Есть предложение заказать сегодня вечером товарищеский ужин в хорошем ресторане. Посидим своим коллективом — ваши ученики, все, кто работал под вашим началом… Отметим ваш переход на пенсию, как положено.

Полковник, сжимая в руках грамоту, подписанную председателем КГБ Андроповым, возмутился:

— Да вы что! Надумали устроить пьянку, грубо нарушить чекистскую дисциплину? Даже не пытайтесь! Я в этом участвовать не стану.

Когда выходили из зала, Глазов поинтересовался у Куприянова:

— Когда начнешь принимать дела?

— Уже! — ответил довольным тоном новый начальник 18-го отдела. — Даже знаю, куда ты сейчас идешь и какая славная командировочка тебе вновь предстоит. Повадился ты в Грецию. Смотри, товарищи будут завидовать.

А Сергей Глазов и в самом деле направлялся в главное управление кадров за загранпаспортом. Ему предстояло опять лететь в Афины. Вообще-то он служил в другом — 5-м отделе, и Куприянову не следовало знать о полученном им задании. Но в Ясеневе поговаривали, что растущего подполковника поддерживает кто-то из сильных мира сего. Во всяком случае в управлении кадров, где и заслуженных полковников в упор не видели, молодого Куприянова с недавних пор привечали. Несмотря на историю с отцом! Поговаривали, что начальник разведки любил подчиненных с темными пятнами в анкете — они преданнее служат, понимая, что висят на волоске.

В Афинах было жарко и солнечно — приятная перемена для уставшего от пасмурного неба москвича. В аэропорту его встретил оперативный водитель из резидентуры внешней разведки. Хотел помочь с вещами, но Глазов прилетел налегке; это назад предстояло много всего захватить, чтобы порадовать ребят в отделе материальными достижениями загнивающего Запада. Но насчет этого, как обычно, позаботятся в резидентуре. Самому Глазову бегать по магазинам не придется.

Сергей Глазов оставил чемодан в выделенной ему пустой посольской квартире и пошел доложиться о прибытии. Лифт остановился на этаже, куда поднимались только те, кто работал за толстой стальной дверью с цифровым замком. Здесь располагалась резидентура внешней разведки. Дипломатам туда хода нет.

Дежурный открыл ему дверь и хмуро приветствовал москвича. Не потому, что они не ладили, а оттого, что занят был хлопотным, но необходимым делом — ликвидировал накопившийся за неделю бумажный хлам.

Старые газеты еще можно выбросить в мусорное ведро, а исписанные листы бумаги, что бы на них ни было начертано, пусть даже самые невинные мелочи, каждый оперативный работник складывает в коробку, которую прячет в своем личном сейфе. Раз в неделю всех офицеров обходит дежурный и спрашивает: можно забрать коробку?

Весь бумажный мусор сжигается под бдительным взором сотрудника линии КР — внешней контрразведки. А вообще-то в разведке ненужных бумаг не бывает. Каждая бумага учтена и является частью какого-то дела, в которое и должна быть возвращена… Или уничтожена бесследно.

Когда Сергей Глазов вошел к резиденту, тот автоматически перевернул документ, который читал, лицевой стороной вниз, чтобы не видно было, что там написано. В своем кругу этого можно было и не делать, но на старательных службистов не обижаются.

Резидент только что вернулся после малоприятного разговора с послом. По-свойски поделился с москвичом:

— Секретарь парткома и посол хотят моими руками убрать атташе по культуре, у которого служебный роман. Послу, понятное дело, завидно… Просят, чтобы я обратился в Центр и попросил немедленно отозвать любвеобильного атташе… А я им говорю: если дипломат спит с секретаршей посла, то я тут при чем? Считаете необходимым, так сами и убирайте по моральным соображениям.

Резидент для порядка поинтересовался у гостя:

— Сергей Игоревич, ты как — не устал после перелета? А то тебя просто загоняли. Летаешь к нам каждую неделю… Может, отдохнуть хочешь?

Глазов отказался. Резидент позвал своего заместителя по политической разведке, прикрыл дверь, и они вдвоем рассказали московскому гостю, как все началось.

Получив письмо Ларри Андерсона, они долго обсуждали, как быть. Первое предположение — подстава американской контрразведки. Второе — а вдруг это и в самом деле потенциально ценный агент? Тогда есть смысл откликнуться на предложение о встрече.

— Что мы выяснили? Ларри Андерсон разочарован службой, — пояснил резидент. — Остро нуждается в деньгах. Да и вообще хотел бы изменить свою жизнь… Достаточно для того, чтобы предложить свои услуги советской разведке, рассчитывая на нашу щедрость.

Открылась перспектива вербовочного подхода, и резидентура запросила мнение Центра. Разрешение на вербовочную беседу было дано. Проверили, не проходил ли Андерсон по учетам разведки.

Одного из молодых офицеров 5-го отдела послали в архив — копаться в старых делах. Занятие муторное. И,возможно, поручение проверить американца начинающему оперативнику представлялось нелепым — ну каким образом фамилия Андерсона могла попасть в досье? Начал смотреть и увидел, что Ларри Андерсон упоминается сразу в нескольких делах. Американец не лгал.

Он действительно одно время работал в центральном аппарате ЦРУ.

Решили срочно отправить в Афины вербовщика. Стандартная предосторожность. Если это подстава и провокация, если американец поднимет скандал и вызовет полицию, то вербовщика, конечно, задержат, но местная резидентура не пострадает.

Выбор пал на Сергея Глазова. Они с Андерсоном уже встречались. Со знакомым ему будет комфортнее при первом разговоре. А если все сложится, Глазов сможет регулярно прилетать в Афины — на официальные переговоры с компанией Оазисов и на неофициальные — со своим агентом Андерсоном.

Участие в вербовке — большая честь. Если американец даст согласие, то, сколько бы людей — в Москве и на месте — ни готовили эту операцию, лавры достанутся тому, кому американец скажет «да».

Но Глазова командировали в Грецию без зеленого дипломатического паспорта, гарантирующего неприкосновенность. Если его ждет ловушка и он окажется в тюрьме, вытащить его оттуда будет непростым делом. Это он понимал. Как и то, что арест поставит точку на его карьере в разведке.

Сергей Глазов заранее составил план беседы и положил его резиденту на стол. Тот, прочитав, одобрил. Выдал деньги на оперативные расходы. Как минимум понадобится оплатить счет в ресторане. И отдельно — в конверте — первый щедрый гонорар будущему агенту. Глазов должен был его вручить, убедившись в искренности Ларри Андерсона.

В разговоре будущего агента они именовали только оперативным псевдонимом. Подлинное имя агента называть не принято даже в защищенных от прослушивания помещениях. Когда, все обсудив, расходились, резидент документы со стола убрал в сейф, запер его и опечатал. Чужих в резидентуре нет, но такова производственная этика.

Поскольку речь шла о встрече с будущим агентом, приняли особые меры предосторожности. Все сотрудники резидентуры один за другим выехали в город, чтобы раздробить силы наружного наблюдения, следящего за посольством. Заместитель резидента сам вывез Глазова в город. Причем Глазов лежал на заднем сиденье, прикрытый плащом.

На тихой улице водитель притормозил. Глазов выскочил из машины, забежал за угол, где его подобрал другой оперативный работник и доставил на условленное место, куда пришел заметно волновавшийся Ларри Андерсон.

Сергей Глазов предложил для начала что-то заказать и подтолкнул в сторону американца пухлое меню. Андерсон хотел вытащить очки, полез было во внутренний карман, но почему-то удержался, поэтому, изучая меню, сильно щурился.

Как выяснилось из архивных дел, несколько лет назад он случайно разговаривал с советским оперативным работником и пожаловался на плохое зрение: может понадобиться очень дорогая операция… Глазову это было известно.

Он сочувственно поинтересовался:

— Как ваши глаза?

Поделился опытом:

— У меня другу недавно сделали операцию на глазах. В Москве. Очень удачно. Обходится без очков. А носил с детства. Теперь все видит.

Доверительно заметил:

— Если есть нужда, можем организовать операцию у нас в лучшей клинике… Или здесь поможем… В нашем с вами возрасте надо заботиться о здоровье.

После встречи Глазов вернулся в посольство. Доложил, что обо всем договорился с американцем… Вместе с резидентом они обсудили, как прошла беседа.

В подобной ситуации логично ожидать подставы со стороны контрразведки. Решающее значение имеют профессиональный опыт и интуиция резидента, который должен почувствовать, не играют ли с ним. Вот почему резидент подробно выспрашивал у Глазова все детали: как шел разговор, что именно и каким тоном говорил американец, как отвечал на заранее подготовленные вопросы, чем сам интересовался, какое выражение было у него на лице.

Как будто бы сомнения отпали. Вербовка удалась. По этому случаю в резидентуре устроили маленький праздник, отметив успех московской водкой, армянским коньяком и виски. Не стоит думать, что собравшиеся в недоступном для других, за тремя замками посольском помещении разведчики так уж сильно отличаются от обычных людей. В Центр, как положено, ушла шифротелеграмма с докладом об успешной вербовке.

Но Сергей Глазов, нарушив правила, рассказал резиденту не все, что услышал от американца. Ларри Андерсон, желая доказать свою ценность, поделился с ним информацией, которая точно стоила тех денег, которые ему заплатила советская разведка.

Глазов с изумлением услышал, что между видными чиновниками империи Оазисов и какими-то очень влиятельными людьми в Москве уже налажены неформальные связи. На танкерах Оазиса тайно перевозится не только нефть, но и нелегальные грузы.

Ларри Андерсон не все знал, но предполагал, что речь идет о контрабанде наркотиков. Он предупредил Глазова:

— Танкерный флот Аристотеля Оазиса перешел по наследству дочери. Думали, что Кристина станет номинальным владельцем. А управлять бизнесом смогут другие. Но Кристина неожиданно изъявила желание сама руководить всеми делами. В руководстве компании переполох. Очень многим ее решение сильно не нравится… Одно могу предсказать точно: такие нелегальные операции она не одобрит. Как только все узнает, почти наверняка потребует прикрыть этот бизнес. И лишит кого-то очень больших денег. Тем самым поставит свою жизнь под угрозу. Не хотелось бы даже произносить такие слова, но ее наверняка убьют.

Все эти сведения подполковник Глазов должен был сообщить кому-то из высших руководителей внешней разведки. И только лично, не доверяя эту взрывоопасную информацию бумаге, которую могут увидеть как раз те, от кого эти данные и должны быть скрыты. Если Ларри Андерсон ничего не придумал, речь шла о предательстве.

Кристина. Искусство шантажа

Те, у кого есть домашнее животное, знают: когда кричишь на кошку, она начинает к тебе ластиться, ложится на спину, просит, чтобы ее погладили. Это естественно и для человека — на гнев ответить потребностью в любви.

Жизнь лучше, если избегать ссор, скандалов и выяснения отношений. Если от природы наделен легким нравом и чувством юмора, это избавляет от многих проблем. Однако же земная жизнь протекает не в райских кущах. Без конфликтов не обойтись. И неправильно всеми силами их избегать, то есть уклоняться от откровенного выяснения отношений.

Но первый муж Кристины Оазис так не думал. Отношения Кристины и Джозефа полностью переменились. Когда у них начался роман, она была готова покончить с собой из— за того, что он не хотел на ней жениться. А теперь, напротив, он смертельно боялся потерять Кристину. Она много моложе, рано или поздно придет к выводу, что он староват для нее…

После одного из споров он принял демонстративно большую дозу снотворного. Он не собирался себе вредить. Постарался сделать так, чтобы Кристина это немедленно обнаружила, всполошилась, вызвала «скорую». Ему промыли желудок. Лежа в постели, он обвинил Кристину в своих страданиях. Твердил, что это она во всем виновата.

И Кристина подумала, что она действительно заставила его страдать. Поразительно, что такая умная женщина, как Кристина, принимала слова мужа за чистую монету. Боялась, что он действительно покончит с собой. И Джозеф охотно ее шантажировал. Как и всякий мужчина, он боялся признаться в своих страхах и зависимостях. Болезненно реагировал на любое проявление самостоятельности Кристины. Обреченно говорил о подстерегающей его смерти.

Однажды они поехали вечером поужинать. Остановились на перекрестке, и Кристина засмотрелась на детей, игравших во дворе. Муж вдруг повернулся к ней и произнес трагическим голосом:

— Если у меня случится сердечный приступ прямо сейчас, ты же не знаешь, что предпринять, верно? А я вот возьму и уйду в мир иной прямо у тебя на глазах, — повторил он, и они поехали дальше.

Больше Джозеф ничего не сказал. Кристина молчала. Он умел заставить ее чувствовать себя виноватой. Как Атлант — титан из древнегреческой мифологии, который держал весь мир на своих плечах, она пыталась спасти своего мужа. Она чувствовала, что обязана заботиться о нем. И очень старалась. Друзья Джозефа говорили Кристине:

— Знаешь, благодаря тебе он выглядит совершенно счастливым.

Она боялась оставить его одного, даже когда хотела проведать мать и отца. Когда Кристина уходила по делам, Джозеф со скорбным лицом обреченно говорил:

— Ты же знаешь, что моя жизнь в твоих руках.

А вдруг ему что-то понадобится в тот момент, когда Кристина уйдет? Вдруг он почувствует себя одиноким. Кто же позаботится о нем?

Чем дальше, тем меньше все это нравилось Кристине.

Часть восьмая

Второй брак

Бурный роман с Джозефом Болкером остался в прошлом. Кристине с самого начала бросилось в глаза, как мгновенно меняется настроение ее мужа. Но она относила это на счет его художественного темперамента. Она не была готова к тому, что Джозефа, оказывается, одолевают приступы депрессии и что он попеременно принимает антидепрессанты и сильнодействующие снотворные препараты. В результате он то пребывал в сонном состоянии, то приходил в неестественное возбуждение.

Однажды Кристина спросила его сестру, почему он всегда бьет тревогу по самому ничтожному поводу. Та засмеялась и сказала, что это у него с детства. Если ему не с той стороны подносили бутылочку с молоком или пеленка была мокрой, он не мог потерпеть и минуты. Сразу начинал кричать. Став постарше, тоже начинал плакать по каждому поводу, если что-то делалось не так, как он хотел.

Сестра призналась, что Джозеф — самый требовательный ребенок, которого она когда-либо видела. Юный тиран вырос во взрослого человека, который продолжал требовать все, что ему хотелось. Он по-прежнему считал, что вселенная вращается вокруг него, хотя ему уже было немало лет. Отношения Кристины и Джозефа быстро ухудшались. Они перестали спать вместе. Брак продержался всего девять месяцев.

С Александром Андреадисом, чей отец был судовладельцем и банкиром, Кристина познакомилась на вечеринке, и они друг другу сразу понравились. Александр однажды утром заявил:

— Раз мы так много времени проводим вместе, может быть, нам пора съехаться? Я и так практически живу у тебя. Давай— ка зарегистрируем наши отношения. Почти все мои вещи у тебя, так что переезд будет нетрудным.

Кристине Оазис было приятно формальное предложение руки и сердца. Но она несколько сомневалась относительно поспешного брака. И подруга Марина советовала ей повременить с новым замужеством:

— Один раз ты уже обожглась, не повторяй ошибки.

Кристине самой не хотелось торопиться. Она вежливо ответила Александру, что еще не готова к такой большой перемене. Он ей нравится, но пока им следует оставить все как есть, не связывая себя обязательствами. Что мешает им просто вместе наслаждаться жизнью?

Видя, что она не принимает его предложения, Александр чувствовал себя оскорбленным и обиженным. Он не ожидал отказа. Он стал давить на Кристину, желая доказать, что добьется своего любой ценой.

— Я думаю не только о себе, — горячо повторял он. — Когда двое любят друг друга, естественно быть вместе, посвятить себя любимому человеку. Неужели ты не хочешь посвятить свою жизнь мне? Если ты не законченная эгоистка, не отталкивай меня!

Он умел быть очаровательным и нежно нашептывал ей на ушко:

— Разве ты не любишь меня? Неужели ты не хочешь, чтобы я постоянно был рядом? И прежде всего в твоей постели…

Он так упорно и методично сокрушал ее сопротивление, что Кристина поняла: если она не пойдет ему навстречу, их отношения разрушатся.

Однажды Александр бросил в сердцах:

— Если ты не готова соединить наши жизни, может быть, нам надо начать встречаться с другими людьми?

Он не угрожал совсем разорвать их отношения. Но тон его был понятен и без слов. Кристина боялась его потерять. Страх остаться одной глубоко сидел в ее сердце… Она сказала себе, что, вероятно, неправа, отказывая ему в желании переехать к ней. Хотя дурные предчувствия ее не покидали.

Через пару месяцев она сдалась, и он торжественно перебрался к ней. Она вышла за него вскоре после смерти отца. На какой-то период, добившись своего, Александр успокоился. Она тоже расслабилась, увидев, что он счастлив, доволен и нежен с ней.

Потом Кристина поняла, что совершила ошибку. Ей стало ясно, что единственный способ заставить его быть нежным — это принимать все его требования. В отношениях с женщинами Александр признавал только безоговорочную капитуляцию.

Кремль. Кабинет Генерального секретаря

Брежнев лежал на диване в комнате отдыха. Он был заторможен и, как выражаются врачи, неадекватен. Бормотал, как будто во сне, и порывался встать. Вокруг него суетились врачи и медсестры. А в самом кабинете председатель президиума Верховного Совета Подгорный рассказывал академику Чазову, что случилось:

— Обсуждали секретное постановление ЦК и Совета министров о повышении цен на сахар, хлеб и хлебобулочные изделия. Брежнев держал речь, и вдруг с ним что-то произошло.

Глава правительства Косыгин добавил:

— Он утратил нить беседы, язык начал заплетаться. Рука, которой он подпирал голову, стала падать. Мы его еле успели подхватить.

Чазов прошел в комнату отдыха, где Леониду Ильичу делали укол. Отвел в сторону одного из коллег:

— Вы его видите в первый раз, но вы в городе самый опытный невролог. Ваш диагноз?

— Я бы сказал, что это извращенная реакция усталого человека со слабой нервной системой на снотворные средства. Он принимает снотворное?

Чазов подозвал лечащего врача. Тот подтвердил:

— Конечно, особенно когда возникают проблемы. Он не может заснуть, начинает злиться, принимает снотворное, успокаивается и засыпает. Просыпается как ни в чем не бывало. Наверное, сегодня ночью он принял большую дозу снотворного, чем обычно.

Невролог поинтересовался:

— А что именно он принимает?

Лечащий врач уточнил:

— Все, что у нас есть. Седуксен, эуноктин, ативан… Он приучился глотать эти таблетки и днем, когда хочет вздремнуть. Втайне от врача.

Невролог неодобрительно покачал головой:

— Сильнодействующие препараты вызывают депрессию и вялость.

Лечащий врач согласился:

— Поначалу нам легко удавалось возвращать ему работоспособность. Но с годами развивается атеросклероз сосудов головного мозга.

— Без привычных препаратов он не может, — покачал головой Чазов. — Дело не только в том, что он боится бессонницы и хочет высыпаться. Ему нужно как-то снимать напряжение, которое он не выдерживает.

Подгорный подошел и озабочено сказал врачам:

— Надо бы его в больницу. Не случилось бы чего-нибудь страшного.

До спецбольницы на улице Грановского кавалькада машин со спецсигналами домчалась за несколько минут. Офицеры девятого управления КГБ заняли посты на всех этажах. Палата для генерального секретаря была уже готова.

Когда врачи разошлись, оставив пациента номер один отдыхать, Брежнев, лежа в постели, нажал кнопку вызова. Вошел дежурный охранник. Леонид Ильич, уже засыпая, распорядился:

— Если кто-то придет меня будить, приказываю применить табельное оружие.

Кровь на рубашке

Кристине Оазис обязательно надо было с кем-то поговорить. Но с кем? Кому признаться, что подозреваешь собственного мужа в тяжком преступлении?

Подруге?

Нет такой близкой подруги, которой можно довериться.

Поговорить с матерью?

Ну нет, вот уж с кем можно откровенничать в последнюю очередь.

Кристина Оазис даже думала — и всерьез, — не позвонить ли ей в полицию. Ведь этот кошмар необходимо остановить… Но она не могла найти в себе силы донести на мужа. Вдруг это все-таки не он? Наверное, в тысячный раз задавала она себе этот вопрос и всякий раз понимала, что питать иллюзии — глупо. Как бы ни было ей жалко мужа, которого упекут в тюрьму, ей надо позаботиться о себе…

Александр почему-то даже не решился вызвать лифт. Чтобы не шуметь? Потоптался внизу, у будки задремавшего консьержа, и пошел вверх пешком. Только что он воображал себя суперменом, которому все нипочем, а теперь клял себя последними словами за то, что не сумел сдержаться. Разве можно так рисковать ради минутного удовольствия?

Он опять увлекся, потерял осторожность и сделал то, что может разрушить его жизнь, до этого момента вполне благополучную и удачную. Карьера, семья, большие деньги — все складывалось прекрасно. Но иногда он совершенно терял контроль над собой.

Подозрение зародилось у Кристины в ту ночь, когда Александр впервые заявился домой под утро. Ничего подобного не случалось за предыдущие месяцы совместной жизни. Если он немного задерживался, то звонил, предупреждал, и она точно знала, где он. На сей раз он ничего не сказал, а явился в четыре утра. Она проснулась от того, что он, раздеваясь в темноте и чертыхаясь, уронил стул и сам чуть не растянулся на полу.

Он лег спать отдельно. И тогда Кристина подумала о том, о чем всегда думают жены, когда мужья возвращаются слишком поздно и смущенно отводят глаза. Утром Кристина позвонила своей лучшей подружке Марине. Рассудительная Марина советовала не спешить с выводами:

— Вдруг у него что-то такое случилось, о чем и жене не скажешь?

Стирка, самая обыкновенная стирка, которой ей пришлось заняться в пятницу вечером, и вечерний выпуск новостей открыли ей страшную истину. Утром она со скандалом уволила служанку. И до вечера нанять новую не удалось. А грязное белье скапливалось, наверное, целую неделю. Пришлось Кристине самой разбирать этот склад и включить стиральную машину. Мужнины рубашки, помнила она, надо стирать отдельно. Одна из рубашек оказалась вся в пятнах. Кристина неодобрительно подумала, какой же он неаккуратный! Пятна были бурого цвета, и она не могла понять, чем он умудрился так испачкаться. Выбросить рубашку? Или отчистить?

На полке лежали пятновыводители. Различные средства предлагали очистить одежду от жира или крови… Крови? Боже мой, подумала Кристина, неужели это кровь? Когда же он поранился? Где? Каким образом? И ничего не сказал?

Александр всегда был немного скрытным. Ее подруг это смутило, когда она их знакомила. Но Кристина с гордостью отвечала, что он из тех мужчин, которые больше делают, чем говорят. Заправив белье в машину, Кристина включила телевизор. Городские новости уже заканчивались, передавали уголовную хронику. Вчера вновь дал о себе знать серийный убийца, который ночью расправился с четвертой за последние два месяца жертвой.

Он нападал на молодых женщин, насиловал их и душил, потом исчезал бесследно. Он не брал ни денег, ни вещей, поэтому полиция сделала вывод, что в городе появился один из тех маньяков, которых так трудно найти. Они убивают не потому, что им нужны деньги, а потому, что в их мозгу произошли какие-то необратимые изменения. Время от времени срабатывает невидимый механизм и, подчиняясь мгновенному импульсу, человек совершает убийство…

А затем телезрителям показали фоторобот возможного убийцы. Увидев его, Кристина вдруг с ужасом поняла, что сделанный полицейским художником рисунок очень напоминает ее мужа… И бурые пятна на рубашке, которую он надевал вчера, это пятна крови?

Неизвестный преступник задушил четырех женщин. Она сопоставила даты. Получалось, что именно в день каждого убийства он приходил далеко за полночь и всякий раз ложился отдельно от нее. Утром он был необыкновенно ласков и нежен, преувеличенно внимателен… Чувствовал свою вину?

Выходит, он — серийный убийца? Она вдруг вспомнила те странные черты его характера, на которые прежде не обращала внимания.

Ей стало страшно.

Однажды Кристина вернулась домой с распухшей от усталости головой. Александр уже был дома и чудесно ее встретил. Он отпустил прислугу. Сам приготовил ужин, зажег свечи. Кристина была буквально на седьмом небе от счастья. А он — сама нежность. После ужина он перебрался на диван и усадил Кристину рядом. Ясно было, что за этим последует. Но у Кристины раскалывалась голова. Она думала только о том, что мечтает уснуть. Она абсолютно не годилась для любовных утех. Попыталась все это ласково ему объяснить.

Но он не понял. Не сказал ни слова. Сжал челюсти, посмотрел на нее мрачным взором и ушел. Закрылся и включил телевизор. Из его комнаты буквально веяло холодом. Кристина не могла это вынести. Она была готова на все, лишь бы избежать конфликта. Ведь он был таким нежным и романтичным. Она почувствовала себя виноватой и пошла к нему мириться.

Александр сидел в своем кресле. Очень прямо. Даже не повернул голову в ее сторону. Разговаривать не захотел. Лицо его было бледным и злым. Испуганная Кристина поняла, что так его оставлять нельзя.

Она побежала в гардеробную комнату, надела самую соблазнительную ночную рубашку, надушилась, распустила волосы и вернулась. Обняв, сказала, что была не права. Он сразу стал нежным и страстным. Все закончилось постелью. У Кристины по-прежнему болела голова, радости она не испытала, но благоразумно скрыла свое огорчение.

Довольный, он шепнул ей:

— Хорошо, что ты пришла, а то я просто готов был тебя задушить.

Теперь она вспоминала его слова с содроганием. А тогда подумала, что он так шутит. Он привык получать все, что пожелает. Когда ему в чем-то отказывали, терял голову. Просто не воспринимал отказа. Он очень напоминал ей отца. Возможно, поэтому она его и выбрала. Но теперь Кристина его боялась.

Зачем он душил женщин?

Кристина объясняла это себе так: он очень неравнодушен к слабому полу. Недаром Марина предупреждала: смотри за ним в оба, а то уведут! Выходит, натолкнувшись на отказ, импульсивный и упрямый, он прибегал к насилию?

Александр поднялся на седьмой этаж, где располагались апартаменты Кристины Оазис, и перевел дух. Он почувствовал себя спокойнее: до сих пор ему все сходило с рук, и теперь обойдется. Главное — скорчить невинную физиономию и все отрицать. Кристина в него влюблена по уши.

Он нашарил в кармане ключи и открыл дверь. Думая, что жена давно спит, он не собирался включать свет. Но Кристина вышла в коридор. Она была настроена очень решительно.

Прежде чем он открыл рот, она твердо сказала:

— Я все о тебе знаю.

Он снял пиджак и обреченно опустился на стул:

— Прости меня.

— Простить тебя? — изумленно переспросила Кристина. — Я-то здесь при чем? Тебя же будут судить. Ты хотя бы понимаешь, какой это позор для меня?

— Судить? — ошеломленно повторил он. — За что судить?

Увидев, что он не намерен признаваться, Кристина выложила все: как она обнаружила пятна крови на его рубашке, как узнала о маньяке-душителе. И дни убийств точно совпали с теми днями, когда он приходил домой поздно ночью…

Когда Кристина договорила, он вскочил со стула и схватил ее за плечи:

— Так ты считаешь меня убийцей? Ты с ума сошла! Как это могло прийти тебе в голову?!

И вдруг Александр дико захохотал.

— Я провел все эти ночи у твоей лучшей подруги Марины, — злорадно выпалил он. — Мне не надо убивать женщин. Они мне ни в чем не отказывают…

Через минуту она выставила его за дверь.

Пока Кристина подозревала, что ее любимый мужчина — маньяк-убийца, она еще колебалась, не зная, как быть. Расстаться с ним побыстрее? Или попытаться ему помочь, спасти его? Когда же она выяснила, что он ей просто изменяет, выгнала его из дома.

Преступление Кристина Оазис еще способна была простить, измену — никогда.

Улица Грановского. Спецбольница

Академик Чазов набрался духу и откровенно поговорил с Брежневым один на один. Он пытался напугать своего главного пациента.

— Леонид Ильич, вы просто обязаны всерьез заняться вашим здоровьем. Ведь о ваших недугах могут узнать и широкие массы, и недоброжелатели.

Брежнев выслушал его внимательно, но не поверил:

— Ты все преувеличиваешь. Товарищи ко мне относятся хорошо. Я уверен, что никто из них и в мыслях не держит выступить против меня. Я им нужен. Косыгин, хотя и себе на уме, но большой поддержкой в политбюро не пользуется. Подгорный — мой друг, мы с ним откровенны, и я уверен в его добром отношении ко мне. Что касается режима, то я постараюсь его соблюдать. Если надо, каждый день буду плавать в бассейне. В отношении успокаивающих средств, ты подумай с профессорами, что надо сделать, чтобы у меня не появлялась бессонница…

— Хотя бы в эти дни, — попросил своего главного пациента академик Чазов, — думайте только о себе. Отложите все встречи, от которых можно отказаться. У вас столько помощников, пусть поработают.

— Хорошо, — согласился Брежнев, — эти дни делами не занимаюсь. Видишь, Евгений, как я к тебе прислушиваюсь!

Академик Чазов вышел из палаты. На столике лежала только что снятая кардиограмма. Он стал ее изучать. Появился начальник брежневской охраны:

— Приехал Подгорный. Хочет видеть Леонида Ильича. Но Леонид Ильич его не приглашал.

— Пускать нельзя, — твердо сказал Чазов. — Зачем показывать Леонида Ильича лежащим на больничной койке?

Начальник охраны развел руками:

— Я не вправе не пустить члена политбюро.

Евгений Иванович сам вышел навстречу Подгорному:

— Я против посещения пациента — это может пойти ему во вред.

— Ты что, председателя президиума Верховного Совета СССР не знаешь? — в своей напористой манере сказал Подгорный и пригрозил Чазову: — Незаменимых людей в нашей стране нет.

Евгений Иванович держался твердо:

— Интересы пациента для врача важнее всего.

Он закрыл за собой дверь. И не собирался ее открывать.

— Николай Викторович, я должен делать все во благо пациента, для его выздоровления. Сейчас ему нужен покой. Ни я, ни вы не знаем, как он воспримет ваш визит. Он может ему повредить. Если политбюро интересуется состоянием здоровья Брежнева, я готов предоставить соответствующее заключение консилиума профессоров.

Недовольный Подгорный развернулся и ушел. Внизу он столкнулся с Андроповым. Пожаловался председателю КГБ:

— Представляешь, до чего дожили? Меня, главу государства, не пустили к Леониду Ильичу! Врачи, видишь ли, считают, что он нуждается в отдыхе. А государственные дела подождут.

Он вышел из здания, хлопнув дверью.

Андропов замер в нерешительности.

Москва. Кремль

В Кремле принимали американскую делегацию. Посмотрев снизу вверх на американского посла в Москве Артура Хартмана, отличавшегося высоким ростом, министр Громыко весело заметил:

— Ваш посол у нас в Москве все растет и растет. А вы жалуетесь, у нас тут трудная жизнь.

Американец, указав на столь же высокого советского посла, Анатолия Федоровича Добрынина, заметил:

— Если говорить о послах, то между двумя странами достигнут паритет.

Перед началом переговоров в Москве американский посол заинтересовался большой малахитовой шкатулкой, стоявшей на столе. Он дотронулся до крышки, и раздался громкий звонок. От неожиданности американец вздрогнул.

Председатель президиума Верховного Совета Подгорный, вообще-то не отличавшийся пристрастием к юмору, вдруг широко улыбнулся и пошутил:

— Ну, вот и нет Вашингтона!

Советский посол в Америке Добрынин подхватил шутку:

— Скорее позвоните в Белый дом и скажите, что это случайность!..

В этот момент к столу подошел министр иностранных дел.

— Когда шутите — предупреждайте, — сказал Громыко.

Американский посол Артур Хартман вполголоса поинтересовался у Добрынина:

— А что это такое на самом деле?

— Председательский звонок.

Хартман воспользовался случаем:

— Кстати говоря, хотел спросить, как здоровье генерального секретаря Брежнева?

Кремль. Столовая членов политбюро

После переговоров с американцами Подгорный за обедом в узком кругу, глядя на Громыко, сочувственно произнес:

— Трудная у вас, дипломатов, работа. Я бы сроду не смог стать дипломатом.

Секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов уверенно сказал:

— Смог бы, если бы партия приказала.

Подгорный отмахнулся:

— Нет, не смог бы, у меня нет данных для такой работы.

Суслов не отступал:

— А вот Епишев был у тебя секретарем обкома, а поехал послом в Югославию.

Подгорный искренне удивился:

— Скажешь тоже, Епишев. Так то ж культурный человек.

Кто-то включил телевизор. Шла программа новостей.

Показывали комсомольский слет. Молодой оратор говорил с пафосом:

— Под руководством выдающегося деятеля мирового коммунистического и рабочего движения, верного ленинца, генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева…

Подгорный отодвинул от себя тарелку:

— Леня, как ты можешь терпеть такие славословия в свой адрес? Почему ты не прекратишь это восхваление? Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Я готов за тебя подставить грудь под пули, но я не могу видеть, как ты поощряешь возвеличивание себя.

Брежнев недовольно возразил ему:

— Ничего предосудительного тут не прозвучало. Товарищи хотят и могут высказывать свое мнение, свою оценку деятельности любого из нас. Что ты, Николай Викторович, всегда чем-то недоволен?

МИД. Кабинет Громыко

Министр сказал послу в Греции:

— Поезжайте к Николаю Викторовичу. Покажите ему документы относительно сотрудничества с компанией Оазисов. Разъясните, в чем польза для нашей страны. Так, чтобы у товарища Подгорного не осталось сомнений и вопросов.

Посол, улыбаясь, заметил:

— Бросается в глаза, что Николаю Викторовичу нравится, когда его именуют президентом. Он наслаждается, когда на официальных приемах он — хозяин, к нему обращаются с тостами и приветствиями иностранные президенты. А Леониду Ильичу, кажется, это не очень по душе.

Министр пояснил:

— С главами западных государств, президентами или премьерами, по протоколу встречается председатель президиума Верховного Совета Подгорный. Но это в корне неверно. В нашей стране политику определяет партия, генеральный секретарь. И мы должны сделать все, чтобы помочь Леониду Ильичу.

Президиум Верховного Совета СССР

Подгорный появился в приемной со злым лицом. Его помощники пили кофе, и это вызвало откровенное раздражение:

— Глава государства давно позавтракал и уже работает, а вы еще прохлаждаетесь и бражничаете!

Плохое настроение председателя президиума объяснялось просто. Николай Викторович пожаловался:

— Ночью в голову ужалила оса.

Он с обидой показал на свою лысину.

— Вызвал своих чекистов и говорю: какая вы к черту охрана, если допускаете, чтобы оса ужалила главу советского государства!

Он зашел к себе, хлопнув дверью.

Советский посол в Греции приехал к Подгорному с документами. Дежурный секретарь попросил подождать:

— Николай Викторович очень занят.

Прошло полчаса. Посол отвел в сторону знакомого охранника:

— Чем таким срочным занят председатель президиума Верховного Совета? В стране что-то случилось?

Тот, понизив голос, признался:

— В домино дуется.

При чтении принесенных послом документов Подгорный устало шевелил губами, раздражался и постоянно отвлекался.

— Ничего не вижу в этих очках! Ничего путного сделать не могут…

Вызвал секретаря:

— А других очков нету?

Спросил посла:

— Ты что куришь? У тебя какие сигареты?

— Не курю, Николай Викторович.

— Куда-то делись мои сигареты, — пожаловался Подгорный. — Помощники бестолковые! Порядок на столе наводят. Потом ничего не найдешь…

Нажал кнопку вызова охранника. Когда тот вошел, потребовал:

— Пусть воды принесут! В горле пересохло… И спичек!

Охранник кивнул и хотел выйти.

— Не уходи! Будь под рукой! Вдруг еще что-то понадобится. Видишь, я работаю.

Дочитав, прямо при после Подгорный набрал номер Брежнева:

— Мне не нравится. По-моему, мы идем компании Оазисов на неоправданные уступки. А зачем нам вообще вести дела с крупным капиталом, который эксплуатирует трудовой народ?..

Брежнев, видимо, возразил.

Подгорный пожал плечами:

— Это мое мнение. А ты ведь все равно сделаешь по— своему, я же знаю. Давай на политбюро обсудим… Ну, будь здоров, Леня.

Дача Громыко

Вечером во время ужина Андрей Андреевич делился своими переживаниями.

— Как ты с этим Подгорным намучился, — сокрушалась Лидия Дмитриевна. — Он — напористый, самоуверенный и, по-моему, недалекий человек.

— Он даже к Брежневу относится покровительственно, демонстративно держится с ним на равных. А возможно, видит себя на первых ролях.

— Почему он себе это позволяет?

— Он опирается на Украину, — объяснил Громыко, — где еще недавно работал первым секретарем, на влиятельное украинское руководство и на выходцев с Украины, которых немало в Москве на ключевых постах.

— Неужели Леонид Ильич так и будет его терпеть? — покачала головой Лидия Дмитриевна.

Кремль. Свердловский зал

Когда начался пленум ЦК, члены политбюро, как обычно, расселись в президиуме. Место было закреплено за каждым. Председательское кресло занял Михаил Андреевич Суслов. Рядом по-хозяйски расположился Николай Викторович Подгорный. Слева от него скромно устроился Брежнев.

Суслов объявил:

— Слово предоставляется первому секретарю Донецкого обкома Качуре Борису Васильевичу.

— Новый парень, — вполголоса сказал Подгорный. — Уже после меня выдвинули.

Николай Викторович откровенно скучал. Позевывал. Что-то рисовал красным карандашом на большом листе бумаги. Вдруг удивленно поднял голову, услышав неожиданные слова выступающего.

— Предлагаю совместить посты генерального секретаря и председателя президиума Верховного Совета, — сказал донецкий секретарь.

Подгорный не верил своим ушам. Спросил сидевшего рядом Брежнева:

— Леня, это что такое? Мы же на политбюро это не обсуждали.

Леонид Ильич как ни в чем не бывало ответил:

— Сам не пойму, но, видно, народ так хочет.

Николай Викторович пытался что-то сказать, но председательствовавший на пленуме Суслов не дал ему слова:

— Ты посиди, подожди.

На трибуне появился следующий оратор, тоже с Украины… Один за другим члены ЦК, зачитывая заранее приготовленные речи, поддерживали идею объединить посты главы партии и государства.

Один из них прямо предложил:

— И одновременно освободить товарища Подгорного Николая Викторовича с поста председателя президиума Верховного Совета.

Зал аплодировал. Подгорный по привычке хлопал вместе со всеми. На него жалко было смотреть. Суслов зачитал подготовленный заранее проект постановления:

— Первое. В связи с предложениями членов ЦК КПСС считать целесообразным, чтобы генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Брежнев Леонид Ильич одновременно занимал пост председателя президиума Верховного Совета СССР.

Зал зааплодировал.

— В связи с этим освободить председателя президиума Верховного Совета СССР товарища Подгорного Николая Викторовича от занимаемой должности и от обязанностей члена политбюро ЦК КПСС.

Зал вновь зааплодировал. Подгорный, который не мог прийти в себя, собрал свои бумаги и поднялся. Но Суслов его остановил:

— Посиди пока еще здесь.

Михаил Андреевич осведомился у зала:

— Какие будут предложения? Голосовать в целом?

Дисциплинированные голоса в зале подтвердили:

— Голосовать в целом.

— Кто за — прошу поднять руку, — сказал Суслов. — Прошу опустить. Кто против? Нет таких. Кто воздержался? Нет.

Михаил Андреевич объявил:

— Решение принято единогласно.

Зал не только стал восторженно аплодировать, но и встал. Подгорный растерянно повернулся к Суслову. Тот показал ему рукой вниз:

— Теперь садись в зал со всеми.

Николай Викторович покорно спустился. Только одно место во втором ряду оставалось свободным. Отдел организационно-партийной работы ЦК всю процедуру продумал заранее.

После заседания Громыко крепко пожал Брежневу руку:

— Поздравляю, Леонид Ильич.

Завидово. Военно-охотничье хозяйство министерства обороны

Советника президента Соединенных Штатов по национальной безопасности Генри Киссинджера сразу из аэропорта повезли в Завидово, на сто первый километр Ленинградского шоссе.

Брежнев предложил американцу поохотиться на кабанов. Киссинджер стрелять не стал. Леонид Ильич одного кабана свалил, а другого ранил. Егерь отправился за ним в погоню. Остались втроем — Брежнев, Киссинджер и Добрынин, который достал из сумки заготовленные припасы: батон белого, полбуханки черного, колбасу, сыр, огурцы, помидоры и бутылку «Столичной».

Брежнев сказал Киссинджеру:

— Ну что, Генри, приступим? И не сиди без дела — бери нож и режь колбасу.

Добрынин перевел, и Киссинджер взялся за нож.

Леонид Ильич разлил водку и завел разговор на важнейшую тему:

— Почему вы хотите помешать нашим нефтяникам выйти на мировой рынок? Америка должна быть заинтересована в том, чтобы нефти было больше, ведь цена понизится, а для вас это важно… Но вы вводите санкции и не позволяете нам покупать современное оборудование для нефтедобычи. И мешаете нашему сотрудничеству с компанией Оазисов. Объясни вашу позицию, Генри.

МИД. Кабинет Громыко

Анатолий Федорович Добрынин на следующий день докладывал Громыко о переговорах с Киссинджером:

— Леонид Ильич очень солидно и взвешенно высказался по нефтяным делам. А потом…

Добрынин заулыбался.

— Заботливо припасенную бутылочку охлажденной «Столичной» мы распили. Ну, на троих мужиков немного. Леонид Ильич сказал Киссинджеру, что хотел бы установить с американским президентом личные, доверительные отношения. Этому, сказал Брежнев, его учил один из представителей старой гвардии большевиков.

Громыко спросил Добрынина:

— Леонид Ильич пояснил, кого он имел в виду?

— Нет.

Громыко, довольный, заметил:

— Это ему Молотов советовал. Я помню.

— А дальше генеральный, — не без смущения продолжал Добрынин, — вроде бы захмелел. Леонид Ильич говорил, как трудно ему в вопросах установления хороших отношений с Соединенными Штатами убеждать коллег по руководству. Он стал жаловаться, как ему трудно, потому что приходится выслушивать «всякие глупости» членов политбюро и учитывать их мнение. Он даже сказал, что некоторые из них подкапываются под него и ему приходится быть начеку.

Добрынин помялся:

— Разумеется, в записи беседы я эти слова не указал.

— Правильно, — кивнул Громыко.

Добрынин спросил министра:

— А что, это действительно так?

Андрей Андреевич ответил осторожно:

— На политбюро случаются споры. Вы сами были тому свидетелем. У каждого ведомства свои интересы… Но насчет того, что кто-то подкапывается под Леонида Ильича… Скажу так. Те, кто сомневался в его праве руководить партией и государством, давно не в политбюро.

— Я удивился, что он так быстро захмелел и стал так откровенно говорить…

Громыко снисходительно посмотрел на посла:

— Сколько я знаю Леонида Ильича, ни разу не видел его хмельным.

Добрынин недоуменно развел руками:

— Так что же это было?

Громыко пояснил:

— То, что вы наблюдали, — метод. Переговорная тактика. Леонид Ильич хотел, чтобы его монолог был воспринят как проявление искренности и желание объяснить ситуацию в Кремле. И это одновременно своего рода игра: я-то обеими руками «за», но не я один решаю… На самом деле он хотел объяснить американцам, если они всерьез хотят договариваться, им придется учитывать его мнение, идти ему навстречу и соглашаться на уступки…

Громыко подошел к окну. На другой стороне улицы висели портреты членов политбюро. Рабочие в спецодежде снимали большой портрет Подгорного, отправленного на пенсию.

— Леонид Ильич — сторонник разрядки, переговоров и ограничения вооружений, — заключил министр иностранных дел. — Готов к разумному компромиссу. Но от своей позиции не отступает. И, сколько я помню, всегда добивается своего.

Кремль. Кабинет Брежнева

В кабинет Брежнева вошел помощник по международным делам Андрей Михайлович Александров-Агентов, невысокий, худой, в больших очках.

— Видные деятели американского бизнеса хотели бы встретиться с вами. Список солидный. В основном все, кто уже был у вас. Но есть и несколько новых имен. Серьезные люди. В том числе и Кристина Оазис.

Брежнев хмыкнул:

— Я уже принимал американских фирмачей. Хорошо поговорили. Уходя, оставили мне подарки. Ты мне скажи, Андрей, почему американцы — люди богатые, а дарят всегда дешевку!

— Эту встречу, — предложил Александров-Агентов, — чтобы не придавать ей парадного характера, можно было бы провести в Сочи.

— Хорошая мысль, — одобрил своего помощника Брежнев.

— Во встрече, разумеется, примет участие Громыко, — сказал Александров-Агентов. — Я сейчас переговорю с Андреем Андреевичем…

— Знаешь, — сказал Брежнев, — не надо отрывать Андрея от тех важных дел, которые вчера поручило ему политбюро. Переговоры в Сочи — моя личная дипломатия. Давай на сей раз не будем беспокоить министра.

Когда Александров-Агентов ушел, к Брежневу заглянул другой помощник — Южаков. Ему Леонид Ильич доверительно сказал:

— Мне звонил Чазов. Они провели в больнице консилиум. Суслов скоро умрет… Я думаю, на его место перевести Андропова из КГБ в ЦК. Ведь правда же, Юрка — эрудированный, творчески мыслящий человек?

Южаков заметил:

— Михаила Андреевича Суслова никто не сможет заменить.

Генеральный секретарь с ним не согласился:

— Замена ему есть. Лучше Юрия нет никого… Но наш разговор держи в тайне. Я с Юрием уже говорил, но никто другой не знает.

МИД. Комната для переговоров

Андрей Андреевич Громыко вел переговоры с греческой делегацией. Рядом с ним сидел его первый заместитель Логинов. Утомленный глава греческой делегации попросил:

— Можно ли сделать короткий перерыв?

— Конечно, — великодушно разрешил Громыко.

Андрей Андреевич пребывал в отличном расположении духа. Он спросил:

— Знаете ли вы, что такое обмен мнениями?

Все заинтригованно молчали. Министр шутил редко.

Громыко ответил сам:

— Это когда товарищ Логинов приходит ко мне со своим мнением, а уходит с моим.

Самолюбивый Логинов позволил себе возразить:

— Бывает же и наоборот, Андрей Андреевич.

— Но это редко! — снисходительно откликнулся министр.

МИД. Кабинет министра

Громыко вернулся в свой кабинет. Оставшись один, снял трубку аппарата спецкоммутатора, попросил телефонистку:

— Соедините меня с Андроповым.

Через минуту председатель КГБ ответил.

— Юрий, — сказал министр иностранных дел, — хотел с тобой посоветоваться. Не стало Михаила Андреевича. Большая потеря, потому что он играл важную роль в партии. Курировал все международные дела. А с учетом нынешней обстановки крайне важно немедленно заняться этими делами…

Громыко спросил председателя комитета госбезопасности:

— Как ты думаешь, не следует ли именно мне с моим опытом занять эту должность?

Андрей Андреевич рассчитывал на безоговорочную поддержку и совершил ошибку. Мембрана аппарата спецкоммутатора очень чувствительна. Громыко физически почувствовал напряжение на том конце провода. Слов поддержки он не услышал. После некоторой паузы председатель КГБ выдавил из себя:

— Андрей, это дело генерального секретаря.

Разговор получился для обоих неприятным, потому что это кресло Андропов уже считал своим, о чем Громыко вскоре узнает.

КГБ. Кабинет Андропова

Заместитель начальника второго главного управления комитета госбезопасности генерал Игнатенко сообщил Андропову:

— Арест Огородника прошел неудачно. При аресте он покончил с собой.

— Как это могло случиться? — расстроился председатель.

— Принял яд. Недоглядели.

Генерал Игнатенко добавил:

— Я назначил служебное расследование. Доложу о результатах. Предварительное мнение — никого не винить. Оперативная группа не имела возможности все продумать и предусмотреть. Мы же очень спешили с арестом, чтобы Огородник не успел жениться на дочери помощника генерального секретаря Константина Викторовича Южакова.

Андропов поморщился:

— Да, только еще не хватало, чтобы американский шпион стал зятем помощника генсека и получил доступ к высшим секретам.

Юрий Владимирович распорядился:

— Информируйте аппарат товарища Громыко, что сотрудник управления по планированию внешнеполитических мероприятий министерства иностранных дел Александр Дмитриевич Огородник тайно работал на американскую разведку. Пусть извлекут уроки. Потеря бдительности — это самое малое, что помогло предателю. Не выяснится ли что— то и похуже…

Игнатенко продолжал докладывать:

— Мы провели расследование относительно взаимоотношений Огородника с семьей Южакова. Его дочь развелась. И действительно собиралась выйти замуж за Огородника. Когда Огородник поехал на отдых в Грузию, в грузинский ЦК позвонили из аппарата ЦК КПСС. Звонил Константин Викторович Южаков.

— Это точно? — недоверчиво переспросил Андропов.

— Проверили, Юрий Владимирович! Южаков не сам набрал номер, а заказал разговор. Его соединили через спецкоммутатор Тбилиси, поэтому звонок по ВЧ-связи зафиксирован. Южаков просил грузинских товарищей оказать Огороднику особое внимание и обеспечить ему комфортный и беззаботный отдых. Заботился о благополучии будущего зятя.

Председатель КГБ снял телефонную трубку, набрал номер приемной генерального секретаря:

— Это Андропов. Мне необходимо срочно увидеть Леонида Ильича. Когда у него найдется свободное время?

Кремль. Кабинет Брежнева

Когда Андропов вошел к Брежневу, Леонид Ильич с интересом углубился в собственную статью, опубликованную утром в «Правде».

— Заходи, Юрий. — Он приветственно поднял руку. — Что— то важное?

— Да, Леонид Ильич, — озабоченно сказал председатель КГБ. — Есть одно деликатное дело, которое бумаге не доверишь. Необходимо обсудить.

— Хорошо, — кивнул Брежнев. — Только дай мне два слова сказать.

Он распорядился:

— Вызовите Южакова.

Андропов на секунду прикрыл глаза, но не промолвил ни слова.

Вошел помощник генерального секретаря.

Леонид Ильич весело сказал ему:

— Слушай, Костя, ты не перестарался? Ведь все равно никто не поверит, что я читал Карла Маркса. А в моей статье сразу две цитаты из Маркса.

— Леонид Ильич, сколько себя знаю, вы себя недооцениваете, — убежденно сказал Южаков. — Вы образец скромности для всей партии.

Брежнев постучал пальцем по газете со своей статьей. С сомнением заметил:

— А не слишком ли статья теоретична? Я ведь не ученый, а политик.

Южаков его успокоил:

— Ничего, Леонид Ильич, увидите — по этой статье десятки ученых начнут сочинять свои диссертации!

Когда он вышел, Брежнев одобрительно сказал:

— Льстец. Но надежный парень. И преданный. Давно со мной…

Он повернулся к председателю КГБ:

— Так что ты хотел обсудить? Сказал — деликатное дело…

Андропов застенчиво улыбнулся:

— Я хотел отдохнуть несколько дней. Разрешите взять небольшой отпуск, Леонид Ильич?

— Конечно, Юрий! — одобрил Брежнев. — Ты обязан позаботиться о своем здоровье. И набраться сил для новой работы. Отдохни и пора тебе переходить в ЦК. Будешь мне помогать. Я хочу, чтобы в мое отсутствие ты вел заседания секретариата и политбюро.

КГБ. Кабинет Андропова

— Поздравляю! — сказал Андропову сияющий заместитель начальника второго главка КГБ генерал Игнатенко. — Если честно, Юрий Владимирович, мы все недоумеваем, почему так затянулся ваш переход на Старую площадь?

— А вы что, думаете, меня с радостью ждут в ЦК? — огорченно ответил Андропов. — Я уж от одного из членов политбюро слышал — если ты придешь в ЦК, то всех нас разгонишь… Неожиданную активность проявил министр иностранных дел. Андрей Андреевич уверен, что одной внешней политики для него маловато и он не хуже других может руководить страной. Он теперь носит, не снимая, почетный значок «50 лет в КПСС», показывая свой солидный партийный стаж. Заметили?

Генерал Игнатенко понимающе улыбнулся.

— Ну, навести порядок в стране… и там, — он неопределенно кивнул вверх, — не помешает… Юрий Владимирович, чекисты готовы выполнить любое ваше указание!

Он деловито спросил:

— Какие указания относительно Южакова? Что будем делать?

— Забудьте, — коротко ответил Андропов.

Лицо генерала Игнатенко посерьезнело:

— Понял, Юрий Владимирович. Разрешите идти?

Андропов остановил его:

— Подожди.

Юрий Владимирович смотрел куда-то в окно.

— Ты приводил ко мне Юлиана Семенова. Хороший писатель, надежный человек. Он очень просил показать ему интересное современное дело, о котором он мог бы написать роман.

— Да, я помню, — подтвердил генерал.

— И ведь мы с тобой ему обещали… Вот я и подумал, может, дело Огородника из МИДа — это тот самый случай? Пусть напишет книгу. Документов, естественно, никаких ему не показывай. Но расскажи какие-то интересные детали. Сам реши, что можно… Юлиан человек талантливый, остальное сам додумает. Получится лучше, чем в жизни… И фамилий, конечно, не называй… Просто объясни главное: предателем оказался сотрудник нашего министерства иностранных дел, кадровый дипломат.

В кабинет заглянул секретарь председателя комитета:

— Приехал первый заместитель министра иностранных дел Логинов.

Андропов кивнул.

Генерал Игнатенко спросил:

— Мне уйти?

— Останься, — распорядился Андропов.

Председатель КГБ протянул первому заместителю министра иностранных дел вялую руку. На Логинова Андропов произвел впечатление тяжело больного человека.

— Андрей Андреевич переживает относительно истории с Огородником, — пояснил Логинов цель своего приезда. — Он просит узнать, есть ли какие-то претензии к министерству иностранных дел.

Генерал Игнатенко убежденно ответил вместо Андропова:

— У комитета государственной безопасности не было, нет и, уверен, не будет претензий к министерству иностранных дел. Чекисты высоко ценят советских дипломатов, которые отстаивают интересы нашей социалистической Родины на передовых рубежах.

Опытный Логинов понял, что продолжать беседу не имеет смысла. Перевел разговор на другую тему:

— А я ведь здесь, на Лубянке, бывал в молодые годы. Я же в юности служил в органах госбезопасности и носил капитанские погоны. Это уж потом меня перевели на партийную работу, и я ушел из кадров.

Логинов улыбался, вспоминая далекую юность. Но кожей почувствовал, что сказанное им очень расстроило Андропова. Оказалось, что самый информированный человек в государстве не знал этой детали биографии первого заместителя министра иностранных дел.

Председатель КГБ сердито посмотрел на генерала Игнатенко:

— А мои-то хлопцы — хороши. Даже не удосужились сказать мне об этом. Пинкертоны!..

ЦК КПСС. Отдел загранкадров

Заведующий отделом по работе с заграничными кадрами снял трубку первой вертушки, где привычный наборный диск заменили кнопки, и позвонил Логинову. Доверительно рассказал заместителю министра иностранных дел:

— Ваш Новиков написал письмо Брежневу. Боится, что его могут счесть виновным в истории с Огородником. Он же брал его на работу в МИД. Понятно, по чьей рекомендации… Но тем не менее. Я пригласил Новикова и сказал, что к нему претензий нет.

Логинов поморщился:

— Мнительный какой. Да никто его ни в чем не обвиняет. Вы же знаете Андрея Андреевича…

Заведующий отделом ЦК посоветовал:

— Знаю. Но вы найдите способ как-то успокоить Новикова. У него юбилей приближается.

Логинов напомнил:

— Орден он в прошлом году получил. А положено раз в пять лет…

— Ну, сделайте ему ценный подарок, поздравьте потеплее.

МИД. Кабинет Новикова

Новиков проводил совещание с руководителями управления кадров министерства иностранных дел. Сбоку от массивного письменного стола заместителя министра красовались большие напольные часы с маятником. Но они стояли.

Новиков показал на часы:

— Министр лично и тепло поздравил меня с юбилеем.

— Да, да, мы знаем, — кивали подчиненные. — Прекрасный подарок.

— Но часы стоят, — заметил Новиков.

— Да, мы тоже обратили внимание, — подтвердили подчиненные.

— Я понял, в чем дело, — многозначительно продолжал Новиков.

Все насторожились.

— Наши с министром враги сломали механизм подаренных мне часов.

Все замерли.

— Но я этого так не оставлю, — обещал Новиков.

Он победно заключил:

— Опять придется Леонида Ильича побеспокоить.

Смерть Тины Оазис

Первая жена Аристотеля Оазиса и мать Кристины Тина разошлась и со Ставросом Ниархосом. Утешала себя шампанским и все более молодыми любовниками. Но ее красота увядала. Она злоупотребляла снотворными, утром не могла и слова сказать.

В один из октябрьских дней Тину нашли мертвой в ее спальне. Ей было всего сорок пять лет. Одна из родственниц печально заметила, что и она, потеряв сына, утратила волю к жизни.

Кристина добилась судебного ордера на вскрытие. Признаков насильственной смерти патологоанатомы не обнаружили. Знакомые шептались, что Тина, видимо, умерла от передозировки снотворного.

Мать оставила Кристине семьдесят семь миллионов долларов. Но деньги не могли ее утешить. Она чувствовала себя ужасно одинокой. Рядом с ней не осталось ни одного близкого человека.

Неделя проходила за неделей, а Кристина все никак не могла прийти в себя. Под Рождество, когда она поняла, что ей предстоит провести праздничный вечер в одиночестве, она совсем потеряла голову и бросилась в объятия первого же мужчины, который стал ее добиваться.

Кристина прижалась к нему. Она разделась, и он забыл обо всем на свете… Она шептала ему сладкие слова о том, какой он фантастический любовник. Когда он вышел из сладкого забвения, то увидел, что Кристина вновь плачет.

— Скажи, что сделать? — спросил он.

Она молчала.

— Я не могу видеть, как ты плачешь, — горячо говорил он. — У меня сердце разрывается. Может, ты будешь со мной? У меня нет больших денег, зато я буду любить тебя.

Повсюду страсти роковые… Приятели и подумать не могли, что он способен на такие сильные чувства. Удивлялись. Видимо, уже в зрелые годы добирал то, чего не получил в молодости. Это как с ветрянкой. В детстве эта болезнь проходит легко, а у взрослых тяжело, с высокой температурой и бредом.

Но, как это обыкновенно происходило с Кристиной Оазис, любовные отношения оказались недолгими. Страсть как-то разом угасла. Они почти не разговаривали, спали в разных комнатах. И вдруг он опять становится нежным и внимательным, предлагает жене начать все сначала:

— Давай съездим куда-нибудь, освежимся и освежим наши отношения.

Вечер с обольстительным танцором

Тень падала на черный автомобиль, так что водителя почти совсем не было видно. Но человек, вошедший во двор, сразу сообразил, где укрылся его потенциальный клиент. Он постучал в стекло. Водитель встрепенулся и приоткрыл окно.

— Вы мне звонили, — сказал подошедший.

Водитель с готовностью распахнул правую дверцу. Неизвестный сел рядом и спросил:

— Ну так в чем ваша проблема?

Лицо его из-за темноты невозможно было разглядеть. Говорил он только шепотом, чтобы его нельзя было записать. Но слушал внимательно.

— Понимаете, мне надо от нее освободиться, — горячо заговорил хозяин автомобиля. — Я так больше не могу. Она не просто чужой для меня человек. Она — опасный человек. Я готов заплатить.

— Развестись не пробовали? — холодно спросил неизвестный.

— Развод в нынешней ситуации меня не устраивает, — резко ответил хозяин автомобиля. — Все, что есть, записано на нее. С чем я останусь?

— Так что же вы хотите? — столь же невозмутимо спросил неизвестный.

— Я уже все продумал, — хозяин машины тоже перешел на шепот.

Выслушав его, неизвестный слегка отодвинулся и все тем же тихим голосом спросил:

— А вам ее не жалко?

Муж посмотрел на него недоумевающе:

— Меня бы кто пожалел…

Задал деловой вопрос:

— Так сколько возьмете?..

Музыка существовала только для них двоих. Они словно забылись в танце. Он был божественным партнером. Кристина Оазис тоже любила танцевать, но такого блаженства еще никогда не испытывала. Впервые мужчина думал только о том, как доставить ей удовольствие. Это было так прекрасно. И неожиданно.

Она столько лет провела в окружении самодовольных мужиков, которые заняты только собой и смотрят на женщину как на приложение к собственной персоне. Но с этим мужчиной все было иначе…

Наутро Кристина поспешила поделиться своим счастьем с ближайшей подругой и пересказала ей по телефону события прошлого вечера:

— Представляешь себе, он заехал за мной с большим букетом цветов. Так романтично. Он заказал столик в укромном местечке, чтобы нам никто не мешал. Не уткнулся носом в меню, а спросил, что я желаю съесть в этот вечер. Сам почти ничего не съел и не выпил. И танцует он божественно.

— А дальше? — спросила обзавидовавшаяся подруга.

— А дальше пока ничего. Но сегодня мы опять встречаемся. Один раз всякий может удивить. Посмотрим, как он будет выглядеть во второй раз.

— Слушай, а твой ничего не заподозрит? Смотри, наживешь себе неприятностей.

— Муж сегодня уезжает в деловую поездку. И потом — его, кроме моих денег и охоты, ничего не интересует.

Тем временем муж Кристины Оазис вылез из черного автомобиля и зашел в бар. Заказал себе выпить и взялся за телефон. Набрал уже знакомый ему номер.

— Все идет, как я вам обещал, — услышал он. — Когда вы намереваетесь завершить это дело?

— А вы как думаете?

— Мне кажется, можно и завтра. Все, что вы просили, подготовлено. Командуйте.

В этот вечер Кристине было еще лучше, чем в прошлый. И где-то после полуночи они вышли из клуба, где вволю натанцевались. Она позволила ему проводить себя сначала до дома, потом до подъезда. И, наконец, разрешила войти в квартиру. Прислуга уже ушла. Они остались одни.

Она даже не стала включать свет. Взяв его за руку, повела в большую спальню. Но единственное, что она успела сделать, — включить музыку…

В самый неподходящий момент входная дверь с шумом распахнулась. Она удивленно подняла голову. В комнату влетели двое — ее разъяренный муж и какой-то человек с фотоаппаратом, который немедленно стал снимать лежавшую на кровати парочку.

— Что здесь происходит? — несколько театрально вопрошал возмущенный муж. — Впрочем, ответа не надо. Я сам вижу.

Он повернулся к Кристине:

— И давно ты обманываешь меня с этим человеком?

Она, прикрывшись простыней, закричала:

— Прекрати этот балаган! Зачем он снимает?

— А затем, милая! — злобно прошипел муж. — Я могу разослать эти снимки всем твоим подругам, друзьям и, главное, — в газеты. Как ты думаешь, им всем понравится?

— Что ты от меня хочешь?

Муж вытащил из портфеля несколько листов бумаги.

— Подпиши, что согласна на развод и отказываешься от половины имущества в мою пользу.

— А если не подпишу?

Муж склонился к ней. Взгляд у него был торжествующий.

— Позора не оберешься! На тебя пальцами будут показывать. Лучше соглашайся.

Дрожащей рукой она взяла ручку и поставила свою подпись везде, где он требовал.

— Прекрасно, — сказал муж, — сейчас я приглашу нотариуса, и он заверит эти бумаги.

— Какая же ты сволочь, — тихо произнесла потрясенная Кристина.

Фотограф, закончив съемку, оставил на столе отснятую кассету. Получил деньги от крайне довольного таким поворотом дел мужа и тут же ушел. Когда муж пошел звонить по телефону, ее любовник стал одеваться. Он вел себя на редкость хладнокровно. Словно его вся эта история нисколько не касалась.

У нее слезы навернулись на глаза.

— Сколько он тебе заплатил? — поинтересовалась Кристина.

— Это имеет для тебя значение? — равнодушно спросил он.

— Нет, ты прав, теперь все это не имеет никакого значения.

Она вытерла слезы и посмотрела на него.

— Сколько ты возьмешь за то, чтобы действовать на моей стороне?

— Не могу, — ответил он с искренним сожалением. — Если предам клиента, испорчу себе репутацию. Подведу один раз — больше не обратятся. А у меня налаженный бизнес, постоянный доход. Не обижайся.

Вошел муж. Увидев любовника, раздраженно бросил:

— Ты еще здесь? Исчезни.

Тот подошел к зеркалу и стал хладнокровно повязывать галстук.

— Побыстрее! — рявкнул муж.

Любовник не обратил на него ни малейшего внимания. Он продолжал старательно завязывать галстук.

— Ты что, глухой? — Раздраженный муж подлетел к нему.

Кипевшие в нем злоба и ненависть жаждали выхода. Он схватил любовника своей жены за плечо.

— Я же сказал: убирайся отсюда!

— Убери руку, — тихо ответил любовник.

— Ты еще смеешь со мной спорить! Ты спал с моей женой в моей квартире, сволочь!

Любовник оторопело посмотрел на него, на его лице мелькнула легкая улыбка. Он, видимо, хотел сказать мужу, что тот переигрывает. Дело сделано, бумаги подписаны, и продолжение спектакля не требуется. Но он не понял, что устроивший всю эту интригу муж чисто по-человечески все равно не в состоянии был хладнокровно смотреть на мужчину, только что лежавшего в постели с его женой. Он мечтал избавиться от жены, но его мужское достоинство было задето.

И он ударил любовника в челюсть. Тот не ожидал удара и покачнулся. Но сразу пришел в себя и нанес ответный удар. Началась драка. Кристина выскользнула из комнаты и позвонила в полицию. Патруль приехал на удивление быстро.

— Скорее! — кричала жена. — Помогите! Я только что вошла в дом. И вижу, что какой-то человек напал на моего мужа. По-моему, они дерутся вот из-за этого…

И она показала на белый пакетик, лежавший на полу. Один из полицейских поднял его, понюхал и кивнул напарнику. Когда полицейские вошли в комнату, там все было перевернуто, и двое мужчин продолжали нещадно тузить друг друга. Стражи порядка их растащили. Муж с разбитой губой возмущенно спросил:

— А вам что здесь надо?

Но ему быстро завернули руки за спину. Затем наручники надели на любовника.

Полицейский принес из коридора два пиджака — мужа и любовника, спросил:

— Это чьи?

Муж показал головой:

— Мой черный.

Профессиональный любовник, лицо которого после нескольких точных ударов перестало казаться смазливым, уточнил:

— Мой — клетчатый.

Полицейский методично вывернул из карманов содержимое, равнодушно осмотрел бумажники, ключи и документы и отдельно выложил на стол белые пакетики, которые обнаружились в обоих пиджаках.

— Ваше? — спросил он у мужа.

— А что это такое? — удивился он. — Я в карманах всякую гадость не ношу.

— Ваше? — полицейский повторил вопрос, обращаясь к любовнику.

Он был человеком более опытным:

— Я не имею никакого отношения к наркотикам. Этот пакетик мне подбросили. Это провокация. Прошу занести в протокол.

— Наркотик? — Муж удивленно посмотрел на пакетик с белым порошком, который только что вытащили из его кармана. — Да я в жизни наркотики не видел!

— Все ясно, — сказал старший из полицейских и скомандовал: — На выход!

Ошеломленного, ничего не понимающего мужа вывели первым. Любовник, уже сообразивший, что к чему, проходя мимо Кристины Оазис, тихо сказал:

— А я тебя недооценил.

Она широко улыбнулась.

— Я же тебе предлагала играть на моей стороне.

Она смерила его оценивающим взглядом с ног до головы:

— Но я тебя, видимо, переоценила.

Кристина Оазис вновь осталась одна.

Дорога через Саланг

Саланг — это трехкилометровый тоннель в горном хребте Гиндукуш, дорога жизни для советских войск. Через Саланг шли почти все грузы из Термеза в Кабул.

По халатности поначалу там не было нормальной комендантской службы, поэтому и произошла трагедия. В холодный зимний день автоколонна остановилась в тоннеле. Старший офицер обязан был приказать заглушить моторы и всем выйти наружу, на свежий воздух, но не сделал этого. Водители и старшие машин сидели в кабинах, двигатели работали в тоннеле… В результате почти шестьдесят солдат, надышавшихся выхлопными газами, погибли.

Группа офицеров первого главного управления комитета госбезопасности впервые оказалась в тех местах. Езда по горному серпантину приятно горячила кровь. Если смотреть на верхушки гор, уже покрывшихся снегом, можно было решить, что попал в курортное местечко. Но стоило Сергею Глазову глянуть вниз, и дыхание перехватывало. Не из-за страха высоты. Там, под откосом, — нескончаемое кладбище подбитых и сожженных советских машин.

От одних уже почти ничего не осталось: это был памятник тем, кто первым пришел на афганскую землю, совершенно не представляя себе, что их здесь ждет. Другие казались почти новыми.

Каждый километр был полит кровью советских солдат. Вести тяжелую военную технику по горной дороге с крутыми поворотами — в любом случае сложное дело. А уж когда обстреливают! На узкой горной дороге, где ни свернуть, ни увеличить скорость, советская бронетехника, грузовики и бензовозы становились легкой добычей. Сначала, стреляя с соседних гор, афганцы подбивали первую машину, и колонна останавливалась, потом последнюю, чтобы никому не дать уйти. И дальше уничтожали одну за другой.

В составе каждой колонны шли бензовозы. Они вспыхивали, горели, сжигая молодые жизни… Бензина требовалось много. Для боевых вертолетов, которые обстреливали лагеря оппозиции. Для танков и бронетранспортеров. Для генеральских автомобилей.

Сергей Глазов помнил, как все начиналось.

В Советском Союзе с некоторым удивлением читали первые заметки о новой власти в соседнем Афганистане. Революция случилась там настолько неожиданно, что в Москве не успели понять, что там произошло.

После апрельской революции Хафизулла Амин, правая рука афганского лидера Нур Мухаммеда Тараки, попросил советских товарищей поскорее прислать опытных чекистов. В первую группу включили несколько офицеров из первого главка, среди них подполковники Сергей Глазов и Юрий Куприянов.

Беседа с начальством была короткой.

— Знаете, что в Афганистане произошла революция? Как смотрите, если вас направят советниками к афганцам?

Хафизулла Амин не терпел витиеватости, столь распространенной на востоке. Советским товарищам, прибывшим в Кабул, сказал прямо:

— Нам нужны органы госбезопасности, как у вас. Менять ничего не надо. Все, как у вас.

Новые афганские лидеры собирались строить в стране социализм по советскому образцу. Но наши советники, первыми прибывшие в Кабул, увидели сложную и запутанную картину афганской жизни, о которой в Москве имели весьма приблизительное представление.

В практической работе Тараки был беспомощным. Амин, напротив, оказался умелым организатором. Амин, физически крепкий, решительный, упрямый и жестокий, обладал завидной работоспособностью и сильной волей. Тараки с удовольствием передавал ему все дела. Тараки не любил и не хотел работать. Его славили как живое божество, и ему это нравилось. Он царствовал. Амин правил и постепенно отстранял Тараки от руководства государством, армией и партией. Многим советским представителям в Кабуле казалось естественным, что власть в стране переходит в руки Амина.

Тараки первоначально был настроен оптимистически. Революция далась очень легко. Тараки был уверен, что и дальше все будет хорошо, никаких осложнений не возникнет. Тем более что Афганистану помогает Советский Союз.

Но все пошло иначе. Страна сопротивлялась социалистическим преобразованиям. Афганцы не спешили становиться марксистами. Очень быстро сопротивление стало вооруженным.

Кремль. Комната заседаний политбюро

На заседании политбюро председательствовал Леонид Ильич Брежнев. Нацепив очки, он сказал:

— Мы предполагали обсудить сегодня сложное положение в Афганистане и принять наконец какое-то решение, но товарищи из министерства обороны просят сначала рассмотреть срочный вопрос.

Он повернулся к министру обороны Устинову:

— Давай, Дмитрий Федорович.

Устинов достал из папки бумагу, отпечатанную крупным шрифтом на бланке министерства, и бодрым голосом зачитал:

«Министерство обороны обращается в ЦК КПСС с предложением наградить Генерального секретаря Центрального Комитета КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Председателя Совета Обороны СССР, Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР Маршала Советского Союза товарища Леонида Ильича Брежнева орденом «Победа» за большой вклад в победу советского народа и его вооруженных сил в Великой Отечественной войне, успешное руководство войсками в ряде важнейших операций по разгрому немецко-фашистских захватчиков, выдающиеся заслуги в укреплении обороноспособности страны, за разработку и последовательное осуществление принятой XXIV съездом КПСС Программы мира».

Брежнев обратился к членам политбюро:

— Какие будут мнения, товарищи?

Все наперебой заговорили:

— Согласиться! Поддержать! Давно заслуженная награда!

Брежнев кивнул:

— Я благодарю товарищей. Но хотел бы посоветоваться. Орден Победы дается только за победы на фронте… Но Дмитрий Федорович, да и другие убедили меня, что победа в борьбе за мир равноценна победе на фронте.

Члены политбюро единодушно согласились:

— Так и есть! Конечно! Вы, Леонид Ильич, полководец мира!

Брежнев продолжал:

— Видимо, на церемонию вручения ордена «Победа» целесообразно было бы надеть военную форму.

И снова все поддержали генсека:

— Правильно, это было бы целесообразно.

Члены политбюро понимали, что Леониду Ильичу не терпится лишний раз покрасоваться в маршальском мундире. Брежнев хотел закрепить возможность появляться с новым орденом почаще:

— Но вместе с тем, насколько мне известно, по статуту орден «Победа» носят также и на гражданской одежде.

Генсека успокоил Андропов:

— В статуте нигде не сказано, что он носится только на военной форме.

И верный Черненко, секретарь ЦК, подтвердил:

— Орден можно носить и на гражданской одежде.

Командировка в Кабул

В отличие от Сергея Глазова, который прибыл в Афганистан через перевал Саланг, подполковник Юрий Куприянов прилетел в Кабул из Ташкента. Тоже рискованное дело. Безоблачное небо над Кабулом было исчеркано запятыми: взлетая и заходя на посадку, самолеты «Аэрофлота» и афганской авиакомпании «Ариана» отстреливали тепловые снаряды, чтобы обмануть «стингеры». Афганские моджахеды с недавних пор обзавелись американскими переносными зенитными ракетными комплексами «Стингер», от которых советская авиация несла серьезные потери.

В здании Центрального комитета Народно-демократической партии Афганистана советским офицерам все показалось знакомым: те же крашенные масляной краской коридоры, как в любой советской больнице или обкоме, те же желтушные телефонные аппараты правительственной связи — только вместо выпуклого советского герба с серпом и молотом на диске цветной афганский.

В ЦК распорядись вывезти советских офицеров из столицы, показать, как идут дела на фронте.

Кабул ожесточенно обстреливали из курортного местечка Пагман, которое осенью напоминает дачное Подмосковье. Незадолго до приезда советских офицеров— чекистов артиллерия правительственных войск сожгла Пагман, сровняла его с землей. Больше там никто не жил, но и обстреливать Кабул стали меньше.

Офицеры проехали через Пагман на бронетранспортерах. В подмосковном золоте они увидели сталинградские пейзажи. Ни одного целого дома. Остались только руины, засыпанные желтым песком.

Сергей Глазов вылез из бронетранспортера и осмотрелся. Диковинные места. В неприступных горах сильный ветер, жгучее солнце, множество пустых бочек из-под бензина с советской маркировкой и стреляных гильз.

Афганский генерал, заместитель командира дивизии национальной гвардии, продемонстрировал дорогим гостям, что теперь на каждой из кажущихся неприступными гор выставлен пост.

При появлении советских офицеров командир поста приказал расчехлить пулемет. Ствол заботливо протерли тряпочкой. Но пулемет не понадобился. Советских офицеров привезли в Пагман в пятницу, это спокойный день, когда на обеих сторонах фронта в основном пили чай.

Правда, когда они уезжали, укрытая в лощине установка залпового огня «Град» страшно ухнула и выплюнула куда-то в сторону гор серию реактивных снарядов. Если попали, подумал Глазов, значит, на той стороне вместо выходного дня похороны.

Подполковник Куприянов отвел в сторону прилетевшего вместе с ними из Ташкента начальника особого отдела Туркестанского военного округа. Афганистан был зоной его ответственности. Главный особист округа в полевой форме с генеральскими погонами доверительно объяснил масштаб своих новых забот:

— В обычном особом отделе два-три следователя, а здесь десять работают в поте лица. Еще тридцать у меня в округе. И не хватает!

— А чем приходится заниматься? — поинтересовался Куприянов.

— Контрабанда и сопутствующие ей преступления, злоупотребление служебным положением, хищение социалистической собственности.

— На чем зарабатывают умелые люди?

— На территорию Афганистана из Союза вывозят товары, которые пользуются спросом. Продают за афгани и на эти деньги покупают товар, пользующийся большим спросом в СССР. Этот оборот дает десятикратный приварок! Закупают на сто тысяч — получают миллион. Следующий вид преступлений — контрабанда валюты.

— И как это все удается?

Генерал-особист презрительно скривился:

— Только что мы полностью обновили таможенную службу, многих таможенников отправили в места не столь отдаленные.

«Понятно, почему многим так нравится в Афганистане», — подумал Сергей Глазов, но вслух этого не сказал.

— Но для нас из контрабанды наиболее важны наркотики, — добавил начальник особого отдела округа. — Мы изымаем большие партии наркотиков.

— А наркотики-то как везут? — удивился Куприянов.

— В гробах! — отрезал генерал-особист. — Трупы наших ребят назад, в Союз, везем. Вот в гробы и кладут.

Сергею Глазову стало не по себе. Пробыв в Кабуле несколько месяцев, он почувствовал настроения офицеров: война бесперспективна — воюем неизвестно за что.

Но чиновники, отвечавшие за Афганистан, были заинтересованы в том, чтобы сотрудничество постоянно расширялось. Афганцы умели быть благодарными — дарили подарки, вручали ордена, принимали по-царски. В Кабул ездили с удовольствием — пожить на вилле, отдохнуть; и уезжали не с пустыми руками.

Кремль. Кабинет Брежнева

В кабинете Брежнева сидел начальник кремлевской медицины академик Чазов.

Леонид Ильич упрекнул его:

— Евгений, почему ты мне ничего не говоришь о здоровье Андропова? Мне сказали, что он тяжело болен и его дни сочтены. Я видел, как он у меня в гостях не пьет, почти ничего не ест, говорит, что может употреблять пищу только без соли.

Чазов дипломатично ответил:

— Андропов действительно тяжело болен. У него проблема с почками, поэтому ему еду готовят без соли. Пьет он только чай или минеральную воду. Но наше лечение позволяет стабилизировать его состояние, и Юрий Владимирович вполне работоспособен.

— Работает он много, — согласился Брежнев, — но вокруг его болезни идут разговоры, и мы не можем на них не реагировать. Говорят, что Андропов обречен. А мы на него рассчитываем… Ты должен четко доложить о его возможностях и его будущем.

КГБ. Кабинет Андропова

Юрий Владимирович Андропов позвонил Чазову. Председатель КГБ был очень встревожен, фактически просил академика о помощи:

— Я встречался с Леонидом Ильичом, и он меня долго расспрашивал о самочувствии, о моей болезни, о том, чем он может мне помочь. Видимо, кто-то играет на моей болезни и под видом заботы хочет представить меня тяжелобольным, инвалидом. Я прошу вас, Евгений Иванович, успокоить Брежнева и развеять его сомнения и настороженность в отношении моего будущего.

Едва он закончил разговор, вошел дежурный секретарь:

— Прибыли товарищи из разведки.

Андропов кивнул. Вошли начальник внешней разведки Владимир Александрович Кружков и его заместитель Калиниченко.

— Давайте посмотрим, что у нас с Афганистаном, — сказал председатель КГБ. — Нам нужно продемонстрировать решительность и смелость, чтобы всем была ясна наша сила и наши возможности.

МИД. Кабинет Громыко

К Громыко попросился на прием первый заместитель министра внутренних дел Заботин.

— Андрей Андреевич, вы знаете — я профессиональный партийный работник. Много лет работал вторым секретарем московского обкома. В МВД меня перевели неожиданно, поручили, в частности, помогать афганским товарищам. И я не вылезаю из Кабула. Хотел посоветоваться.

— Я вас слушаю.

— Меня тревожит не то, что правящая партия в Афганистане расколота на две фракции. Это полбеды. А вот то, что и между нашими работниками в Афганистане нет единства, — это беда. Партийные советники считают, что надо работать с фракцией «Хальк», которая фактически стоит у власти. И у меня такое же мнение. А представители комитета госбезопасности поддерживают фракцию «Парчам» и лично Бабрака Кармаля.

— Кармаля же фактически отстранили от власти и отправили послом в Прагу, — заметил Громыко.

— Но чекисты считают, что именно он должен руководить страной. И намерены сделать все, чтобы он вернулся.

— А как ведет себя Тараки? — поинтересовался Громыко.

— Тараки не любит и не хочет работать. Страной руководит Хафизулла Амин. Он прекрасный организатор, но жестокий человек. Казнит и виновных, и невиновных.

— Восток! — заметил Громыко. — Там такие традиции. Когда приходит новое руководство, оно прежде всего лишает жизни своих предшественников.

— Ситуация такова, — подвел итог Заботин. — Реальная власть в руках Амина. Чекисты хотят его заменить — любыми средствами. Партийные советники придерживаются прямо противоположного мнения: надо поддерживать Амина. И с ним работать.

— Спасибо за информацию, — сказал Громыко. — Неплохо было бы вам изложить свою позицию в министерстве обороны.

Кремль. Кабинет Брежнева

Громыко расположился напротив Брежнева. Леонид Ильич пребывал в отличном настроении. Вошел дежурный секретарь:

— Извините, но Дмитрий Федорович Устинов хочет поговорить.

Леонид Ильич нажал кнопку пульта с надписью «Устинов».

— Слушаю тебя.

— Дорогой Леонид Ильич, — начал министр обороны.

Брежнев его перебил:

— «Дорогой», а ехать на матч не хочешь. А сегодня в Лужниках ЦСКА играет, твоя команда, между прочим.

Устинов стал объяснять:

— Не могу, Леонид Ильич. Я принимаю министра обороны Афганистана.

— Пошли ты его, — улыбнулся Леонид Ильич. — Вот Костя (Черненко) едет, а ты… Ну ладно, в другой раз.

Брежнев, нажав кнопку, отключил министра обороны и сказал Громыко:

— Замечательный человек Дмитрий Федорович. Классный специалист промышленности и министр. Но прежде всего человек, друг замечательный.

Громыко вернул Брежнева к текущий делам.

— Леонид Ильич, в афганском городе Герате восстание. Это крупный город. К мятежникам присоединились части гератского гарнизона, там убит один из наших военных советников.

Генеральный секретарь сразу поскучнел:

— Мне уже доложили.

— Афганское руководство просит прислать наши войска, — продолжал Громыко. — Но ввода наших частей хотелось бы избежать.

Брежнев поморщился:

— А Устинов говорит: «Американцы не боятся шуровать у нас под носом: Персидский залив, Иран. Почему же мы должны осторожничать и терять Афганистан?»

Громыко пояснил:

— Конечно, Афганистан отдавать нельзя. Но ввод войск приведет к серьезной напряженности в международных отношениях и помешает проводить твою миротворческую политику.

Леонид Ильич согласился:

— Да, нам сейчас не пристало втягиваться в эту войну.

Кремль. Комната заседаний политбюро

Машина начальника генерального штаба маршала Огаркова въехала через Спасские ворота и остановилась у подъезда Совета министров. Двое чекистов — слева рядовой, справа офицер — проверили его документы. Огарков оставил шинель и фуражку в гардеробе. По широкой лестнице поднялся на второй этаж. По длинному коридору пошел направо. У него еще раз проверили документы. В конце коридора маршал свернул налево и попал в большую комнату, где собрались все, кого пригласили на заседание политбюро.

Брежнев — единственный — был без галстука, в мягкой шерстяной рубашке. Заседание шло долго, и появились официанты. Перед членами политбюро поставили бутерброды с белой и красной рыбой, с красной и черной икрой. Приглашенных угостили бутербродами с колбасой и сыром.

Маршал Огарков высказался против использования советских войск в Афганистане:

— Такая акция чревата большими внешнеполитическими осложнениями для Советского Союза. Особенно в исламском мире. Афганцы не терпят вооруженных иноземцев, и стоит там оказаться нашим войскам, как они неминуемо втянутся в боевые действия.

Председатель КГБ Юрий Андропов оборвал маршала:

— У нас есть кому заниматься политикой. Вам надо думать о военной стороне дела, как лучше выполнить поставленную вам задачу.

Огарков возразил:

— Но я начальник генерального штаба!

Андропов жестко ответил:

— И не более того.

Брежнев прекратил обсуждение:

— Соберемся еще раз.

Когда вышли из зала заседаний, Громыко отвел маршала Огаркова в сторону.

— Николай Васильевич, я так понимаю, что решение о вводе советских войск в Афганистан действительно готовится. Как вы лично и генеральный штаб смотрите на этот возможный шаг?

— Отрицательно, — сразу же ответил маршал.

— А ваш министр «за», — вздохнул Громыко.

Министерство обороны. Кабинет Устинова

Начальник генерального штаба вошел в кабинет министра с документами.

— Главное оперативное управление по вашему поручению подготовило необходимые материалы и справки к заседанию политбюро. По каждому вопросу — одна страница. В первой части — история вопроса, почему и кем он поставлен. Во второй — оценки и предложения. Наше общее мнение — вводить войска в Афганистан нецелесообразно.

Когда Огарков начал обосновывать свою позицию, Устинов взорвался:

— Вы постоянно строите какие-то козни! Вы систематически саботируете мои решения! А сейчас вам не нравится то, что готовит руководство страны. Не ваше дело, что решается в политбюро. Ваше дело — штаб! Все! На эту тему я с вами больше разговаривать не намерен.

Министр встал и ушел в комнату отдыха. На этом обсуждение вопроса о вводе войск в Афганистан завершилось.

Кремль. Кабинет Брежнева

Андропов и Устинов появились в кабинете Брежнева одновременно.

Председатель КГБ начал первым:

— Нами получены сведения о том, что Хафизулла Амин убил Тараки.

Брежнев переспросил:

— Информация точная?

— К сожалению, да.

Брежнев задумался:

— Эта новость многое меняет. Мы не можем позволить себе не реагировать.

Андропов напомнил:

— Мы приглашали Тараки в Москву. Вы с ним беседовали.

Брежнев кивнул:

— Я его предупреждал, что Амин — опасен, от него надо избавиться. И Тараки тогда согласился.

Андропов напомнил:

— Мы обещали ему помочь. Но все получилось иначе. Амин взял верх. Лишил Тараки власти, а затем приказал задушить.

Убийство Тараки Брежнев счел личным оскорблением:

— Выходит, я гарантировал безопасность президента Афганистана, а его убили. Что скажут в других странах? Разве можно верить Брежневу, если его заверения в поддержке и защите остаются пустыми словами?

Устинов подтвердил:

— Ситуация простая. Если не вмешаемся, революционный режим свергнут в первые же месяцы нового года… Мы стоим перед дилеммой: или смириться с поражением революции в Афганистане и победой контрреволюции у нас под боком, или вводить войска. Других вариантов нет…

Брежнев повернулся к Андропову:

— Я согласен. Дай своим ребятам команду действовать.

Председатель КГБ уточнил:

— План такой. Мы проводим спецоперацию в Кабуле и возвращаем туда Бабрака Кармаля, которому полностью доверяем. Кармаль станет во главе Афганистана. А наши войска гарантируют стабильность и безопасность в стране.

Устинов добавил:

— Генеральный штаб уже разработал план ввода войск.

Андропов поморщился:

— Твой Огарков — наполеончик.

Устинов его успокоил:

— Афганскими делами займется другой мой заместитель — Соколов.

Брежнев подвел итог:

— Надо собраться в узком кругу и все окончательно обсудить. Главное — все сохранить в секрете.

Министерство обороны. Кабинет министра

Когда первый заместитель министра внутренних дел Заботин приехал к министру обороны, маршал Устинов уже стоял в шинели. Дмитрий Федорович торопился в Кремль, но сказал:

— Зайдите.

Спросил:

— Ну, теперь вы согласны, что настало время ввести войска в Афганистан, чтобы спасти страну?

Заботин твердо отвечал:

— Я остаюсь при своем мнении. Нельзя. Мы втянемся в чужую гражданскую войну.

— Почему? — удивился Устинов. — Вы напрасно пытаетесь отстаивать свою позицию. Почитайте, что представительство КГБ сообщает о положении в Афганистане. Армия развалилась, Амин на грани краха.

Заботин убежденно возразил:

— Товарищ министр, это не соответствует действительности. Я знаю, от кого эта информация поступает в КГБ.

Устинов сказал:

— Ты изучаешь тамошнюю обстановку вроде как попутно. А они головой отвечают за каждое слово.

— Понимаю, — кивнул Заботин. — Да только голова в Кабуле не самая надежная… И не очень трезвая.

Устинов посмотрел на Заботина и как-то задумчиво произнес:

— Но уже поздно.

Дача секретаря ЦК КПСС Черненко

Утром Константину Устиновичу Черненко домой позвонил помощник:

— Извините, что беспокою так рано…

Черненко его прервал:

— Тебе фельд вчера пакет привез?

— Конечно, отличный кусок кабанятины. Сразу жене отдал. Спасибо!

— Ну как, попробовал?

— Конечно. Пулю обнаружил!

— Это я стрелял, — довольно сказал Черненко.

Помощник сообщил:

— Звонили от генерального. Леонид Ильич срочно ждет вас в Завидово.

Черненко удивился:

— Он там вроде над докладом работает.

— Сказали — срочное совещание.

— Значит, что-то случилось, — констатировал Черненко.

Завидово. Военно-охотничье хозяйство министерства обороны

Завидово — это военно-охотничье хозяйство министерства обороны с огромной территорией. Леонид Ильич приезжал сюда в пятницу и находился здесь до понедельника. Завидово расположено на сто первом километре Ленинградского шоссе, это уже Тверская (тогда Калининская) область.

Там построили трехэтажный дом. На верхнем этаже разместились апартаменты Брежнева: кабинет, узел правительственной связи, спальня, комната отдыха, помещения для охраны, медсестер, массажисток. На втором этаже размещали гостей. Помимо спален были и небольшие рабочие кабинеты — для тех, кто писал Брежневу речи. Рядом обитали машинистки и стенографистки. На первом этаже — канцелярия, машбюро и стенбюро, кинозал, биллиардная, столовая.

Кроме того построили отдельный банкетный зал, который именовался шалашом, поскольку внешне он напоминал это скромное сооружение. Для кухонного блока закупили огромный импортный холодильник. Соорудили вертолетную площадку, вырыли пруд, куда запустили форель, разбили парк и розарий. В Завидово Леонид Ильич иногда прикатывал на фиолетовом «роллс-ройсе», это подарок британской королевы. В хорошем настроении генсек любил сам сесть за руль.

К основному зданию пристроили зимний сад, где в центре стоял большой стол. За ним и располагался Брежнев, окруженный помощниками, которые писали ему доклад. Каждый из них по очереди зачитывал свой кусок. Генсек внимательно слушал и говорил: это хорошо, это надо доработать, а это переписать заново.

Приехал Черненко. Леонид Ильич ворчливо сказал ему:

— Ну, когда будет книга моих воспоминаний? Говорю-говорю, а никто не помогает. Я же не писатель.

Черненко подозвал помощника генсека Южакова:

— Мы тут говорили о книге Леонида Ильича. Надо найти писателей и им поручить.

— Зачем? — возразил Леонид Ильич. — Давайте Южакову и поручим. А исполнителей он сам подберет.

Южаков спросил Леонида Ильича, не согласится ли он сам для начала что-то продиктовать. Генеральный отказался.

— У меня в политотделе 18-й армии был такой Пахомов, он дневник вел, собирал документы, — рассказал Брежнев. — У него ноги больные, он не ходит, но дневник даст и рассказать может.

Южаков попросил разрешения:

— Товарищ генерал, разрешите отбыть на сутки в увольнение?

Брежнев отечески улыбнулся:

— Небось, выпить захотелось? Ну иди.

Леонид Ильич отпустил всех отдыхать. Остался только Черненко. К ним присоединились Андропов, Громыко и Устинов.

Брежнев сказал:

— В принципе мы обо всем договорились. Возражений нет?

— Нет.

— Тогда надо положить наше решение на бумагу.

Он обратился к министру иностранных дел:

— Давай, Андрей, формулируй. Это по твоей части.

Громыко диктовал. Черненко записывал своим аккуратным почерком:

«К положению в А:

1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные тт. Андроповым Ю. В., Устиновым Д. Ф., Громыко А. А.

Разрешить им в ходе осуществления этих мероприятий вносить коррективы непринципиального характера.

Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в Политбюро.

Осуществление всех этих мероприятий возложить на тт. Андропова Ю. В., Устинова Д. Ф., Громыко А. А.

2. Поручить тт. Андропову Ю. В., Устинову Д. Ф., Громыко А. А. информировать Политбюро ЦК о ходе исполнения намеченных мероприятий».

Брежнев распорядился:

— Костя, оформи это как решение политбюро, и я подпишу.

Квартира первого заместителя министра внутренних дел

У вернувшегося из Афганистана Виктора Семеновича Заботина началось нечто вроде депрессии. Жена не очень понимала, что с ним происходит. Когда он вернулся домой после разговора в министерстве обороны в дурном настроении, у них с женой вышел скандал. Он вошел на кухню и потребовал:

— Налей сто пятьдесят коньяку.

В ответ услышал:

— Алкоголик! Ничего тебе не налью! Надо на дачу ехать.

Он еще раз сказал жене:

— Налей сто пятьдесят, тогда завтра едем на дачу.

Она не налила.

Заботин прошел в комнату, сам налил себе коньяку, залпом выпил стакан и выстрелил себе в голову из пистолета, подаренного ему президентом Афганистана Хафизуллой Амином, теперь уже мертвым.

МИД. Кабинет Громыко

Американский посол добился приема у Громыко.

— Мне поручено выразить недоумение правительства Соединенных Штатов. Руководитель Афганистана Хафизулла Амин, который, по вашим словам, просил Советский Союз о присылке войск, был убит, как только ваши войска вошли в страну. Туда доставили на советском самолете нового президента Бабрака Кармаля. Как-то не похоже на смену правительства…

— Кто вам все это сказал? — брезгливо ответил министр. — Ваш президент голосит на весь мир, потом слышит собственное эхо и считает, что это голос бога!

Посол продолжал:

— Я уполномочен уведомить вас о том, что правительство Соединенных Штатов вводит санкции против Советского Союза. Президент Картер сказал: «Просто осуждения недостаточно. Советский Союз должен заплатить цену за то, что он сделал. Мы обязаны показать Советам, что они не имеют права вторгаться в соседние страны».

Американский посол, холодно распрощавшись, вышел. Присутствовавший при разговоре советский посол в Вашингтоне Добрынин удивленно спросил министра:

— Зачем ввели войска в Афганистан, ведь крупно поссоримся с американцами? И не только с американцами…

Громыко успокоил посла:

— Это только на месяц. Все там наладим и быстро уйдем.

МИД. Зал заседаний коллегии

Громыко говорил своим подчиненным:

— Смотрите, товарищи, как радикально переменилось соотношение сил в мире. Не так давно мы были вынуждены вновь и вновь прикидывать на политбюро, прежде чем предпринимать очередной внешнеполитический шаг, какова будет реакция Соединенных Штатов, что сделает Франция и так далее. Эти времена закончились. Если мы считаем необходимым что-либо сделать в наших интересах, мы это делаем. Что бы они там ни кричали, соотношение сил таково, что пошевелиться они больше уже не смеют. Мы стали действительно великой державой…

Он представил членам коллегии министерства гостя:

— Товарищи, мы пригласили сегодня выступить директора Института востоковедения Академии наук Евгения Максимовича Примакова. Послушаем голос науки.

Примаков обратил внимание на растущую роль исламского духовенства:

— Мы создали у себя в институте группу, в которую вошли ученые из разных отделов, и они все вместе изучают и ислам, и ситуацию в Афганистане… На что я считаю необходимым обратить внимание. В Афганистан съезжаются исламские радикалы со всего мира. Высшие религиозные инстанции суннитского мира объявили, что джихад — обязанность каждого мусульманина, что защита Афганистана от внешнего врага — священный долг каждого мусульманина, столь же важный, как молиться пять раз в день.

Члены коллегии министерства враждебно смотрели на директора академического института, неприятно пораженные его неортодоксальными суждениями. Заместитель министра по кадрам Новиков отчитал Примакова:

— Ваши оценки основаны на западных и арабских источниках, поэтому расходятся с партийными установками. Нам это не нужно. Мы в нашей работе должны руководствоваться решениями партии…

Громыко пропустил слова своего заместителя мимо ушей:

— Поблагодарим Евгения Максимовича за интересное выступление. Рассчитываем, что он к нам еще придет. И будем внимательно читать справки и аналитические записки вашего института. Особенно интересны и полезны ваши рассуждения о современном исламском духовенстве, о роли ислама в политике. Мы столкнулись с новым явлением, о котором мало что пока знаем.

Когда выходили из зала, один из дипломатов вполголоса сказал Примакову:

— Ты прав. Теперь из-за Афганистана на нас накинутся все исламисты на свете.

Кремль. Кабинет Брежнева

Секретарь ЦК Черненко доложил Брежневу:

— Заботин застрелился.

Леонид Ильич равнодушно кивнул:

— Знаю. Кого отдел административных органов рекомендует на эту должность?

Черненко доложил:

— Они подбирают одного из секретарей обкомов.

Леонид Ильич улыбнулся:

— Костя, а не много ли в МВД секретарей обкомов?

— Леонид Ильич, вот увидите, они подберут хорошего.

И вдруг Брежнев спросил:

— Вот у нас есть начальник политуправления Юрий Михайлович Чурбанов, как он работает?

— Леонид Ильич, он уже не начальник управления, он заместитель министра по кадрам.

— А, черт, из головы вылетело. Ну и как он работает?

— Вы знаете, Леонид Ильич, хорошо, люди к нему идут.

И вдруг Брежнев заметил:

— А ты знаешь, Костя, я бы не возражал, если бы отдел административных органов выступил с предложением о назначении Чурбанова первым заместителем.

Черненко опешил:

— Леонид Ильич, он еще так молод… Еще нет опыта…

— В общем, вы там с отделом посмотрите, — завершил разговор Леонид Ильич, — я возражать не буду.

Прямо перед Брежневым стоял белый аппарат спецкоммутатора. Он попросил телефонистку соединить его с женой:

— Алло! Позовите, пожалуйста, Викторию Петровну.

Когда она взяла трубку, довольно сказал:

— Хочу тебя поздравить, Витя. Твой зять только что стал первым заместителем министра внутренних дел… Позвони Гале… Ладно, потом поговорим. Я работать должен. Сейчас афганцы придут.

Афганская делегация с волнением ловила каждое слово советского лидера. Леонид Ильич медленно, с трудом зачитывал написанный ему текст. Поставив точку, перевел дух и, не обращая внимания на афганцев, громко осведомился у сидевшего рядом Громыко:

— Ну что, Андрей, хорошо я читаю?

— Хорошо, очень хорошо, Леонид Ильич, — одобрил министр иностранных дел.

Брежнев уже не был способен вести серьезные переговоры. Ответы иностранных партнеров его мало интересовали. Закончив чтение, он с видимым облегчением обратился к Громыко:

— Ну, Андрей, включайся.

Громыко обратился к афганским партнерам:

— Товарищ Брежнев глубоко и ясно охарактеризовал обстановку и задачи, которые перед нами стоят. Я думаю, что детали нашего широкомасштабного сотрудничества мы можем обсудить у нас в министерстве иностранных дел.

Все встали.

Брежнев переживал из-за того, что у него возникли проблемы с речью. Встав из-за стола, с тревогой поделился с Громыко:

— Андрей, по-моему, я сегодня плохо говорил…

Министр был начеку:

— Нет-нет, Леонид. Ты все точно сказал… Тут ни убавить ни прибавить…

Часть девятая

Курьер-разиня

За всю ночь Юрий Крапивин не спал ни секунды и даже под утро не задремал. Сохранял бдительность. Он предусмотрительно запасся термосом с горячим кофе. Но кофе ему был не нужен. При мысли о том, что у него в сумке, сон пропал. Он купил в дорогу сосисок в тесте, но кусок в рот не лез.

Из своего купе — за всю дорогу! — он выходил только дважды, и всякий раз прихватив с собой сумку. Соседи в купе сомнений не вызывали — пожилая супружеская пара с внуком. Но такие деньги он бы и отцу родному не доверил. Утром и в обед соседи отправлялись в вагон-ресторан и его звали. Он отказывался, чтобы на людях не светиться. В купе незаметнее. Так и сидел возле окна, считал километровые столбы.

Когда поезд подошел к Москве, Юра Крапивин не отрывал глаз от часов, мысленно подгоняя неспешные стрелки. Поскорее бы добраться. На вокзальной площади его ждут ребята с машиной — отдаст сумку и может гулять. Получит столько, что надолго хватит. Он в первый раз взялся за такую работу, польстившись на вознаграждение, и боялся подвести заказчиков, понимал, что люди серьезные. В случае чего — не простят. Он заранее надел куртку, проверил, не оставил ли чего в купе, и уселся возле самой двери. Сумку поставил на колени и держал ее обеими руками…

Ближе к Москве сонные пассажиры ожили, приободрились, стали ходить по вагону, одевались, подтаскивали чемоданы поближе к выходу, возбужденно переговаривались.

Это было его время — вор по имени Вадик садился в поезд на предпоследней остановке. Он знал, что в толчее и сутолоке перед конечной остановкой поезда можно улучить момент и прихватить что-то ценное. Когда пассажиры спохватятся, будет поздно.

Среди суетившихся пассажиров его опытный взгляд выхватил напряженного молодого человека в куртке, который сжимал свою сумку так, словно она набита драгоценностями. Если бы там были носильные вещи или сувениры, привезенные из командировки, он бы так за сумку не беспокоился, сообразил Вадик.

А сумка-то была самая что ни на есть обыкновенная. Будь у Вадика побольше времени, он бы постарался подменить ее. Парень узнал бы о своей потере только дома. Но до конечной остановки оставалось минут пятнадцать, так что придется оставить парня ни с чем. Ну да он молодой, еще себе наживет, подумал Вадик.

Юра Крапивин торопился сойти с поезда одним из первых, поэтому стал протискиваться к выходу. Это оказалось непростым делом. Нетерпеливые пассажиры уже выставили в проход весь свой багаж и стояли, напирая друг на друга. Он все же попытался пролезть вперед, протискиваясь среди попутчиков. И когда поезд остановился, сумел спрыгнуть одним из первых. Довольный собой, бодро двинулся вперед. И тут вдруг осознал внезапную легкость — сумка, которая только что висела на плече, исчезла.

Он бросился назад — неужели выронил? И увидел на другом конце перрона какого-то парня с его сумкой. Украл, сволочь! Крапивин бросился за вором, но тот буквально ввинтился в толпу и исчез.

Что же делать? Не в милицию же обращаться! Он побежал на площадь, где его ждали. Мрачный человек за рулем увидел, что Крапивин бежит к нему без сумки и глаза безумные. Сам вышел из машины, негромко спросил:

— Что случилось? Где?..

— Украли! — чуть не закричал Крапивин и тут же понизил голос: — Парень сорвал с плеча и убежал. Я его запомнил!

— Куда убежал?

— В ту сторону.

— Садись!

От сумки надо было поскорее избавиться, думал Вадик. Лучше всего сделать это в туалете. Если там деньги или ценности, он рассует их по карманам, документы выбросит, а сумку лучше всего сложить и оставить где-нибудь в урне.

Туалет находился в другой стороне привокзальной площади. Он направился туда быстрым шагом, но стараясь не привлекать к себе внимания. И тут увидел человека, у которого он украл сумку. Тот внимательно рассматривал толпу. Рядом с разиней стоял человек, чей вид Вадику не понравился. Мимо разини он бы еще как-нибудь проскочил. Но этот человек был не из тех, у кого можно что-нибудь украсть.

Что же там такое в сумке, что они бросились его искать?

Вадик заметался. Надо как можно скорее выбросить сумку. Но не раньше же, чем он ознакомится с ее содержимым! Он нырнул в толпу и вместе с ней выскользнул за привокзальную площадь. Оглянулся и увидел, что преследователи бегут за ним. Он колебался недолго. Возле вокзала стояли частники, которые предпочитали иногородних гостей, с которых можно слупить втрое против обычного тарифа.

Вадик распахнул дверцу первой попавшейся машины, плюхнулся на сиденье рядом с водителем и выпалил:

— В Лианозово! Плачу двойной тариф, давай, шеф.

Водитель включил зажигание, и они тронулись. Вадик оглянулся и с облегчением увидел, что разиня и его компаньон стремительно удаляются. Вадик поудобнее устроился на жестком сиденье и попросил:

— Включи музыку, шеф. Надо жить веселее.

Водитель в теплой меховой шапке иронически посмотрел на него:

— Приезжий?

— Приезжий, приезжий, — довольный собой ответил Вадик.

Он все еще переживал перипетии волнующего вокзального приключения. Ему не терпелось заглянуть в сумку, но он не хотел этого делать в присутствии водителя. Привычка к осторожности не покидала его даже в радужные минуты. И он покрепче прижал к себе сумку.

Водитель вновь на него покосился:

— Ты чего сумку, как бабу, жмешь? Золото, бриллианты везешь?

Вадик хмыкнул. Возбуждение улеглось, и он почувствовал, что устал. Поскорее бы добраться до своей берлоги, поесть. И выпить! Он заслужил. Водитель больше не обращал на него внимания. Он озабоченно прислушивался к двигателю, крутил головой, поддавал газу. Потом неожиданно свернул к обочине, сказал Вадику:

— Прости, друг, надо посмотреть — что-то двигатель стучит.

Он вышел из машины и открыл капот. Вадик в технике ничего не понимал, шоферские заботы были ему чужды. Лениво размышлял: может, расплатиться с горе-водителем и остановить другую тачку? Но неохота было вылезать из теплой кабины на морозный воздух. Тут водитель опять вернулся в кабину, улыбнулся:

— Подожди минуту, друг, и поедем.

Вадик кивнул. И тут кто-то распахнул дверцу с его стороны. Сильная рука выдернула его из машины. Какой-то здоровый мужик с лицом, не внушавшим добрых чувств, хладнокровно вырвал из его рук сумку и бросил ее в машину. С силой оттолкнул Вадика, который упал в снег, сел на его место в машину, и она рванула с места, обдав его грязью.

Ошеломленный Вадик посмотрел машине вслед. Он слышал о ребятах, которые таким вот образом грабят приезжих лохов. Но как он мог попасться в такую ловушку! Вадик встал и отряхнулся.

Слава богу, подумал Вадик, что он успел по крайней мере опустошить сумку, пока водитель возился с двигателем. В куртке у него были глубокие внутренние карманы, туда он и запихнул содержимое сумки. Теперь только Вадик рассмотрел, что именно он приобрел. К его изумлению, это оказались американские доллары, которые впервые держал в руках, и какие-то восточные деньги с арабской вязью. Кого же это он ограбил?

Первые несколько минут водитель в меховой шапке вел машину с бешеной скоростью, вдруг этому дурачку взбредет в голову устраивать погоню. Он то и дело поглядывал в зеркальце заднего обзора. Но постепенно напряжение его отпустило.

— Посмотри сумку, — сказал водитель. — Он за нее трясся.

Напарник расстегнул молнию и заглянул внутрь, потом быстрым движением перевернул, и ему на колени высыпались две рубашки, пачка дефицитной туалетной бумаги, маленький термос и целлофановый пакет с сосисками, запеченными в тесте.

Напарник открыл термос и увидел, что он пуст. Методично разломал сосиски — там не было ничего, кроме белесого фарша и плохо пропеченного теста. Он еще раз внимательно осмотрел сумку, вывернул ее наружу и после этого внимательно посмотрел на водителя.

— Парень бежал с этой сумкой так, что я решил, что он слямзил ее у кого-то, — оправдывался водитель. — Я думал, у него полно денег.

Напарник откусил сосиску и сморщился:

— Вот дрянь-то.

Это были его первые слова за весь день.

Они остановились на красный знак светофора, свернули направо. Уже стемнело. В темном переулке их обогнала какая-то машина и вдруг резко затормозила, перегородив им дорогу.

— Что за идиоты! — не выдержал водитель.

Но больше он ничего не успел сказать. Из затормозившей машины выскочили четыре человека. Они распахнули дверцы с обеих сторон, выволокли пассажиров и положили в снег. У них было оружие, поэтому ни испуганный водитель, ни его грозный на вид напарник даже не сопротивлялись. Один из четверых раскрыл сумку и увидел, что она пустая.

— Где? — коротко спросил он.

— Там ничего не было! Мамой клянусь! — выпалил водитель. — Мы сами ничего не понимаем.

Им не поверили. Их погрузили в машину и вывезли за город, где всю ночь допрашивали с пристрастием. Но ни водителю, ни его сникшему напарнику сказать было нечего… Деньги исчезли бесследно.

Старший нашел телефон-автомат. Набрал номер и представился:

— Это Куприянов. Пусто!

Афины. Гостиница

Кристина Оазис в отличие от своего охранника не пострадала от взрыва. Но она оценила то, что Сергей Глазов прикрыл ее своим телом. Если бы не он, Кристина села бы в машину и погибла.

Когда охранники уводили ее, она оглянулась. Сергей Глазов смотрел на нее. Поймав ее взгляд, вдруг улыбнулся. Ей понравилась его улыбка. Она даже назвала бы ее сексуальной, если бы ее спросили. Он был в черном кожаном пиджаке и белой рубашке. Невысокий и стройный. Короткая стрижка. Совсем не похож на окружавших ее греков.

Когда Глазов вернулся в гостиницу, его ждали коллеги по делегации. В номере Быстрицкого на столике стояла бутылка «Столичной», стаканы, раскрытая пачка московского печенья.

Руководитель делегации Олег Алексеевич Быстрицкий озабоченно спросил:

— Ты как, Сергей Игоревич? Может, все же врача позовем? Не каждый день нас взрывают.

— Я в порядке, — отозвался Глазов. — Просто никак в себя не приду.

Елена Дмитриевна Степанова сочувственно кивнула:

— Еще бы!

Быстрицкий протянул Глазову стакан:

— Прими.

Елена Дмитриевна вздохнула:

— Кошмар какой-то. Кто же хотел ее убить?

Быстрицкий пожал плечами:

— Враги у нее серьезные, раз способны на такое.

Елена Дмитриевна призналась:

— Не хотела бы я оказаться на ее месте.

Вилла Кристины Оазис

Кристина сняла телефонную трубку:

— Узнайте, в какой гостинице остановилась советская делегация. Я хочу поговорить с русским, которого зовут Сергей… Знаю, что уже поздно… Но он мне нужен…

В гостиничном номере раздался телефонный звонок. Руководитель делегации кивнул Глазову. Он не без удивления взял трубку. И услышал голос Кристины Оазис:

— Вы придете завтра?

Глазов был поражен:

— Госпожа Оазис? Конечно, в час дня назначены переговоры. Как условились на прошлом заседании.

— Я пришлю за вами машину, — предложила Кристина. — Приезжайте пораньше, поговорим.

— Не могу, — отказался Глазов. — Я же здесь не один, а с делегацией.

— Они что, маленькие? — от души расхохоталась Кристина Оазис. — Без вас пропадут?

— Милая Кристина, у нас свои традиции.

Кристина после паузы задала вопрос, который был для нее главным:

— Может, я вам не нравлюсь?

Еще более удивленный Глазов ответил совершенно искренне:

— Нет-нет, как вы можете не нравиться? Вы такая красивая и эффектная.

— Завтра увидимся, — сказала Кристина и повесила трубку.

Быстрицкий уверенно произнес:

— Сергей Игоревич, ради дела надо идти на всё. Мы же советские люди.

Кабинет Кристины Оазис

Столик в кабинете Кристины был изящно сервирован.

— Обойдемся без слуги? — спросила Кристина. — Или позвать?

Глазов посмотрел на нее с улыбкой:

— Обойдемся.

Он разлил вино.

— Не вижу контракта, над которым мы собирались поработать.

— Ты действительно сейчас хотел бы заняться именно контрактом? — поинтересовалась Кристина Оазис.

— Мое начальство в Москве, — признался Сергей Глазов, — рассчитывает на то, что мы вернемся с контрактом.

— Твои начальники останутся довольны, — усмехнулась Кристина. — Я его уже подписала.

Они чокнулись.

— Знаешь, каждый Новый год, пока бьют часы, я пишу на бумажке желание, сжигаю ее прямо над бокалом и выпиваю вино с пеплом. Обычно сбывается… Сегодня загадаю тебя. А там на все воля Божья.

Глазов заметил:

— Сегодня не Новый год.

Кристина возразила:

— Для меня — Новый.

Глазов поставил бокал на столик и спросил совершенно серьезно:

— Вокруг тебя столько мужчин. Почему я?

Москва. «Совфрахт»

Сергей Глазов с пластиковым пакетом в руке шел по коридору. Заглянул в машбюро, где девушки стучали на пишущих машинках. Обошел столик за столиком. Вытащив из пакета две импортные упаковки с колготками, одарил каждую из машинисток.

Девушки наперебой благодарили:

— Спасибо, Сергей Игоревич! Какой вы замечательный! Приходите еще!

Глазов, улыбнувшись, ушел.

Одна из девушек простодушно призналась:

— Хороший мужик! Расцеловала бы его. Но он такой некрасивый…

Глазов пошел дальше. Заглянул в приемную председателя «Совфрахта». И так же молча выложил перед секретарем председателя упаковку колготок.

— Огромное спасибо, Сергей Игоревич!

Секретарь поспешно спрятала колготки в ящик стола.

Глазов вопросительно кивнул на дверь начальника.

— У шефа Елена Дмитриевна Степанова из министерства, начальник валютно-финансового управления, — пояснила секретарь.

— Зайду попозже, — сказал Глазов.

Секретарь пообещала:

— Я вам позвоню.

И добавила:

— Когда он будет в хорошем настроении.

Кабинет председателя «Совфрахта»

Быстрицкий закончил разговор и положил трубку аппарата правительственной связи с гербом на наборном диске.

— Наверху очень довольны. Но Глазова сказали пока за границу не оформлять. Что случилось? Он же не наш кадр, он от соседей.

Сидевшая напротив него Степанова понимающе кивнула:

— В Афинах у него возникли непозволительные отношения с Кристиной Оазис. Мы же с тобой видели, как она при всех уводила его к себе. Они вместе проводили время. И мы не знаем, что они там обсуждали.

Быстрицкий благодушно заметил:

— Кристина Оазис, самая богатая женщина в мире, на нашего Глазова глаз положила? Плохо мы знаем свои кадры. Недооцениваем товарищей.

— Иронизируешь. А кому надо, серьезно обеспокоены. К нашим делам с компанией Оазисов привлекается ненужное внимание. И это плохо.

Быстрицкий пребывал в прекрасном настроении:

— Завидовать надо…

Степанова не разделяла его благодушия:

— Мужская позиция! Глазов не соблюдал нормы поведения советского человека за рубежом. Но это вовсе не его личное дело! Что именно он ей рассказывал, когда они остались одни? О чем они договаривались? А если он выдал ей все наши планы? Все раскрыл? По пьянке или, страшно подумать, в постели… Ты же понимаешь, какие дела могут рухнуть!

Москва. Квартира Глазова

Бабушка мечтала его женить. Напоминала: пора заводить семью. Взяла дело в свои руки. Сама искала ему невесту, знакомила то с одной, то с другой симпатичной девушкой. По старому обычаю устраивала смотрины. Возвращаясь со службы, Сергей Глазов то и дело заставал дома очередную гостью. Под пристальным бабушкиным взором он неизменно говорил девушке:

— Приятно познакомиться.

Он нравился всем, кого бабушка приглашала.

Девушки улыбались в ответ:

— И мне очень приятно.

— Угости нашу гостью чем-нибудь вкусным, — говорил бабушке Сергей.

— Садись с нами, отдохни, — предлагала она и многозначительно смотрела на внука. — Поужинаем и поговорим.

Он, как правило, разводил руками и просил его извинить.

— Срочная работа, — отвечал Сергей озабоченным голосом. — Отпустили только переодеться.

И исчезал. Бабушкины старания женить его были напрасными. Пока его не приняли в комитет. Холостых там не поощряли. Кандидатуру жены проверили в кадрах и одобрили. Но поспешно заключенные браки — не самые успешные.

Глазов раздевался, собираясь лечь спать. Его жена уже лежала в постели с книжкой. Мечтательно сказала мужу:

— Только что показывали фильм «Гавана», где в главной роли Роберт Редфорд, этот мужественный красавец.

Глазов пренебрежительно пожал плечами.

Жена укорила его:

— Романтики в тебе ни на грош. Лучше бы у него поучился. Он ведь не просто красиво ухаживает. Сразу видно особое отношение к женщине. Знаешь, как это прекрасно? Я только один раз не могла заснуть после кино — когда посмотрела фильм «Три дня Кондора» с Редфордом.

— Бедняжка, как тебе плохо без Редфорда, — съязвил Глазов.

— Знаешь, сколько нас, обездоленных, живущих без Редфорда? Я ведь даже красивую пижаму себе купила.

— А Редфорда все нет.

— На пижаму могу заработать, а на Редфорда — увы… А ты бы лучше старался на него походить. Хоть в чем-то.

Предложение Кристине

Редкий случай — задание совпало с личным интересом. Он влюбился в Кристину. И хотел спасти любимую женщину.

Сергей Глазов сказал Кристине Оазис:

— Террористы найдут вас повсюду. И вся ваша служба охраны их не остановит. Охрана не спасла ни вашего брата, ни мать, ни отца. Единственное место, где вы сейчас можете быть в безопасности, — это Москва.

— Я подумаю, — нерешительно ответила Кристина.

— У вас немного времени, — напомнил Сергей Глазов. — Мы не знаем, где и когда они нанесут следующий удар.

Добавил:

— Я позабочусь о вас в Москве. Вам не будет там одиноко.

Допрос с пристрастием

Молодому человеку явно не было и двадцати. Походка выдавала моряка. Импортная черная куртка с капюшоном, в руках пластиковый пакет с загадочной иностранной надписью. Сразу видно, что только с рейса, вернулся из загранки. Достаточно взрослый, чтобы научиться зарабатывать деньги. Слишком молодой, чтобы понимать, чем ему это грозит. Может, морячку мнилось, что он играет в какую-то забавную игру?

Капитан Васильев следил за ним три часа. За это время молодой человек встретился только с одним клиентом. Значит, весь товар остался у него на руках.

Если бы юноша в черной куртке сразу скользнул в метро, все бы сорвалось. Но он пошел в сторону переулков, и Васильев двинулся за ним. На ходу вытащил рацию и вполголоса бросил несколько слов напарнику. Майор Пшеничный все это время просидел в машине, в приятном тепле. Васильев завидовал напарнику, тому всегда доставалась работа полегче.

В следующем переулке Васильев догнал парня в черной куртке. Показалась и машина Пшеничного с включенными проблесковыми маячками. Васильев ловко схватил парня за левую руку, не давая ему бросить на землю пакет с иностранной надписью, и закричал:

— Милиция! Не сопротивляйся! Ты задержан!

Появившийся рядом Пшеничный помог скрутить парня и засунуть его в машину. Ошеломленный юноша бормотал:

— За что? Я ничего не сделал! Чего вы от меня хотите?

Пшеничный пошуровал в пластиковом пакете и вытащил несколько пакетиков с белым порошком.

— Мы за тобой давно следим, — удовлетворенно сказал капитан Васильев. — Наконец ты попался с поличным. Сейчас отвезем тебя в отдел, снимем показания — и в следственный изолятор.

— Разрешите мне позвонить, — попросил парень. — Пожалуйста.

— Родителям? — спросил Пшеничный.

Парень кивнул. У него показались слезы на глазах. Он был смертельно испуган.

— Увы, парень, теперь не скоро их увидишь, — сказал Васильев. — За наркотики много дают. Тяжкое преступление.

Он повернулся к Пшеничному:

— Поехали. Поздно уже. Сдадим его, оформим. Благодарное начальство пожмет нам руки — и по домам.

— Подождите! — умоляюще сказал парень. — Неужели ничего нельзя придумать? Может быть, я могу что-то сделать, чтобы вы меня отпустили?

— Ха! — сказал Васильев. — Зачем же нам тебя отпускать? Это наша работа — задерживать торговцев наркотиками, которые изнутри подрывают наше социалистическое общество. Вот мы тебя и задержали.

— У меня есть деньги! — выпалил парень. — Возьмите все!

Васильев покачал головой:

— Ты что, нам взятку предлагаешь? Смотри, еще одну статью получишь.

— Но я же только курьер и ничего не знаю.

— Это ты судье расскажешь — в последнем слове.

Парень вздрогнул и решился:

— Я могу назвать имена тех, кто раздает нам наркотики на продажу, и тех, кому мы сдаем деньги.

Васильев тронул Пшеничного за плечо:

— Послушаем?

Пшеничный выключил проблесковые маячки, затормозил и поставил машину у тротуара. Васильев достал блокнот и ручку:

— Давай. Только не ври.

Парень послушно продиктовал несколько фамилий и адресов:

— Есть люди, которым я доставляю пакетик-другой. А есть несколько человек — им везут большие упаковки.

— Молодец, — одобрительно сказал Васильев.

Парень робко спросил:

— Вы меня отпустите? Я могу идти? Больше я ничего не знаю, мамой клянусь!

Васильев задумался:

— Мы обязаны проверить, не обманываешь ли ты нас. Ночку переночуешь в подвале. Если сказал правду, отпустим.

Они подъехали к старому жилому дому и повели парня в третий подъезд. Васильев своим ключом открыл заржавленный замок, и они спустились в полутемный подвал. Васильев запер парня в пустой комнате, а в соседней Пшеничный уже переодевался в милицейскую форму.

— Сейчас проверю адреса через справочную и наведаюсь в гости.

Уже был поздний час, когда он добрался до первого в списке. «Если ошибки не произошло, — большая рыба, — подумал он, — даже страшновато браться, не наш уровень…»

Дверь долго никто не открывал. Но Пшеничный упрямо не снимал пальца с кнопки звонка. Наконец кто-то дошлепал до двери и недовольно спросил:

— Кто там?

— Открывайте, милиция!

Пшеничный встал так, чтобы его удобнее было разглядеть в глазок. Проскрипел замок, и дверь распахнулась. Заспанный лысый человек в пижаме удивленно спросил:

— Что случилось?

Пшеничный показал удостоверение:

— Могу я зайти?

И вошел, не дожидаясь приглашения.

— Сегодня арестован Власов Альберт Иванович. Знаете такого?

— Нет, — искренне ответил хозяин квартиры.

— Да? — удивился Пшеничный и полез за своим блокнотом. — Вы — Быстрицкий Олег Алексеевич? Верно?

— Да, — с готовностью подтвердил хозяин.

— Паспорт попрошу.

Хозяин заметался по квартире, вернулся с паспортом. Руки у него заметно дрожали. Пшеничный внимательно изучил паспорт, убедился в наличии прописки:

— Верно — вы Быстрицкий. Как же вы не знаете Власова? Он показал, что вы регулярно снабжаете его наркотиками на продажу.

У хозяина квартиры буквально подкосились ноги.

— Нет, это неправда, — пытался он возражать, — я не наркоман… У меня нет наркотиков! Да я его и не знаю!.. Поверьте мне…

Пшеничный знал, что нарушает закон, но разбуженный среди ночи человек сопротивляется слабее.

— Тогда я вызываю опергруппу, — равнодушно сказал Пшеничный. — Сейчас проведем обыск. Найдем, где вы храните запрещенные препараты…

— Подождите, не звоните, — хозяин квартиры лихорадочно облизывал губы. — Может быть, мы можем договориться? Я человек с положением. Обыск и все такое подорвет мою репутацию.

— Да уж, в министерстве не обрадуются, узнав, что директор всесоюзного объединения, человек, которому партия доверила такой высокий пост, — торговец наркотиками, — назидательно сказал Пшеничный. — Не только свою жизнь губите, но и подрываете здоровье других строителей коммунистического общества.

— Присядьте, умоляю вас, — попросил хозяин. — Хотите кофе, чего-нибудь выпить? У меня отличный коньяк, виски трех сортов… Тут какая-то ошибка… Но я готов компенсировать ваши труды. Назовите, сколько…

— Ошибка? — искренне обиделся Пшеничный. — У нас есть показания Власова, который признал, что передает вам наркотики…

— Я не спорю, я не спорю! — Хозяин квартиры прижал руки к сердцу. — У меня есть валюта… Пятьсот долларов…

Пшеничный с искренним удивлением посмотрел на него. На валюту он точно не рассчитывал. Он долларов и в руках не держал, только в кино видел.

— Тысяча, — поспешно добавил хозяин.

— Так, где у вас телефон? — спросил вошедший во вкус Пшеничный.

— Две тысячи, — сказал хозяин.

Пшеничный как-то неопределенно пожал плечами. Хозяин убежал в спальню и вернулся с пачкой долларов.

— Можете не пересчитывать. Только что привез из загранки.

Пшеничный положил деньги в карман шинели и сказал:

— Ну что же, в таком случае я еще раз перепроверю показания арестованного. Может быть, он обманывает нас и клевещет на невинного человека, чье честное имя органы обязаны защитить… А если нет, то наведаюсь еще. И предупреждаю — разговор будет другой.

Закрыв за ним дверь, хозяин прислонился к притолоке и заплакал.

Васильев ждал внизу в машине. Пшеничный отсчитал ему половину. Васильев покрутил в руках доллары:

— Ничего себе… И не рассчитывал… Не на слишком ли мы высокий уровень поднялись, а? Люди не простые. Как бы нам это боком не вышло.

Пшеничный презрительно отмахнулся:

— Может, у них и есть связи на Лубянке, но к комитетским они за помощью не пойдут. Не тот случай. За такие дела им вышка светит.

Васильев успокоился:

— Насчет комитетских дел ты лучше знаешь.

Он хлопнул майора по плечу.

— Надо отметить хорошее дело. Поехали, тут есть хорошее местечко.

— Нет, — наотрез отказался Пшеничный. — Я должен ехать домой. У меня семья.

— Странный ты парень, — недовольно заметил Васильев. — На хрен ты эти бабки копишь? В могилу с собой не унесешь.

— Я коплю для сына, — объяснил Пшеничный. — Хочу, чтобы он в МГИМО поступил и за границей работал. Я ничего в жизни не достиг, пусть он за меня карьеру сделает.

— А мне бы дочь замуж пристроить — и буду доволен, — хмыкнул Васильев.

Он вылез и пошел по улице.

Машина Пшеничного, мигнув огоньками, исчезла в темноте.

В следующее дежурство капитану Васильеву пришлось действовать одному. Он ловко впихнул в автомобиль еще одного начинающего торговца наркотиками, чье имя назвал первый арестованный, и защелкнул на нем наручники. Довез до подвала и тут уже стал его допрашивать. Но этот не желал ничего говорить.

Васильев вышел в соседнюю комнату и позвонил Пшеничному. Когда-то здесь, в подвале, помещался пункт охраны правопорядка. Васильев уже не работал участковым, но сохранил ключи от подвала. Установленный здесь телефон все еще числился за милицией и работал исправно.

— Молчит наш клиент, — пожаловался Васильев. — Не сознает тяжести содеянного. Что с ним делать?

— Поучи его как следует, — посоветовал Пшеничный. — В любом случае это пойдет ему на пользу. Как еще отучить наркомана от вредных привычек? Раз отец в детстве не лупил, мы исправим.

Васильев снял пиджак и засучил рукава. Через минуту из соседней комнатушки раздались звуки ударов и отчаянные крики:

— Не надо! За что?

Майор Пшеничный сидел у себя дома, читал газету и пил чай с вареньем. На столе стояла большая фотография его сына. Когда позвонил телефон, он не сомневался, что это Васильев. Он взял ручку:

— Так, диктуй… Как-как?.. Молодец, умеешь убеждать.

Пшеничный надел мундир и спустился вниз.

Валютно-финансовое управление располагалось отдельно от остального аппарата министерства, в собственном здании. Судя по обилию хорошо одетых дам, на условия труда тут никто не жаловался. Пшеничный спросил у вахтера, на каком этаже кабинет начальника управления Елены Дмитриевны Степановой. Тот автоматически спросил:

— Вы договаривались о встрече? Вас ждут?

— Я не клиент, — мрачно ответил Пшеничный. — Я из милиции. Мне договариваться не надо.

Перепуганный вахтер проводил его до лифта. Предупрежденная по телефону секретарша встала, когда Пшеничный вошел в приемную. В просторном кабинете сидела молодая для столь высокой должности женщина. При появлении милиционера она не могла сдержать удивления:

— Нас уже проверяли. У нас все работающие с московской пропиской. У нас, знаете ли, серьезное учреждение.

— Я не из паспортного стола, Елена Дмитриевна, — отрезал Пшеничный. — Я занимаюсь борьбой с контрабандой наркотиков.

Он достал свой блокнот и продолжил холодным тоном:

— Торговец наркотиками, которого вы знаете под кличкой Абрикос, показал, что сдает вам деньги, полученные от нелегальной — и преступной! — торговли запрещенными в нашей стране препаратами. Подтверждаете?

Степанова заговорила очень быстро:

— Нет, это клевета, меня оклеветали… У меня много врагов… Они все это подстроили… Вы должны мне верить…

Пшеничный вложил блокнот в папку и поднялся с места.

— Раз вы не желаете сотрудничать и добровольно помогать органам, как велит долг советского человека, тогда придется поехать со мной. Посидите в камере, подумаете. А я вызываю опергруппу, проведем обыск помещения, допросим ваших сослуживцев.

— Только не это! — умоляюще произнесла Степанова. — Уверена, мы сумеем договориться!

Она встала и подошла к сейфу. Вопрошающе посмотрела на Пшеничного. Он вновь сел и сделал все то же неопределенное движение головой.

Он вышел из управления минут через двадцать и сразу позвонил Васильеву.

— Все в порядке, — сказал он довольным тоном.

— У меня — нет, — произнес Васильев хриплым голосом. — У нас проблемы, да еще какие.

Пшеничный инстинктивно оглянулся.

— Нас кто-то вычислил?

— Нет, проблема другая.

— Сейчас приеду.

В подвале Васильев сидел на колченогом стуле. Рядом, прямо на полу, стояла уже полупустая бутылка водки. Васильев откусывал большие куски от круга копченой колбасы и методично жевал.

— Ты зачем опять пьешь на службе, мы же договаривались, — разозлился Пшеничный. — Что случилось?

— Парень концы отдал, — выдавил из себя Васильев. — Одну фамилию назвал. А потом замолк.

— Как это произошло?

— Перестарался.

— Идиот.

Пшеничный вошел в соседнюю комнату. На полу распростерлось чье-то неподвижное тело в одной рубашке, остальная одежда была разбросана по комнате. Пшеничный щелкнул выключателем, и у него потемнело в глазах: на полу лежал его единственный сын, весь в крови.

Майор Пшеничный вытащил табельный пистолет, взвел курок и выстрелил капитану Васильеву в голову.

«В наших рядах предатель»

Обеденный перерыв во внешней разведке — с двенадцати до трех, но военной дисциплины нет, обедай когда хочешь. Глазов перед обедом успел поплавать в крытом бассейне, а вот поесть ему не удалось. Вызвали на совещание к начальнику отдела.

Из Афин от Ларри Андерсона потоком шла ценная информация. Воодушевленный первым гонораром, он жаждал продолжения.

На встрече с оперативным работником рассказал между делом, что у Кристины Оазис серьезные душевные проблемы. По его словам, на важном совещании Кристина вдруг утратила интерес к тому, что обсуждалось, и недоуменно спросила:

— А где мой брат?

Сидевший напротив нее Ларри Андерсон осторожно напомнил:

— Он на небесах. Он ушел.

По его мнению, Кристина не в силах справиться с наследством Аристотеля Оазиса, груз слишком тяжкий. Однажды она легла в постель и отказалась вставать и даже чистить зубы. На шестнадцатый день она впала в кому, и ее отправили в больницу.

Тем не менее семейный бизнес процветал. Потребность в танкерах увеличивалась параллельно с ростом цен на нефть. Кристина Оазис зарабатывала четыре миллиона долларов на каждом рейсе одного танкера из Кувейта в Европу.

Начальник 5-го отдела внешней разведки передал своим офицерам приказ сверху — искать пути налаживания отношений с империей Оазисов.

— Когда западные империалисты перекрыли нашей стране все каналы торговли и запретили продажу Советскому Союзу современных технологий, — напомнил подчиненным начальник отдела, — разведка получила приказ прорвать эту блокаду. На научно-техническом направлении нам удалось добыть ряд остро необходимых для оборонных отраслей промышленности образцов и документальных материалов… Сейчас мы должны повторить этот успех и обеспечить экспорт нашей нефти.

Сразу после совещания Глазову позвонил старинный приятель — майор милиции Пшеничный. Они познакомились в юности — в «лесной школе». Глазову, способному к изучению иностранных языков, учиться было легко. Пшеничному пришлось налегать на иностранные языки. После «лесной школы» обоих взяли в центральный аппарат.

Пшеничного ждала длительная зарубежная командировка под крышей сотрудника посольства. Накануне он отмечал, как полагалось, отъезд вместе с новыми коллегами— мидовцами в ресторане «Прага».

Еще в разведывательной школе будущих оперативных работников предупреждали: не ходите в рестораны, где могут быть иностранцы. А он забыл… Когда он сидел за столом, к нему подошел какой-то человек и попросил прикурить. А это оказался американец, которого вела служба наружного наблюдения КГБ.

Для наружки это был контакт иностранца с советским гражданином. По инструкции им следовало провести оперативное мероприятие — выяснить, что это за человек, к которому подошел американец. Но была плохая погода, и они поленились проводить его до дома и установить адрес и имя. Выбрали более простой вариант.

Притворились пьяными и у вешалки пристали к заинтересовавшему их человеку:

— Дай прикурить! Ах, не дашь? Значит, не уважаешь?

Затеяли драку и вызвали милицию. А милиция — это учреждение, где можно потребовать предъявить паспорт. В отделении Пшеничный предъявил красную книжечку — удостоверение сотрудника КГБ:

— Да я свой, ребята! Отпустите, а то я завтра улетаю.

Бригада наружного наблюдения из седьмого управления комитета госбезопасности была счастлива. Вызвали дежурного по КГБ, и тот забрал из отделения неудачливого разведчика.

Никуда Пшеничный, естественно, не поехал. Выезд за границу ему закрыли, с оперативной работы убрали с выговором:

— Зачем расшифровал себя, обнаружил свою принадлежность к комитету? Надо было сказать, что работаешь в министерстве иностранных дел. Зачем потрясал удостоверением? Неужели не понимал, что порочишь честь комитета?

Он начал пить и уволился из КГБ. Пошел служить в милицию.

Глазов давно его не видел, но не мог отказать во встрече.

И не пожалел.

— В министерстве морского флота, — рассказал Пшеничный, — есть целая сеть, которая занимается тем, что доставляет сюда наркотики. Не какую-то там анашу, а современные препараты в таблетках, что называется, удобные в употреблении и с гарантией. И здесь продают постоянным клиентам. Я готов назвать все имена, которые знаю. И ты сможешь взять всю эту сеть! Представляешь, какой это будет для тебя успех?

Сергей Глазов слушал его самым внимательным образом. Но выражение его лица не менялось. Предложение соблазнительное. Однако же сам он ничего сделать не может. Разведка такими операциями не занимается. Это обязанность второго главка, контрразведки. В любом случае дело им передадут…

Глазов вышел в туалет. Долго мыл руки, глядя на себя в мутное зеркальце. Если установить контакты здешних торговцев с их иностранными поставщиками, это может быть перспективное дело и для разведки. Для начала надо установить, откуда везут товар, из какой страны. Однако же несанкционированная самодеятельность начальством не поощряется.

Он вернулся за столик к Пшеничному, так ничего и не решив.

— Хорошо, — сказал Глазов, — давай начнем с самого начала. Кто, по твоим данным, занимается этим в министерстве?

Майор выпил уже прилично, но алкоголь его не брал. Его трясло от ненависти.

— Я хочу, чтобы они своими жизнями заплатили за смерть моего сына, — вновь и вновь повторял он. — Ты мне только скажи, что сделать, и я сделаю. Твой интерес — карьера, мой — месть.

Мысль о том, что он сам больше других виноват в гибели собственного сына, его мозг отвергал с порога.

— Какие у тебя планы? — поинтересовался Глазов.

— Уеду на неделю в деревню, где вырос. Не могу здесь, в городе…

МИД. Кабинет Громыко

Едва Громыко вошел в подъезд, его охранник уже вызвал спецлифт, предназначенный для министерского начальства. Когда его дверцы открылись, из лифта навстречу Андрею Андреевичу вышел сравнительно молодой человек, очень похожий на Леонида Ильича Брежнева. Сходство казалось поразительным, только молодой человек был пониже ростом и с более мелкими чертами лица.

Увидев Громыко, он обеими руками почтительно пожал министру руку.

— Андрей Андреевич, доброе утро. Я — Юра Брежнев, помните меня?

Громыко показалось, что от сына генерального секретаря исходит запах алкоголя.

— Я работал торгпредом в Швеции, а теперь тружусь в центральном аппарате министерства внешней торговли, — пояснил младший Брежнев. — По соседству с вами.

И вполголоса доверительно добавил:

— Сейчас еду к папе. Советоваться по важному вопросу.

Когда Громыко поднялся к себе на седьмой этаж, заместитель министра по кадрам Новиков доложил:

— Неприятная история, Андрей Андреевич!

— Что случилось?

— Восточные немцы ультимативно требуют отозвать нашего советника-посланника в Берлине. Генеральный секретарь ЦК СЕПГ Эрих Хонеккер позвонил товарищу Брежневу и пожаловался.

— Что случилось? — спросил Громыко. — Алкоголь?

— Хуже, — вполголоса ответил Новиков. — Советник-посланник позволил себе критически отозваться о положении дел в ГДР. Немецкие чекисты записали его слова, доложили Хонеккеру. Тот потребовал убрать немедленно!

Громыко кивнул.

— Отзовите. Ничего не поделаешь.

— Он уже пакует вещи, — сообщил Новиков.

Громыко задумался:

— Не первая такая история с нашими людьми в ГДР.

— Третья за год! — подтвердил Новиков. — Хонеккер ведет себя не по-товарищески.

Кремль. Кабинет Брежнева

Когда Громыко приехал к Брежневу, дежурный секретарь предупредил:

— У Леонида Ильича товарищ Капитонов, но он уже уходит.

Леонид Ильич в модной курточке, сидя в кресле, заканчивал разговор с вытянувшимся перед ним Капитоновым, секретарем ЦК по кадрам. Льстивый, но осторожный Иван Васильевич спросил:

— И последний вопрос, Леонид Ильич. Можно ли выдвигать в состав Центрального комитета партии членов семьи генерального секретаря?

Брежнев, даже несколько обиженный, ответил вопросом на вопрос:

— А что, разве члены моей семьи — лишенцы?

Когда Капитонов ушел, Брежнев спросил Громыко:

— Что делать с Хонеккером?

Громыко рассказал:

— Мы пригласили всех руководителей социалистических стран на встречу с вами в Крым. Все первые секретари братских партий счастливы получить приглашение и встретиться с вами. Товарищу Хонеккеру, как обычно, выделили госдачу № 5 в Форосе, десять минут езды от вашей резиденции…

— Наши разведчики записали его слова, — прервал его Брежнев. — В своем кругу тщеславный Хонеккер сказал: «Зачем мне ехать в Крым, где я должен выслушивать какие-то лекции?»

— Неумный человек, — поморщился Громыко.

— Вдвойне неумный, — согласился Брежнев. — И сказал такое, и не подумал, что его слова до меня дойдут… Нам надо обновить посольство в Берлине. Послать новых людей, которые станут тверже проводить нашу линию.

— Наш нынешний посол пребывает в уверенности, что его в Берлине все обожают.

Брежнев покачал головой:

— Лучше другого отправим. Пусть строит отношения с Эрихом с чистого листа. Но самому Эриху нужно напомнить: у него стоят наши войска и без нас не было бы ГДР.

Когда Громыко уходил, Брежнев напомнил:

— Так что ты выбери, кого пошлем послом — Логинова или Абрамова. Логинов секретарем обкома был, с большим опытом.

Дом отдыха МИД. Выездное заседание коллегии

Вечером, ожидая министра, члены коллегии ужинали. Появился Громыко. Все хотели выпить после трудового дня, но министр выпивок не одобрял. Логинов взял на себя инициативу, непринужденно спросил:

— Андрей Андреевич, может быть, пригубим что-нибудь для поднятия духа?

Громыко пожал плечами:

— Я не буду. А кто хочет, может.

Официантки быстро расставили бутылки с водкой и вином на стол. Всем налили. Предусмотрительный Абрамов прикрыл свою рюмку рукой. Он, как и министр, удовлетворился боржоми.

Логинов поднял рюмку:

— Ваше здоровье, Андрей Андреевич!

МИД. Кабинет Громыко

Громыко на совещании сокрушался:

— Есть еще вопрос идейно-воспитательной работы. В прошлом году восемнадцать дипломатических работников отозвали из-за рубежа. В основном потому, что были дружны с бутылкой. Я не врач, не намерен доказывать вред алкоголя. Если человек теряет голову от рюмки, он не годится в дипломаты.

После совещания заместитель министра по кадрам Новиков задержался в кабинете. Сказал с недовольным видом:

— Андрей Андреевич, я вынужден не согласиться с вашим решением. И прошу его отменить.

Министр с интересом посмотрел на своего заместителя.

— Вы распорядились подготовить представление в ЦК о присвоении Валентину Михайловичу Рожкову звания чрезвычайного и полномочного посла, — пояснил Новиков. — Это генеральское звание. Но, во-первых, он никогда не был послом…

— Послами не рождаются, товарищ Новиков.

— Во-вторых, мне доложили, что он неизлечимо болен. Извините, Андрей Андреевич, но зачем нам больной посол?

— Он не может работать? — спросил Громыко.

— Нет, он может, — уточнил Новиков. — Но я проверил диагноз у врачей. Они дают ему не более двух-трех лет жизни.

Громыко отложил в сторону синий карандаш, которым черкал лежащий перед ним проект шифротелеграммы.

— Мне известно, что Рожков болен. Он сам мне об этом сказал.

Новиков не мог скрыть своего удивления:

— Тогда я вас не понимаю.

Громыко пояснил:

— Рожков многие годы хорошо и честно работал. Жизнь его в МИДе сложилась не очень удачно. Не по его вине. Но он заслужил право завершить свою дипломатическую карьеру на посту посла. Пусть в конце жизни побудет послом.

— Я вас понял, — несколько растерянно ответил Новиков, поднялся и вышел.

Заместитель министра вернулся к себе. Затребовал в управлении кадров личное дело Рожкова. Типовая справка, составляемая на номенклатурных работников, чье назначение утверждалось политбюро, лежала на самом верху.

Вновь пробежал ее глазами:

«Тов. Рожков Валентин Михайлович.

представляемый на утверждение ЦК КПСС…

для работы в качестве…

работает в Министерстве иностранных дел СССР;

год рождения — 1920;

место рождения — село Хреновое, Рождественско— Хавского района Воронежской области;

национальность — русский;

социальное положение — крестьянин;

член КПСС с 1942 года, партбилет №…

образование — высшее;

состоял ли ранее в КПСС,

состоял ли в других партиях — нет;

служил ли в войсках или в учреждениях белых правительств (когда, где) — нет;

участвовал ли в оппозициях (каких, когда), имел ли колебания — нет;

имеет ли партийные взыскания (какие, когда наложены, кем и за что) — нет;

является ли депутатом Верховного Совета, членом бюро обкома, крайкома, ЦК компартии союзной республики (какого) — нет…»

Новиков тщетно пытался понять, отчего министр так ратует за этого Рожкова.

Подмосковье. Дача Громыко

Вечером Громыко пересказал этот разговор жене.

— Помнишь Рожкова?

— Да, они с Толей написали хорошую книгу. Он работает у тебя в отделе печати.

Громыко кивнул:

— Он болен. Я решил отправить его послом — пусть порадуется напоследок. Отправим его в Данию — спокойная европейская страна.

Лидия Дмитриевна поставила на стол торт.

— Смотри, какое чудо испек наш повар — специально для тебя. Съешь кусочек? Торт малокалорийный, совершенно не жирный, одни фрукты.

Громыко покачал головой.

— Рожкову ты сделал роскошный подарок, — заметила жена. — Ты всегда заботишься о других. И при этом забываешь о собственных детях.

— Что ты имеешь в виду?

Лидия Дмитриевна сказала:

— Видела сегодня в поликлинике Викторию Петровну.

С нажимом добавила:

— Ее сын, Юра, только что назначен заместителем министра внешней торговли.

Андрей Андреевич хотел отшутиться:

— Так у Юры Брежнева папа — генеральный секретарь.

Лидия Дмитриевна шутки не приняла:

— У нашего Толи папа, между прочим, министр иностранных дел.

— Толя трудится в нашем посольстве в Вашингтоне, — напомнил Андрей Андреевич. — И, насколько я понимаю, и он доволен работой, и им довольны.

Обед с агентом

Ларри Андерсон, начальник службы безопасности империи Оазисов, попросил о личной встрече с Сергеем Глазовым.

В девяти случаях из десяти такие просьбы не выполняются. Вербовщику не стоит встречаться со своим агентом, если для такого контакта нет очевидного объяснения. Никто не мог поручиться, что греческая (или еще чья-то) контрразведка не сфотографировала в свое время Глазова вместе с Андерсоном. Сам по себе этот снимок ничего не значит. Но если эти двое встречаются вновь — да еще в другой стране и их вновь видят вместе, не станет ли это отправным пунктом для размышлений любого контрразведчика? Так зачем рисковать?

Но Ларри Андерсон настоятельно просил о встрече. Начальник разведки не захотел брать на себя ответственность. Он привык во всем советоваться с председателем, у которого начинал помощником. Андропов разрешил.

Встречу устроили в Австрии, в Каринтии. Сотрудники венской резидентуры подыскали подходящее местечко на курорте Фельден. Ларри Андерсона и Сергея Глазова снабдили одинаковыми картами местности, и они столкнулись возле горного озера. Обнялись, как старые друзья. Сели на скамейку под столетними деревьями. Это был незарегистрированный пляж, и женщины обходились без купальников.

— Поплаваем? — предложил Глазов, проследив за взглядом Андерсона.

— Позже, — ответил тот, с трудом отведя взор от молодой женщины приметных форм.

— Как ты живешь? — по-свойски спросил Глазов.

Он получил чудесную возможность недельку провести на дорогом австрийском курорте и понимал, что обязан этому настойчивости Андерсона.

— Отлично, — Ларри Андерсон не лукавил. — Я избавился от прежних проблем. Больше не играю — и потому не проигрываю! Помогать твоим друзьям мне не так сложно. И я очень осторожен, так что все в порядке. Могу сказать о себе, что вполне наслаждаюсь жизнью.

Сергей Глазов желал бы повторить то же и о себе. Однако же его жизнь, особенно личная, складывалась менее удачно. Но разговор на эту тему с агентом исключался.

— У меня тоже все прекрасно.

Глазов развернул предусмотрительно взятый с собой пакет с бутербродами, яблоками и маленькими упаковками сока. Андерсон выбрал бутерброд с ветчиной, откусил.

— Я тебя слушаю, — сказал Глазов.

Когда начальник службы безопасности империи Оазиса закончил свой рассказ, Сергей Глазов понял, что ему не удастся отдохнуть в Австрии. Попрощавшись с Андерсоном, он немедленно вернулся в Вену и первым же самолетом вылетел в Москву.

Нарушая все правила службы, Глазов доложил о разговоре с Андерсоном прежде всего не своему начальству в 5-м отделе первого главного управления, а поехал на Лубянку — к заместителю начальника второго главка генералу Игнатенко.

Ларри Андерсон передал Глазову то, что требовало немедленной реакции Москвы.

Боевики-исламисты попросили у империи Оазисов, точнее у Кристины Оазис, денег на организацию нескольких терактов против советских дипломатов — ответ на ввод войск в Афганистан. Среди целей значились Анатолий Андреевич Громыко, который работал в Вашингтоне, и Валентин Михайлович Рожков, утвержденный послом в Копенгаген. Боевики откровенно предупредили: если Кристина Оазис не даст им денег, она и сама окажется в списке приговоренных к смерти.

Кремль. Кабинет Брежнева

Леонид Ильич сидел в кабинете в пиджаке, на котором красовались все полученные им золотые звезды Героя.

— Хочу с тобой посоветоваться, Андрей, — задумчиво сказал Брежнев. — Мне предстоит поездка в ФРГ. Наш посол в Бонне — человек толковый, я к нему прислушиваюсь. Так вот он уговаривает меня, чтобы я не надевал свои награды. Говорит, у немцев это вызовет изумление. Дескать, немцы — народ своеобычный. Они орденов не жалуют.

Брежнев скосил взгляд на свои звезды и недоверчиво покачал головой.

— Не знаю, как мне быть. Хочу знать твое мнение.

Министр буркнул:

— У них свои традиции, у нас свои. Чего тебе, Леонид, стесняться показывать свои честно заслуженные награды?

— Спасибо, Андрей! — Леонид Ильич растрогался.

— Кстати, о немецких делах, — сказал Громыко. — Знаешь, Логинов, конечно, опытный человек. У нас в министерстве его называют смесью интеллигента и бульдозера. Но он слишком высокомерен. У него не получится с Хонеккером. И Логинов языков не знает. А нам в Берлине нужен человек, который разберется в деталях… У меня есть другая кандидатура. И одновременно надо бы сменить советника-посланника. Сформируем в Берлине слаженную команду.

— Кого наметил? — заинтересовался Брежнев.

— Вот хотел с тобой посоветоваться.

МИД. Кабинет Громыко

Заместитель министра по кадрам Новиков напомнил Андрею Андреевичу:

— Советником-посланником в Берлин хотели послать Игнатова. Он давно ждет эту должность. Ему был обещано это назначение.

Громыко размышлял недолго.

— Предложим ему поехать генеральным консулом в Западный Берлин. Думаю, он не будет в обиде.

Новиков кивнул.

Министр распорядился:

— Пусть зайдет.

Напутствуя нового генерального консула в Западном Берлине, Андрей Андреевич даже позволил себе пошутить:

— Вот видите, даже Наполеон был всего лишь консулом, а вы сразу становитесь генконсулом.

Новый генконсул вышел из кабинета министра в приподнятом настроении. Редко с кем министр в рабочее время беседовал так благожелательно.

Подмосковье. Дача Громыко

Андрей Андреевич в белой рубашке и галстуке, но в домашней куртке сидел за столом и читал привезенные помощником срочные телеграммы. В кабинет, постучав, вошел сын, удивительно похожий на отца.

— Папа, можешь поговорить?

Андрей Андреевич сделал приглашающий жест.

— Я хотел поблагодарить тебя за доверие, — сказал Анатолий Громыко.

Громыко-старший кивнул:

— Это Рожков изъявил желание поработать с тобой в Берлине.

— Тебе не придется жалеть, — лицо Анатолия сияло. — На высокой должности советника-посланника я сделаю все, чтобы не подвести тебя. Конечно, из Вашингтона жаль было уезжать, но я понимаю, что пост в Берлине куда важнее.

— И безопаснее, — добавил Андрей Андреевич.

Он отложил в сторону папку с шифровками.

— Садись. — Ничего пугающего в мире в то утро не происходило, и Громыко-старший был расположен к разговору. — Хочу дать тебе несколько советов.

Анатолий осторожно присел рядом с отцом.

— На приемах не пей, — говорил Андрей Андреевич. — Дипломат копает себе могилу рюмкой. Не выпячивайся, будь скромнее. Старайся больше слушать, чем говорить. Важно слышать не себя, а собеседника. Если не уверен, что надо говорить, лучше промолчи…

И еще — не заводи дружбу с иностранцами. Дипломатам это обуза.

За ужином Лидия Дмитриевна с загадочной улыбкой поинтересовалась у мужа:

— А ты знаешь, что твоя дочь влюбилась и выходит замуж?

— Она счастлива? — спросил Андрей Андреевич. — Это серьезные отношения? Где она, кстати? Я хочу с ней поговорить.

— Она на свидании.

— Ты видела жениха?

Лидия Дмитриевна кивнула:

— Да.

Андрей Андреевич вопросительно посмотрел на нее.

— Солидный, красивый, надежный, — рассказала Лидия Дмитриевна. — Для него это не первый брак.

Громыко нахмурился.

— Чем занимается?

— Он профессор в МГИМО.

— И тоже мечтает стать дипломатом? — меланхолически спросил Андрей Андреевич.

Предсказание старой цыганки

Потерявшего сознание Олега Быстрицкого положили на носилки. Санитары подняли их и затолкнули в карету «скорой помощи».

Рядом стояла машина дорожно-патрульной службы. Молодой лейтенант писал протокол. Перед ним неуверенно стоял пожилой мужчина с правами в руках.

— Так, значит, вы свидетель, — констатировал лейтенант, записывая и бормоча себе под нос. — Что именно вы видели?

— Тут поворот, и знак есть. Все видно, — говорил пожилой мужчина. — Я вслед ехал. Он впереди. Тут все скорость сбавляют. А он мчится километров сто. Я еще удивился: чего это он?

— Значит, он шел на поворот? — уточнил инспектор.

— А куда еще? — удивился водитель. — Тут только направо. И он поворачивать стал, но скорость не сбавил. Вот в дерево и врезался. Хорошо еще, не перевернулся.

Он посмотрел на инспектора, который старательно выводил буквы.

— Странно, правда? Может, пьяный был или обкурился?

— Спиртным от него вроде не пахнет, — заметил один из санитаров.

— А вы чего ждете? — буркнул инспектор. — Везите в больницу. Пусть врачи посмотрят, что с ним. Может, у него внутренние органы повреждены. Не дай бог, кончится.

«Скорая помощь», включив сирену, рванула с места.

Проводив ее глазами, пожилой водитель заметил:

— Еще один вариант. Тормоза не то что неисправны, он хотя бы немного скорость сбавил бы, а вообще испорчены.

— Да, тормозного пути нет, словно он и не пытался затормозить, — согласился инспектор. — Я пометку сделаю, пусть эксперты посмотрят.

Врач «скорой помощи» соединилась с диспетчерской:

— В какую больницу нам везти?.. Да, документы есть, паспорт, прописка московская, все в порядке…

Она оглянулась на Быстрицкого, который с закрытыми глазами лежал на койке.

— Нет, он без сознания. Но пока дышит.

Когда он пришел в себя, то увидел озабоченно склонившиеся над ним головы врачей.

— Так, пришел в себя, — услышал он чей-то далекий голос. — Вы нас слышите?

Он поискал глазами говорившего, но не нашел. Три расплывающихся лица были в одинаковых белых масках, на волосах — хирургические шапочки. Потом, раздвинув врачей, появились еще две головы. Одна венчала тело в милицейском мундире, и это вызывало беспокойство.

— Говорить можете? — осведомилась милицейская голова. — Гражданин Быстрицкий, можете говорить?

— Могу, — прошептал он.

— Отлично, — сказал милиционер и отошел.

— Где это я нахожусь, в конце концов? — выдавил из себя Быстрицкий. — Что вы со мной делаете? И почему тут милиция?

Одна из белых масок была снята, и обнаружилось вполне милое женское лицо. Врач нащупала у Быстрицкого пульс и спросила:

— Голова не болит? Не кружится? Вас не тошнит?

— Нет, — ответил Быстрицкий и в свою очередь задал вопрос: — А где я и что случилось?

— Вы попали в автомобильную аварию, — объяснила врач.

Она вытащила из наружного кармашка халата маленькое зеркальце и стала водить его перед глазами Быстрицкого:

— Смотрите на него.

Зеркальце несколько раз переместилось вправо и влево. Врач осталась довольна осмотром и пояснила:

— Вы разбились в машине, потеряли сознание. Но вам повезло дважды. Во-первых, рядом проезжала наша «скорая помощь», и вас сразу к нам доставили. Во-вторых, похоже, вы отделались ушибами и легким сотрясением мозга. Если все будет нормально, быстро отпустим домой.

Милиционер вмешался довольно бесцеремонно:

— А теперь, доктор, позвольте нам побеседовать.

Он представился Быстрицкому:

— Следователь Козлов.

— Я кого-то убил? — обреченно спросил Быстрицкий.

— Нет, — ответил следователь. — Ваша машина врезалась в столб. Так что, кроме вас, никто не пострадал.

— Слава богу, — облегченно сказал Быстрицкий и тут же всполошился: — А что с машиной?

— Восстановлению не подлежит, — равнодушно сказал следователь. — Но вы не о том беспокоитесь.

— Ничего себе «не о том»! Новенькая совсем. — Быстрицкий закрутил головой, переводя взгляд с одного на другого. — А что произошло?

— Давно за рулем? — поинтересовался следователь.

— Пятнадцать лет, еще в армии права получил. Это первая авария.

Следователь сказал:

— Предварительное мнение наших экспертов таково. Авария не была случайной. Вам повредили тормозную систему. Сознательно, уточняю.

Быстрицкий приподнялся на кровати, и у него сразу закружилась голова. Он спросил почему-то шепотом:

— Вы хотите сказать, что меня пытались убить?

Следователь кивнул.

— Но зачем? И кто?

Следователь усмехнулся:

— Это мы собираемся с вашей помощью выяснить. Подумайте, есть ли у вас враги? Люди, заинтересованные в вашей смерти? Обиженные вами? На работе или, так сказать, в личной жизни? Вам никто не угрожал в последнее время? Вспомните.

— Нет, нет, — решительно сказал Быстрицкий. — Я работаю в министерстве морского флота. И никому дорогу я не переходил. Врагов у меня нет. Я, знаете, безобидный человек. Некому на меня зла держать.

— Ладно, — сказал следователь. — Это у нас с вами предварительный разговор. Подумайте, повспоминайте. Время у вас есть, пока в больнице находитесь. Как что-то вспомните, сразу звоните.

Он написал номер телефона на листке бумаги, положил на столик рядом с больничной койкой.

И добавил:

— Личный совет. Будьте осторожны. Если кто-то хотел вас убить, он скоро узнает, что попытка не удалась, и, возможно, попытается ее повторить.

От этих слов у Быстрицкого мороз по коже пошел.

— Вы полагаете, что я в опасности? — спросил он, вновь понизив голос.

Следователь сразу поправился:

— Ну, это не значит, что за вами кто-то охотится и надо бояться собственной тени… Но осмотрительность не помешает. Мы попросили, чтобы вас положили в отдельной палате. И вам спокойнее. И нам будет проще с вами беседовать.

В палату зашла сестра со шприцем в руках.

— Сейчас сделаем вам укол, поспите, станет легче.

Быстрицкий испуганно посмотрел на шприц и выдавил из себя:

— Мне не надо укола, я себя прекрасно чувствую.

Следователь улыбнулся:

— Олег Алексеевич, врачей точно бояться не надо.

— А кого надо? — пробормотал Быстрицкий.

Он проснулся, потому что ему показалось, будто кто-то ходит за дверью. Он с трудом сел на кровати, свесив ноги, и перевел дух. На нем была рубашка и трусы. Брюки и пиджак висели на стуле, куртка — на вешалке. Он медленно оделся, похлопал себя по карманам — документы, бумажник и ключи на месте. Голова немного кружилась, но ходить он мог.

Быстрицкий выглянул в коридор. Там было пусто, дежурная сестра куда-то отлучилась. Он прошел мимо поста и спустился по лестнице. Не знал, куда идти, а спросить было не у кого. Оказавшись на первом этаже, увидел табличку «выход» и пошел по длинному коридору. Повернул налево и оказался перед дверью, которая вела в подвал. Правда, на двери тоже красовалась табличка «выход». Он неуверенно пожал плечами и стал спускаться вниз.

В подвальном коридоре было почти совсем темно. Где— то впереди горел тусклый свет — видимо, это и был выход из больницы. Быстрицкий шел очень быстро и вдруг заметил впереди чей-то силуэт. Это был человек в темном плаще и кепке.

Быстрицкий остановился. Может быть, ему показалось? Но силуэт приближался, и теперь уже он слышал чьи-то мягкие шаги. Быстрицкий развернулся и со всех ног бросился назад. Он вернулся в коридор, свернул в другую сторону и оказался у главного выхода.

Скучающий охранник с газетой в руках посмотрел на него с удивлением.

— Выпусти меня, браток, — взмолился Быстрицкий.

— Вечером у нас через подвал выходят, — пробурчал охранник, снимая очки и откладывая газету.

— Я не пойду в подвал, — решительно сказал Быстрицкий.

— Посетитель, что ли? — недоверчиво посмотрел на него охранник.

— Да, да!

— Припозднились, — выговорил ему охранник, отпирая дверь. — Русским языком написано: посещение больных до шести вечера… Никто распорядок не соблюдает.

Быстрицкий вышел на улицу и полной грудью вдохнул свежего воздуха. Что за кошмар привиделся ему там, в подвале? Он накинул куртку и посмотрел на часы.

— Олег!

Быстрицкий в ужасе отшатнулся.

— Ты чего так испугался? Это же я.

Быстрицкий увидел вылезающего из машины Юрия Куприянова и успокоился. Тот шумно обнял Быстрицкого и стал хлопать его по спине:

— Рад тебя видеть. А что ты делал в больнице? Подружку навещал после аборта?

Быстрицкий махнул рукой:

— Да ну тебя, Юрка, с твоими дурацкими шуточками. Со мной произошла чудовищная история. Попал в аварию.

Куприянов осмотрел его с ног до головы:

— Да ты что? А выглядишь вроде нормально.

— А машина? Новенькая машина вдребезги. Даже поездить не успел.

— Новую купишь, в министерстве тебе не откажут — такой пост занимаешь, — успокоил его Куприянов. — Сам-то в порядке?

Быстрицкий кивнул.

— Тогда о чем разговор?

Куприянов решительно подхватил Быстрицкого под руку:

— Поехали, примем по сто грамм за счастливое избавление.

Быстрицкий пытался сопротивляться:

— Слушай, мне нельзя. Я же после аварии. Да у меня и печень шалит. Доктор говорит: пить нельзя.

Куприянов посмотрел на него с удивлением:

— Ты же погибнуть мог. Или инвалидом стать. Как же не отметить такое событие? А врачу дашь сто рублей, он тебе все разрешит. — И рассмеялся собственной шутке.

Они дошли до машины Куприянова. Быстрицкий плюхнулся на переднее сиденье рядом с водителем и расслабился:

— Кошмарный день. Слава богу, что все позади.

Куприянов рванул машину с места, смело пересек сплошную линию и проехал на «кирпич».

— Ты, видимо, пропустил тот день, когда изучали правила уличного движения, — предположил Быстрицкий.

— Ты считаешь, что я что-то не так сделал? — искренне удивился Куприянов. — Я всегда так езжу.

— Ты-то как здесь очутился? — лениво поинтересовался Быстрицкий.

— Из кабака ехал, вдруг тебя вижу, вот и остановился.

— В темноте увидел? — поразился Быстрицкий.

— Слушай, это ты по врачам шляешься. А я на свои органы пока не жалуюсь. И девушки тоже не жалуются.

Мчавшаяся ему навстречу машина вильнула вправо и едва не воткнулась в стенку дома. Ошеломленный водитель проводил Куприянова проклятиями. Быстрицкий обернулся, чтобы посмотреть, все ли обошлось у встретившегося им водителя, и вдруг увидел на заднем сиденье автомобиля Куприянова черный плащ и кепку. Точно такие же, как у того человека, который, судя по всему, подстерегал Быстрицкого в подвале…

— Твой плащ? — с замиранием в голосе спросил Быстрицкий.

— Да, — удивленно отозвался Куприянов. — Нравится? Из Афганистана привез. Там все копейки стоит. Хочешь, устрою командировочку в Кабул? Знатно отоваришься. У меня там надежные контакты, отведут к хорошим людям. Дубленку привезешь и себе, и жене.

— Нет-нет, мне плащ не нужен, — быстро сказал насторожившийся Быстрицкий. — А куда мы, кстати, едем? Я что-то этих мест не знаю.

— Отличное местечко, — загадочно ответил Куприянов, — которое никто, кроме избранных, не знает.

Они зашли в полупустое кафе.

Пить Быстрицкому не хотелось, но Куприянов, приятно потиравший руки в предвкушении выпивки, не глядя в меню, распорядился:

— Бутылку коньяка. Армянский есть?

— Конечно, — подтвердил официант.

— Собери холодную закусочку, лимончик обязательно, — продолжал Куприянов. — Неси быстренько. Горячее потом закажем.

Бутылка и лимон появились мгновенно. Отослав официанта, Куприянов сам разлил коньяк и, пробуя, сделал большой глоток.

— Ты же за рулем, — удивился Быстрицкий. — Или свою ксиву будешь показывать? Вам вроде нельзя удостоверением козырять.

Куприянов отмахнулся:

— Да, не советуют. Но у меня в правах всегда сотня лежит — для гаишника.

Он вновь наполнил свою рюмку.

— Давай выпьем за тебя, за то, что ты сегодня, несмотря ни на что, живым остался, — предложил он Быстрицкому, который вновь почувствовал себя неуютно и поминутно озирался.

Он еще и сел неудачно — спиной к залу — и ощущал себя совершенно беззащитным.

— Хороший ты парень, Олег, — глубокомысленно сказал Куприянов. — Я даже рад, что ты не погиб.

От этих слов Быстрицкий вздрогнул.

— А если бы ты погиб, — неожиданно весело продолжал Куприянов, — я бы заработал на твоей смерти.

— Это как? — недоверчиво спросил Быстрицкий.

Он видел, что Куприянов сразу захмелел, и не мог понять, можно ли принимать его слова всерьез.

— Я тебя дополнительный груз попросил доставить, верно?

— Да, и я свои обязательства выполнил, — осторожно сказал Быстрицкий.

Пьяный Куприянов рассмеялся:

— И груз, прямо скажу, бесценный. Я на таможне в тот день дежурил, чтобы все прошло как по маслу. А рассчитаться я с тобой еще не успел. Если бы ты сегодня погиб, то и не с кем было бы рассчитываться, понял?

— Но мы же с тобой десять лет дружим, — удивился Быстрицкий. — Неужели ты мог бы мне такую свинью подложить? Не принес бы моей семье деньги, которые должен?

— Десять лет, двадцать лет! — передразнил его Куприянов. — Это для тоста на юбилее, а деньги — это деньги. Вот я и думаю: погиб бы ты, и эти денежки у меня бы остались. Тем более тут какие-то сволочи у нас большой кусок перехватили… Сейчас ищем.

Его лицо помрачнело. Куприянов увидел, что Быстрицкий смотрит на него в ужасе, и весело похлопал его по плечу:

— Спи спокойно, дорогой, шутим!

Но Быстрицкому было не до шуток. Ему вдруг пришло в голову, что его друг Куприянов и в самом деле неплохо бы заработал на его смерти. И чем дольше Быстрицкий смотрел на Куприянова, тем больше он проникался этой мыслью.

В голове у него пронеслось:

«А черный плащ и кепка, которые оказались в машине Куприянова?.. И что он вообще делал в столь поздний час возле больницы? Поджидал меня? Позвонил в милицию, там назвали номер больницы. Узнал, что я выжил, и пришел добить».

К нему подскочила шумная цыганка, веселившая немногочисленную публику:

— Давай, красавчик, погадаю тебе. Только ручку позолоти. Не хочешь? Большие у тебя будут неприятности, предупреждаю. Лучший друг предаст, жена изменит… Лучше позолоти ручку, красавчик.

Быстрицкий встал.

— Ты куда? — спросил Куприянов.

— В туалет, — объяснил Быстрицкий.

— Давай, — разрешил Куприянов. — Нужное дело. Понимаю тебя по-человечески.

Быстрицкий вышел в узкий коридор и столкнулся с официанткой.

— А где у вас можно руки помыть? — криво улыбаясь, спросил Быстрицкий.

— А вот сюда, — указала она. — Рядом с черным ходом.

Быстрицкий обрадованно двинулся в указанном направлении — пока не увидел здорового парня, который посмотрел на него как-то угрожающе. Быстрицкий развернулся на месте и двинулся в обратном направлении.

— Нет-нет, — заботливая официантка пыталась его остановить. — Туалет вот там.

— Я передумал, — сказал Быстрицкий. — Концепция изменилась.

Он быстро прошел мимо изумленной официантки, вырвал у швейцара свою куртку и выскочил на улицу. Поднял руку, останавливая левака. И сразу повезло — затормозила первая же машина.

«Жигули» остановились у арки. Быстрицкий полез за деньгами. Водитель осмотрелся:

— Я здесь в соседнем доме раньше жил. В овощном всегда свежее пиво было.

Быстрицкий протянул ему деньги, пробормотал:

— Да, место хорошее.

Он пошел через двор. У подъезда поднял глаза и увидел, что все окна его квартиры светятся. Лифт был занят, и Быстрицкий поднялся на третий этаж пешком. Лифт, оказывается, как раз шел с третьего этажа. Перегнувшись через перила, Быстрицкий попытался рассмотреть, кто же вышел из лифта, но там, внизу, лишь на мгновение мелькнула фигура в черном плаще и кепке.

Быстрицкий испуганно замер, но решил, что ему показалось. Он позвонил в дверь. Услышал быстрые шаги и заулыбался: наконец-то он дома!

Дверь стремительно распахнулась, жена вылетела на лестничную площадку с чужим портфелем в руках.

— Костя! А портфель-то забыл! — начала она и осеклась, увидев мужа.

Быстрицкий молча смотрел на нее. Общего знакомого по имени Костя у них не было. Значит, человек в черном плаще и кепке действительно вышел из его квартиры. И что он, интересно, здесь делал?

— А Костя — это кто? — преувеличенно любезно поинтересовался Быстрицкий, стараясь держаться как можно спокойнее.

— Боже мой, Олежек, наконец-то ты вернулся, — сказала жена и попыталась его поцеловать, но Быстрицкий уклонился от ее объятий. — Что-то случилось? Я себе места не нахожу.

Быстрицкий молча смотрел на нее. Жена была в новеньком халате, накрашенная, но несколько растрепанная.

— Вижу, как ты меня ждала, — медленно проговорил он. — Так кто такой этот Костя, который в мое отсутствие приходит к моей жене? Я думал, это только в плохих анекдотах случается.

— Это сантехник, он нам все краны привел в порядок, — пробормотала она и попыталась сменить тему. — Ну что ты здесь стоишь? Проходи, раздевайся и пойдем на кухню. Я тебя покормлю, ужин на столе.

Быстрицкий, не раздеваясь, прошел в спальню и увидел, что кровать расстелена. Заглянул в ванную, где явно только что кто-то мылся: большое банное полотенце было мокрым, зеркало — запотевшим. И оказался в кухне, где на столике сохранились остатки ужина на двоих. Жена стала лихорадочно расставлять чистые тарелки, сметая мусор в ведро и засовывая грязную посуду в мойку.

Быстрицкий не выдержал:

— Так кто этот Костя? Мужу хотелось бы знать.

— Ты же знаешь, в каком состоянии у нас вся сантехника и в ванной, и на кухне. И я позвала мастера.

— И в постели он тоже меня заменил?

У жены брызнули слезы из глаз.

— Что ты меня мучаешь? — рыдая, пробормотала она. — Почему тебе в голову лезут такие глупости? Пока тебя нет, я решила привести квартиру в порядок, зову человека, который, оказывается, мастер на все руки…

— Что мастер, это я понял. И не в силах устоять перед этим мастером ты, проводив меня, ложишься с ним в постель, — сказал Быстрицкий.

В этот момент раздался телефонный звонок. Жена подняла трубку.

— Да, — прерывающимся от слез голосом сказала она. — Он здесь, нашелся… Да… Нет, все в порядке… Да…

Когда она положила трубку, Быстрицкий спросил:

— Он что, сейчас вернется?

— Да, он забыл свой портфель! — крикнула жена. — Вот и звонит из телефона-автомата. Заберет его и уйдет. Только не надо устраивать скандала. Ничего такого не было, клянусь тебе.

— Ты сказала ему, что я здесь? — уточнил Быстрицкий.

— Да…

Быстрицкий, не раздумывая, схватил свою куртку и бросился вон из квартиры.

— Куда ты, Олег? — услышал он испуганный голос жены, сбегая по лестнице.

Он выбежал на улицу, когда мимо скользнула машина. Он прислонился к стене и увидел, как из «Волги» выскочил уже виденный им человек в черном плаще и кепке, а вслед за ним последовал еще кто-то.

— Костя-то явился с подкреплением, — пробормотал Быстрицкий. — В одиночку он, видно, только цветы приносит.

Он быстрым шагом двинулся подальше от дома. Мимо проезжала шумная компания. Машина притормозила, показалась давешняя цыганка. Она выскочила из автомобиля и бросилась к Быстрицкому:

— Ну что, красавчик? Больно ты грустный, я вижу. Исполняются мои предсказания? Изменила тебе жена с лучшим другом? Точно? А я тебя предупреждала! Позолоти ручку, красавчик, пока не поздно, я тебе еще погадаю. Не пожалеешь.

Быстрицкий вырвал руку, быстрым шагом двинулся в другую сторону.

— Пожалеешь, ох, горько пожалеешь, — кричала ему вслед цыганка. — Лучше бы не был таким скупым. К другой женщине идешь, я вижу, надеешься на нее, и зря. Она тоже тебе изменит. Женщины скупых не любят.

Быстрицкий вздрогнул. На другой улице поднял руку. Остановились старенькие «жигули»:

— В Митино довезешь?

— Пятерка, — буркнул водитель, — а то мне не по дороге.

— Согласен, — обреченно кивнул Быстрицкий, захлопывая за собой дверцу.

Он вышел возле огромного нового дома. Поднялся на двенадцатый этаж. Позвонил. Никто не ответил. Он открыл дверь своим ключом. Вошел в прихожую, крикнул:

— Света?

Никто не откликнулся, хозяйка отсутствовала. Это его нисколько не смутило. Он чувствовал себя здесь как дома. Включил свет и привычным жестом положил ключи на полочку.

Год назад Света, ласково прижимаясь к нему, протянула ему эту связку:

— Олег Алексеевич, вы можете приезжать сюда, даже когда меня нет. Просто когда захотите отдохнуть…

— А у кого еще есть такой ключ? — осведомился Быстрицкий. — Или он переходящий?

— За кого вы меня принимаете? — кокетливо ответила Света, прижимаясь к нему.

— За темпераментную и страстную пылкую женщину, которая не может без мужчины больше трех дней, — в тон ей ответил Быстрицкий. — Ты же сама мне в этом призналась. Ты вспомни, как мы с тобой познакомились. Я за тобой ухаживал, просил уделить мне время.

— А я? — лукаво спросила Света.

— А ты сказала, что согласна посмотреть, на что я гожусь. То есть принимаешь меня временно. А если не понравлюсь, то очень временно…

— Это правда, — потупив глаза, заметила Света. — Ты не должен меня оставлять надолго. Иначе я не выдержу. Но, когда ты со мной, я твоя.

И она увлекла его к кровати…

Приятные воспоминания помогли Быстрицкому расслабиться. Он с чувством облегчения сбросил куртку, умылся и прошел на кухню. Здесь он ощущал себя в полной безопасности. Включил электрический чайник, вытащил из холодильника миску с салатом, с жадностью набросился на еду.

Зазвонил телефон, и после третьего гудка включился автоответчик — импортный, который он сам привез. Записанный на пленку низкий, волнующий голос Светы произнес:

— К сожалению, я сейчас не могу ответить. Если вы хотите оставить сообщение, говорите после сигнала…

Грубый мужской голос произнес:

— Все пошло не так, как мы предполагали. Он все еще жив, сволочь. Наверняка или придет к тебе, или позвонит. Обязательно зови к себе! А я сейчас приеду. Никуда не уходи.

Миска с салатом выпала из рук Быстрицкого. Он схватил свою куртку и ринулся из кухни. В прихожей на полке с книгами он увидел фотографию, которой раньше не было. Рядом с его любовницей стоял какой-то мужчина.

— Так вот оно что, — сказал Быстрицкий.

Он узнал этого человека! Это был автомеханик, которого ему рекомендовала Света!

Они лежали в постели, и он, как всегда, жаловался на всевозможные бытовые неприятности, а Света умелыми руками массировала ему спину.

— И машина опять барахлит, — перечислял он. — Представляешь себе, купил в министерстве новенькую, по списку, и каждый день сюрпризы. Вчера намертво заглохла посредине дороги. Меня в правительстве ждут, а я с места сдвинуться не могу. Вокруг все гудят… Думал, с ума сойду!

— Олежек, — радостно сказала Света, — муж моей подруги — замечательный автомеханик, кудесник. Я могу с ним сговориться, и он все сделает, как для себя. И недорого.

— Звони, — сказал Быстрицкий.

Они вдвоем поехали в автосервис. Света села за руль, сама загнала машину в бокс и обо всем договорилась. Вышла только за деньгами. Быстрицкий остался на улице и наслаждался холодным осенним солнцем. Через полуоткрытую дверь он лишь мельком увидел этого автомеханика, разговаривавшего со Светой. Механик посмотрел на него, засунул деньги в карман, не считая, и согласно кивнул…

Теперь Быстрицкий отчетливо вспомнил эту картину. И все стало на свои места.

— Так это он и вывел из строя тормозную систему! — проговорил он вслух. — Ну спасибо тебе, Светик-семицветик, за любовь, за ласку. Выходит, ты и в самом деле не можешь без мужчины…

Быстрицкий выскочил на улицу и бросился подальше от Светиного дома. Когда он оглянулся, из подъехавшей машины вылезал уже знакомый ему человек в черном плаще и кепке. Быстрицкому чуть не стало плохо.

Он увидел телефонную будку и вытащил бумажку, на которой следователь записал свой номер.

— Козлов слушает, — ответил следователь, который, прижав трубку плечом к уху, энергично разбирал бумаги на своем столе.

— Это Быстрицкий.

— Кто-кто? — равнодушно переспросил следователь.

— Быстрицкий Олег Алексеевич. Вы приходили ко мне в больницу. Я попал в аварию.

— Ах да, помню.

— Так вот, товарищ следователь, — начал Быстрицкий, — я точно знаю, кто…

Следователь прервал его:

— Хорошо, что позвонили, гражданин Быстрицкий. Мы должны перед вами извиниться. Ошибочка вышла.

— Какая ошибочка? — Быстрицкий, стоя у телефона, испуганно озирался.

— Тормозная система не на вашей машине повреждена, а на другой, — объяснил следователь. — Понимаете: та же марка, и тоже попала в аварию в один день с вами. Обе к нам пригнали, а эксперты новенькие, неопытные, бумаги спутали. Так что можете не волноваться.

— Выходит, никакого покушения не было? — не веря своим ушам, переспросил Быстрицкий. — И меня никто не хотел убивать? Это точно?

— Точнее не бывает, — рявкнул в трубку следователь Козлов. — Повторяю, ошибочка вышла. Спутали государственные номерные знаки. Я экспертам выволочку сделал. Обещал премии лишить… Так что выздоравливайте. И не нарушайте правила уличного движения!

— Я и не нарушаю, — весело сказал Быстрицкий, но следователь Козлов уже повесил трубку.

Быстрицкий растерянно посмотрел на трубку и повесил ее. Он медленно разорвал записку с милицейским телефоном на мелкие кусочки. Потом набрал номер Светы. Она уже была дома и ужасно обрадовалась:

— Олежек, куда же ты пропал? Я тебя неделю не видела. Приходи немедленно. Я так соскучилась.

— А ты никого в гости не ждешь? — автоматически спросил Быстрицкий. — Нам никто не помешает?

— Ко мне заходил муж моей знакомой, автомеханик, может, ты помнишь? Он тебе машину ремонтировал, — сказала Света. — У них собака очень старая, заболела. Попытались ее усыпить, но ничего не получилось. А у меня же мама ветеринар… Но он уже ушел.

— Светик-семицветик, я сейчас буду, — не дослушав, сказал Быстрицкий и многозначительно добавил: — Готовься, твой мужчина очень соскучился и полон сил.

Он повесил трубку и повеселел.

Все его подозрения развеялись без следа.

— Боже мой, что я сегодня себе напридумывал, — перечислял он себе свои грехи. — Поссорился с лучшим другом. Дома наскандалил, жену обидел. Хорошо, хоть со Светкой не успел порвать…

Возле него остановилась давешняя машина с шумной компанией, которая продолжала веселиться. Из кабины вытолкнули знакомую цыганку. Быстрицкий испуганно отшатнулся. На сей раз она не обратила на него никакого внимания. Более того, цыганка начала на его глазах разоблачаться, стащила с себя шаль, сняла парик — и оказалась мужчиной.

— Так ты не настоящая цыганка? — удивленно спросил Быстрицкий.

— А ты что, поверил? Я же артист. Это у меня номер такой. Не ахти, конечно, но деньги платят, и за то спасибо. — И он побрел в сторону метро.

Быстрицкий засмеялся:

— Ну ты и разыграл меня. Я ведь чуть было не поверил в твои предсказания!

Он шел неторопливым шагом, наслаждаясь свежим осенним вечером. Все напряжение последних дней разом покинуло его. Он даже напевал что-то невнятное. И не заметил, как сзади зажглись фары и из темноты возникла темная машина. Она разогналась почти бесшумно. Когда Быстрицкий почувствовал неладное, было уже поздно.

Машина на всей скорости ударила его сзади. Олег сначала взмыл вверх, а потом рухнул на асфальт. Он прожил еще несколько минут. Машина исчезла в темноте так быстро, что никто не успел разглядеть лицо человека в черном плаще и кепке, сидевшего за рулем.

Часть десятая

Афины. Кабинет Кристины Оазис

Охранник распахнул перед ней дверь, и уверенная в себе Кристина Оазис стремительно вошла в свой кабинет. Бросила сумочку на журнальный столик. Замерла у зеркала, чтобы внимательно посмотреть на себя. На письменном столе звонили и мигали красными лампочками сразу два телефонных аппарата.

Кристина взяла трубку одного из них.

— Я помню! Сейчас буду.

И вдруг услышала какой-то шум. Недоуменно повернулась. Заметила: дверь, ведущая в ее личные апартаменты, почему-то не заперта. Кристина распахнула ее и вошла в комнату отдыха. Удобные кресла, диван, холодильник. Бутылки, фрукты и конфеты на сервировочном столике…

На стене два больших портрета: отца и брата. Под каждым должен был гореть светильник. Но портрет Александра странно скособочился, потухший светильник валялся на полу. Проходя, небрежно смахнули?

— Кто здесь? — громко просила Кристина.

Она прошла дальше. Справа небольшая кухня, слева — ванная комната с туалетом. Коридор вел к двери. Это был черный ход. Дверь должна быть заперта, но Кристина убедилась в том, что она открыта.

Кристина Оазис пришла в бешенство. Она кричала на своих помощников:

— Здесь кто-то был! Вы кого пустили в мой кабинет? Да это же мог быть вор, убийца, насильник!

Помощник развел руками:

— Это невозможно! В приемной всегда кто-то дежурит.

Охранник удивился:

— Я сам до вашего прихода здесь все осмотрел, проверил. Дверь была закрыта.

— Если здесь не было чужих, так, может, кто-то из вас шарил по моим вещам? — зло произнесла Кристина. — Что вы там искали?

Помощник побледнел:

— Госпожа Оазис, как вы могли такое предположить! Я служу вам столько лет…

В разговор смешалась секретарь:

— Вечером из хозяйственной службы приводили человека ремонтировать кондиционер. Сказали, система барахлит… Но дежурный за ним присматривал. Так это было вчера… А сегодня с утра все было в полном порядке. Я тоже заходила, подливала масла в светильники.

Помощник добавил:

— Цветы свежие поставили…

Кристина вернулась в свой кабинет, громко хлопнув дверью.

Помощник вздрогнул:

— Ей теперь все время что-то мнится…

Секретарь не видела в этом ничего удивительного:

— После того как брата убили…

Охранник не понимал:

— А кто же светильник уронил?

— Сама и уронила, — заключил помощник. — Ты же видишь, как она проносится? Словно ураган, все сметая на пути…

Кристина Оазис не могла успокоиться. В комнате отдыха поправила портреты отца и брата:

— Вас нет, и некому меня защитить.

Афины. Пригород. Квартира в доме

Монтер, стоя на коленях, старательно возился с телефонным аппаратом. Завершив работу, поставил аппарат на место. Тем временем пожилая домоправительница расправила запутавшиеся шторы.

Монтер довольно заметил:

— Все в порядке, телефон прекрасно работает. Звоните на здоровье. И передайте господину Ксантосу, чтобы и в следующий раз он сразу обращался в нашу компанию. Мы гарантируем первоклассное обслуживание.

Домоправительница проводила его до дверей:

— Меня он даже не предупредил.

Монтер понимающе кивнул:

— Понятное дело, господин Ксантос — очень занятой человек.

К дому подъехал кабриолет. Водитель одной рукой рулил, в другой держал высокий пластиковый стакан, в нем кофе, взбитый с молоком, и много льда. Он вел оживленный разговор с отсутствующим собеседником:

— Ненавижу, когда меня подгоняют. А то я не помню, что Кристина меня ждет! Сейчас переоденусь и еду.

Ксантос подхватил сумку — из нее выглядывала теннисная ракетка, и вошел в подъезд, где столкнулся с монтером, который равнодушно прошел мимо. Пожилая домоправительница поспешила его порадовать:

— Телефон починили, господин Ксантос.

— А что с ним случилось?

Домоправительница удивилась:

— Разве вы не вызывали мастера из телефонной компании?

— С какой стати?

Он сбросил спортивную куртку. Открыв платяной шкаф, рассматривал костюмы, висевшие на плечиках… Раздался телефонный звонок.

— Что я им всем вдруг сразу понадобился?

Милый женский голос любезно осведомился:

— Господин Ксантос?

Главный экономист компании Кристины Оазис нетерпеливо ответил:

— Да, это я! Что нужно?

В комнате раздался взрыв.

Взрывное устройство было вмонтировано в телефонный аппарат.

Стоявший возле дома монтер подошел к кабриолету. По-хозяйски взял с сиденья оставленную Ксантосом папку с документами. Уселся в свой микроавтобус, припаркованный неподалеку. Завел двигатель. Когда он отъехал, видно было, как ярко полыхает пламя в окнах одной из квартир. Занялись шторы, заботливо повешенные домоправительницей.

Вилла Кристины Оазис

Охранник у ворот остановил микроавтобус. Сидевший за рулем монтер протянул свои документы. Охранник внимательно их изучил.

Водитель спросил:

— А я саму Кристину Оазис увижу?

Охранник вернул ему бумаги:

— Проезжай.

Ворота открылись.

У дома стоял другой охранник.

Монтер вылез из машины, прихватив чемоданчик. Спросил:

— Показать?

Охранник лениво кивнул.

Монтер раскрыл чемоданчик. Он был полон инструментами. Его отвели в спальню Кристины. Пока монтер неспешно возился с неисправным кондиционером, за ним наблюдал охранник с каменным лицом.

— Правильно, что вовремя к нам обратились, — говорил словоохотливый монтер. — За кондиционером надо следить. Если его не чистить, там заводятся всякие микробы. Можно бог знает чем заразиться и даже умереть. Читал в газетах про болезнь легионеров?

На пол полетел мусор. Охранник скривился и вышел из комнаты. Вернулся со слугой. Тот притащил пылесос и стал убирать мусор, оставшийся после легкого ремонта.

Монтер сложил инструменты. Сказал охраннику:

— Тебе надо больше бывать на свежем воздухе. А то лицо усталое, бледное.

Вечером к Кристине прибыла большая компания. Веселились напропалую. Выпивка исчезала буквально на глазах. Один из подвыпивших гостей поднял пустой бокал:

— Кристина, шампанское кончилось!

Его подруга подхватила:

— Надеюсь, ты не прогуляла все папины денежки и выставишь еще пару бутылок?

Кристина подозвала слугу:

— Где шампанское?

— Уже несут!

Первая пробка взлетела в воздух.

— Пейте, сколько хотите! — обратилась к гостям Кристина. — А завтра едем кататься на яхте! Вы знаете, что мне принадлежит самая большая яхта в мире?

Появился помощник и стал что-то шептать ей на ухо.

Кристина поморщилась:

— Ничего не слышу! Говори громче!

Он почти прокричал:

— Господина Ксантоса убили! Взорвали в собственном доме!

Туалетная комната

Кристина Оазис бросилась в туалет. Ей стало плохо. Она без сил склонилась над раковиной. Ее буквально выворачивало наизнанку.

Тем временем пьяные гости разбрелись по всей вилле. Одна из девушек открыла дверь туалетной комнаты. Увидев, в каком состоянии Кристина, поспешно ее закрыла. Обратилась к стоявшему рядом приятелю:

— Ты говорил, что тебе нравится Кристина?

— Не она, а ее деньги.

— Хорошо, что ты ее сейчас не видел. Ты бы не стал с ней ни за какие деньги…

— Да, я слышал, что она сидит на антидепрессантах. И вроде даже наняла медсестру, которая колет ей всякую гадость.

— Ага, после первой попытки покончить с собой.

Спальня Кристины

За неплотно прикрытой дверью раздавались крики гостей:

— Кристина, куда ты запропастилась?

— Мы идем купаться в твой бассейн.

— Давай с нами!

Смех:

— Без купальников!

Кристина захлопнула дверь и заперлась изнутри.

Здесь тоже висели портреты отца и брата.

Кристина словно обращалась к брату:

— Ты же помнишь Ксантоса. Мы дружили с детства… Я могла ему доверять. И они это знали. Я думала, богатство делает жизнь райской.

Она открыла ящик туалетного стола. Вытащила упаковку с таблетками. Вытряхнула на ладонь сразу несколько пилюль.

— Господи, как так получилось, что я осталась совсем одна?

До нее донесся громкий голос:

— Госпожа Оазис? Кристина, где вы? Мы приехали и ждем вас.

Она вытерла слезы. Посмотрела на таблетки в своей руке и высыпала их на столик. С высоко поднятой головой вышла из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Она уже не была похожа на ту несчастную женщину, которая только что рыдала.

Ее голос вновь звучал властно:

— Где же вы?

И вдруг в спальне, из которой она только что вышла, раздался громкий взрыв. Кристина была оглушена. Сползла по стене на пол. Но не успела упасть. Появились охранники и помощники Кристины, прислуга. Ее подхватили и унесли прочь от места взрыва. В ближайшей комнате уложили на диван.

Кристина Оазис открыла глаза:

— Я жива?

КГБ. Главное управление контрразведки

Глазов не без удивления вошел в кабинет Игнатенко.

— Вызывали, товарищ генерал?

— Ты когда улетаешь в Афины? — спросил генерал.

— Сегодня вечером.

Игнатенко встал из-за стола и прошелся по своему огромному кабинету.

— Вот какая информация попалась мне на глаза, — рассказал Игнатенко, — что некая боевая группа нацелилась на нашу общую подругу в Афинах. Данные, конечно, не совсем точные… Но все-таки. Она послезавтра пойдет в церковь — поминать погибших родных. А когда выйдет, террористы взорвут припаркованную рядом машину.

Кремль. Комната заседаний Политбюро

Заседания политбюро становились все более короткими. Долгое обсуждение исключалось. Черненко, ведавший всеми партийными делами, заранее договаривался с членами политбюро, чтобы они не обременяли своими заботами генерального секретаря.

Стоя рядом с Брежневым, Черненко подкладывал ему бумаги и подсказывал:

— Это уже решили… Это надо зачитать.

Брежнев не без труда зачитывал заранее подготовленное предложение. Присутствующие согласно кивали и говорили:

— Все ясно. Согласимся с мнением Леонида Ильича…

И вдруг Брежнев оторвался от лежавших перед ним бумаг и сказал:

— А не уйти ли мне на пенсию? Чувствую себя плохо все чаще. Надо что-то предпринять.

Андропов отреагировал быстрее других:

— Леонид Ильич, вы только живите и ни о чем не беспокойтесь. Только живите. Соратники у вас крепкие, мы не подведем.

Брежнев растрогался и со слезами на глазах сказал:

— Если вы все так считаете, то я еще поработаю.

После заседания политбюро Андропов подошел к Брежневу:

— Леонид Ильич, на фоне нашего противостояния из-за афганской войны я считаю необходимым пересмотреть некоторые аспекты наших отношений с Соединенными Штатами. Мы обязаны ужесточить нашу линию.

Леонид Ильич поинтересовался:

— А что думает Громыко?

Андропов нехотя ответил:

— Министр, разумеется, в курсе. Но Андрей Андреевич не принимает к рассмотрению точек зрения, не совпадающих с его собственной.

Слыша этот разговор, Громыко весьма нелюбезно заметил:

— Каждому следует заниматься своим делом.

Андропов недовольно буркнул:

— Конечно, во внешней политике у нас разбирается лишь один товарищ Громыко.

В международных делах Брежнев все больше полагался на своего министра. Леонид Ильич пожал плечами:

— Убеди Громыко и действуй.

Правила конспирации для влюбленных

Он устроился в своих «жигулях» наискосок от подъезда. Отсюда ему были видны все, кто входил и выходил из дома. Внезапно в стекло постучали. Он вздрогнул. К окну склонился забулдыга с трехдневной щетиной.

— Помоги, друг. Поправиться с утра надо. Голова гудит, как котел. Дай хоть полтинник, я пивка возьму.

— Пошел вон, — прошипел водитель. — А то вылезу, рога пообломаю.

— Понял, — сказал забулдыга. — Пивом не угостишь.

Он отошел за машину и схватился за голову:

— Господи, голова прямо раскалывается. Лучше бы я умер маленьким.

За рулем «жигулей» сидел офицер службы наружного наблюдения. Объектом наблюдения был подполковник Сергей Глазов.

Ровно месяц назад поздним вечером Кристина Оазис неожиданно позвонила ему в Москву. Выпалила:

— Я соскучилась.

Сергей Глазов удивленно-испуганно переспросил:

— Что-то случилось?

Кристина подтвердила:

— Да, я в тебя влюбилась. Почему нельзя не быть без ума от тебя?

— Я тоже скучаю. Могу спросить, как ты поживаешь?

— Спрашивай. Только имей в виду, что я стараюсь выглядеть получше в своих ответах, но ведь это для того, чтобы нравиться тебе, а значит, дороже любой правды. Между прочим, я о тебе ничего не знаю, а мне бы хотелось. Я тебя только чувствую. Но этого мало.

— Я о тебе постоянно думаю, — признался Глазов.

— Как, по-твоему, могу я уже закрыть глаза и попытаться представить, как ты меня целуешь? — спросила Кристина. — Или лучше пока не начинать? А может, ты просто приедешь ко мне. Или хочешь — я примчусь к тебе? Прямо сейчас?

— Ты ни о чем не беспокойся, — Сергей попытался успокоить девушку.

— Я же не о себе беспокоюсь, — ответила Кристина Оазис. — Моего отца и брата уже убили. Я о тебе думаю.

Никто не мог предположить, что Кристина Оазис отзовется на приглашение Сергея Глазова и прилетит в Москву. Но после второго взрыва ей стало страшно. Увидев ее в аэропорту, Глазов вздохнул с облегчением: теперь она в безопасности.

Но что будет с ним самим?

Ему пришлось уйти из семьи и из дома. Он снимал квартиру. Вокруг него внезапно опустело. Даже самые близкие друзья словно испарились. Они боялись общаться с человеком, за каждым шагом которого следили.

Молодого человека в кепке Глазов приметил, когда заходил к Кристине — она обосновалась в гостинице. Обладатель кепки обшаривал глазами каждого, кто поднимался на этаж, где находился ее номер. А потом Глазов увидел его в коридоре на Лубянке. Схватил за руку и отвел в сторону:

— Ты что за мной ходишь? Кто приказал?

— Тебе показалось, — ответил тот, вырвал руку и быстрым шагом пошел по коридору.

Коллеги в упор не замечали Глазова. Встретив в коридоре или служебной столовой, те, кто постыдливее, озабоченно отводили взор, остальные равнодушно скользили по нему взглядом, даже не делая попытки поздороваться.

Опала страшнее проказы. Решительно никто не желал оказаться рядом с ним. А вдруг кто-то доложит о странном интересе к сомнительному сотруднику? О чем это они беседовали? Прогуливались вместе… А с какой целью? Уж не группа ли сколачивается?

Его квартира находилась под наблюдением. Предполагал, что и телефон прослушивался. А именно по этому телефону он вел долгие беседы с Кристиной.

Сергей Глазов знал девушек, которые трудились в 12-м отделе КГБ, подчинявшемся непосредственно председателю. Это лишний раз подчеркивало важность 12-го отдела, поскольку напрямую на Андропова выходила только разведка, девятое управление (охрана высшего руководства страны), инспекция и секретариат.

Контролеры 12-го отдела владели стенографией и машинописью, их учили распознавать голоса прослушиваемых лиц. Не мог же он подойти к ним в столовой и дружески попросить, чтобы они не записывали его беседы с Кристиной Оазис!

Свидания с Кристиной походили на хорошо организованную чекистскую операцию. Вот уж не думал Сергей Глазов, что полученные в спецшколе навыки конспирации и ухода от слежки понадобятся ему для того, чтобы повидаться с любимой без присмотра чужих глаз. Ему нечего было скрывать, но ему не хотелось, чтобы за ним наблюдали в эти лучшие минуты жизни.

Отправляясь на встречу, он проверялся — не идут ли за ним коллеги из наружки. И внимательно следил, не увязался ли «хвост» за Кристиной. Однажды ему показалось, что за ней кто-то следует, и он быстро провел ее через две подворотни, известные только местным жителям. Если за ними и пытались следить, то потеряли их из виду. Для встреч Глазов выбирал укромные уголки города, где их с Кристиной никто не мог видеть.

— Кристина, можешь мне не верить, но я еще не встречал такой красивой женщины, как ты. Родители наделили тебя особой красотой. Ты меня околдовала.

На выщербленных ступеньках лестницы Глазов поддержал ее под руку.

— А ты веришь в любовь с первого взгляда? — спросил он.

— Никогда об этом не думала.

Он покачал головой.

— Когда я тебя вижу, то понимаю, что любовь с первого взгляда существует. Я влюбился в тебя по уши. Что мне теперь делать?

— Не знаю, — Кристина рассмеялась.

— Нет, ты не можешь остаться равнодушной к страданиям другого человека, — веселился Сергей. — Ты тонкий, нежный человек. Представляешь, я же могу погибнуть от неразделенной любви.

И они оба расхохотались.

Служба прослушивания телефонных разговоров и аппарат наружного наблюдения фиксировали, что офицер КГБ Сергей Глазов поддерживает связь с иностранкой Кристиной Оазис.

Сводки поступали заместителю председателя комитета госбезопасности по кадрам. Натолкнувшись несколько раз на фамилию своего подчиненного, зампред насторожился. Мало того что элементарный инстинкт самосохранения должен был заставить подполковника Глазова за версту обходить опасную иностранку, так он еще и получил прямой приказ прекратить связь с Кристиной Оазис!

Последовал новый вызов к зампреду. Сергей Глазов вошел в кабинет, отрапортовал, как положено:

— Товарищ генерал-полковник, по вашему приказанию…

Генерал не скрывал своего недовольства:

— Тебя предупреждали, чтобы ты прекратил встречи с этой Оазис?

— Предупреждали.

— Почему не выполнил указание? Выбирай: или она, или служба.

Слова зампреда звучали угрожающе. Глазов не потерял присутствия духа. Объясняя свои поступки, говорил ровно и спокойно:

— Как я понимаю, товарищ генерал, относительно моей служебной деятельности у вас замечаний нет. А что касается личной жизни. Я люблю эту женщину. И она меня любит. Как я могу ее бросить? Это не укладывается у меня в голове. Что мне ей сказать? Что я ее не люблю? Это не так, она знает. Что у нее есть недостатки, которые не в силах терпеть? И это не так. Так что же, признаться: я бросаю тебя, потому что таков приказ?

Заместитель председателя комитета, бывший партийный работник, не ожидал такого откровенного разговора. Возразить было нечего. Но нельзя же позволить Глазову встречаться с иностранкой Кристиной Оазис, которую разрабатывает его же ведомство!

Он пожал плечами. Сказал неопределенно:

— Ну, сам решай, как тебе поступать. Но твоя работа в чекистском аппарате под вопросом.

КГБ. Кабинет председателя

— Все спросят, что Кристина Оазис в нем нашла? — рассуждал Андропов.

Он обратился к генералу Игнатенко:

— Что думаешь? Сумасбродство самой богатой женщины мира? Русский мужик как экзотика?

— Нет, дело в другом, — не согласился заместитель начальника контрразведки. — Они оба, обратите внимание, Юрий Владимирович, не писаные красавцы. И у нее, и у него трудная судьба. И не хватает любви. Одна одинокая душа встретила другую. И зацепились друг за друга. Такое чувство может быть очень сильным.

Подумав, Игнатенко добавил:

— Но, вполне вероятно, не долгим.

Андропов подвел итог:

— Иначе говоря, шанс есть. Но решать надо сейчас.

Кремль. Кабинет Брежнева

В кабинет Брежнева вошел председатель КГБ Андропов. В руке тоненькая папка. Вместе с ним заглянул дежурный секретарь:

— Леонид Ильич, вы просили соединить с председателем Гостелерадио Сергеем Георгиевичем Лапиным.

На приставном столике у генерального секретаря стоял «домофон», массивный аппарат связи с высшими руководителями партии и государства. Нажав кнопку, Брежнев мгновенно соединялся с членами политбюро и секретарями ЦК. Вызываемый у себя в кабинете немедленно снимал трубку светло-желтого без наборного диска аппарата и откликался.

Брежнев ворчливо говорил с начальником телевидения:

— Почему мало показываешь хоккея?

Лапин немедленно откликнулся:

— Как же, Леонид Ильич, мы ни одного главного матча не пропустили!

Брежнев огорченно признался:

— Сережа, а вчерашний хоккей-то я не посмотрел.

— Леонид Ильич, так мы транслировали матч.

Брежнев легко нашел выход:

— А ты еще раз покажи. Сегодня не можешь, повтори завтра. Скажи — по просьбам трудящихся.

Отключившись, генеральный секретарь развернулся к Андропову:

— Вы меня все так нагрузили, что хоккей некогда посмотреть.

Андропов, усаживаясь за стол, заметил:

— Леонид Ильич, вы сами установили для себя такой тяжелый режим. Мы же всякий раз на политбюро говорим, что вам надо больше отдыхать.

— Как я могу отдыхать, когда в экономике проблема на проблеме? — возразил Брежнев. — Но вот с нефтью все получается. Перспективы, судя по всему, невероятные. Ситуация и с бюджетом, и с внешней торговлей изменятся радикально. Поэтому считаю, надо принимать решение по Кристине Оазис и Глазову. Я только что говорил с Громыко. Он считает: пусть женятся. Ну, я не возражаю.

Разговор в комитете. Продолжение

Все изменилось в один день! Сергей Глазов, конечно, не знал, что жениться на Кристине Оазис ему разрешил сам Леонид Ильич Брежнев. Но понял, что претензий к нему больше нет. Напротив, выяснилось, что его свадьба с Кристиной — важное государственное дело и сам он исполняет задание родины.

Коллеги его поздравляли. Не без зависти. Высокие начальники с генеральскими погонами, прежде его не замечавшие, разговаривали с ним преувеличенно любезно.

Его вызвал к себе Игнатенко, прислал за ним машину.

— Меня все спрашивают, как это Глазов сумел так понравиться Кристине Оазис? Чем приманил самую богатую невесту в мире? Простой парень с рабочей окраины… Пусть поделится секретом.

Сергей Глазов усмехнулся:

— Вопрос не по окладу, товарищ генерал…

Игнатенко спросил:

— Ты тогда сказал Кристине, что у тебя сестра погибла. Извини, но я не знал о твоей сестре…

— У меня нет сестры, — ответил Глазов. — Я один у родителей.

Игнатенко после паузы уточнил:

— А Кристина не проведает, что ты, мягко говоря, ввел ее в заблуждение?

— Нет, — твердо ответил Глазов.

Игнатенко рассказал ему, что установлены два маршрута доставки наркотиков. Один из Афганистана, в гробах погибших солдат и офицеров. Другой — на танкерах компании Кристины Оазис.

— О чем твоя жена и не подозревает, — добавил Игнатенко. — Порошок засыпают в пластиковые пакеты, которые в гостинице кладут под матрас. Ложатся на него и долго утрамбовывают. Потом пакет — под рубашку и летят в разные города. А оттуда курьеры уже на поезде доставляют товар в Москву.

— Я и не подозревал, что речь о таких масштабах, — заметил Глазов. — Ларри Андерсон, который первый сообщил о доставке наркотиков на танкерах, тоже этого не знал.

— Очень важную роль сыграл твой друг Пшеничный, — сказал генерал Игнатенко. — Он дал нам важные ниточки. Сейчас начнем брать главных фигурантов дела. С помощью Пшеничного. Мы его вызвали в Москву.

Путешествие в поезде

Пассажиров в вагоне было немного, и к ночи проводник успел основательно надраться. Когда Куприянов заглянул к нему, тот держал в руке граненый стакан и, глядя на свое отражение в окне, напевал что-то невнятное. Куприянова он встретил как родного.

— Садись, друг. Выпьешь?

— Не откажусь, — потирая руки, ответил Куприянов, который в последнее время пил очень редко и лишь в случае крайней необходимости.

Проводник привычно полез за бутылкой под стол, но она оказалась пустой. Его разочарованию не было предела.

— Видимо, разлилась, — выдавил он из себя.

— А больше взять негде? — деловито спросил Куприянов.

— Надо идти в вагон-ресторан, — грустно заметил проводник.

Он проглотил все, что оставалось в стакане, и почему-то посмотрел сквозь него на тусклую лампу.

— А не поздно? — поинтересовался Куприянов.

— С деньгами всегда можно, — нравоучительно заметил проводник.

Но тут его лицо приняло загадочное выражение.

— Понял, — сказал Куприянов, — добавлю.

Он вытащил из бумажника несколько купюр и протянул проводнику. Тот страшно оживился, схватил форменный китель и двинулся в коридор.

— Подожди, — остановил его Куприянов, — куртку-то надень, холодно уже.

Он забрал у проводника фирменный китель и помог надеть теплую куртку.

— Порядок, — пробормотал проводник и исчез.

Куприянов взял чистый стакан, налил в него чая и, оглядевшись, добавил в стакан немного белого порошка из пузырька, который тут же упрятал в карман. Накинул китель проводника и пошел по коридору. Дошел до третьего купе, громко постучал и открыл дверь:

— Чай заказывали?

Поезд пришел в Москву рано утром.

Куприянов вышел на перрон одним из последних. Когда он проходил мимо вагона, в котором накануне разносил чай, то увидел, как из двери санитары выносят на носилках чей-то труп. Милиционер, держа в руке паспорт, записывал в протокол данные умершего:

— Так, фамилия — Пшеничный… Смотри-ка, тоже в милиции служил…

Рядом суетился давешний проводник в кителе. Лицо у него после выпивки и бессонной ночи было помятым. Куприянова он, разумеется, не узнал.

На привокзальной площади Куприянов позвонил из телефона-автомата. Услышав знакомый голос, коротко доложил:

— Вопрос решен.

Услышал в ответ:

— Следующий — твой друг детства Сергей.

— Помню, — ответил Куприянов.

Подмосковье. Дача Громыко

Утром, когда Андрей Андреевич уже завтракал, пронзительно зазвонил телефон цвета слоновой кости. Выслушав короткое сообщение, Громыко повесил трубку.

Сказал жене:

— Леонид Ильич умер.

Лидия Дмитриевна всплеснула руками:

— Когда?

— Ночью. На даче.

Лидия Дмитриевна огорченно вспоминала:

— Седьмого ноября Леонид Ильич выстоял на трибуне мавзолея и военный парад, и демонстрацию. А вечером мы с тобой видели его на приеме. Он был в хорошей форме. Речь произнес. Ничто не предвещало…

— Смерть всегда неожиданна, — философски ответил Громыко, погруженный в свои мысли.

— А кто будет? — спросила Лидия Дмитриевна.

— Андропов, — коротко ответил Громыко.

— Это точно?

Андрей Андреевич стал собираться:

— Политбюро уже собирается. Опаздывать нельзя.

Кремль. Комната заседаний политбюро

Громыко зашел в ореховую комнату, где по традиции перед заседанием собирались члены политбюро. Все уже были в сборе. Против обыкновения все молчали. Сразу перешли в зал, где проходили заседания политбюро.

Открыв заседание, Андропов сообщил о смерти Брежнева. Все помолчали. Молчание прервал Черненко. Константин Устинович произнес:

— Нам надо безотлагательно решить, кто будет генеральным секретарем.

И добавил:

— Я предлагаю избрать генеральным секретарем ЦК КПСС Юрия Владимировича Андропова.

Министр обороны маршал Устинов уверенно сказал:

— Армия поддерживает товарища Андропова.

На этом обсуждение завершилось.

Надпись на память

Куприянов проснулся и долго не мог понять, где он находится и как он сюда попал. Он лежал на кровати. Без одеяла. Полураздетый. В комнате с окнами без занавесок. Он поискал выключатель, чтобы включить свет, но понял, что в доме нет электричества. За окном послышались чьи-то шаги, и он замер: может, его затащили в бандитский притон, чтобы ограбить и убить?

Встал с трудом. Голова кружилась, его мутило. Он опрокинул ногой стоявшую у кровати бутылку и увидел, что рядом валяется целая батарея опустошенной посуды.

— Господи, зачем же я так напился? И с кем?

Его одежда была разбросана по всему полу. Он долго шарил, пока не отыскал носки и рубашку. Одеваясь, напряженно прислушивался к звукам за окном. Там определенно кто-то ходил и разговаривал.

— Надо отсюда выбираться и поскорее, — пробормотал Куприянов.

Держа в руке куртку, он, стараясь не шуметь, вышел из дома. Во дворе никого не было. Возле ворот стояла его машина. Он пошарил по карманам: бумажник, документы и ключи на месте. Слава богу, хоть ничего не украли. У него почему-то чесались спина и грудь. Поцарапался? Ладно, это все не страшно. Сейчас бы понять, что с ним было этой ночью.

Он сел за руль и увидел рядом на сиденье записку: «Ты был восхитителен! Целую. Мария». Так вот с кем он провел эту ночь! Теперь он все вспомнил.

Накануне он торопился на дачу. Пшеничного он убрал, проблем не будет. Купил прекрасного вина и предвкушал славный вечер у камина. На дороге уже было темно, и он чуть не врезался в машину, стоявшую без габаритных огней. Он выскочил с желанием высказать водителю все, что он думает о людях, которым лучше бы за руль не садиться… Но возле спущенного колеса уныло стояла очаровательная женщина, которую он к тому же знал. Мария, лучшая подруга его жены Киры.

Мария была у них на свадьбе. Куприянов сразу обратил внимание на яркую женщину. Они даже успели потанцевать, и он многозначительно сказал ей, что подруга жены лучше, чем друг жены.

И Мария вроде бы поняла намек.

Теперь она растерянно смотрела на спустившее колесо, явно не зная, что предпринять. Куприянов просто не мог не утешить страдающую женщину. Тем более подругу жены. Тем более такую красивую. Он предложил доставить ее в любое место. Но Марии нужна была ее машина. Тогда он съездил за автомехаником, который сменил колесо.

— Теперь я понимаю, почему Кира вышла за тебя замуж, — сказала Мария.

— А ты считаешь, я только на это гожусь? — спросил Куприянов, присматривавший за работой механика.

— Насчет остального я судить не могу, это только Кира знает, — кокетливо откликнулась Мария, — но ты надежный мужчина. Таких днем с огнем не найдешь.

— Ну, чтобы такая женщина, как ты, и не нашла себе достойного спутника…

Механик завершил работу, взял деньги и уехал.

— Как прикажешь расплатиться? — спросила Мария, подойдя к Куприянову вплотную.

От ее прикосновения у него перехватило дыхание.

— Сама знаешь.

— Так ты же человек женатый, — говорила Мария медленно и тихо, глядя ему прямо в глаза.

— Это дискриминация, — сказал Куприянов, обнимая ее за плечи. — Мужчина остается мужчиной, даже если время от времени он вступает в брак.

— Неужто ты Киры не боишься? — поинтересовалась Мария.

При этом она нисколько не отстранялась, а, напротив, прижималась к Куприянову, и он чувствовал, как постепенно теряет контроль над собой.

— Как ты можешь думать в такую минуту о других людях, когда на самом деле сейчас на свете существуют только два человека — ты и я? — шептал Куприянов, чьи руки начали увлекательное путешествие по красивому телу.

— Ну не на дороге же, — прошептала Мария. — Тут в пятнадцати минутах дом моих родственников, у меня есть ключи. Поехали.

Дом был старый и обветшавший, но для Куприянова это не имело никакого значения. Он прихватил из машины две бутылки красного, и они хорошо выпили, а потом она стала раздеваться. Света не было, но Куприянов все прекрасно видел и в темноте. Они пили и любили друг друга, а потом он заснул. А когда проснулся, то не мог вспомнить, где он…

Он добрался до своего дома уже под утро. Ему надо было все привести в порядок и хотя бы немного поспать, потому что утром должна приехать жена. И она страшно удивится, если он будет сонный как муха.

Конечно, он и прежде никогда не отказывал себе в таких чудесных приключениях, как то, что произошло с ним этой ночью. Но теперь он не хотел рисковать. Тем более что у них состоялся некий разговор на эту тему. Кира прямо сказала ему после свадьбы:

— Я знаю, что ты падок на женщин и что ты любишь эту работу, но я не желаю, чтобы мой муж гулял направо и налево. И чтобы об этом все знали.

Он попытался обратить все в шутку, поцеловав ее:

— Как можно гулять от такой красивой женщины.

Кира спокойно отстранилась:

— Если я что-то узнаю, мы расстанемся. Если другие женщины могут дать тебе больше, чем я, зачем же тебе мучиться?

— Не забывай, что ты моя жена!

— Это выбор Всевышнего, не мой. Он мог сделать меня куском мыла или бутылкой вина. Возможно, это был бы лучший выбор.

Куприянов научился понимать свою новую жену с полуслова. Наверное, месяцев пять вообще ни на кого не смотрел. Рассуждал разумно: от добра добра не ищут. Потом стал кое-что себе позволять. Но был уверен, что жена ничего не заподозрила.

А уж сейчас ему и вовсе нечего бояться. Мария — ближайшая подруга Киры, хранить тайну — в ее личных интересах, так что жена никогда и ничего не узнает.

Он отнес вино в погреб. Посмотрел на часы: Кира скоро приедет. Он стащил с себя рубашку и подошел к зеркалу — надо же понять, почему у него так чешутся спина и грудь. Он посмотрел в зеркало и не поверил своим глазам: на груди у него крупными буквами было написано: «Ты — прекрасный любовник».

Он повернулся спиной — то же самое.

— Черт! Решила мне комплимент сделать.

Он схватил флакон одеколона, щедро плеснул на грудь и стал лихорадочно тереть, но надпись не стиралась. Попробовал горячей водой с мылом. Но буквы даже не бледнели. Он посмотрел на часы — стрелки бежали по циферблату, словно участвовали в каких-то гонках. Выходит, Мария сделала ему татуировку. Подпоила и, пока он спал, оставила эту надпись. Решила, видимо, подгадить своей лучшей подруге.

Куприянов не знал, что произошло между подругами. Но прекрасно понимал, что именно произойдет с ним самим, когда приедет жена и увидит это художество. Он позвонил врачу, поднял его с постели, из-за чего тот разговаривал весьма недовольно.

— Слушай, — спросил Куприянов, — я потом тебе все объясню… Как снимаются татуировки?.. Хирургическим путем? Спасибо.

Потом он сообразил, что татуировка у него все-таки не совсем настоящая, не такая, которую удаляют только вместе с кожей, а современная. Кожа у него не болела, значит, Мария действовала каким-то современным безболезненным инструментом, следовательно, и с татуировкой можно будет легко расстаться.

Значит, главное — продержаться один день. Завтра он что-то придумает, найдет умелых врачей. Проблема возникнет ночью, когда они с Кирой лягут спать. Может быть, сказаться больным? Простудился, болит горло, нельзя раскрываться и спать придется в чем-то теплом… Он отыскал в шкафу темную водолазку и натянул ее поверх майки. Он как-то сразу успокоился и с огромным удовольствием лег спать.

Жена приехала к полудню, и Куприянов вполне успел выспаться. Он радостно обнял жену и сразу же ее расстроил:

— Я, видно, простудился. Горло ужасно болит.

Кира расстроилась:

— Ах, бедненький, тебе надо пить теплое и полоскать горло.

Кира вела себя как настоящий ангел. Он старательно готовила ему полоскание, поила горячим чаем. Да, всякий мог бы позавидовать тогда Куприянову. Он, понимая, что поставлено на карту, лечился полноценно. За этот день он выпил чая больше, чем за всю предыдущую жизнь. После каждой чашки его прошибал пот, он утирался полотенцем. Кира предлагала ему переодеться, но Куприянов наотрез отказывался:

— В этой водолазке мне лучше всего, она шею закрывает.

Он сумел продержаться до самого вечера. Сказал:

— Я, наверное, лягу отдельно, чтобы тебя не заразить.

Кира презрительно посмотрела на него:

— Или потому что боишься показать надпись у себя на животе и на спине?

Она резким движением отставила чашку с горячим чаем.

— Мне все известно. Я дала тебе возможность признаться во всем, но ты не захотел. Мария позвонила мне и все рассказала. Она сочла необходимым извиниться передо мной, а ты нет. Я тебя предупреждала — мне такой муж не нужен.

Куприянов медленно встал.

— Собирайся и уходи, — сказала Кира. — Собственно, собирать тебе нечего. Твоего здесь ничего нет. Ты же понимаешь, что тебе придется все это мне отдать. Ты же не захочешь скандала. В комитете тебе этого не позволят…

Только потом Куприянов подумал о том, что Мария, судя по всему, оказалась в тот вечер на дороге не случайно. Она поджидала его. Кто мог ей сказать, когда и куда он поедет?

Его собственная жена.

Кира вздумала его наказать…

Его охватило бешенство. Так с ним еще никто не поступал! Кира его плохо знает.

Подмосковье. Дача Громыко

Проведать родителей приехала Эмилия Громыко. Дочь министра иностранных дел оживленно делилась московскими новостями:

— Вы уже слышали последние шутки? ЦК КПСС предложено переименовать в ЧК КПСС, а Кремль — в Андрополь… А насчет аграрной программы Юрия Владимировича знаете? Сажать всех, не дожидаясь весны, и снимать, не дожидаясь осени.

Лидия Дмитриевна, не сдержавшись, хмыкнула. Брат Анатолий заулыбался. Андрей Андреевич сделал вид, что ничего не слышал.

Эмилия спросила:

— Папа, а что Андропов намерен делать? Говорят, у него большие планы?

Андрей Андреевич сдержанно улыбнулся:

— Задай мне вопрос полегче.

Он допил чай и встал.

Анатолий вышел его проводить:

— Папа, ты с каким настроением едешь к Юрию Владимировичу?

Кремль. Кабинет Андропова

В кабинете генерального секретаря ничего не изменилось. Кроме хозяина. Вместо Брежнева в кресле сидел Юрий Владимирович Андропов. Он снял пиджак и остался в ослепительно белоснежной рубашке и щегольских подтяжках.

В кабинет заглянул дежурный секретарь:

— Пришел Андрей Павлович Кириленко.

Андропов не без труда встал и двинулся навстречу гостю.

Кириленко, член политбюро и секретарь ЦК, отвечавший за промышленность, работал с Брежневым с послевоенных лет. Одно время Кириленко оспаривал у Суслова роль второго человека в партии. Но у Андрея Павловича произошло нарушение мозговой деятельности. Его следовало отправить на пенсию. Однако же Леонид Ильич не трогал Кириленко. Может быть, ему даже нравилось видеть рядом человека в значительно худшем состоянии, чем он сам.

Андрей Павлович был человеком надменным и сухим. Говорил в жесткой, напористой манере. Но, разумеется, не с начальством. После смерти Леонида Ильича низенький Кириленко утратил привычное высокомерие. Он стал трясти Андропову руку:

— Юрий Владимирович, я тебя толком еще и не поздравил с избранием.

Андропов осторожно освободил руку и предложил Кириленко присесть. Неприятный разговор начал без предисловий:

— Андрей, у нас сложилось общее мнение, что состояние твоего здоровья стало заметно влиять на дела. Ты серьезно болен, должен лечиться.

Кириленко заплакал.

— Ты сейчас поедешь отдыхать — месяц, два, сколько нужно, — обещал Андропов. — Все за тобой сохранится — машина, дача, медицинское обслуживание. Но надо, чтобы инициатива исходила от тебя…

— Хорошо, — выдавил из себя Кириленко, — раз надо… Но ты помоги мне составить заявление. Я сам не смогу.

Андропов положил перед ним лист белой бумаги, протянул авторучку. Продиктовал несколько слов:

— Прошу освободить меня от занимаемой должности по состоянию здоровья.

Андрей Павлович Кириленко, который все еще был одним из высших руководителей огромного государства, старательно записывал…

МИД. Кабинет министра

К Громыко пришел его первый заместитель Логинов.

— Вы уже знаете? — возбужденно спросил он. — Андропов отправил Кириленко на пенсию! Все спрашивают, кто следующий.

Громыко не поддался ажитации своего заместителя:

— Мне академик Чазов давно говорил о состоянии здоровья Андрея Павловича. У него при компьютерной томографии обнаружена атрофия коры головного мозга. Вряд ли мы далеко уйдем, если страной руководят столь нездоровые люди.

— Да, но обратите внимание на то, с какой скоростью происходит смена кадров, — сказал Логинов. — Щелокова сразу сняли. Новый министр внутренних дел — Федорчук. Новый председатель КГБ — Чебриков… И Юрий Владимирович явно не собирается на этом останавливаться.

В кабинет министра иностранных дел заглянул помощник:

— Извините, Андрей Андреевич! Только что позвонили от товарища Андропова. Он просит вас немедленно приехать.

Лицо Громыко даже не дрогнуло.

— Еду, — будничным тоном сказал он.

Зашел в комнату отдыха и через мгновение появился уже в пальто, шарфе и меховой шапке.

— Машина ждет, — доложил прикрепленный.

Логинов проводил Андрея Андреевича странным взглядом.

Помощник поймал его взгляд:

— Кем Андрей Андреевич вернется?

— Смерть Брежнева, к моему удивлению, Громыко перенес спокойно, — заметил Логинов. — Видимо, не боится за свое положение. Он Юрия Владимировича хорошо знает. Но прежний Андропов и Андропов в кресле генерального — разные люди.

Кремль. Кабинет Андропова

Новый генеральный секретарь сделал Громыко приятное предложение:

— Я, конечно, хотел бы, чтобы ты продолжал работать министром иностранных дел. Но в то же время… Если ты согласишься, Андрей, предлагаю тебе стать председателем президиума Верховного Совета СССР. Кому, как не тебе, занимать столь важный государственный пост?

Громыко не спешил с ответом.

Андропов добавил:

— У меня нет сомнений, что товарищи и на политбюро, и в Верховном Совете поддержат мое решение.

Но Андрей Андреевич отказался:

— Спасибо, Юрий Владимирович, но я должен продолжить работу на своем месте. Уверен, что в министерстве иностранных дел принесу больше пользы.

Андропов очень удивился. У него вырвалось:

— А я думал, тебе это предложение понравится.

— Благодарю тебя еще раз за лестное предложение, — твердо повторил Громыко. — Но я думаю, в создавшейся международной обстановке мне не следует покидать министерство.

— Ну, как скажешь, — не без уважения произнес Андропов. — Тогда…

Он задумался.

— Я все-таки думаю, что как минимум надо укрепить твои позиции и твой статус в руководстве страны. Как ты посмотришь на то, чтобы стать одновременно и первым заместителем главы правительства?

Когда Андрей Андреевич вышел от генерального, в приемной к нему подошел высокий и статный седовласый первый секретарь ЦК компартии Украины. Он направлялся к Андропову. Они с Громыко поздоровались. Пожав руку, Андрей Андреевич хотел пройти. Но хозяин Украины задержал министра.

— Хотел кое-что с вами обговорить. Я по решению политбюро лечу в Соединенные Штаты. Во главе делегации Верховного Совета… Наш приезд, несомненно, станет для американцев важным событием. Предполагаю, что в Вашингтоне возникнет вопрос о сокращении ядерных вооружений. Так вот я намерен сказать американцам следующее…

Громыко его прервал:

— Что бы вы ни сказали, вы можете допустить неточность, а это осложнит наши переговоры. Этот вопрос у нас в стране знают только два человека: я и мой первый заместитель. Так что вам лучше промолчать.

И министр направился к лифту.

МИД. Кабинет Громыко

Логинов дожидался Громыко в его приемной. Когда Андрей Андреевич вошел, бросился его поздравлять:

— Только что ТАСС передал — вы назначены первым заместителем председателя Совета министров. Поздравляю!

Громыко равнодушно кивнул:

— В практической жизни это ничего не меняет.

Логинов зашел вслед за ним в кабинет, прикрыл за собой дверь:

— Честно говоря, я ожидал иного назначения. Почему-то я предполагал, что вам предложат пост председателя президиума Верховного Совета.

Громыко сказал — без малейших эмоций:

— Такое предложение и было сделано.

— И вы отказались? — удивлению Логинова не было предела.

Громыко с легкой улыбкой объяснил:

— Я не сомневаюсь, что пройдет два-три месяца после моего назначения на пост председателя президиума, как Юрий Владимирович крепко пожалеет о своем предложении. Этот пост очень скоро понадобится ему самому для ведения международных дел.

Кремль. Комната заседаний политбюро

Андропов внимательно посмотрел на собравшихся:

— У меня перед заседанием политбюро были председатель Госплана и министр финансов. Они оба нарисовали тревожную картину положения в экономике.

Все ждали, что новый генеральный секретарь скажет по этому поводу, что он предложит.

— Товарищи правы, нам трудно. Но мы еще по-настоящему не раскрыли и сотой доли тех резервов, какие есть в социалистическом строе. Много у нас безобразий, беспорядка, пьянства, воровства. Вот за все это взяться по— настоящему! И будем говорить не только о проблемах, а о людях, которые стоят за ними. Дела идут неважно, а руководители министерств, областей — в отпусках, потому что летом — лучшая пора для отдыха! Отозвать их немедленно — там, где плохо обстоят дела. Повышение дисциплины, ответственности, это, прошу учесть, не кампания, это постоянные факторы. Предупреждаю всех!

Андропов пролистал лежавшие перед ним листочки с тезисами выступления:

— Сейчас важный вопрос — это уборка урожая. Мы должны обратить серьезное внимание на высокое качество уборки, то есть на своевременную жатву, обмолот и ликвидацию потерь. Нечего греха таить, мы еще очень много теряем зерна и другой продукции при уборке урожая… Следующий вопрос — это вопрос о контроле и проверке исполнения.

Председатель Совета министров Тихонов как бы между делом вставил:

— Вопрос о валюте, я хочу сказать, необходимо ставить очень серьезно. Нефть дешевеет, газ тоже дешевеет.

Андропов недовольно посмотрел на него:

— Почему нет носков, полотенец? Почему в ЦК партии идут просьбы прислать им всё — до гуталина и зубных щеток? Все просят, ноют, уповают на центр.

Кремль. Приемная Генерального секретаря

По внутренней трансляции показывали выступление Андропова на закрытом совещании. Юрий Владимирович, обращаясь к членам ЦК и сотрудникам партийного аппарата, жестким голосом говорил:

— Мне известно, что в этом зале находятся люди, которые позволяют себе в беседах с иностранцами распространять ненужную и вредную для нас информацию. Я не буду сейчас называть фамилии. Товарищи сами знают, кого я имею в виду. И пусть они запомнят, что это последнее им предупреждение.

Громыко вышел из кабинета генерального секретаря последним. Его увидел начальник кремлевской медицины академик Чазов.

— Я вас провожу, Андрей Андреевич.

В коридоре поинтересовался:

— Как ваше самочувствие? Что-то, мне кажется, вы давно не обследовались. Не надо загонять себя. Не повторяйте опыт Юрия Владимировича.

— Я обратил внимание на забинтованные запястья Юрия Владимировича, — сказал Громыко. — Что-то случилось?

— Ему делают гемодиализ, — неохотно ответил академик Чазов. — Это тяжелая, выматывающая процедура.

Подмосковье. Дача Громыко

Вечером Андрей Андреевич и Лидия Дмитриевна вышли на прогулку.

— Сегодня была в гостях у Трофимовых, — поделилась Лидия Дмитриевна. — Ты же помнишь их еще по Минску?

Громыко кивнул.

— Он теперь работает в министерстве тяжелой промышленности. Его коллеги по министерству были… Знаешь, я такого наслышалась. Все обсуждают массовые облавы, которые по указанию Андропова устраиваются в рабочее время в магазинах, банях и кинотеатрах, чтобы выявить прогульщиков и бездельников. Говорят, что это унизительно и оскорбительно…

— Сегодня я был у Юрия Владимировича, — сообщил Громыко.

Лидия Дмитриевна вопросительно посмотрела на него.

— Знаешь, это глубоко усталый человек, который с трудом исполняет свои обязанности. Я увидел рабочий календарь генерального секретаря. Пустые странички, никаких записей! Кроме меня, за весь день он никого не принял!

Лидию Дмитриевну интересовало другое:

— А к тебе он как? Как с тобой разговаривал?

Громыко был во власти своих мыслей:

— Встретил Чазова. Выяснилось, что Юрию Владимировичу постоянно делают гемодиализ. Я расспросил нашего врача. Это процедура очистки крови. Это означает, что у Андропова не работают почки. Каждый сеанс диализа, очищения крови, продолжается несколько часов. Мучительная процедура. И прогноз крайне неблагоприятный.

Лидия Дмитриевна переспросила:

— Хочешь сказать, что Юрий Владимирович — не надолго?

Шаги за спиной

Ровно в одиннадцать вечера Кира Куприянова вышла на прогулку и свистнула собаку — одна она не ходила. Сделала большой круг вокруг дома. И вдруг услышала шаги у себя за спиной. Необычные шаги, тихие и осторожные. Человек словно крался за ней. Он не хотел, чтобы она его заметила. Но в ночной тишине нельзя было скрыть даже легкого скрипа ботинок.

Она остановилась и посветила фонариком туда, откуда доносились шаги. Темная фигура метнулась куда-то в сторону, в кусты. Вот теперь ее охватил страх. Она бежала и оглядывалась, но в темноте ничего не было видно. Задохнувшись, остановилась на секунду и услышала топот догоняющего ее человека. Он был совсем рядом. Схватила собаку за ошейник и закричала ей:

— Там чужой!

Обученная собака бросилась в темноту. Она включила фонарик, чтобы неизвестный увидел, что она с собакой. Может, его это испугает?

Узкий луч выхватил темный силуэт неизвестного, рявкнувшую на него собаку и блеск ножа. Пес прыгнул, и неизвестный ударил его ножом. Злобное рычание перешло в жалобный вой. В свете фонарика мелькнуло лицо неизвестного…

Развод — всегда трагедия. Но если муж с женой расходятся мирно, обо всем договорившись, это еще туда-сюда. Но Куприянов только рассмеялся, когда она заговорила о разводе. Потом рассердился и холодно сказал:

— Я тебя скорее убью, чем отдам другому мужчине.

И когда он ее ударил по лицу, она поняла, что его слова — не пустая угроза.

Кира закричала:

— Я все равно уйду от тебя, не стану с тобой жить! С меня довольно.

Вместо ответа он вновь ударил ее. На сей раз сильно, она упала. Вот тогда она увидела его бешеные глаза и испугалась по-настоящему. На следующий день собрала самое ценное, взяла драгоценности и убежала из дома.

Кира спряталась у подруги школьных лет. Подруга, так и не устроившая свою личную жизнь, охотно согласилась помочь, когда Кира сказала, что ушла от мужа. Кира устроилась в ее загородном доме и решила, что здесь Куприянов ее не найдет. Она спокойно пересидит здесь несколько месяцев. За это время Куприянов успокоится, они разведутся, и она начнет жизнь заново с очень большими деньгами.

Но она, похоже, ошиблась на его счет.

Она купила собаку, чтобы чувствовать себя увереннее. Однажды, вернувшись из магазина, обнаружила, что собака убита. Кто-то перерезал ей горло. Но в доме ничего не пропало. Выходит, собаку убили просто так, для собственного удовольствия?

А еще через день, проснувшись утром, она обнаружила, что ночью в доме кто-то побывал. Этот кто-то умело вскрыл замок и вошел без шума. Неизвестный обошел весь дом, но ничего не взял. Это был не вор. Он двигался так тихо, что она даже не проснулась. Она нашла его следы на кухне, в коридоре… и в комнате, где она спала. Выходит, этот человек стоял совсем рядом с ее кроватью. Смотрел на нее спящую. Он мог сделать с ней все что угодно…

Только один человек способен поступить так, чтобы показать свою власть над ней. Ее муж, от которого она бежала. Значит, он решил ее не отпускать. Ее охватил ужас. Убитая собака, ночное посещение дачи — предупреждение. Она-то знала, что если муж решил чего-то добиться, его ничто и никто не остановит. Эта чисто мужская черта его характера ей когда-то так нравилась.

Она купила себе другую собаку, специально обученную охранять хозяина. Она не знала, что этого недостаточно, чтобы уберечься от неприятностей.

А начиналось все так чудесно. Пышная свадьба, поток гостей, щедрые подарки, упоительный медовый месяц. Куприянов покупал все, на что только падал ее взгляд. При этом был весел, внимателен и неутомим в любви. Он любил ее красиво и со вкусом. Куприянов был прекрасен во всем. Когда она расхваливала подругам своего нового мужа, то делала это совершенно искренне. Подругам такое счастье и не снилось.

А потом она почувствовала, что отношения меняются. Он стал зарабатывать какие-то невероятные деньги, о которых следовало молчать. А женой был недоволен.

Кира словно недорабатывала на своем посту жены и хозяйки. Он раздражался, когда она в его присутствии подолгу болтала по телефону или, не спросив его, приглашала подруг. Он запретил ей ходить без него в гости. Велел секретарше несколько раз в день звонить домой — удостоверяться, что жена никуда не ушла, а сидит и ждет его.

Он требовал заботы и внимания, жаждал уважения и почтения со стороны жены. Когда он возвращался вечером, она должна была встречать его празднично одетая, причесанная, накрашенная. Ей следовало нежно поцеловать мужа и вести в гостиную, где заранее красиво сервирован стол, и подавать ужин.

Превратиться в служанку? Вот этого ей совсем не хотелось. Она сказала об этом мужу. Куприянов ее просто не понял. Он искренне считал, что осчастливил Киру, дал ей все, о чем другие могут только мечтать, но взамен вправе требовать то, что хорошая жена обязана дать достойному мужу.

Когда она вернулась от подруги за полночь, Куприянов процедил сквозь зубы:

— Чтобы это было в последний раз!

Она вспылила, сказала ему что-то обидное. Он ответил. Тогда она закричала, что подаст на развод. Куприянов ударил ее. Его привычная любезность и веселая улыбка словно испарились. Глаза горели ненавистью. Она не узнавала своего мужа. Это был другой человек, не тот, за которого она вышла замуж.

Тогда она подстроила ему ловушку с помощью лучшей подруги и ушла с гордо поднятой головой…

Но Куприянов решил показать, что от него не уйдешь!

Шоссе было совсем рядом. Она видела вдали огоньки машин. Но до шоссе еще надо было добежать, а неизвестный догонял ее.

Куприянов хотел ее напугать, заставить вернуться. Но теперь она боялась его всерьез. Он послал кого-то убить ее собак. Он почувствовал вкус крови. Она не раз видела, как его глаза наливаются гневом…

Она бежала изо всех сил. И вдруг увидела темную фигуру не позади нее, а впереди! Когда же он успел ее обогнать? Она рванулась в сторону, но убежать не успела. Человек схватил ее и повалил на землю. Он рванул на ней одежду и сдавленно прошептал:

— Молчи, а то убью!

Какое-то мерзкое, потное лицо.

Она отчаянно закричала:

— Помогите!

Неизвестный левой рукой зажал ей рот. От прикосновения грязной руки ее чуть не стошнило. А в его правой руке сверкнул нож. Он прижал лезвие к ее горлу, холодная сталь заставила ее замолчать. И в этот момент на шоссе появилась милицейская машина.

Бывают же счастливые моменты!

В милиции нападавшего знали. Он отсидел срок за изнасилование и всего год назад вышел на свободу. Он не сказал, кто его нанял. Молчал на допросе. Но Кира не сомневалась, что его послал Куприянов. Она попрощалась с подругой и перебралась в другое место.

МИД. Зал для переговоров

Во время переговоров перед Громыко лежала папка с директивами, но он ее не открывал. Если речь шла о сложных разоруженческих материях, где фигурирует масса цифр и технических подробностей, он зачитывал только цифры. Все остальное держал в голове, хотя его партнер — государственный секретарь Соединенных Штатов преспокойно листал толстые папки и, не мудрствуя лукаво, зачитывал самые важные пассажи, чтобы, не дай бог, не ошибиться.

Переговоры шли трудно. Обе стороны повторяли одни и те же формулы. Казалось, что крутится заезженная пластинка. Все аргументы были исчерпаны, а выйти за рамки утвержденных инструкций оба министра не могли.

Американский государственный секретарь предложил Громыко:

— Давайте сделаем так. Когда мы обсуждаем, например, берлинские дела, то вы начинаете беседу, скажем, с вопроса, известного нам под номером пять. Я ссылаюсь на ответ номер восемь. После этого мы пьем виски и расходимся. Вы возвращаетесь в Москву для отчета о беседе, а я в том же духе докладываю президенту…

И он сам рассмеялся. Громыко, по обыкновению, шутки не принял. Завершая беседу с американцами, говорил:

— Ну что же, я могу доложить советскому руководству и лично Юрию Владимировичу Андропову, что в результате обмена мнениями мы с американской стороной договорились о следующем…

Первый заместитель министра Логинов сказал на ухо послу Добрынину:

— Обратил внимание? Коронный номер Громыко. Уже прощаются, уже партнер расслабился. И тут он как бы подводит итог. Излагать американскую позицию, слегка играя словами и чуть-чуть приближая ее к своей. Неопытный партнер всегда это пропускает. Громыко вроде бы всего лишь повторил их слова, а в реальности сдвинул их позицию в нашу пользу. В следующий раз он продолжит давить дальше, отталкиваясь от уже достигнутого.

Всех пригласили в зал — обедать.

— Не припомню таких тяжелых переговоров, — пожаловался Добрынин.

— Вообще ситуация ухудшилась, — согласился Логинов. — По всем направлениям. Только Андрей Андреевич держится и не дает нам впасть в уныние… Я, конечно, с восхищением наблюдаю за тем, как он ведет переговоры. Вот у кого учиться терпению! Он часами может выбивать из собеседника самые крохотные уступки. И, только убедившись, что лимон выжат до конца, переходит к следующему вопросу. И ведь ему почти всегда удается сделать так, чтобы за ним осталось последнее слово. Он накапливал второстепенные выигрыши, пока они не складывались в крупный успех.

К джентльменам присоединилась жена американского государственного секретаря. Разнесли шампанское. Когда все стояли с бокалами, Громыко попросил ее:

— Скажите вечером своему мужу на ухо одно слово: мир.

Она согласно кивнула:

— Хорошо, я так и сделаю, а сейчас я говорю вам на ухо: мир.

Советские дипломаты вернулись в кабинет Громыко.

Посол Добрынин предложил министру:

— Андрей Андреевич, используйте запасную позицию. Я чувствую, что американцы на нее согласятся. И можно будет подписать соглашение. Хоть какой-то успех.

— Чувствовать — мало, вы можете мне гарантировать, что они согласятся? Не будем спешить. Может, и не понадобится отступать!

Министр с нравоучительной интонацией заметил:

— Нельзя уступать на переговорах. Надо набраться терпения, и они сами предложат часть того, что мы просим. Но и тогда не надо спешить соглашаться. Надо выжать больше. Они пойдут и на это. Вот когда получим половину или две трети того, чего у нас не было, вот тогда будем считать, что мы — настоящие дипломаты.

Кремль. Комната заседаний политбюро

Андропов подвел черту:

— Я думаю, выражу общее мнение, если скажу, что мы полностью одобряем работу нашей делегации во главе с товарищем Громыко. Нет возражений?

Члены политбюро согласно закивали.

— Остался еще один важный вопрос — о режиме работы членов политбюро, кандидатов в члены политбюро и секретарей ЦК. Константин Устинович, пожалуйста.

Черненко пожаловался:

— Не выполняется наше прежнее решение — ограничить время работы с девяти утра до пяти вечера, а товарищам, имеющим возраст свыше шестидесяти пяти лет, предоставлять более продолжительный отпуск.

Андропов заметил:

— Можно по-всякому смотреть на возрастной состав политбюро. Здесь концентрация политического опыта нашей партии, и поэтому поспешная, непродуманная замена людей не всегда может быть на пользу дела… При перенапряженном ритме мы можем потерять гораздо больше, чем приобрести… Прошу установить каждому члену политбюро день, когда он работает в домашних условиях. И в выходные дни обязательно надо отдыхать.

Председатель Комитета партийного контроля Арвид Янович Пельше, очень худой, с пергаментным лицом, много старше Андропова, проявил трогательную заботу о генеральном секретаре:

— Главное, чтобы ты сам, Юрий Владимирович, точно этот режим соблюдал, берег себя и следил за собой.

— А я, — сказал Андропов, — с вашего разрешения как раз ухожу в отпуск.

— В Кисловодск? — уточнил Громыко.

— На сей раз еду в Крым.

Андропов с трудом встал из-за стола. Его поддержал стоявший рядом прикрепленный, офицер личной охраны.

Подмосковье. Дача Громыко

Министра иностранных дел разбудили под утро. Звонил Логинов.

— Плохие новости, — сообщил он. — Ночью пакистанский пассажирский самолет вошел в воздушное пространство Афганистана. Наш самолет-перехватчик сбил пакистанский «боинг». Сейчас информационные агентства передают: это был гражданский самолет. Экипаж и все пассажиры — двести шестьдесят девять человек — погибли. Среди них американцы и видные исламские священнослужители.

— Да, новости точно неблагоприятные, — согласился Громыко.

В его голосе прозвучал некий фатализм:

— А Юрий Владимирович ушел вчера в отпуск…

Кремль. Комната заседаний политбюро

Перед заседанием политбюро Громыко позвонил Андропову в Крым и пытался объяснить:

— Разразился невиданный международный скандал. Попытка все скрыть неразумна. Ущерб для репутации страны будет огромным.

Андропов вяло ответил:

— Дмитрий категорически возражает.

По другому телефону генеральный секретарь соединился с министром обороны. Дмитрий Федорович Устинов громко ответил:

— Громыко не прав. Ничего признавать не будем.

Министр обороны посоветовал Андропову:

— Юрий, ты отдыхай и ни о чем не беспокойся. Мы, твои товарищи, оставшиеся в Москве, все сделаем, как надо.

Все, что выдавил из себя Юрий Владимирович, было вялым пожеланием:

— Вы там, в политбюро, все-таки еще посоветуйтесь, взвесьте все.

На заседании политбюро главную скрипку играл министр обороны маршал Устинов:

— Хочу заверить политбюро, что наши летчики действовали в полном соответствии с требованиями военного долга. Наши действия были абсолютно правильными, поскольку пакистанский самолет американского производства углубился на территорию союзного нам Афганистана. Отличить этот самолет по контурам от разведывательного чрезвычайно трудно. У советских военных летчиков есть запрет стрелять по пассажирским самолетам. Но в данном случае их действия были вполне оправданны…

Устинов самоуверенно доказывал:

— Нам не надо ни объясняться, ни оправдываться. Никто ничего не докажет. Тем более это произошло не на советской территории, а на афганской.

Подмосковье. Дача Громыко

Андрей Андреевич и Лидия Дмитриевна вышли на прогулку.

— Все получилось наихудшим образом, — пожаловался Громыко. — Сначала мы вообще отрицали, что самолет сбит. Американцы обнародовали записи переговоров наших летчиков. Тогда мы сообщили, что по самолету стреляли, но не попали. И только когда весь мир стал возмущаться — с третьего раза! — признали, что самолет сбит и выразили сожаление по поводу гибели ни в чем не повинных людей. Разве можно так не дорожить репутацией государства!

— А к тебе они не прислушиваются?

— Брежнев бы такого не допустил, — продолжал сокрушаться Громыко. — Андропов уехал отдыхать и ни во что не желает вмешиваться. Все решает Устинов. У него свои, ведомственные интересы. Остальные даже боятся ему возразить.

Кремль. Комната спецсвязи

В подвальном помещении Кремля находился так называемый красный телефон — прямая линия шифрованной связи с Вашингтоном. Вместе с министром иностранных дел Громыко спустились министр обороны Устинов и председатель КГБ Чебриков. Они оказались в подвале в первый раз и дружно спросили:

— А где же телефон?

Линию прямой связи между Кремлем и Белым домом провели в 1963 году. Сперва использовался телетайп, а в 1983 году установили более современный факс. Каждое послание кодировалось. Шифры менялись постоянно. Телетайпистки волновались из-за присутствия высокого начальства. Нервничал и генерал КГБ, который ими руководил.

В Вашингтоне государственный секретарь продиктовал послание в Москву:

— Мы согласны на переговоры, только если мы начнем обсуждение со сбитого вами самолета. Таково поручение президента.

Громыко продиктовал ответ:

— У меня есть свои предложения по повестке дня. Мало ли что вам приказал ваш президент. А я хочу обсуждать вопросы, от которых действительно зависят судьбы планеты: ситуация в мире, отношения между нашими странами. В свое время я отвечу на любые ваши вопросы. И дам еще свою характеристику тому, что произошло. Но с этого начинать я не буду.

Госсекретарь подтвердил свою позицию:

— У меня поручение начать переговоры именно с этой темы.

Громыко практически невозможно было вывести из себя. Даже в самые напряженные минуты выражение его лица не менялось:

— В таком случае вообще переговоров не будет. Так я и доложу советскому руководству, что американцы наотрез отказываются вести с нами дело, не хотят говорить о действительно животрепещущих, важнейших проблемах в мире.

В какой-то момент председатель КГБ Чебриков вышел из комнаты.

Вернувшись, озабоченно сказал:

— Юрий Владимирович тяжело заболел. Его пришлось срочно доставить в Москву. А прямо из аэропорта отвезли в Центральную клиническую больницу.

Устинов удивился:

— Что случилось? Недавно же с ним разговаривал. Он говорил веселым, бодрым голосом. Сказал, что чувствует себя лучше, перебрался в горы, в правительственную резиденцию «Дубрава-1». Помните, где Брежнев охотился.

— Именно там он и простудился, — объяснил председатель КГБ. — Прошелся немного пешком, присел на скамейку передохнуть. Неожиданно сказал, что чувствует сильный озноб. Его состояние ухудшалось на глазах. Юрия Владимировича срочно отправили вниз на госдачу, а оттуда — сразу в аэропорт. Он с трудом ходит. Чекисты под руки завели его в самолет.

МИД. Кабинет министра

Громыко напутствовал советского посла в Соединенных Штатах Добрынина:

— Сожалею, что пришлось прервать ваш отпуск. Но такие обстоятельства… Поезжайте без промедления обратно в Вашингтон и постарайтесь сделать все возможное, чтобы потихоньку приглушить этот совершенно ненужный нам конфликт.

Добрынин вышел.

В кабинете Громыко остался его первый заместитель Логинов. И в этот момент зазвонил аппарат спецкоммутатора без наборного диска. Министра соединили с Андроповым, которого после неудачного отдыха в Крыму госпитализировали в Центральную клиническую больницу.

Громыко даже не успел поздороваться, как Андропов зло произнес:

— Так, значит, вы на политбюро уже приняли решение о замене генерального секретаря?

Андрей Андреевич изумился:

— Да что ты, Юрий Владимирович, об этом и речи не было!

Но Андропов не поверил:

— Я хочу знать, какое материальное обеспечение вы мне определили как пенсионеру.

Громыко пытался его успокоить:

— Юрий Владимирович, ты лечись! Ни о чем не думай!

Андропов бросил трубку.

Удивленный Громыко покачал головой. Поделился с Логиновым:

— Он и прежде был склонен верить слухам и сплетням. Теперь его мнительность только усилилась. А голос слабый, еле говорит.

Улица Фрунзе. Министерство обороны

Министр обороны маршал Устинов сидел в кресле в рубашке с маршальскими погонами. Увидев в дверях академика Чазова, приветственно махнул рукой.

Чазов, усевшись напротив министра, сказал:

— Состояние Юрия Владимировича очень тяжелое. Прогноз неблагоприятный. С разрешения самого Юрия Владимировича я обязан поставить вас в известность.

Лицо Устинова изменилось:

— Я и не подозревал, насколько он плох. Неужели вы ничем не можете помочь?

Чазов покачал головой.

— Знаешь, Евгений, — сказал министр обороны, — ситуация во всех отношениях очень сложная. Давай-ка пригласим Чебрикова. Председатель КГБ — близкий Юрию Владимировичу человек. Вместе посоветуемся, что делать. К тому же Чебриков располагает большой информацией о положении в стране.

Устинов снял трубку спецкоммутатора.

Через полчаса «ЗИЛ» председателя КГБ и машина сопровождения уже были на улице Фрунзе. Вечно хмурый Чебриков вошел в кабинет министра обороны. Выслушав Чазова, осторожный Виктор Михайлович в свою очередь предложил:

— Надо рассказать обо всем Черненко. Он — второй человек в партии. Нельзя от него ничего скрывать.

— Ты прав, — согласился Устинов. — Сейчас к нему съезжу.

Он встал и натянул китель. Нажал кнопку на пульте:

— Машину! Едем в ЦК.

— Ты только предупреди Константина Устиновича, — напомнил Чебриков, — что информация конфиденциальная и Юрий Владимирович просил ни с кем не обсуждать тяжесть его болезни.

ЦК КПСС. Приемная Черненко

Академик Чазов сидел в приемной Черненко и ждал. Дежурный секретарь вызвал официантку, чтобы академика угостили чаем с сушками. Наконец дверь кабинета Черненко распахнулась. Первым появился министр обороны Устинов. Он дружески кивнул Чазову:

— Проводи меня.

В коридоре, где их никто не слышал, Чазов поинтересовался:

— Как все прошло?

— Мы встретились вчетвером — я, Тихонов, Громыко и Черненко, — доверительно рассказал Устинов. — Когда началось обсуждение, чувствую, что на это место претендует Громыко. А его может поддержать Тихонов… Но ты же сам понимаешь, что ставить Громыко на место генерального нельзя. Знаешь его характер… Видя такую ситуацию, я предложил кандидатуру Черненко.

Чазов вопрошающе посмотрел на Устинова.

— И все со мной согласились, — заключил министр обороны.

Маршал по-свойски поделился:

— С Костей-то проще.

Кремль. Комната заседаний политбюро

Андропов угасал. Юрий Владимирович не мог обходиться без аппарата, заменявшего почку. Каждый сеанс диализа, очищения крови, продолжался несколько часов. У него отказали обе почки. Это вело к тому, что перестали работать печень, легкие. Пришлось прибегнуть к внутривенному питанию. Но сотворить чудо даже кремлевская медицина была не в силах.

9 февраля 1984 года, в четверг, в одиннадцать утра началось заседание политбюро. До начала в ореховой комнате Константин Устинович Черненко сказал членам политбюро, что состояние Андропова резко ухудшилось:

— Врачи делают все возможное. Но положение критическое.

Без десяти пять вечера Андропов умер. Через час с небольшим, ровно в шесть вечера, членов политбюро вновь собрали в Кремле. Председательское кресло занял Черненко в черном костюме и черном галстуке. Он плохо себя чувствовал, задыхался. Сообщил членам политбюро:

— Врачи до последнего момента делали все возможное. Но без десяти пять вечера Юрий Владимирович скончался.

Все встали.

— Нам надо решить два вопроса, — с трудом выговорил Черненко, — о генеральном секретаре ЦК и о созыве пленума.

Глава правительства Николай Александрович Тихонов сразу же предложил:

— Я уверен, что у нас может быть только одна кандидатура — Константин Устинович Черненко.

Остальные поддержали одобрительными репликами.

— Проголосуем? Кто за?

Громыко дисциплинированно поднял руку вместе со всеми.

— Поздравляем, Константин Устинович! — раздался хор льстивых голосов.

На это заседание политбюро помощников Черненко не пригласили. Говорили в самом узком кругу. Когда все разошлись, Константин Устинович позвонил своему первому помощнику:

— Зайди.

Черненко сидел один. Пиджак снял, галстук ослабил. Взгляд отрешенный.

— Скажи ребятам, что надо написать для меня текст. Болванку для выступления на пленуме ЦК.

И добавил:

— Как для генерального секретаря.

Нельзя оставаться без лекарства

Когда Кира Куприянова укладывала покупки в машину, то заметила молодого человека с усиками, которого уже видела в тот день. Он мгновенно отвернулся, но она поймала его внимательный взгляд. Он сидел в белой «Волге». Когда она отъехала, он двинулся вслед за ней.

Покупки были тяжелые, и дежурная по подъезду бросилась ей помогать.

— Вам принесли цветы — огромный букет. Красные розы. Шикарные!

— Мне? — переспросила Кира.

— Конечно. Он так и сказал: «Это для Киры. Я знаю, что сейчас ее нет дома. Когда вернется, пусть это станет для нее приятным сюрпризом».

Кира посмотрела на консьержку с удивлением.

— Но я же просила вас никому не говорить, что я здесь живу.

Дежурная обиженно поджала губы.

— Ну конечно же, я все помню. Вас преследуют какие-то негодяи… Но это же совсем другой случай! Пришел такой очаровательный джентльмен, такой любезный, к тому же ваш старинный друг и поклонник. Он так и сказал: «Кира мне будет рада». Я открыла ему вашу дверь своим ключом, и он поставил цветы в воду.

Дежурная была довольна своей находчивостью и услужливостью. Но прежде чем уйти, смущенно заметила:

— Знаете, что странно? В букете десять роз, а полагается нечетное количество. Четное же приносят только на похороны. Наверное, ваш поклонник обсчитался. Не силен в арифметике, это бывает!

И она весело рассмеялась.

— Да, — механически повторила вслед за ней Кира, — он не силен в арифметике.

— Ну все, — сказала дежурная, — я пошла. До завтра.

Кира автоматически кивнула.

Среди цветов она увидела белую карточку с небрежно написанными словами: «Моей Кире».

Да, это было послание от Куприянова. Он не желает оставить ее в покое. И она прекрасно понимала, что теперь последует. Она лихорадочно стала запихивать драгоценности, деньги и бумаги в небольшой чемодан. С тяжелым багажом ей не управиться. Вещи безжалостно летели на пол, она отбирала только самое ценное.

Но уйти она не успела.

В дверь настойчиво позвонили. Несколько секунд она стояла не шевелясь. Потом, словно решившись на что-то, подошла и, не спрашивая «кто там?», открыла. На пороге стоял Куприянов. Он легко переступил через порог и самодовольно улыбнулся.

— Я ведь предупреждал, что убью тебя, если ты попытаешься от меня уйти. Может быть, ты мне не поверила?

Кира вспомнила, как однажды они вечером вышли погулять. Какой-то человек, поджидавший их на улице, схватил ее мужа за руку:

— Ты обманул меня. Ты же обещал…

Ее муж схватил этого человека за горло и потащил в сторону:

— Я тебе ничего не обещал. Ты рискнул и проиграл. Заработаешь еще, приходи.

— Верни мои деньги! Ты же обещал!..

Он не успел договорить, потому что Куприянов стукнул его головой о стену дома. Тот замолк и осел на тротуар. Куприянов продолжал пинать его ногами.

Кира в ужасе вскрикнула:

— Что ты делаешь? Прекрати!

Он обернулся. Глаза у него были бешеные:

— Отстань!

Слова словно застыли у нее в горле. Она отвернулась и только вздрагивала, слыша глухие звуки ударов. Когда муж подошел, правый рукав пиджака был в крови. Кира боялась смотреть на мужа. Дома он швырнул пиджак на пол:

— Вот сволочь, такой костюм испортил.

Кивнул жене:

— Налей мне конька.

Проглотил залпом и понемногу успокоился. Он вытащил из разных карманов пачки с деньгами и, не пересчитывая, сложил их в большую сумку, стоявшую в гардеробе. Кира никогда в нее не заглядывала, но замечала, что сумка разбухала с каждой неделей.

Большие деньги не сделали Куприянова более покладистым. Однажды ночью он явился необычно поздно. Лицо и куртка у него были в крови.

— Что с тобой? — спросила она, засуетилась. — Может быть, поедем к врачу?

Он отстранил Киру и прошел в ванную. Она влетела вслед за ним с бинтом и йодом. Куприянов отмахнулся:

— Это не моя кровь. Пришлось тут от одного бездельника избавиться. Представляешь: взял деньги, а отдавать не хотел.

Обиженно добавил:

— Кому теперь верить?

Лицо у Киры стало белым как мел. Она вышла из ванной и без сил опустилась на стул. Куприянов, умывшись, присел рядом. Он вынул из кармана маленький пульверизатор и несколько раз глубоко вдохнул.

Он уже несколько лет страдал от астмы. Без пульверизатора, снимавшего приступы, не выходил из дома. Знал, как страшно остаться без лекарства. Врач предупредил его, что он может даже умереть, если в нужный момент у него под рукой не окажется пульверизатора. Он держал их повсюду — рядом с кроватью, в машине, в карманах всех пиджаков и курток.

— Вот видишь, — вздохнул Куприянов, — как мне трудно приходится. Приласкай меня.

Он растянулся на кровати и прикрыл глаза.

Когда у него случались приступы астмы, ей становилось его жалко. Это были, пожалуй, единственные минуты, когда она испытывала к нему нежные чувства. Но он все разрушил.

Вот тогда Куприянов, широко зевнув, вдруг буднично добавил:

— Если ты когда-нибудь попытаешься от меня уйти, я тебя найду и убью.

И заснул.

После той истории, когда на нее напали на шоссе, Кира сняла квартиру в одном из новых районов, где вокруг стоят одинаковые дома. Поставила в квартире стальные двери, глазок, новые замки. Щедро платила дежурным и уборщицам в подъезде, чтобы они не признавались, что молодая женщина по имени Кира живет именно здесь.

И после долгих размышлений она поставила новую дверь в ванной комнате, снабдив ее прочным запором снаружи. Присланный из ЖЭКа слесарь, возившийся с замком, никак не мог понять, зачем взбалмошной хозяйке запирать ванную. Кого, интересно, она собирается там держать?

Кира вела уединенный образ жизни. Ни разу не позвонила никому из своих прежних подруг и не завела новых. Она не хотела напоминать о своем существовании. Надеясь, что когда-нибудь ее добровольное заточение кончится и она вернется к нормальной жизни.

Так Кира прожила четыре месяца. И даже подумала, что, может быть, Куприянов забыл о ней. Нашел себе другую женщину, моложе. Или увлекся очередной сделкой… Она немного воспряла духом. Но три дня назад она впервые заметила, что за ней следят и поняла: Куприянов ее нашел.

Для начала он изо всей силы ударил ее по лицу. Она полетела на пол, ударилась головой, но сознания не потеряла. Куприянов стащил с себя пиджак. Глаза у него горели. Он получал удовольствие от таких кулачных расправ. Схватил ее за волосы и еще раз ударил по лицу.

— Как ты посмела сбежать, а? Да еще украсть мои деньги? Кто хочешь скажет, что после этого я имею полное право тебя убить. Понимаешь?

Она молча кивнула, следя за его руками.

— Сам себе удивляюсь, почему я просто не приказал тебя придушить, а? Почему сам пришел? Почему с тобой вожусь?

Он вновь ударил ее по лицу. «Может быть, все этим и ограничится, — подумала Кира. — Изобьет и отпустит?»

— Да потому что такие дела никому не поручают, — сам себе ответил Куприянов. — Мужчина обязан отомстить за свой позор. А ты меня опозорила. Из-за тебя важное дело отложил, денежное! Надо одного старого приятеля, с которым росли вместе, на футбол ходили, на тот свет отправить, чтобы не лез в чужие дела… А я тобой должен возиться!

Новый удар был сильнее прежних, и Кира поняла, что он пришел ее убить. Еще один удар пришелся по губам, и брызнула кровь. Она попала Куприянову на рубашку. Он брезгливо оттолкнул Киру и пошел в ванную комнату, пустил холодную воду и стал смывать пятна с рубашки.

Кира со всей силы захлопнула за ним дверь ванной и задвинула засов. Потом она еще и опрокинула шкаф, стоявший в прихожей, и он намертво заклинил дверь. Куприянов не сразу сообразил, что произошло. Он толкнул дверь, но она не открылась. Он навалился плечом, но она не поддалась.

— Открой дверь, дура, — крикнул он. — Ты что, не понимаешь? Выйду, хуже будет.

И он вновь с налету ударил в дверь. Но она держалась.

— Открой немедленно, а то убью! — кричал Куприянов.

Кира, как зачарованная, наблюдала за тем, как под его ударами трясется дверь.

Вдруг там, в ванной, что-то случилось. Голос Куприянова странно прервался.

— Кира, у меня приступ, дай лекарство.

Она рванулась к его пиджаку, висевшему на спинке стула, и обнаружила пульверизатор в одном из карманов. Теперь она молила Бога, чтобы второй баллончик не оказался у него в карманах брюк. Но он, кажется, не притворялся. Он действительно задыхался и говорил уже с трудом. Он умолял ее открыть дверь и дать ему лекарство, иначе он может умереть. Она же знает, что это за болезнь и как она коварна.

— Я все прощу — и бегство, и кражу, — доносилось из ванной. — Только открой, выпусти меня… Кира, милая, любимая… Я погибаю.

Она слушала его слабеющие крики и смотрела на часы. Она понимала, что Куприянов не шутит и что он действительно может умереть. Врач когда-то сказал ей, чтобы она тоже носила с собой лекарство для мужа. Но она не знала, сколько времени займет процесс умирания.

Есть же женщины, в которых влюбляются с первого взгляда и которых любят до гробовой доски. В прямом смысле этого слова…

Она готова была ждать, потому что это был ее единственный шанс. Правда, сразу же возникала другая проблема — как потом быть с телом? Но, с другой стороны, все не так уж страшно. Смерть наступит в результате естественных причин. Так что ей опасаться нечего.

Лучше всего поступить так: она сейчас уйдет, а когда вернется, то поставит шкаф на место, откроет дверь и тогда уже позвонит в милицию и все объяснит: муж пришел в ее отсутствие, у него внезапно начался приступ, а помочь оказалось некому… Но сначала ей предстояло удостовериться, что он уже действительно умер.

Центральная клиническая больница

Министра иностранных дел Громыко провели в больничную палату, куда накануне поместили генерального секретаря ЦК КПСС Черненко.

Константин Устинович в одной рубашке полулежал в кресле, к нему были подключены какие-то трубки. Он пошутил:

— Ну что, не нравлюсь я тебе?

Андрей Андреевич и бровью не повел.

— Константин Устинович, вы в хорошей, рабочей форме.

Он сел рядом и достал папку:

— Хотел посоветоваться. У нас трудно складываются отношения с нынешним британским руководством. Сейчас есть возможность кого-то отправить в Лондон. И нашего посланца примет премьер-министр Маргарет Тэтчер… Важная поездка. Кого бы вы считали правильным командировать в Англию?

Черненко даже не стал думать:

— Горбачева. Он у нас самый молодой и энергичный. Вдруг понравится этой английской даме. А то мы все ссоримся…

В больничной палате появился министр обороны Дмитрий Федорович Устинов в наилучшем расположении духа.

— Не помешаю?

Пожал руки Черненко и Громыко. Стал весело рассказывать:

— Я тут своих помощников поднял на крыло. Прихожу утром в девять и говорю: «А где у тебя чемодан?» — «Какой чемодан?» — «Как какой? Мы через полчаса летим в Североморск». Ну, они мужики тертые, у них все при себе. Вызвали машины — и в аэропорт. Полетели в Североморск. Никто ничего не знал, даже командующий флотом. Я им говорю: «Веди на подлодку. Погляжу». Протащил их там через кубрики. Они запыхались. Потом собрал военный совет и объяснил, зачем приехал: начинаем новое строительство. А вечером улетел.

И министр обороны радостно заключил:

— Дал я им шороху!

Черненко заулыбался. Оптимист и жизнелюб Устинов вселял в генерального секретаря уверенность и бодрость.

Устинов и Громыко вышли вместе.

Едва они покинули палату, как улыбка исчезла с лица министра обороны.

— Костя-то совсем плох, — озабоченно произнес он. — Беда какая.

Министерство обороны. Кабинет министра

Устинов расположился в кресле. Распорядился:

— Адмирала Чернавина!

Через несколько секунд услышал в трубке:

— Товарищ министр обороны, начальник главного штаба флота адмирал Чернавин…

— Квартиру получил? — спросил Устинов.

— Получил.

— Нравится?

— Нравится.

— Да не тебе, а твоей жене?

— Нравится.

— Ну вот и хорошо, меньше пилить будет. А теперь смотри, что надо сделать…

В кабинет министра обороны вошел секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев. Крепко пожал руку министру.

— Меня тут в загранку отправляют, в Англию. Встречаться с железной леди — Маргарет Тэтчер. А домашние заботы не отпускают. Пришел заранее просить о помощи, Дмитрий Федорович. Понадобится автотранспорт для вывоза урожая. Вся надежда на армейский транспорт. Иначе без хлеба останемся.

— Помогу, — обещал Устинов, — хотя вообще-то армейский транспорт для другого предназначен.

Он поделился с Горбачевым утренними впечатлениями:

— Видел сегодня Костю, совсем плохо выглядит.

Горбачев очень серьезно сказал Устинову:

— Беритесь, Дмитрий Федорович. Поддержим вас на посту генерального секретаря.

— Я уже в возрасте, — дипломатично отнекивался Устинов, — и болезней много. Сейчас надо большое совещание провести.

Когда машина Громыко остановилась у входа в министерство обороны, его уже ожидали несколько военных в больших чинах.

— Здравия желаю! — козырнул старший из них. — Прошу сюда, Андрей Андреевич.

Он докладывал на ходу:

— Сегодня на совещании подводим итоги боевой и политической подготовки вооруженных сил в уходящем году и ставим задачи на будущий год.

Генерал пояснил:

— Собрали все руководство — командующие стратегическими направлениями, военными округами, группами войск, армий. Присутствуют центральный аппарат министерства обороны и генерального штаба, а также представители ЦК КПСС, Совета министров, военно-промышленного комплекса и комитета госбезопасности. С докладом выступит министр.

Андрея Андреевича усадили в президиум. Устинов пожал ему руку и озабоченно углубился в доклад, который ему предстояло прочесть. Громыко обратил внимание на состояние Дмитрия Федоровича. Он был менее энергичен, чем обычно, плохо выглядел.

Устинов вышел на трибуну. Минут тридцать министр говорил нормально. Громыко слушал с интересом. За спиной министра офицер генштаба по ходу доклада демонстрировал те или иные таблицы, карты, схемы. А потом Устинов побледнел, стал делать ошибки, как-то странно запинаться. Громыко понял: с Дмитрием Федоровичем что-то неладное. Казалось, он сейчас упадет.

Помощник министра обороны в генеральских погонах ринулся к президиуму:

— Не видите, что ли? Он же сейчас свалится!

Когда Устинов опять запнулся, его первый заместитель маршал Соколов подошел к министру. Решительно сказал:

— Дмитрий Федорович, пора нам перерыв объявить.

Помощник взял министра под руку и увел из зала.

В комнате отдыха, куда вышел и Громыко, царила суета. Устинова уложили на диван. Вызвали врачей. Прибежали медики в военной форме, сделали министру укол. Появился академик Чазов. Властно распорядился:

— Я забираю Дмитрия Федоровича к себе в Центральную клиническую больницу.

Центральная клиническая больница.

Огорченный Черненко собрался с силами и навестил в больничной палате Устинова. Сказал, задыхаясь:

— Тебя на третьем этаже положили, а я на четвертом обосновался. Соседи.

Константин Устинович огорченно смотрел на министра обороны:

— Что же ты так расхворался?

Дмитрий Федорович, лежа на больничной койке, утешал генсека:

— Держись, Костя! Ну, ты давай, не поддавайся. Ничего, все пройдет, все нормально. Твоя болезнь обязательно отступит. Нам не пристало сдаваться…

— Ты-то как сам? — с тревогой поинтересовался Черненко.

— Я пробуду здесь дня три-четыре, — уверенно сказал Устинов, — оклемаюсь — и на службу. Хватит тут лежать. Работы невпроворот, дел уйма.

Похороны

Юрий Куприянов оставался действующим офицером комитета государственной безопасности, поэтому хоронили подполковника, как положено, с воинскими почестями.

Сергей Глазов приехал на кладбище, потому что он знал Куприянова с юности. И не мог поверить, что тот — предатель. Но у Игнатенко не было на сей счет сомнений. Генерал пребывал в бешенстве. Умер не только Куприянов, но и Пшеничный, который должен был назвать имена. Задуманная генералом Игнатенко операция рушилась.

А еще он твердо был уверен, что у Куприянова были влиятельные покровители, которые участвовали в наркотрафике. Но как теперь узнать их имена?

МИД. Кабинет министра

К Громыко пришел начальник кремлевской медицины академик Чазов.

Андрей Андреевич озабоченно спросил:

— Что приключилось с Дмитрием Федоровичем?

Чазов объяснил:

— Министр участвовал в совместных военных учениях стран Варшавского договора на территории Чехословакии. После маневров делегация задержалась, чтобы принять участие в праздновании сороковой годовщины Словацкого национального восстания. Гостей повезли в горы, прием устроили на открытой террасе. А погода плохая… Устинов сильно простудился. Возможно, заразился от кого-то вирусной инфекцией, которую вначале приняли за обычный грипп. Он чувствовал недомогание, но молчал. Упустили время.

— Но вы его поставите на ноги? — спросил Громыко.

— Пока что лечение не дает эффекта, — мрачно признался Чазов.

Кремль. Комната заседаний политбюро

Членов политбюро информировал академик Чазов, он пришел в черном костюме:

— Несмотря на проводимую терапию, у Дмитрия Федоровича шел инфекционный процесс вирусного происхождения. Начала увеличиваться аневризма аорты, что грозило разрывом сосуда и мгновенной смертью. Пришлось оперировать. Операция протекала тяжело из-за массированного кровотечения. Обычное переливание крови не помогало, прибегли к прямому переливанию. Подошла кровь присутствовавшего в операционной анестезиолога, его сразу положили на стол… Но, несмотря на усилия медицины, Устинов погиб от нарастающей интоксикации.

Чазов развел руками и сел.

Черненко с горечью произнес:

— Дмитрий Федорович, я от тебя этого не ожидал.

После заседания политбюро Чазов подошел к Громыко, сказал вполголоса:

— Для Константина Устиновича это удар сильнее, чем смерть Брежнева. Пока веселый и заводной Устинов был рядом, Константин Устинович еще бодрился. Потеряв надежного соратника, он, я смотрю, совсем сник.

Чазов со значением посмотрел на Громыко.

— Я обязан обратить ваше внимание как одного из руководителей партии и государства на состояние Константина Устиновича. Надо смотреть правде в глаза. Ситуация ухудшается с каждым днем.

МИД. Кабинет министра

Громыко проводил совещание.

Первый заместитель министра Логинов доложил:

— Секретарь ЦК товарищ Горбачев, как известно, находился в Англии. Мы придавали его поездке большое значение. В Лондоне он встретился с премьер-министром Маргарет Тэтчер. Но, получив известие о смерти товарища Устинова, Михаил Сергеевич Горбачев прервал поездку и вернулся домой.

Пронзительно зазвонил аппарат спецкоммутатора.

— С вами будет говорить Константин Устинович Черненко.

Министр попросил всех выйти.

Константин Устинович грустным голосом сказал:

— Андрей Андреевич, чувствую себя плохо. Вот и думаю, не следует ли мне самому подать в отставку. Советуюсь с тобой…

Осторожный и опытный Громыко не хотел рисковать:

— Не будет ли это форсированием событий, не отвечающим объективному положению? Ведь, насколько я знаю, врачи не настроены так пессимистично.

— Значит, не спешить? — в слабеющем голосе Константина Устиновича звучала надежда.

— Да! — подтвердил Громыко. — Спешить не надо, это было бы неоправданно.

Кремль. Комната заседаний политбюро

На политбюро Горбачев бодро информировал коллег:

— На секретариате ЦК мы рассмотрели вопрос «Об опережающем росте производительности труда по отношению к заработной плате». И теперь выносим на политбюро, на ваше рассмотрение.

Но тут возмутился глава правительства Тихонов:

— Проект постановления не согласован с Советом министров. Необходимо сначала разобраться в правительстве, а потом уже, если надо, выносить на политбюро.

Тихонов был крайне недоволен и выговаривал Горбачеву:

— Почему секретариат ЦК берется за чисто хозяйственные вопросы? Для этого существует правительство.

— А что делать, если вы не решаете? — огрызнулся Михаил Сергеевич.

— Не пытайтесь работать по проблемам, в которых вы не компетентны, — не менее резко ответил Тихонов.

Остальные члены политбюро не стали высказываться по существу и сняли вопрос по формальной причине:

— Не дело вносить на заседание политбюро несогласованные вопросы.

Это прозвучало как косвенный выговор Горбачеву. Представлять на политбюро неподготовленные вопросы считалось большим аппаратным промахом. Все важнейшие вопросы полагалось заранее согласовать с остальными членами политбюро и заручиться их согласием.

Подмосковье. Дача секретаря ЦК Горбачева

К Михаилу Сергеевичу приехал председатель КГБ Чебриков. В дом заходить не стал. Предложил Горбачеву:

— Погуляем, Михаил Сергеевич, подышим. А то целый день сидишь в кресле, ноги затекают, надо размяться.

Когда они углубились в лес, Чебриков поделился впечатлениями:

— Со мной вел беседу предсовмина Тихонов.

— О чем?

— Убеждал меня в недопустимости избрания Горбачева на пост генерального секретаря… Мне показалось, что Николай Александрович сам претендует на это место… Если я правильно понимаю, с Тихоновым хотел сговориться Громыко — насчет себя. Но Тихонов только себя видит генеральным. Остальные же, с его точки зрения, в хозяйственных делах ничего не понимают.

Горбачев согласился:

— Я тоже чувствую, что надежду возглавить страну после Черненко питает и Громыко. Андрей Андреевич слишком долго просидел в кресле министра. Из оставшихся в политбюро ветеранов он самый крепкий. После смерти Андропова, Черненко и Устинова Громыко считает себя наиболее достойным кандидатом на пост руководителя партии.

— Ни Тихонов, ни Громыко на роль генерального не пройдут, — уверенно сказал Чебриков. — А вот нам нужно, чтобы кто-то из ветеранов поддержал вас. Тихонов или Громыко.

— Громыко, — сделал выбор Горбачев. — Тихонову мне нечего предложить. А для Андрея Андреевича есть перспектива. Но захочет ли он?

— Думаю, Громыко осознает, что его надежды стать генеральным иллюзорны, — сказал Чебриков. — Смена команды автоматически означает для него пенсию. На покой он точно не спешит. А если сейчас сделает правильный выбор, то еще поработает.

Прогулка на Патриарших прудах

Анатолий Андреевич Громыко после дипломатии занялся наукой. Член-корреспондент Академии наук, лауреат государственной премии, назначенный директором Института Африки, он вел разговор с ученым, которого собрался взять к себе заместителем.

Неожиданно приехал директор Института востоковедения Евгений Максимович Примаков. Громыко-младший отпустил будущего зама. Предложил гостю кресло:

— Хорошо, что ты зашел, Евгений. Я хотел поговорить относительно наших академических дел.

Но разговаривать в служебном кабинете Примаков не пожелал:

— А не прогуляться ли нам?

Заинтригованный Анатолий Андреевич охотно согласился.

На Патриарших прудах Евгений Максимович взял быка за рога:

— Анатолий, дело приобретает серьезный оборот. Очевидно, что Константин Устинович долго не протянет. Нельзя допустить, чтобы ситуация развивалась сама по себе. Кто придет после Черненко?

Подмосковье. Дача Громыко

Анатолий Громыко сказал отцу:

— Папа, мне надо с тобой поговорить.

— Пойдем погуляем, — предложил Андрей Андреевич.

Решительно никто в те дни не хотел сидеть дома.

Анатолий рассказал:

— Ко мне сегодня пришел Примаков. Ты же знаешь, я его высоко ценю. Он обладает аналитическим умом и тонким чутьем, я бы даже сказал, невероятным нюхом на аппаратные игры на Старой площади. Пришел он не просто так, а выяснить, намерен ли ты бороться за пост генерального секретаря… Я спросил его, с кем он обсуждает эти темы. Он назвал имя. Это Александр Николаевич Яковлев, очень близкий к Горбачеву человек… Папа, что передать Примакову?

Андрей Андреевич сказал сыну, что на пост первого человека не претендует:

— Не за горами мое восьмидесятилетие. После перенесенного, как мне сказали врачи, «легкого инфаркта», да еще при аневризме, да еще после операции думать о такой ноше, как секретарство, было бы безумием. Если бы я и стал генеральным секретарем, мне потребовалось бы огромное напряжение всех своих физических сил. Моего здоровья хватило бы только на год работы… И еще одно обстоятельство. У меня нет своей партийной или государственной базы, не говоря уже о военной, чтобы побороться за этот пост…

— Так я продолжу разговор с Примаковым? — уточнил Анатолий Громыко.

Отец согласно кивнул.

Безбожный переулок

Сергей Глазов и Кристина Оазис поселились в четырнадцатиэтажном писательском доме в Безбожном переулке, рядом с метро «Проспект Мира». Им выделили две квартиры, чтобы они не теснились.

Литературный критик Ирина Млечина, которая жила этажом ниже, неоднократно видела Глазова, вполне непримечательного господина, в основном в лифте. А вот мадам Оазис ей так ни разу и не удалось вызвать к себе, то есть, нажав кнопку лифта, увидеть ее в остановившейся на их этаже кабине, зайти туда и как следует ее разглядеть. Впрочем, она всегда стеснялась разглядывать людей.

Зато к ее сыну мадам Оазис являлась, как Золотая Рыбка, по первому зову. Он со смехом рассказывал:

— Нажимаю кнопку, и кто, как бы вы думали, спускается ко мне на наш этаж? Ну конечно же, Кристина Оазис. Между прочим, вполне приятная молодая особа, и улыбается симпатично.

Подмосковье. Санаторий «Барвиха»

Министр иностранных дел лечился и отдыхал в клиническом санатории «Барвиха», в корпусе для высшего руководства. Он расположился на третьем этаже. Логинова провели через гостиную и столовую в кабинет. Логинов обратил внимание на отлакированные до блеска полы, дорогую мебель и большие окна.

Министр усталым голосом пожаловался своему заместителю:

— Во время длительной церемонии не выдержал и потерял сознание. Обморок. Товарищи поддержали… Оказалось, у меня был приступ стенокардии. Я чувствовал боль, но не знал, что надо ее снимать, терпел и вытерпел. Врачи приказали сдать кровь и сказали, что надо отдохнуть в Барвихе. Переутомление. И со сном не получается. Три года назад решил проявить характер: ни одной таблетки снотворного. И не пил. Но, оказывается, это все-таки надо!.. Я думал: главное интеллект, а оказалось — сильнее то, что ниже головы. Еще пару недель здесь подержат — кардиограмма получше, врачи повеселели, через неделю отпустят на дачу гулять, а сейчас — по комнате только.

Подмосковье. Дача Горбачева

Горбачев расспрашивал руководителя кремлевской медицины академика Чазова о состоянии здоровья Черненко:

— Сколько еще может протянуть Константин Устинович — месяц, два, полгода? Ты же понимаешь, что я должен знать ситуацию, чтобы решать, как действовать дальше.

Чазов пожал плечами:

— Я не могу дать точного ответа.

Подмосковье. Дача Громыко

Андрей Андреевич гулял с сыном.

— Дома, конечно, приятнее. Хотя, объективно говоря, Барвиха — комфортное место. И врачи в санатории заботливые.

Анатолий Громыко отчитался:

— Я разговаривал с Яковлевым. Сказал, как ты разрешил, что отец с уважением относится к Горбачеву, а сам уже устал от МИДа и мог бы поработать в Верховном Совете. Яковлев ответил, что намек понял. Потом мы еще раз встретились. Он сообщил, что все передал Горбачеву.

Анатолий недоуменно добавил:

— Но Горбачев не спешит с ответом. Как ты думаешь, почему он так долго не может решиться?

Андрей Андреевич чуть улыбнулся:

— Опасается, не ловушка ли это, не провокация… Положение-то Михаила Сергеевича шаткое. Если бы члены политбюро старшего поколения объединились, то могли бы выставить его из партийного руководства. И был уже такой разговор: перевести Горбачева в Совет министров или вовсе отправить послом… Так что думаю, Михаил Сергеевич нервничает. Конечно, ему позарез надо заключать союз с кем-то из влиятельных членов политбюро. Но для этого нужно выбрать правильное время.

Подмосковье. Дача Горбачева

Вечером академик Чазов позвонил Горбачеву на дачу.

Коротко предупредил:

— Трагическая развязка может наступить в любой момент.

Горбачев тут же набрал другой номер:

— Саша, время действовать.

Подмосковье. Дача Громыко

Вечером на дачу к родителям приехал Анатолий Громыко. Он зашел в кабинет к отцу, читавшему какой-то исторический фолиант:

— Папа, Александр Николаевич Яковлев просил передать следующее — я повторяю слово в слово: что Михаил Сергеевич высоко ценит Андрея Андреевича и готов сотрудничать. Иначе говоря, Горбачев принял твое предложение.

Все пошли в столовую пить чай. Раздался телефонный звонок. Громыко вышел в коридор, где стояли телефоны, поднял трубку. Услышав знакомый голос, сказал:

— Добрый вечер, Михаил Сергеевич.

После короткого разговора Громыко повесил трубку. Ничего не сказав домашним, надел пальто и уехал в город.

После его отъезда на даче неожиданно появился первый заместитель министра Логинов. Он был крайне возбужден и спешил поделиться главной новостью:

— Черненко умер.

Нетерпеливо поинтересовался:

— А где же Андрей Андреевич?

— Уехал, — ничего не объясняя, ответила Лидия Дмитриевна.

Логинов не мог скрыть своего удивления. Но куда министр уехал, спросить не решился. Поведал детали, которые узнал от знакомых врачей из четвертого управления:

— В полдень генеральный секретарь потерял сознание. В 19 часов 20 минут у него остановилось сердце.

Кремль. Комната заседаний политбюро

11 марта 1985 года был пасмурный и тоскливый день. На заседании политбюро академик Чазов зачитал медицинское заключение о смерти Черненко. Сразу после него, не дав никому сказать и слова, неожиданно выступил Андрей Андреевич Громыко:

— Конечно, все мы удручены уходом из жизни Константина Устиновича Черненко. Но какие бы чувства нас ни охватывали, мы должны смотреть в будущее, и ни на йоту нас не должен покидать исторический оптимизм, вера в правоту нашей теории и практики. Скажу прямо. Когда думаешь о кандидатуре на пост генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачеве. Это был бы, на мой взгляд, абсолютно правильный выбор.

Громыко произнес настоящий панегирик будущему генсеку. Этого оказалось достаточно: в политбюро не было принято спорить и называть другие имена.

Министра иностранных дел поддержал председатель КГБ Чебриков:

— Я, конечно, советовался с моими товарищами по работе. Ведомство у нас такое, которое хорошо должно знать не только внешнеполитические проблемы, но и проблемы внутреннего, социального характера. Так вот с учетом этих обстоятельств чекисты поручили мне назвать кандидатуру товарища Горбачева Михаила Сергеевича на пост генерального секретаря ЦК КПСС.

Генерал армии Чебриков добавил:

— Вы понимаете, что голос чекистов, голос нашего актива — это и голос народа.

Члены политбюро единодушно проголосовали за Михаила Сергеевича.

МИД. Кабинет министра

По телевидению передавали последние новости:

— Андрей Андреевич Громыко избран председателем президиума Верховного Совета СССР.

2 июля 1985 года Громыко в последний раз побывал в своем кабинете на Смоленской площади. Он даже не собрал коллегию. Просто встал и ушел. Прощаясь, сказал своему первому заместителю Логинову:

— Я буду вас рекомендовать на свое место. Но, вы же знаете, это вопрос генерального секретаря.

Сотрудники министерства иностранных дел сгрудились у окон, чтобы увидеть его отъезд.

Прощание

Кристина Оазис и Сергей Глазов сидели у телевизора. Не отрываясь, слушали последние новости. Кристина сказала:

— Мне кажется, самое время нам обоим уехать.

Глазов скептически покачал головой.

Кристина настаивала:

— У вас многое меняется. Громыко уже не у власти. И ты сказал, что твой генерал ушел на пенсию. Ты лучше знаешь вашу систему, но нравы везде одинаковы. Случись что — некому будет за тебя вступиться… Поехали! Я надеюсь, ваша страна откроется миру. Изменится отношение к людям, которые уезжают за границу.

— Что я там буду делать? — пожал плечами Глазов.

— Ты сможешь начать новую жизнь — не на пустом месте, я позабочусь об этом. Я у тебя в долгу, ты спас мне жизнь. Я не могу допустить, чтобы ты в чем-то нуждался, когда мы разойдемся.

Сергей понимал, почему она решила с ним расстаться. Кристина знала, что рядом с ней он в опасности. Боевики думают, что это он управляет ее империей и решает, на что тратить деньги.

Кристина задумалась.

— Но я попрошу тебя об одном.

Глазов вопросительно посмотрел на нее.

— Давай постараемся не испортить то, что было между нами, — не станем ничего рассказывать журналистам.

Сергей Глазов ответил совершенно серьезно:

— Могу поклясться. Я не дам ни одного интервью.

Последний день в Буэнос-Айресе

Когда Кристина Оазис хотела отвлечься от всех забот и развеяться, то прилетала в Буэнос-Айрес послушать музыку и отдохнуть. И повидать старую подругу Марину Додеро, чей муж Александр управлял здесь имуществом семьи Оазис.

С Мариной Додеро они дружили с самого детства. Ее отец Альберто Додеро вместе с молодым Аристотелем Оазисом когда-то занялись судовым бизнесом. Они покупали старые суда, ремонтировали и перепродавали.

На сей раз Кристина прилетела в конце октября. Казалось, в добром здравии и хорошем настроении. Кристина только что завершила очередной этап борьбы с весом в надежде взять в свои руки и свое тело, и свою судьбу. Сбросила четырнадцать килограммов из двадцати восьми, от которых хотела избавиться в швейцарской клинике.

Каждый ее роман развивался по одной и той же траектории — флирт, глубокая влюбленность, маниакальная страсть, острая ревность, разрыв и депрессия… Темная сторона присутствовала в ее характере и натуре. Что-то очень запутанное. Результат искривленного эмоционального взросления. В чем-то она была очень сложной, в чем— то невероятно простой, даже наивной. Сочетание этих двух крайностей ломало ее жизнь.

А ведь трагическое восприятие жизни вовсе не было ее сутью. Но под сильным внешним давлением ее слабая психическая конструкция разваливалась. Это толкало Кристину к саморазрушительным поступкам. Она часто сознательно выбирала позицию жертвы. А потом скромная, смущающаяся девушка начинала вести себя как раненное, угодившее в ловушку животное.

Ей казалось, что на сей раз, после Глазова, она сделала правильный выбор. Тьери Руссель, наследник фармацевтического магната, был очень красив. Она думала, что он нежный и заботливый. То, что они встретились в церкви, тоже многое для нее значило: значит, у них одинаковые ценности и взгляды. И вдруг он предложил Кристине участвовать в групповом сексе. Оказалось, он занимается этим многие годы. Он сказал, что любит ее, но это нисколько не мешает им вместе расширить горизонты и получить новые впечатления.

Темпераментная Кристина ответила резко:

— Не может быть и речи, чтобы я в этом участвовала!

Руссель был потрясен ее тоном.

— Я хочу открыть для тебя новый мир, обогатить тебя чувственно. Я понимал, что рискую, говоря об этом, но я считаю это доказательством моей любви к тебе. Я хочу все делить с тобой. И твое участие станет доказательством твоей любви ко мне.

Когда Кристина отказалась наотрез, он был раздосадован и разгневан. Обиженно сказал, что сильно ошибся на ее счет. Он считал, что Кристина — свободомыслящий человек с широкими взглядами. А выяснилось, что она пуританка и ханжа. Это не та женщина, которую он полюбил. И тут он «воткнул в нее нож и повернул его», причиняя особую боль. Руссель сказал, что если она отказывается, то найдется немало его старых приятельниц, которые охотно согласятся.

Кристина предстала эгоисткой, не желающей идти навстречу любимому человеку. Шантажисты умело выставляют себя любящими, открытыми людьми. И называют свои жертвы неблагодарными и ограниченными. Руссель вел себя так, словно групповой секс — самая естественная вещь на земле, что это прекрасно для семьи, что она многое теряет…

Кристина даже задумалась: может быть, она не права, может, с ней что-то неладное, и она подняла шум из-за чепухи? Руссель говорил так убедительно, что она начала сомневаться в себе самой.

Она поддалась на его уговоры, потому что подсознательно хотела доверять своему мужу, а не подозревать его в шантаже и умелом манипулировании. Конечно, Кристине следовало сразу понять, что за человек перед ней. Но она гнала от себя мысль о том, что она вновь совершила ошибку и выбрала не того человека. Менее болезненным было попытаться сделать вид, будто Руссель может быть прав.

С его точки зрения, жена обязана исполнять все желания мужа. И ему не нужна жена, которая отказывает ему в самом главном.

Кристина поддалась на его уговоры и согласилась попробовать, если это так важно для него. Она потом страшно стыдилась. Ненавидела каждую минуту, когда это все продолжалось. Чувствовала свое тело испоганенным.

Несколько месяцев они не встречались. Тьери Руссель проводил Рождество в Кении, когда Кристина позвонила ему из Сан-Морица. Призналась, что растолстела.

Тьери ответил ласково:

— Это совершенно не важно, возьми себя в руки, ощути себя счастливой — и ты вновь станешь такой, какой была.

Кристина приехала к нему и осталась. Страстный роман возобновился. Когда они поженились, Кристина официально заявила, что ее новый муж не будет иметь никакого отношения к делам компании Оазисов. Тьери Руссель даже не подозревал, что это сделано ради его же безопасности.

А потом Тьери вновь встретил Габи — ту самую молодую женщину без комплексов, которая охотно занималась групповым сексом. И подумал: почему он должен ограничивать себя только одной женщиной?

— Я не хотел выбирать кого-то одного, — признался Тьери Руссель приятелю. — Кристина — огонь. Габи — спокойствие. Я их обеих любил.

Кристина Оазис долго боролась за красивого плейбоя. Даже когда узнала новость, способную подкосить самую мужественную женщину на земле. Кристина была беременна — их общей дочерью Афиной. И вдруг выяснилось, что его любовница Марианна Ландхаге, ее все называли Габи, беременна от него же. У них появился сын Эрик.

Кристина сделала над собой последнее усилие. Пригласила Габи с ее ребенком. Она жаждала мира. Но через год Габи вновь забеременела. И вскоре родила дочь Сандрину.

Тьери беззаботно сказал Кристине:

— Я люблю вас обеих.

Пройдя через годы невыполненных обещаний, Кристина наконец поняла, что Руссель счастлив иметь и жену, и любовницу. А Кристина не хотела навечно оставаться в этой роли. Ей нужна была настоящая семья.

Им было хорошо в постели, иногда все было прекрасно. Но шло время, а он и не собирался оставлять любовницу. Однажды они ужинали, и Руссель вдруг стал рассказывать о том, что он собирается свозить Габи с ее ребенком в Париж. А ведь он знал, как Кристина любит Париж! И тогда она поняла, что живет в стране фантазий.

— Меня многое в нем раздражает, — делилась она с подругой. — Но больше всего мне не нравится то, что я делаю сама. Мы с ним много говорили о том, как важна семья. И для меня семья всегда была на первом месте. Но когда я смотрю в зеркало, я вижу женщину, которая настолько не уважает себя, что не может сказать своему мужу: «Я не позволю тебе унижать меня и наш брак твоей неверностью». У меня такое ощущение, что я уронила себя в собственных глазах. Я словно напрашиваюсь на то, чтобы меня унижали.

Кристина развелась с Тьери. У нее не оставалось иного выхода.

Всякий раз, когда брак или любовная связь рушилась, она впадала в депрессию. Ее спасал новый мужчина. И она сразу же начинала его искать. Новый мужчина был спасением. Но она так и не встретила того, на кого могла бы положиться. И так было с самого начала. Всю жизнь она пыталась похудеть. И найти настоящую любовь. Ни то ни другое не получалось. У нее было все, кроме счастья, которое она безуспешно искала всю жизнь.

И все равно она еще на что-то надеялась. Хотела завести с Тьери еще одного ребенка. Но так или иначе, она подорвала свое здоровье. Таблетки для похудения наносили ущерб организму. И не могли вернуть ей стройность. Ее губили не только таблетки. Она выпивала две дюжины баночек кока-колы в день. Гоняла личный самолет в Соединенные Штаты за кока-колой американского разлива. Когда ей становилось плохо, принимала транквилизаторы и сильные снотворные. Не могла отказать себе в шоколаде, черной икре или трюфелях. О ее внезапных приступах обжорства ходили легенды. Будто бы однажды в ресторане она схватила огромный стейк руками и жадно его глотала, не обращая внимания на то, что сок и соус текли на ее роскошную и дорогую блузку. Вышколенный официант замер в изумлении.

Однако она могла и взять себя в руки. Совсем переставала есть и худела. Она заметно постройнела накануне приезда в Аргентину и в Буэнос-Айресе ела в основном салаты. И ей было ради чего жить. Она твердо взяла в руки управление отцовской империей. Она была счастлива рождению дочки. Уплатила много денег специалистам — потому что долго не могла забеременеть. Она заботилась о дочери, которой уже исполнилось три года. Ее тетя, Мария Оазис, считала, что племянница вступила в лучшие годы своей жизни.

Тьери Руссель разбил ей сердце, когда ушел от нее к любовнице. Но она оправилась и верила в новую любовь. Брат Марины, солидный и уверенный в себе аргентинский бизнесмен, представлялся ей вполне вероятным кандидатом в пятые мужья.

Накануне того рокового дня она обедала вместе с Мариной и ее братом в ресторане. Вернулась в половине второго ночи. Почему-то ей было очень одиноко. Хотела поболтать с Мариной. Но та сказала, что совершенно без сил. Элени, служанка Кристины, которая была еще ее няней, принесла ей снотворное. Уходя, оставила дверь открытой, чтобы Кристина, если ей что-то понадобится, в любой момент могла ее позвать.

В десять утра к гостье заглянула Марина. Услышала шум бегущей воды и сказала Элени, что Кристина, вероятно, принимает ванну.

— Это невозможно! — встревожилась Элени. — Она не идет в ванную, пока не выпьет чашку кофе.

Она влетела в ванную комнату и увидела Кристину лежащей в воде без сознания. Когда приехал врач, ему оставалось только диагностировать ее смерть. Карета «скорой помощи» отвезла тело в клинику, одну из лучших в Буэнос-Айресе.

Кристина Оазис ушла в мир иной в субботу. Ей было всего тридцать семь лет. Газеты написали, что на столике у ее постели лежали таблетки — вероятно, препараты для борьбы с весом. Все, кто знал Кристину, наотрез отвергли версию самоубийства. В те недели и дни она была в отличном настроении. Судья назвал обстоятельства ее смерти вызывающими сомнения. В ночь на воскресенье в городском морге провели вскрытие. Патологоанатом пришел к выводу, что она умерла от отека легких.

До последнего ждали, что прилетит ее муж Тьери Руссель с их дочкой Афиной. Он не прилетел. Два десятка друзей и родственников проводили ее в последний путь в воскресенье в греческой церкви, в городе, где ее отец начал путь из мойщиков посуды в миллиардеры.

Кристина Оазис оставила дочери неплохое состояние — триста миллионов долларов в банковских вкладах и в ценных бумагах и недвижимость стоимостью в сто миллионов. Ее тело отправили в Женеву, а оттуда на принадлежавший семейству Оазисов остров Скорпиос, где похоронен ее отец, умерший от пневмонии, и брат, погибший в авиакатастрофе. Устроили скромное отпевание в греческой церкви.

Пока она была жива, обсуждался каждый ее шаг. Каждая постигшая ее неудача, любая неприятность становились всеобщим достоянием. И на тот свет ее не хотели отпустить спокойно. Телекамеры были допущены даже на похороны — пусть на короткое время. Они в последний раз запечатлели Кристину Оазис в белой тунике. Ее безжизненные руки, сжимающие красную розу. Гроб, отделанный изнутри белым сатином. Она упокоилась в семейном склепе рядом с отцом и младшим братом.

Тьери Руссель забрал детей и отправился с ними в другой город. Он не решился признаться дочери, что ее мама умерла. Сказал, что она куда-то уехала. В поезде мальчик сразу заснул, а девочка, дочь Кристины, долго молчавшая, прижалась к отцу и, глядя ему прямо в глаза, спросила:

— Папа, ты знаешь, я хотела тебя просить… У тебя нет ее телефонного номера? Я имею в виду — мама не оставила тебе номер своего телефона?

Кто-то согласился с официальной версией и считал, что Кристина Оазис умерла от отека легких. Кто-то подозревал, что она покончила с собой, — это наследственное, так же сделала ее мать Тина, наглотавшись барбитуратов. Да и саму Кристину однажды госпитализировали из-за передозировки снотворных.

И только Сергей Глазов нисколько не сомневался: его бывшую жену убили. Как и остальных Оазисов — Александра, Тину, Аристотеля…

Но, храня данное Кристине обещание, Сергей Глазов не принял ни одного журналиста. Да и что, собственно, он мог им рассказать? Он, мужчина и офицер, не сумел спасти любимую женщину.

А вот она, Кристина Оазис, спасла его. Возможно, ценой своей собственной жизни. И он даже был лишен возможности сказать ей «спасибо». И признаться в том, что по-прежнему любит ее. С этим ему предстояло жить.

Content

Леонид Млечин
Кристина + Сергей = смерть. Любовь под присмотром КГБ

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Часть девятая

Часть десятая